# ПРОТОКОЛ «ОМЕГА»

Sumrak

Сломленный горем и виной, Артём Гринев становится пленником на АЭС «Анатолия» – адской машине, где его дар превращают в оружие. Подвергнутый жестоким экспериментам «Протокола Омега», он оказывается зажат между безжалостной системой Крутова и манипуляциями Елены, которые ведут его к полному распаду. Но в самом сердце ядерного безумия, заглянув в бездну, он получает доступ к исходному коду мироздания. Осознав, что спасение сына требует не подчинения, а уничтожения самой машины, Артём из жертвы и инструмента превращается в диверсанта, готового инициировать фатальный сбой. Его миссия – довести систему до самоубийства, даже если цена – его собственное обнуление.

## Часть 1. Прибытие в ад

Глава 1. Зерна Кармы (Системный лог: Сбой)

Это не воспоминания. Это отчёт о вскрытии, где причина смерти – рождение в сломанной системе. Это компиляция багов, приведшая к фатальной ошибке. Это протокол инициализации Артёма Гринева.


Эпизод 1: Инициализация. Трещина в коде (1998).

Прошивка началась на берегу Байкала, где ветер пах вечностью и гниющими водорослями. Двенадцатилетний Артём Гринев получил первый баг-репорт: в голове беззвучно щёлкнул счётчик вероятности, показав траекторию падения сухой ветки угрожающей его восьмилетней сестре Лиде. Он изменил её траекторию, шагнув наперерез. Это привлекло внимание системы в лице Доржо – бывшего физика, ставшего системным администратором кармы. Доржо дал ему два инструмента отладки: камень с дырой («замочная скважина в другую комнату») и первое предупреждение. Через камень реальность заглючила: Артём увидел рваные, повреждённые кадры будущей катастрофы – ржавый бампер, алый шарф, звук удара. Первая плата за просмотр – тёплая кровь из носа. Вкус дешёвого бензина и собственной крови смешался во рту, оставшись химическим осадком сбоя в памяти системы.

Эпизод 2: Компиляция. Чёрный песок и старый компьютер.

Доржо обучил его основам интерфейса: мандала из песка. Чёрный монацитовый песок – «исходный код», архив ошибок вселенной – реагировал на его эмоции, транслируя в систему мусор. Отец, инженер-связист, дал ему другую операционную систему: логику. Старый, пожелтевший компьютер стал тренажёром. Артём научился видеть не пиксели, а код за ними, находя баги в скриптах игры. Он понял, что его дар – это одно и то же: чтение ошибок в коде. Просто здесь цена ошибки – пиксельная смерть. А там, снаружи, – настоящая.

Эпизод 3: Исполнение. Скрипт «Алый шарф» (сентябрь 1998).

Предупреждение стало реальностью. Скрипт, увиденный у костра, запустился на исполнение. Грузовик. Алый шарф. Визг тормозов. Удар. Мир для Артёма стал раскадрованным, пиксельным. Тишина после удара – SYSTEM HALTED. Его дар не смог предотвратить сбой. Он лишь позволил увидеть его в деталях. Смерть Лиды стала первородным багом, КРИТИЧЕСКИМ СБОЕМ: PROCESS_SISTER_TERMINATED. Код ошибки: 0x0000001A (MEMORY_MANAGEMENT), который нельзя было отладить. Семья – первая система, разрушенная его даром. Мать вынесла ему безмолвный приговор, отец капитулировал перед аномалией, не в силах починить то, что сломано.

Эпизод 4: Каскадный сбой. Кармический долг и разрыв.

На похоронах Лиды дар сработал снова. Артём спас монаха от падения флагштока. Это было не спасение. Это было первое насильственное вмешательство в код. Система ответила немедленно. «Ты создал новую переменную, – сказал Доржо. – Теперь она будет пытаться восстановить баланс. За счёт тебя». На плече Артёма остался багровый след от хватки ламы – первая метка кармического долга. Доржо изгнал его, назвав «опасной, непредсказуемой переменной». Разрыв с учителем завершил уничтожение его детского мира.

Эпизод 5: Режим подавления. Инженер (2005–2018).

Артём попытался запереть дар в клетку логики. Он стал инженером в Чите, строя стену из сопромата и чертежей. Но система нашла его. Он спас однокурсника Сергея от поезда, но система лишь «передала долг другому коллектору» – через месяц Сергей погиб под колёсами машины. Карма не прощала долгов. Артём стал изгоем, «проклятым». Он спас пятерых рабочих от падения крана, но заплатил за это не просто кровью, а первым сбоем в работе самого дара – его «приёмник» начал давать помехи. На стройке он встретил Ольгу Соколову – инженера, которая увидела в нём не сумасшедшего, а аномалию, подлежащую изучению.

Эпизод 6: Внедрение. Елена и «Проект Феникс» (2018–2024).

Отношения с Ольгой – попытка построить убежище на проклятой земле. Её беременность запустила новый, трагический скрипт. Артём увидел смерть их будущего сына и потребовал прервать программу. Ольга дала сыну свою фамилию – Соколов – как последний щит. Артём почувствовал это решение как холодный клинок, разрезающий последнюю нить, связывающую его с миром «нормальности». Это была не обида, а акт самоампутации с её стороны. Разрыв. В этот момент его нашла Елена Черниговская, дочь профессора, погибшего при загадочных обстоятельствах. Она заговорила с ним на языке его проклятия и завербовала в свою лабораторию в Санкт-Петербурге, обещая не лечение, а «калибровку». Там он узнал о проекте «Феникс», реакторе «Анатолия» и дате 22.07.2025 – точке сингулярности, в которой сходились все нити. Он понял, что он не просто участник. Он – детонатор.

Эпизод 7: Фатальная ошибка. Обнуление (2024–2025).

Болезнь Максима прогрессировала. Во время встречи с отцом шестилетний мальчик интуитивно нарисовал на асфальте схему активной зоны реактора «Анатолия». Артём понял, что его дар инфицировал сына. Эксперимент с чёрным песком в лаборатории Елены подтвердил: ключ ко всему – в Турции, на АЭС «Анатолия». Ультиматум от Олега Крутова, теневого куратора проекта, и спровоцированная им смерть лаборанта-предателя поставили Артёма в безвыходное положение. Финальным, отчаянным щелчком мыши, инициировавшим SYSTEM_EXECUTE скрипта, стала трагедия в парке: случайное прикосновение Артёма к «проклятой» бусине из его чёток, оказавшейся у Максима, вызвало у мальчика системный коллапс – тело выгнулось в немой судороге, из ушей выступила алая роса, – и кому. Раздавленный виной и не имея выбора, Артём принял предложение Елены и полетел в Турцию, в самое сердце тьмы, чтобы спасти сына. Перед отлётом он сжёг свои дневники, пытаясь стереть прошлое, но система не позволила уничтожить всё, подсунув ему уцелевший обрывок со схемой «Северного моста». Игра была окончена.

Начинался протокол «Омега».


Глава 2. Виза в ад

Системный запрос: инициировать протокол [Сотрудничество_Елена].

Внимание: Уровень доверия к оператору – 3.7%. Вероятность враждебных действий – 89.4%.

Выполнение…

Свинцовое небо над АЭС «Анатолия» давило нещадно. Пепел сожжённых дневников ещё не остыл в его душе, а пропавшая тетрадь жгла его невидимым клеймом. Он знал, что Елена её нашла. Это было очевидно по тому, как изменился её взгляд, по той новой, хищной уверенности, которая сквозила в каждом её жесте.

Она появилась в его унылой служебной комнате без стука, словно материализовавшись из теней. В руках она держала его же пропавшую тетрадь и тонкую папку.


– Я прочла, – начала она без предисловий, её голос был ровным, но в нём слышались триумфальные нотки. – Твои догадки о «Северном мосте»… они поразительны. Ты видишь структуру там, где другие видят лишь хаос.

Артём молча смотрел на неё.


– Крутов использует тебя как слепой инструмент, – продолжила она, подходя ближе. – Он никогда не поможет твоему сыну. Его интересует только грубый контроль, подавление. Но я… я предлагаю тебе другой путь.


Она положила свою папку на стол. Рядом с его тетрадью. Два архива. Два варианта судьбы.

– Это не виза в другую страну, – её губы тронула слабая, хищная усмешка. – Это твой пропуск в самую суть. Предложение о сотрудничестве. Как с партнёром. Мы можем вместе использовать «Анатолию». Я – чтобы завершить дело отца. Ты – чтобы найти способ действительно помочь Максиму. Отец видел истину: этот песок – не архив, это компилятор. Направь его резонирующим сознанием, и он не просто читает код реальности… он его переписывает. Мы можем исправить ошибки, Артём. Начиная с твоего сына.

Артём смотрел на папку. Сотрудничество. Партнёрство. Теперь это звучало как единственный выход из тупика.


– И какова цена? – спросил он глухо.


– Твой дар. Твоя уникальная связь с этим песком, – ответила Елена, её глаза сверкнули. – Вместе мы сможем не просто реагировать на аномалии, а… направлять их.

Мучительные сомнения терзали его. Предостережения Доржо… Но что ему оставалось? Крутов держал его на коротком поводке. Бездействие убивало его так же медленно, как болезнь – сына. Елена предлагала риск, но и призрачный шанс.

– Крутов… он не позволит.


– Крутов не всесилен, – усмехнулась Елена. – Особенно здесь. И он не знает всего, что знаю я. И что теперь знаешь ты.


Она кивнула на папку.


– Прочти. Подумай. Но времени у нас мало. Мы должны действовать первыми.

Она вышла, оставив Артёма наедине с папкой и его разрывающими душу сомнениями. Он открыл её. Сложные схемы, которые теперь выглядели более понятными. Формулы. Выдержки из дневников профессора Черниговского, полные безумных, но притягательных идей. И между строк Артём чувствовал колоссальный риск, бездну, в которую ему предлагали сделать шаг.

К утру решение созрело. Тяжёлое, выстраданное, полное дурных предчувствий, но единственно возможное. Он найдёт Елену. Он примет её предложение. Он шагнёт в эту бездну.


«Виза в ад» была принята. >> PROTOCOL [COOPERATION_ELENA] INITIATED. AWAITING FURTHER INSTRUCTIONS… AND SYSTEM_FAILURE.


Глава 3: Прощание с прошлым

Решение, принятое под свинцовым небом «Анатолии», не принесло облегчения. Оно легло на плечи бетонной плитой. Каждый день, проведённый в расшифровке безумных теорий отца Елены, лишь усиливал ощущение, что он ступает на территорию, откуда нет возврата. Шёпот Доржо о «реакторах, меняющих карму» звучал в его голове уже не предостережением, а приговором.

И чем яснее вырисовывались контуры их плана, тем сильнее становилась почти физическая потребность услышать Ольгу. Узнать о сыне. И, может быть, в последний раз сказать что-то, что не было сказано.

Аналитический ум тут же переформатировал это желание в протокол. Системный запрос: Инициировать протокол «Последний контакт». Основная задача: передача зашифрованного пакета «План Б». Вторичная задача: проверка безопасности предоставленного Еленой канала связи. Предупреждение: высока вероятность эмоционального отклика от объекта «Ольга», что может привести к дестабилизации оператора. Риск: ПРИЕМЛЕМЫЙ.

Елена предоставила ему такую возможность, передав потёртый спутниковый телефон.


– Десять минут, не больше. И никакой конкретики. Они слушают всё. Понял?

Он укрылся в заброшенном техническом помещении, где пахло остывшим металлом. Дрожащими пальцами набрал знакомый номер. Гудки – длинные, мучительные, как удары сердца.


– Алло? – её голос. Усталый, напряжённый, но такой родной.


– Оля… это я.


На том конце провода – ледяная тишина.


– Что тебе нужно, Артём?


– Оля, пожалуйста, выслушай, – он торопился. – Я… я сейчас далеко. Я здесь… я пытаюсь… есть шанс помочь Максиму.


– Опять спасаешь мир, Артём? – её голос стал стальным, полным горького сарказма. – Кто спасёт нашего сына от тебя? Я дала ему свою фамилию, помнишь? Соколов. Я пыталась построить ему файрвол. Щит от тебя. Но твоя зараза, похоже, обходит любую защиту.

Слова били наотмашь, как удар кастетом в солнечное сплетение. Артём на мгновение согнулся, словно от физической боли.


– Как он? – прошептал Артём.


– Без изменений, – её голос стал глухим. – Врачи ничего не обещают. Это всё из-за тебя!

В аудиоканалах сознания зашипела белая noise-помеха, вытесняя все остальные звуки, кроме её голоса.

– Оля, я… – начал он, но понял, что объяснения бесполезны. Он должен был сказать главное. – Послушай меня. Внимательно. Я могу не вернуться.


Тишина на том конце стала напряжённой.


– У тебя есть мой старый ноутбук?


– Да… – растерянно ответила она.


– В потайном отделении сумки для него… лежит флешка. Маленькая, чёрная.


– Что это?


– Это «План Б», – тихо сказал он. – Если… если что-то пойдёт не так. Если мир рухнет, и они придут за ним.


– Кто «они»?


– Просто найди её. Пароль – ты знаешь. День, когда всё началось. Внутри один контакт. Люди, которые… специализируются на сокрытии. На стирании людей из систем. Я заплатил им цену, которую не должен был платить. Они помогут один раз. Спрячь её. И забудь.

Она молчала.


– Ты болен, Артём, – наконец прошептала она.

>> SYSTEM_DIAGNOSTIC: [OPERATOR_OLGA]. STATUS: CONNECTION_TERMINATED. [SYSTEM_INTEGRITY: CRITICAL].


– Возможно, – горько ответил он. – Но я делаю это ради него. Чтобы разорвать этот круг.


– Не звони больше, – резко оборвала она, и он услышал, как её голос сорвался от сдерживаемых рыданий. – Оставь нас в покое. Слышишь? Просто исчезни. Если с Максимом что-то случится… я тебе этого никогда не прощу. Никогда.

Гудки. Короткие, безжалостные, как удары ножа.


Артём медленно опустил телефон. Он чувствовал, как по венам разливается ледяной холод, а во рту появился отчётливый привкус старой крови. Этот разговор не принёс облегчения. Он лишь с новой силой подчеркнул его одиночество и вину. Он передал им свой последний, отчаянный щит, и в ответ получил лишь приговор. Его «миссия» теперь была не просто опасной. Она стала его единственным путём.


Потому что все остальные дороги для него были отрезаны.


Глава 4. Шёпот Доржо

Бессонница стала для Артёма привычной спутницей. В одну из таких ночей, ища хоть какой-то якорь, он открыл старый, потрёпанный сборник буддийских сутр – подарок Доржо. Он смутно помнил, как много лет назад, прощаясь, учитель вклеил что-то между страниц, сказав: «Это не для тебя-мальчика. Это для тебя-мужчины, когда он заблудится». Тогда Артём не придал этому значения. Теперь, в отчаянии, он начал лихорадочно перебирать страницы.

И вдруг его пальцы нащупали едва заметное уплотнение. Он аккуратно раздвинул листы. Внутри был вклеен небольшой, сложенный вчетверо листок бумаги. Послание из прошлого, предназначенное именно для этого момента.


При тусклом свете лампы он развернул его. Почерк Доржо.

«Сын мой, – читал Артём, и голос учителя, казалось, звучал у него в ушах, – помни, что не только живые существа создают карму. Есть творения рук человеческих, подобные огненным сердцам машин, что своим жаром способны искажать потоки судьбы. Такие 'реакторы, меняющие карму', опасны непредсказуемостью своей…»

Артёма пробрал холод. «Реакторы, меняющие карму»… Это было точное описание «Анатолии», той самой «хроно-резонансной камеры», о которой говорила Елена.

Он читал дальше, и сердце сжималось.


«Особую опасность таит в себе 'чёрный прах', – писал Доржо. – Конденсат старой, отжившей кармы. Код статуса: [DORMANT]. Условие активации: резонанс с 'огненными сердцами машин' или прямой ввод 'тёмной воли'. Результат: катализатор [CASCADE_FAILURE]. Память его хранит эхо древних катастроф. Ты уже прикасался к этому эху, Артём, когда заглядывал в моё прошлое – в пепел Чернобыля и провал 'Зари-1'. Этот прах помнит их все. Остерегайся тех, кто стремится пробудить его силу, ибо они не ведают, что открывают врата в бездну».

Чёрный песок! Тот самый, что был заложен в конструкцию «Анатолии». Тот, что Елена считала «ключом». Предостережение Доржо било набатом. Они уже пробудили его. Они уже стояли на краю этой бездны.

Последние строки были полны тревожных образов, которые теперь приобретали зловещий, пророческий смысл: «…и восстанет на севере гигантское колесо, пожирающее само время, а на юге, у тёплого моря, расцветёт огненный цветок, чей аромат принесёт не благоухание, а пепел и слёзы…»

Артём отложил записку. Руки его дрожали. Он всё понял. Доржо не просто предчувствовал – он знал.


Шёпот учителя из прошлого достиг его здесь, в этом бетонном склепе. Сомнения в правильности союза с Еленой, в её одержимости «Северным мостом», теперь обрели твёрдую почву. Но одновременно пришло и понимание истинного масштаба опасности. Дело было не только в амбициях Елены или цинизме Крутова. Дело было в самой природе этих «реакторов» и этого «чёрного праха».

Записка не давала ответа, что делать. Она лишь указывала на глубину бездны.


Артём сидел, сжимая в руке хрупкий листок, и чувствовал себя бесконечно одиноким. Но вместе с одиночеством пришло и новое, тяжёлое бремя ответственности. Он больше не мог быть просто пешкой. Он был носителем знания, пусть и страшного.


Шёпот Доржо не был утешением. Это был файл с правами администратора, открывающий доступ к системным ошибкам мироздания. И теперь он был загружен в оперативную память Артёма. Отменить исполнение было нельзя.


Глава 5. Хозяин Игры

После ночи с запиской Доржо мир для Артёма обрёл новые, ещё более зловещие оттенки. Во время очередного «сканирования» за его спиной возник «куратор».


– Господин Крутов желает вас видеть. Немедленно.

Кабинет Олега Крутова был командным центром. Крутов сидел в массивном кресле, его холодный взгляд изучал Артёма.


– Присаживайтесь, – его голос был обманчиво мягок. – Я хотел поговорить с вами по душам. Я высоко ценю ваши… уникальные способности. И вижу в вас не просто исполнителя, а ценного, незаменимого специалиста.

Артём молчал. После записки Доржо любая «откровенность» Крутова казалась изощрённой ложью.


– То, что происходит здесь, – продолжил Крутов, – это проект, который призван изменить сами правила игры. Мы говорим о возможности… упреждающего реагирования на глобальные вызовы. Ваш дар нужен для тонкой калибровки этой системы. Вы – наш навигатор в неизведанных водах. Без такого «проводника», как вы, мы рискуем столкнуться с… нежелательной волатильностью.

«Нежелательная волатильность»… Крутов говорил о чёрном песке, но так, словно это всего лишь техническая деталь, а не «прах предыдущих циклов».


– А теперь о другом. О Елене Черниговской, – в голосе Крутова появились жёсткие нотки. – Талантливая женщина. Но она… сложный элемент. Одержима прошлым, идеями отца. Её жажда… справедливости, как она это называет, – Крутов едва заметно усмехнулся, – может легко превратиться в слепую одержимость. Особенно когда она ведёт ночные беседы в технических помещениях и передаёт секретные папки.

Артём похолодел. Он знает. Он всё знает.

Крутов продолжил, не меняя тона, словно брошенная им фраза не имела никакого значения:

– Она способна поставить под угрозу не только наш проект, но и всё вокруг. Поверьте, я видел таких фанатиков. Их приходится останавливать. Жёстко. Ради общего блага.

Крутов сделал едва заметный жест. На небольшом боковом мониторе на его столе бесшумно включилась прямая трансляция. Статичный кадр из больничной палаты. Мальчик в кровати, опутанный проводами. Никакой драмы, никакого звука. Просто холодная, фактическая демонстрация тотального доступа и контроля. Изображение провисело ровно пять секунд, а затем погасло.

– Кстати, о стабильности. Уровень лейкоцитов вашего сына сегодня утром снова упал на два пункта, несмотря на терапию. Мы внимательно следим за этим, – продолжил Крутов, когда изображение исчезло. Он мельком взглянул на небольшой боковой монитор с графиками. – Сатурация, правда, держится на уровне 98%. А вот пульс, видите, слегка учащённый. Беспокойно спит мальчик. Мы внимательно следим за динамикой. Мои люди делают всё возможное. Его будущее, Артём Николаевич, во многом зависит от вашего… правильного выбора. Вы будете работать на тех, кто держит руку на пульсе, или… позволите увлечь себя сомнительными союзами?


Он откинулся в кресле.


– Я обещаю вам особое положение. Защиту, ресурсы. Подумайте над моими словами. Времени у нас не так много.

Артём поднялся.


– Я подумаю, Олег Владимирович.


– Вот и хорошо, – кивнул Крутов. В его глазах Артём снова увидел холодный блеск хищника, уверенного в своей добыче.

Когда Артём вышел из кабинета «хозяина игры», он чувствовал себя так, словно его пропустили через мясорубку. Записка Доржо теперь обрела конкретные лица – Крутова и Елены. Оба они, каждый по-своему, вели его к краю бездны. И оба использовали Максима как разменную монету.


Он был пойман в паутину. Но теперь, после слов Доржо, он хотя бы начал различать узоры этой паутины. И понимал, что доверия здесь не заслуживает никто.


Глава 6. Первое сканирование

Системный запрос: Инициировать протокол «Сотрудничество_Елена».


Внимание: Уровень доверия к оператору – 3.7%. Вероятность враждебных действий – 89.4%.


Выполнение…

Решение было не выбором, а единственной доступной подпрограммой в рушащейся операционной системе его жизни. Крутов предлагал клетку с позолоченными прутьями. Елена – ключ от другой клетки, внутри которой, возможно, находился рычаг управления всем этим адом. Артём выбрал рычаг.

Через день она нашла его. Не в комнате-пенале, а в гудящих кишках станции, куда он сбежал от флуоресцентного света и взглядов «кураторов». Здесь, среди лабиринта труб, пахло озоном, горячей пылью и старым, как мир, одиночеством.

– Готов? – её голос был сухим щелчком в монотонном гуле.

Рядом с ней стоял молодой парень, лет двадцати пяти. В его глазах смешались восторг от пребывания на сверхсекретном объекте и плохо скрываемый скепсис технократа по отношению к Артёму. Он смотрел на него как на шамана, которого зачем-то притащили в центр управления ядерным реактором. На его бейдже было имя: Керем Йылмаз, техник-стажёр.

– Это Керем, – бросила Елена, не считая нужным вдаваться в детали. – Он откалибрует аппаратуру. Поможет нам не привлекать лишнего внимания.

Керем вежливо, но сдержанно кивнул. Для него Артём был, очевидно, странным русским «консультантом», причудой начальства. Ещё одним багом в системе.

Они прошли в старый, законсервированный блок управления – реликт времён строительства. Пыльные приборные панели с мёртвыми экранами напоминали надгробия. Гул реактора здесь ощущался не ушами, а костями. Давил на грудную клетку, как рука утопленника.

– Здесь нас не достанут, – Елена поставила на стол металлический кейс. – Керем, подключи осциллограф к резервному контуру сектора Гамма-3. Мне нужны данные по остаточному нейтринному фону.

Пока молодой техник с энтузиазмом возился с проводами, он не мог отделаться от мысли, что это – шанс всей его жизни. Увидеть настоящий сбой. Настоящую аномалию, а не просто отклонение в показаниях датчиков, которое можно списать на погрешность.

– Отец называл это «физикой на грани». Не магия, Артём. Субатомная механика. Реактор – это не печка. Это гигантский камертон, настроенный на частоту самой реальности.

Она сделала паузу, увидев скепсис на лице Керема.

– А чёрный песок… – продолжила она, теперь обращаясь и к нему тоже, – он как дека в гитаре. Он усиливает вибрации, делает их слышимыми для таких, как ты.

Она посмотрела на Артёма, и её взгляд стал острым, как скальпель.

– Крутов хочет бить по этим струнам кувалдой. Мы попробуем сыграть мелодию..

Она достала из кейса нейрорезонансный интерфейс «Паутина-3» – обтекаемый обруч из тёмного композита, от которого тянулись тонкие провода к платиновым электродам.

– Герр Штайнер предупреждал, что любые активные сканеры здесь запрещены, – подал голос Керем, с тревогой глядя на устройство. В его голосе слышалось уважение к протоколу и недоверие к этому "цирку".

– Это пассивный датчик, – отрезала Елена. – Он не излучает. Он слушает. Твои нейроны – наш квантовый дешифратор. Реактор – эмиттер. Я хочу услышать чистый сигнал, без помех.

Холодный гель коснулся висков Артёма. Щелчок зажима. Он был подключён.

– Расслабься, – её голос стал почти гипнотическим. – Не пытайся что-то увидеть. Просто слушай гул. Стань им.

Артём закрыл глаза. Гул. Он был всегда, но теперь… он распался на тысячи нитей. Каждая труба пела свою ноту. Каждый кабель вибрировал в своём ритме. Бетонные стены стонали под давлением невидимой силы.

И тогда он провалился.

Протокол «Вскрытие» запущен.

Бетон исчез. Сталь расплавилась в призрачный туман.


Он видел сердце.


Не реактор. Чёрное солнце, запертое в клетке из времени.


Миллиарды нитей-судеб, вплетённых в его структуру. Горящие. Тлеющие. Обрывающиеся.


Он видел чёрный песок. Песчинки не были камнем. Они были памятью. Пеплом сгоревших реальностей. Каждая хранила эхо чужого Большого Взрыва.


Он видел спираль. Трещину. Не в бетоне. В самом коде мироздания. Она была здесь всегда. Она была причиной всего.


Реактор не создавал энергию. Он медленно, такт за тактом, расширял эту трещину, питаясь её энтропией.

– Господи… – донёсся до него искажённый голос Керема. – Елена, смотрите на экран! Всплеск остаточных нейтрино! Прямо здесь! Этого не может быть, приборы должны были сгореть!

Голос Елены был напряжённым, как натянутая струна.


– Говори, Артём! Что ты видишь?

Он попытался. Но слова были слишком грубым инструментом.


– Трещина… поёт… – прохрипел он.

Боль. Словно в мозг вогнали раскалённый гвоздь. Система защищалась от несанкционированного доступа.


Изображение схлопнулось.

Он очнулся от запаха нашатырного спирта. Керем стоял над ним с бледным, как полотно, лицом. В его глазах больше не было скепсиса. Его заменил первобытный, животный ужас человека, который всю жизнь верил в уравнения, а теперь увидел, как законы физики совершают самоубийство прямо на его глазах. Его мир, состоявший из протоколов и инструкций, только что был взломан и отформатирован.

Елена смотрела на распечатку с прибора. Её глаза лихорадочно блестели.


– Оно работает, – прошептала она. – Твоя нейронная активность полностью синхронизировалась с флуктуациями в секторе Гамма-3. Ты не просто видишь. Ты резонируешь с ним. Ты стал частью машины.

Артём провёл рукой по лицу. Пальцы стали липкими и тёмными. Густая, медленная капля крови упала на бетонный пол.


Чек за просмотр.

– Это… это нормально? – выдавил из себя Керем.

– Это плата, – холодно ответила Елена, протягивая Артёму салфетку. – Реальность взимает высокую плату за несанкционированный доступ к исходному коду.

Пока его руки машинально предлагали помощь, разум Керема бился в агонии. Его научное мировоззрение было не просто взломано – оно было инфицировано. Он увидел глюк в матрице. И теперь он не мог его «развидеть». Ужас смешивался с извращённым, тёмным любопытством. Он должен был понять. Это стало навязчивой идеей.

Погружение в бездну состоялось. Артём понял две вещи. Первая: Елена была права, он действительно мог «читать» реактор. Вторая, и самая страшная: реактор читал его в ответ. И ему нравилось то, что он видел. Он чувствовал его голодный, нечеловеческий интерес. Словно древнее божество, запертое в машине, наконец-то нашло себе пророка.


Глава 7. Чёрный песок «Анатолии»

Системный отчёт: Внимание, обнаружен несанкционированный рост аномального объекта. Тип: Karma_Capacitor_v7. Статус: Активный. Протокол безопасности: Не найден.

Последствия тайного теста с Еленой въелись в нейроны Артёма, как кислота. Он чувствовал себя старым жёстким диском, с которого попытались считать повреждённый сектор – гул в голове не стихал, а перед глазами то и дело вспыхивали остаточные изображения чёрного солнца.

На следующий день его, как вещь, доставили на плановое «сканирование». Локация – технический отсек у второго контура охлаждения. Ирония судьбы, оскалившаяся ржавыми трубами: именно здесь он вчера «видел» самое плотное скопление аномальной энергии.

Штайнер разворачивал свою мобильную лабораторию. Керем, бледный и молчаливый после вчерашнего, помогал ему, стараясь не встречаться с Артёмом взглядом. Ужас ещё не переварился, не превратился в научный факт. Он застрял в горле молодого техника колючим комком.

– Гринев, начинайте, – бросил один из «кураторов», похожий на шкаф с антресолью.

Артём закрыл глаза. Ему не нужно было напрягаться. Поле само нашло его. Оно тянулось к нему, как хищник к запаху крови. Густое, маслянистое, вибрирующее на частоте чистого распада.

– Оно здесь, – проговорил Артём, открывая глаза и указывая на стену. – Сильнее, чем вчера. Оно… растёт.

Штайнер недоверчиво хмыкнул, но подошёл с датчиком. И замер.

– Donnerwetter… – пробормотал он. – Керем, сверь с архивом. Сканирование этого сектора, недельной давности.

Керем, дрожащими пальцами стуча по клавиатуре планшета, вывел на экран графики. Его глаза расширились.

– Герр Штайнер… Неделю назад здесь был… фон. Обычный фон. А сейчас… – он показал экран инженеру. – Нейтринные всплески, гравитационные аномалии… Показания выросли на три порядка. Они нелинейны. Это… это экспоненциальный рост. Похоже на эхо-сигнал от того инцидента в России, о котором писали в закрытых сводках… тот "разлом" в Чите.

– Оно растёт, – повторил Артём глухо. Он чувствовал это, как раковую опухоль в собственном теле.

Штайнер отдал приказ. Рабочие, матерясь, вскрыли стальные панели.


За ними была тьма. Не пустота, а субстанция. Чёрный, маслянистый песок, от которого тянуло ледяным дыханием могилы. Он не лежал мёртвым грузом. Он слабо, едва заметно пульсировал, словно дышал в унисон с гулом реактора. В свете фонарей в его глубине вспыхивали и гасли мириады синеватых искр.

– Невероятно, – выдохнул Штайнер, его научное любопытство боролось с инстинктивным страхом. – Это… сигнатура «Гамма-7». Но это не композит. Он… материализовался здесь из ничего. Это нарушает закон сохранения массы! Черниговский предупреждал… он называл его не веществом, а сгустком информации. Архивом отжившей кармы.

«Кураторы» молча снимали происходящее на камеры. Их лица были непроницаемы. Это была уже не аномалия. Это был результат.

Артём шагнул вперёд, игнорируя окрик. Он протянул руку.


В тот момент, когда его пальцы оказались в нескольких сантиметрах от чёрной массы, песок ответил. Он вздыбился, как шерсть на загривке зверя. Синеватые искры вспыхнули ярче, сложившись на мгновение в узор, до боли знакомый Артёму.


Спираль.


Мандала.


Его шрам.

Волна видений ударила с силой товарного поезда.


Бурятия. Доржо бросает в костёр зёрна. «Это прах предыдущих циклов, Артём».


Чита. Ольга показывает снимок УЗИ. Спираль ДНК их сына.


Здесь. Сейчас. Чёрный песок складывается в его лицо. Искажённое. Нечеловеческое. Скалящееся.


Он – это песок. Песок – это он.

Артём отшатнулся, зажимая рот рукой. Его вырвало. Чёрной, маслянистой жидкостью. Не переваренная пища. Отторгнутая карма, ставшая физиологией.

Керем вскрикнул и отскочил. Штайнер застыл с пинцетом в руке, его лицо стало пепельным. Даже «кураторы» отступили на шаг.

– Он… он и есть катализатор, – прошептал Штайнер, глядя не на песок, а на Артёма. Он сделал длинную, тяжёлую паузу, словно пытаясь сформулировать немыслимое. – Этот материал не просто реагирует на него. Он использует его. Он реплицируется через него. Господи… Гринев… вы для него как… питательная среда.

Артём услышал эти слова, и по его спине пробежал ледяной, почти физический озноб, будто невидимый песок под кожей шевельнулся, отзываясь на своё имя.

Керем, преодолев первобытный ужас, подбежал к Артёму с бутылкой воды. Навязчивая идея, зародившаяся во время первого теста, теперь кристаллизовалась в холодное, твёрдое решение. Он видел это. Он видел цифры. Он должен был сохранить эти данные. Не для кого-то. Для себя. Позже, когда суматоха уляжется, он подключит свой личный накопитель к диагностическому порту. Он должен был понять. Или сойти с ума, пытаясь. Третьего не дано. Такие данные не должны исчезнуть в «откорректированных» отчётах.

Артём вытер губы. Он чувствовал себя опустошённым, вывернутым наизнанку. Внутри, там, где раньше была просто боль, теперь поселился холод. Он понял. Это не было эхом древней кармы. Это была его собственная карма, материализовавшаяся здесь, усиленная реактором в миллионы раз. Песок из Бурятии был зёрнышком. Реактор – теплицей. А он, его боль, его вина, его проклятый дар – удобрением.

И эта тварь росла. Она питалась им. И она хотела большего.


Глава 8. Алый Шарф в Коде

Сканирование.


Слово из технического регламента. Стерильное. Чистое.


Ложь.


Для Артёма это было не сканирование. Это было ритуальное вскрытие. Каждый раз его подключали к машине, и машина вскрывала его. Выворачивала нейроны наизнанку, прощупывала скальпелем синапсов его память, его страх, его вину. Она искала в нём резонанс. И находила.

Его вели по гудящим кишкам станции. Бетонные стены потели от скрытого жара. Флуоресцентные лампы на потолке гудели свою монотонную мантру безнадёжности. Воздух был густым, как застывший жир в раковине, пропитанный озоном, машинным маслом и невысказанным ужасом. Люди Крутова шли рядом – два одинаковых экзоскелета из дешёвых костюмов и служебного долга. Ходячие системные файлы с функцией «охранять».

Елена протолкнула этот тест через Штайнера. Артём понял это по едва заметному кивку инженера, который тайно симпатизировал ей. Официальная цель: «картирование остаточных полей в секторе Гамма-4». Неофициальная: Елена хотела посмотреть, что будет, если ткнуть его, как оголённый провод, в самую плотную концентрацию чёрного песка. Посмотреть, какой баг в системе это вызовет.

Его поставили у стены. Той самой. Грубый, монолитный бетон, который казался последней переборкой в тонущей подводной лодке реальности.


Щелчок зажимов. Холодный гель на висках.


Системный запрос принят.


Идёт подключение к ядру.


Боль пришла не сразу. Сначала мир моргнул. Отключился на долю секунды, а когда включился снова, разрешение экрана упало, цвета выцвели, а звук превратился в низкочастотный гул помех.


Реальность давала сбой.


Он провалился в код.

Бетон стал полупрозрачным. Стальные балки – призрачными линиями векторной графики. Гудящее сердце реактора обнажилось – не машина, а чёрная дыра, запертая в клетке из законов физики, которые она медленно пожирала. И вокруг неё, как сажа сгоревшего мира, клубился чёрный песок.


А потом он увидел цвет.


Один-единственный цвет в этом монохромном аду.


Алый.


Цвет артериальной крови на сером бетоне. Цвет критической ошибки в системном логе.

Она стояла там, внутри гудящей матрицы, как фантомный отпечаток на повреждённом носителе. Лида. Его сестра. Не воспоминание. Не галлюцинация. Её призрак был слишком реален. Восьмилетняя девочка в ситцевом платье. И алый шарф на шее – зловещий маркер, отметка, ведущая к тому дню, когда его мир сломался окончательно.


Она смотрела на него. Без упрёка. Без любви. С тихой, протокольной констатацией системного сбоя.

Критический сбой по имени Лида загрузился успешно.

Артём забыл, как дышать. Кровь стучала в висках ритмом битой дискеты. Он хотел закричать, но голосовые связки не отвечали на запросы. Он был просто наблюдателем. Отладочной консолью.


Лида медленно, с выверенной плавностью анимации, подняла руку. Прозрачный детский палец указал на стену. На тот самый грубый, потный бетон, который отделял его от смерти.


Сначала он ничего не увидел.


А потом его дар, его проклятие, переключилось в режим отладки. Он прозрел.


Там, куда она указывала, по бетону змеилась трещина. Тонкая, как царапина на экране старого монитора. Невидимая для обычных приборов. Но она была там. И она была живой.


Трещина изгибалась.


Она закручивалась в спираль.


Воспоминание-шрам, выжженный на его запястье. Его личный серийный номер в бухгалтерии этого ада. Сигнатура первородного бага. Она была здесь. Впечатанная в саркофаг ядерного бога.

Это не было совпадением. Это была архитектура. Весь его страх, вся его боль, смерть его сестры – всё это было не трагедией. Это было частью технического задания.


– Лида, – вырвалось из его горла сухим, царапающим хрипом.


Имя. Ключевое слово, активировавшее скрипт удаления.


Её образ замерцал, пошёл помехами. Алый шарф на мгновение вспыхнул, как перегревшийся пиксель, а потом её фигура распалась на миллионы частиц цифрового пепла и растворилась в гуле реактора.

Он остался один. На коленях. Из носа текла густая, тёплая кровь. Чек, который ему выписала реальность за несанкционированный доступ к исходному коду.


– Гринев! Что с вами?! – голос Штайнера донёсся как из-под воды.


Он поднял голову. Лица. Размытые пятна. «Кураторы», Штайнер. Смотрят. Оценивают. Составляют отчёт о сбое оборудования. Оборудование – это он.


Сказать им? Что он видел призрак-воспоминание, указывающий на трещину в пространстве-времени? Что его шрам – это чертёж дефекта в конструкции Вселенной?


Нет. Нужно перевести баг-репорт на их язык. На язык бетона и стали.


– Там… структурная аномалия, – выдавил он, вытирая кровь тыльной стороной ладони. На языке снова проступил вкус бензина. Привет из детства. – Нарушение целостности матрицы. Очень… тонкое. Но оно там.


Он махнул рукой в пустоту, где только что растворился самый дорогой ему человек.


Штайнер нахмурился, но отдал приказ техникам. Ультразвуковой дефектоскоп. Простукивание. Вся бесполезная магия их аналогового мира.


Артём знал, что они ничего не найдут. Эта трещина была не в их слое реальности.


Он медленно поднялся на ноги, чувствуя, как по его венам растекается ледяное спокойствие принятого диагноза. Он больше не был человеком. Он был сенсором. Инструментом для обнаружения трещин в плохо написанном мире.

Алый шарф его сестры больше не был воспоминанием. Он стал иконкой ошибки на его внутреннем дисплее. Кровавой закладкой, ведущей в бездну.


И он только что её открыл.


Глава 9. Повреждённый Архив

Видение Лиды было не галлюцинацией. Оно было системным файлом, который самовольно скопировался ему на сетчатку. Теперь он видел эту трещину-спираль всегда. Она накладывалась поверх реальности, как водяной знак на краденом софте. Он видел её на бетонных стенах, на лицах охранников, на поверхности своего дешёвого кофе. Мир был помечен этим багом. Его багом.

Он был уверен, что Елена – администратор с повышенными правами доступа. Она знала о трещине. Её одержимость отцом была не просто дочерней любовью. Это была попытка взломать систему, которая его убила. Артём должен был получить её пароль. Союз с ней был единственной альтернативой форматированию, которое готовил ему Крутов.

Она нашла его в технической библиотеке. Мёртвое место, пахнущее пылью и распадом целлюлозы.


– Ты выглядишь так, будто прочитал пользовательское соглашение, – сказала она. Её голос – сухой щелчок реле.


– Я увидел исходный код, – ответил он.

Она повела его в заброшенное крыло. В нераспределённую память станции, где Крутов не запускал свои антивирусы. На двери висела табличка, как эпитафия: «Проф. Черниговский В.А. Кабинет исследований особых материалов».


– Отец оставил бэкдоры, – прошептала Елена, взламывая замок комбинацией старого ключа и современного эмулятора.


Кабинет был капсулой времени. Архив, в котором процесс распада остановился. Схемы на стенах – как древние мандалы. Воздух был пропитан озоном и ещё чем-то. Привкусом старой катастрофы на языке.


– Крутов считает это мистикой, – Елена перебирала папки, её пальцы скользили по обложкам, как по коже мертвеца. – Он забрал официальные отчёты. Но логи, черновые гипотезы, отчёты об ошибках… они здесь.

Артём не слушал. Его дар, его внутренний сканер, орал о критической уязвимости. Она исходила от стола. От нижнего, запертого ящика. Он фонил старой болью, как перегревающийся процессор.


Пока Елена была поглощена своими схемами, он подошёл к столу. Нажал скрытую кнопку. Ящик открылся с тихим, предсмертным вздохом.


Внутри – дневник. Кожаный переплёт, твёрдый, как надгробная плита.


Он открыл его. Формулы. Расчёты. И шифр. Витиеватый, безумный код, который мог понять только его создатель. Но на полях – карандашные пометки. Дешифровка. Рука Елены.


Он читал вырванные из шифра слова, и они складывались в баг-репорт о последнем дне профессора Черниговского:


…давление_кураторы…


…требование_упростить_ускорить…


…угрозы_прямые…


…‘несчастный_случай’_как_решение…


…подстроено…


…исполнитель: K_root_ov…

Сердце Артёма выдало серию системных ошибок и перезагрузилось с бешеной скоростью. Это был не просто дневник. Это была предсмертная записка. Протокол собственного убийства.


Он поднял глаза.


Елена стояла и смотрела на него. Её лицо – непроницаемая маска. Она видела дневник в его руках. Видела его лицо, на котором проступил текст из файла system32.dll/horror.


– Что это? – её голос был тихим. Слишком тихим. Таким тихим бывает гул перед взрывом.

Он молча протянул ей дневник.


Она взяла его. Её губы сжались в линию толщиной в один пиксель. Маска треснула. На долю секунды сквозь неё проступила чудовищная боль, как артефакт на повреждённом изображении.


– Мой отец не просто погиб, – сказала она. Голос, обычно откалиброванный до идеальной бесстрастности, дал сбой. Дрогнул. – Его стёрли. Как ненужный файл.


Она отвернулась, пытаясь скрыть лицо. Артём увидел, как по её щеке скатилась одна-единственная слеза. Она не вытерла её. Она смахнула её резким, почти яростным движением, словно стирая с лица чужеродный, унизительный баг.


– Теперь ты знаешь, – она снова повернулась. Слезы больше не было. Боль исчезла. Спряталась за файрволом из чистой ненависти. – Теперь ты – часть этого кода, Артём. И у тебя больше нет опции «отмена».

Он ничего не ответил. Слова были бесполезным, устаревшим интерфейсом. В пыльном воздухе кабинета, среди призраков мёртвых теорий, он почувствовал, как их союзу был присвоен новый статус.


Теперь это была не сделка.


Это был пакт о совместном взломе реальности.


Или о совместном самоубийстве.


Глава 10. Двойная Игра

Признание Елены было не откровением. Это была установка нового патча в его операционную систему. Revenge.exe. Теперь её одержимость отцом обрела чёткий, исполняемый файл. Но Артём чувствовал, что в фоновом режиме запущено что-то ещё. Что-то скрытое. Он начал сканировать её. Искать уязвимости в её коде.

Подозрения материализовались через несколько дней в виде звукового файла. Он проходил мимо технического узла связи и услышал её голос, просачивающийся сквозь щель в двери. Сжатый. Зашифрованный. Но его дар, его внутренний декодер, ловил обрывки.

…Протокол_Омега…активация_синхронно_с_импульсом…


…Крутов_не_должен_знать_о_резервном_канале…


…Сенсор-Прим…нестабильность…временные_издержки…


…полный_контроль_над_Мостом…

Сенсор-Прим. Это он. Временные издержки. Это его рассудок. Его жизнь.


Холодный пот, липкий, как смазка в механизме, который вот-вот заклинит, выступил у него на лбу. Это был не план мести. Это была дорожная карта переворота. И он в ней был не партнёром. Он был одноразовым ключом доступа, который сломается в замке.

Он начал анализировать её действия с параноидальной точностью антивирусной программы. И находил аномалии. Она говорила о «нейтрализации» Крутова, но её эксперименты были направлены на получение root-прав к системе «Анатолии». Она говорила, что его дар – ключ к пониманию, но использовала его, как отмычку, пытаясь вскрыть замок, не заботясь о том, что отмычка гнётся и ломается.


– Предел твоих возможностей – это предел наших возможностей, – говорила она. В её глазах горел холодный огонь процессора, решающего сверхсложную задачу. Его возражения она отбрасывала, как системные уведомления об ошибке, нажимая «игнорировать».

Развязка пришла ночью. В гулких, пустых коридорах, похожих на вычищенные сектора жёсткого диска. Он увидел её на технической парковке, в мёртвом свете одинокого фонаря. Она стояла рядом с тёмной машиной. Внутри сидел человек.


Когда тот повернул голову, Артём почувствовал, как его внутренние часы остановились. Это был один из «кураторов» Крутова. Аватар системы. Безликий, идеальный исполнитель.


Елена передала ему что-то – карту памяти. Получила взамен другую. Обмен пакетами данных. Без слов. Без эмоций. Чистый протокол.


Машина растворилась во тьме.

Артём был ошеломлён. Его процессор не мог обработать этот запрос. Мстительница, тайно обменивающаяся данными с аватаром убийцы своего отца? Это был логический парадокс. Системный сбой.

На следующий день он нашёл её в лаборатории.


– Я видел тебя вчера, – сказал он. Голос – синтезированный, без интонаций.


Она замерла. Подняла на него глаза. В них не было смущения. Только холодная оценка угрозы.


– И что с того?


– Ты встречалась с его программой-убийцей.


– Иногда, чтобы взломать систему, нужно притвориться её частью, – ответила она. Объяснение было слишком гладким. Идеально скомпилированный код лжи. Его внутренний декодер взвыл от перегрузки, и во рту появился отчётливый привкус ржавых монет и старого предательства.


– А «Протокол Омега»? «Временные издержки»? Это тоже часть дезинформации?


На её лице не дрогнул ни один мускул.


– Ты становишься параноиком, Артём. Слишком много слушаешь белый шум. Сосредоточься на своей функции. Мне нужно твоё доверие, а не твои баг-репорты.

Он вышел от неё с ощущением, что его только что откатили к заводским настройкам. Он был один. Абсолютно один в этой игре с правами администратора. Крутов видел в нём инструмент. Елена… видела в нём инструмент для взлома другого инструмента.


Предчувствие предательства было не эмоцией. Это был системный алерт, мигающий красным в углу его сознания. Он увяз в этой сети, и каждый узел был пропитан ложью. Он был и пауком, и мухой одновременно.


Алый шарф Лиды снова замерцал на периферии зрения. Не укор. Не зов. Просто иконка ошибки, напоминающая, что вся эта система изначально была сломана. И он был её главной несовместимостью.

Он вернулся в свою комнату-пенал. Четыре стены из серого бетона. Кровать, прикрученная к полу. Единственное окно, забранное решёткой, выходило на такой же серый бетонный двор. Идеальная камера сенсорной депривации, созданная для того, чтобы сломать человека, свести его к набору базовых функций.

Паранойя, холодная и липкая, как пот умирающего, оплетала его. Елена лжёт. Крутов лжёт. Гул станции лжёт. Сам воздух, который он вдыхал, казался пропитанным ложью. Его дар, новый «детектор правды», превратился в инструмент пытки. Он больше не мог просто слушать. Он слышал диссонанс. Он чувствовал фальшь. Мир превратился в симфонию помех.

Он сел на край койки и закрыл глаза. Не чтобы уснуть. Чтобы вспомнить. Он заставил себя отключиться от гула, от мигающих в сознании баг-репортов, от привкуса ржавчины во рту. Ему нужен был один-единственный чистый файл. Один байт правды в этом океане повреждённых данных. Он искал не образ. Он искал ощущение.

Максим. Маленькая, тёплая ладошка в его руке. Запах его волос после купания. Дешёвый детский шампунь с ароматом зелёного яблока. На несколько мгновений файловая система его разума, забитая corrupted_data, выдала один-единственный целый сектор. Несжатый, аналоговый. Он вцепился в это воспоминание, как в спасательный трос, пока системные уведомления о сбое не пошли лавиной, заливая этот хрупкий островок кода ошибкой 0x0000001F.

На несколько секунд гул станции отступил. Паранойя ослабила хватку. Внутри него, в самом центре цифрового ада, возник крошечный, хрупкий островок тишины. Он просто сидел, вдыхая призрак яблочного шампуня, и на эти несколько мгновений он был не «Сенсором-Прим», не инструментом и не проклятым пророком. Он был отцом. Просто отцом, который вспоминал своего сына.

Потом тишина схлопнулась. Гул вернулся, ещё более оглушительный. Но что-то изменилось. Теперь он знал, за какой именно файл он здесь сражается. Не за абстрактное «спасение», а за право своего сына просто пахнуть яблоками.


И эта мысль была страшнее любого видения.


Глава 11. Обугленное Зерно

Сна не было. Был только низкочастотный гул «Анатолии», который синхронизировался с гулом в его венах. Он рылся в своём рюкзаке, в этом архиве выцветшей, бесполезной жизни. И наткнулся на него. Маленький мешочек из грубой ткани. Привет от Доржо. Последний пакет данных из прошлой операционной системы.

Внутри, среди камней, он нашёл его.


Обугленное зерно риса.


Память ударила, как скачок напряжения. Костёр. Доржо. Голос, густой, как смола: «Каждое деяние, сын мой, оставляет след, как это зерно в огне. Спасти всех – значит сжечь себя дотла».


Пророчество? Нет. Техническое описание процесса.

Он зажал уголёк в кулаке и подошёл к окну. Бетонный двор, залитый мёртвым светом прожекторов. Гул станции стал плотнее, вжимаясь в барабанные перепонки.


И тогда он почувствовал это.


Лёгкая вибрация в ладони. Словно внутри зерна проснулся крошечный, злой механизм.


Он начал двигаться по комнате. Зерно в его руке превратилось в детектор. Оно вибрировало сильнее, когда он подходил к стене, за которой, он знал, ползли силовые кабели, как стальные вены монстра. Там, где его внутренний сканер фиксировал максимальную концентрацию аномалии, зерно начинало греться.


Импровизированный тест. Он положил уголёк на раскрытую ладонь и медленно подошёл к «фонящей» стене. Зерно завибрировало, как пойманное насекомое. И на долю секунды тускло вспыхнуло изнутри, словно в его ядре произошёл микроскопический ядерный распад.

Дыхание застряло в горле. Это не было воображением. Артефакт из его прошлого вошёл в резонанс с адской машиной из его настоящего.


Он вспомнил о крупинке чёрного песка, случайно затерявшейся в кармане комбинезона после того самого планового осмотра. Пылинка из праха сгоревших миров. Он высыпал её на стол. Дрожащей рукой поднёс ладонь с зерном.


Контакт.


В тот момент, когда их поля соприкоснулись, зерно взорвалось светом. Не жёлтым, не красным. Белым. Цвета экрана смерти Windows.


Жгучая боль пронзила ладонь. Он вскрикнул, отдёргивая руку. На коже остался красный ожог, идеальный отпечаток зерна.


А вместе с болью пришёл пакет данных. Видение.


Loading image: hell.jpeg


Он стоит на краю котла, наполненного кипящим чёрным песком. И песок втягивает в себя всё. Свет. Время. Его. Над котлом – лицо Лиды, искажённое помехами, шепчущее его имя.

Видение схлопнулось. Он смотрел на свою обожжённую ладонь, на маленькое чёрное зёрнышко. Оно не было сувениром. Оно было аппаратным ключом. Катализатором.


Обугленное зерно кармы, принесённое с берегов Онона, оказалось совместимым с драйверами «Анатолии».


Он снова взял его. Теперь оно было холодным. Мёртвым. Словно разрядилось после всплеска.

Он засунул его обратно в мешочек. Два артефакта. Камень с дырой – его первая системная ошибка. Обугленное зерно – ключ к финальной отладке. Он не знал, благословение это или вирус-загрузчик.


Но он знал, что этот крошечный кусок угля теперь – часть его интерфейса. Ещё один инструмент для вскрытия трупа реальности.


Глава 12. Голос из Разлома

Сна не было. Был только белый шум в голове и трещина-спираль, выжженная на сетчатке. Она стала центром его вселенной. Наваждением. Он был уверен – это не просто дефект. Это был порт. Открытое соединение. И он должен был подключиться.

Обугленное зерно Доржо, аппаратный ключ из прошлого, было единственным интерфейсом, который мог сработать. Риск был равен вероятности полного стирания личности. Но отчаяние – отличный мотиватор для нарушения протоколов безопасности.