Соломон Торвус
Кузня Богов

Пролог

– Внимание, товарищи!

– Выход из варп – туннеля через пять, четыре, три, два, один…

На мгновение – полная тишина. Индикаторы погасли, будто корабль на пару секунд задержал дыхание. Потом резкий хлопок, глухой, как артиллерийский выстрел, и зелёные огни вспыхнули снова, заливая капитанский мостик холодным светом.

Голос из динамика звучал резко и чётко, словно приказ на параде.

– Внимание, товарищи! Повышенный уровень готовности! Личному составу занять свои посты! – через секунду команда повторяется, но уже тише, уходя эхом в металлические коридоры.

Огромный корабль дрожал от возвращения в реальность, будто медведь, проснувшийся после спячки. Каждый выход из варпа всегда отдавал вибрацией по всему корпусу. Каждая заклепка, каждая плита были напряжены до максимального предела. Металл скрипел и стонал, но корабль стойко выдерживал нагрузку. Он всегда выдерживал.

Гвардейский эсминец “БАЙКАЛ”, мощь и ярость 6 космического флота СССР. Этот корабль был воплощением советской военной мысли – тяжёлый, неповоротливый, почти уродливый, но практически неубиваемый. Он был, как тяжелый танк времён старой Земли, только с плазменными турбинами вместо гусениц.

Его корпус, массивный и угловатый, был покрыт толстым слоем композитной брони, закалённой в горнилах Урала. Следы многочисленных стычек и грубые сварные швы говорили о славных победах и тяжёлых испытаниях лучше любых наградных листов.

На носу корабля, выгравированный глубоко в обшивку, красовался огромный серп и молот – символ непоколебимой мощи Советского Союза. Этот символ не был просто изображением, он казался его частью, как будто вбитый в саму душу корабля. Вокруг него строгим, рубленым шрифтом шли слова: “Пролетарии всех стран, соединяйтесь!” – и каждая буква была глубиной в палец.

Капитанский мостик эсминца воплощал саму суть советской инженерии – строгий, функциональный стиль без единого излишества. Панели управления, усеянные кнопками размером с копейку, тяжёлыми тумблерами и мерцающими янтарными индикаторами, светились приглушённым зелёным светом. Всё было сделано на века – кнопки нажимались с характерным металлическим щелчком, а тумблеры переключались с глухим, надёжным "чпок". Никаких сенсорных экранов – всё механика, всё с уверенностью, что не подведёт в бою.

Воздух был густым и плотным – смесь машинного масла, озона от перегретой электроники и того особого запаха техники, который невозможно спутать ни с чем. Где-то тлеет папироса, где-то парит чай в подстаканнике. Так пахнет советский космос – как завод, как цех, как дом.

В центре зала возвышался огромный голографический дисплей – разработка оборонных КБ – на котором переливались звёздная карта и потоки телеметрии. Проекция мерцала и временами тускнела – технология была надёжной, но не изящной.

На стенах мостика висели обязательные портреты Ленина и Генерального секретаря, а также фотографии героев отечественной космонавтики – Гагарина, Терешковой, Леонова. В почётном углу развевался красный стяг с золотым гербом СССР, а рядом с ним – вымпел "За мужество" с перечнем сражений, в которых участвовал "Байкал".

На одной из панелей кто-то из техников наклеил самодельную табличку: "Работает – не трогай, не работает – стукни разок".

Гул сервоприводов мешался с потрескиванием статического электричества, писком индикаторов и мерным постукиванием реле. Где-то в глубине корабля ворчали турбогенераторы, а вентиляторы гнали воздух по воздуховодам с характерным свистом. Всё вместе – как дыхание огромного живого существа.

Время от времени раздавались короткие, рубленые команды офицеров – никаких лишних слов, всё чётко и по делу. Советская школа управления не терпит болтовни.

– Товарищ майор, вот мы и прибыли в квадрат назначения, система Альфа Центавра B, район Кроноса, – голос капитана 1-го ранга Филатова звучал уверенно и хрипло.

Старый морской волк, он прошёл огонь, воду и медные трубы – участвовал в сражении за Веста-систему, где "Байкал" три часа держал оборону против целой эскадры противника, стоя как каменная стена против бури. Вместо левой руки у капитана был бионический протез, а на груди красовались ордена Красного Знамени, "За боевые заслуги" и медаль "За отвагу".

Он стоял у большого иллюминатора, наблюдая за россыпью звёзд сквозь толстое армированное стекло – настолько толстое, что могло бы, наверное, выдержать прямое попадание метеорита. В его усталых глазах читалась твёрдая решимость выполнить поставленную задачу любой ценой.

– То, что ты сейчас видишь на экране, – американский научно-исследовательский корабль "Чарльз Дарвин". Пропал пятьдесят лет назад во время экспедиции в планетарную систему HD 181433. А теперь вот он. – капитан сделал затяжку папиросы и выпустил дым в сторону вентилятора. – Вернулся. Сам.

Он замолчал, разглядывая изображение на дисплее. Корабль выглядел странно – длинный силуэт судна, чужой, непривычно гладкий. Странные наросты на корпусе, словно кора. Контуры плывут, мерцают, будто сам корабль не до конца существует.

– 87 световых лет от Солнца… – бормочет Филатов – Далеко же они забрались… И не спрашивай, как он сюда попал, минуя все существующие гиперврата. Я сам не знаю. – Капитан затушил папиросу в толстой алюминиевой пепельнице с гербом ВКС.

– Официально экипаж занимался поиском планет, пригодных для колонизации, изучением новых форм жизни, геологией, селекцией, фармакологией, генной инженерией… и одному богу известно чем ещё. – Больше пока ничего не могу сказать. Гриф "совершенно секретно". Так что работаем с тем, что есть.

Майор Казаков – крепкий мужчина с лицом, обветренным космическими ветрами, и пронзительными серыми глазами – кивнул в ответ на слова капитана. На его камуфляжной форме виднелись нашивки воздушно-десантных войск и значок "Классный специалист" первого класса.

В его взгляде читалась смесь усталости и профессиональной сосредоточенности. Что-то в этом задании было неправильным. Слишком много секретности, слишком мало информации. Пропал корабль у черта на куличках, а обнаружили его здесь, в Альфа Центавра B. Как он сюда попал? Много вопросов и чертовски мало ответов.

– Инженеры готовят МДК к старту, – сказал капитан Филатов, задержав взгляд на майоре. – Но по твоему лицу вижу, сомневаешься, майор.

Казаков ответил сухо, без строевой показухи: – Товарищ капитан, вы знаете меня. Если что-то не нравится – я не молчу.

– И поэтому ты до сих пор в звании майора, Казаков. А мог быть уже как минимум полковником, – капитан Филатов устало усмехнулся, достал еще одну папиросу, посмотрел на нее, закурил и продолжил. – Говори.

– Товарищ капитан, я сомневаюсь в целесообразности этой миссии. Почему мы? Это не наш профиль. Мы – штурмовой десант, а не следственная бригада. Могли бы прислать сюда полковника Степанова с его бойцами. Они профи в таких делах.

Капитан глубоко затянулся, выдохнул клуб дыма, стряхнул пепел с папиросы и сказал:

– Почему мы? Потому что ближе никого нет. А насчёт полковника Степанова… Ты ведь еще не в курсе. Его отряд расформировали, а самого взяли под стражу до выяснения. И предвидя твой вопрос, сразу скажу: не знаю, из-за чего. Да и вообще… дело очень мутное. Но официальная версия – госизмена. Но ты знаешь, что это враньё. Как и я.

Он сделал паузу, затем произнёс:

– Партия сказала – надо.

– Комсомол ответил – есть, – механически добавил Казаков.

Филатов кивнул.

– И если нет больше вопросов – поднимай своих архаровцев. Хватит им отдыхать.

На стене позади капитана висел плакат: "Советский воин – освободитель галактики!" На котором был изображён десантник в бронекостюме, попирающий американский флаг на фоне звёзд.

– Так точно, товарищ капитан 1-го ранга, разрешите идти? – чётко отчеканил Казаков, вытянувшись в струнку.

– Иди, Казаков… иди… – тяжело вздохнул капитан, и посмотрел в иллюминатор. – И не забудь про наших… пассажиров. Они уже ждут.

Он произнёс последние слова особенно тихо, и майор понял – об этом лучше не спрашивать при посторонних.

Казаков отдал честь по-уставному и направился к выходу. Его сапоги гулко стучали по металлическому рифлёному настилу. В голове роились нескончаемые вопросы: "Что они нашли на "Дарвине"? Как он сюда попал? Почему Степанов?"

За его спиной на мостике продолжалась привычная работа – офицеры склонились над пультами, техники проверяли системы, а из динамиков доносились отрывки "Марша авиаторов":

"Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…”

Но почему-то в этот раз он звучит не героически – а тревожно.

Будто сама песня знает, что сказка давно кончилась.