Карева Елена
Роза Шрёдингера

А может, роза?

Елена Карева – фигура весьма самобытная на современном поэтическом небосклоне. Ощущение, что перед нами автор, не испытавший влияния русской поэзии последних лет ста, возможно, возникает у всех, кто знаком с ее утонченной и весьма необычной, с точки зрения формы, лирикой. Возможно, по этой причине она и не известна широкому кругу читателей. «Роза Шрёдингера» – ее пятая книга стихотворений, и вместе с книгой «My Precious», четвёртой по счёту, составляет диптих, связанный и содержательно, и стилистически, и посвящением. Это ещё одна книга саморефлексий “перед лицом вечности“.

Лирика как дневник, рассказ о моментах подлинности, очевидно, наиболее органична для этого автора. Перед нами – дневник души, души поэта, эмоциональное переживание мира и есть реальность, в которой протекает его настоящая жизнь.

Установка на элитарность эмоции, отчеканенная романтиками, и – тут же – исповедальный тон, выговаривание «на миру», хотя разговор предназначен и не для каждого, парадоксально сплетены в стихах Елены Каревой. Однако ее стиль парадоксален не только этим. Разговорная интонация органично перетекает в молитвенную и обратно; смысловые отголоски поэзии Серебряного века сливаются с упоминанием конкретных предметов современного быта; повседневность проживается и как распятие, и как среда, рождающая порыв в иномерное; женственность в ее жажде перелиться в другого восходит до общечеловеческой тоски о «высшем».

Композиционное решение книги принципиально отличается от книги предшествующей. Мы видим целостный текст, не разделённый на самостоятельные части. При этом последовательность лирических стихотворений объединена чётко сформулированным конфликтом, конфликт этот не статичен. За счёт этого книга читается как драма, даже как детектив. В чем же интрига? Главная тема книги – стремление к переходу в то качество жизни, в котором возможное высшее «Я» лирической героини перестанет быть только возможностью, вопреки или благодаря смерти, которой в последнем смысле, в этом контексте, конечно же, нет. При этом у главной темы есть подголосок, может быть, и контрапункт. Не все так однозначно. Может быть, есть смысл и в том, что случайно сопровождает поэта в его главном, по сути мистическом, пути-устремлении? Ведь блеск луны, плеск реки, вся прелесть материального мира освящается поэтическим воображением… Впрочем, каждый, кто прочитает книгу, сам сделает вывод. Елена Карева ставит вопрос «А может?..» и отвечает так. Прекрасное, положим роза, это то, что и существует, и не существует, подобно поэзии, ведь все зависит от наблюдателя: от его желания видеть или не видеть. Это последний из парадоксов, который не останется не замеченным в книге: классически романсовый, в целом романсовый, голос озвучивает постмодернистские истины – квинтэссенции 21 века.

Елена Янушевская

…a toad has about the most beautiful eye of any living creature. It is like gold, or more exactly it is like the golden-coloured semi-precious stone which one sometimes sees in signet rings, and which I think is called a chrysoberyll.

G. Orwell,

“Some Thoughts on the Common Toad”

Dedicated to Y.K. -

conditio sine qua non

You take it or leave it

It's just my life

the Rolling Stones

«Блестит асфальт, забрызганный неоном…»

Блестит асфальт, забрызганный неоном,
роняют искры в лужи фонари,
и капли бьются о стекло со звоном,
и лампы зажигаются внутри,
и хочется дремать под одеялом
над книгой, выпадающей из рук…
Так в чём же дело? – дело-то за малым:
сначала написать её, мой друг.

Автопортрет в интерьере

Сижу и отражаюсь в хроме,
а может, никеле кривом,
и думаю: а что есть кроме
владенья словом? В остальном

ввиду печальной перспективы
всё потерять в единый миг,
и лилии не так красивы,
как выстраданный свой язык.

И губы кривит отраженье,
и нервно водит языком,
переживая отторженье,
облизывает их тайком.

«В каком-то дальнем полумраке…»

В каком-то дальнем полумраке,
как будто в прошлом, как во сне,
слова – мерцающие знаки, —
дрейфуют медленно ко мне.

Как отражённые светила,
в холодном зеркале огни
о том, что не было, но было
идут поведать мне они.

О том, что будет, мы негласно
договорились, что молчим.
Сияет месяц в небе ясно.
Звезда любви дрожит над ним.

«В молчании плывут светила…»

В молчании плывут светила,
в молчании цветут цветы.
Превосходящая их сила
сосредоточена, как ты,

там, где бесплотные идеи
как звёзды светят с высоты
на мраморные орхидеи —
земные сонные мечты.

«Ты – вдохновение и мука…»

Ты – вдохновение и мука
без вдохновенья умереть;
уйти, оставить всё, без звука.
Не возвращаться больше впредь.

И больше не увидеть пламя,
которое и жгло, и жжёт
своими синими огнями.
Но не могу, и здесь я, вот.

«Как солнце плещется в волне…»

Как солнце плещется в волне,
и радость теплится во мне,
звезда в глубокой синеве
цветёт оранжево и стройно,
так, глядя в море этих глаз,
где корабли меняют галс,
как будто бы танцуют вальс,
ах, я вздыхаю неспокойно.

«Всей грустной музыки грустней…»

Всей грустной музыки грустней,
всей безнадёги безнадёжней —
понятно, что, – мне сложно с ней,
а без неё всё односложно,

а без неё и я – не я,
а без меня – да всё неплохо
в бескрайнем море бытия;
здесь точка – выстрел – вместо вздоха.

«Бесконечное эхо твоей красоты…»

Бесконечное эхо твоей красоты
наполняет влюблённого сердца сады,
словно блики, пронзившие толщу воды
и железных шипов нежной розы следы.

И струится, как кровь, в этих тайных садах
и бесстрашный огонь, и пылающий страх,
словно искры танцуют в вечерних кострах,
как слова, что блуждают в ночи на устах.

«Оранжево искрит в молчанье…»

Оранжево искрит в молчанье,
лишь только выключаю свет.
Бенгальское её звучанье:
огонь, огонь – и весь ответ.

И только сердце каменеет,
когда, сквозь август проходя,
она над бездной пламенеет
сквозь капли звёздного дождя.

«Совсем не чувствуя вины…»

Совсем не чувствуя вины,
слова идут из глубины,
подчас со скоростью улитки —
подземные живые слитки.

Подчас как молния блеснут
среди тяжёлых, тёмных смут —
летят, как золотые блики,
слова – прозрачные улики

того, как мы здесь одиноки;
слова – прозрачные намёки,
слова – невзрачные сиротки,
затерянные в море лодки.

Колыбельная

И вот, серебряная рябь
сквозит среди камней,
вдоль берега за рядом ряд
торчащих средь зыбей.

И вот, серебряная зыбь
искрится под луной,
как чешуя небесных рыб,
скользящих в час ночной.

И звёзды на небе горят,
горят в волне огни,
они текут, они не спят,
а ты, мой друг, усни.

«И небо такое – в цвет чёрного перца…»

И небо такое – в цвет чёрного перца,
а звёзды – как крупная соль,
и всё это – мука для бедного сердца,
далёкая, вечная боль.

Какая-то непобедимая мука.
Всё небо в холодном огне,
который зачем-то – вот странная штука, —
ночами приходит ко мне…

«А сердце – это место свято…»

А сердце – это место свято,
и от случайных глаз сокрыто.
Шиповник, земляника, мята,
всё остальное позабыто.

А занято оно иль пусто,
прозрачно, солнечно утрами,
под вечер холодно и грустно, —
да что там разберёшь в тумане…

«Сегодня я проснулась ночью…»

Сегодня я проснулась ночью,
в четыре; около того.
В окне по небу плыли клочья —
обрывки сна, и сквозь него

луна, как мятая бумага,
как золотистая слюда
сияла, и блестела влага,
как будто мёртвая вода,

которой этот диск огромный
был кем-то щедро окроплён,
и я вернулась в сон свой тёмный —
ведь это был хотя бы сон…

«Протягиваю руку за письмом…»

Протягиваю руку за письмом,
а голову, окутанную сном,
ещё не отрываю от подушки,
переходящим писаной пером,
которого я не отдам добром —
да, не отдам, – и это не игрушки.

«А я смешна, когда без сна…»

А я смешна, когда без сна
лежу, слова перебирая,
как будто бы ключи от рая —
ведь без двери вокруг стена.

«И, в общем, я слова не подберу…»

И, в общем, я слова не подберу:
всё пробую и пробую; всё тщетно.
Конечно, может, повезёт к утру,
а, может, рассосётся незаметно,
но вряд ли: полыхание страстей
не пустит ничего себе на смену.
Скорей, при попустительстве властей,
я (здравый смысл, ау) убьюсь о стену.

К портрету

И, говорят, на вилле Адриана
по кругу время ходит у фонтана
(хотела написать, что вдоль пруда,
одумалась), и ладно бы, но странно —
бывает, зависает иногда,

и одевает мрамором колени,
и направляет взгляды на предмет,
как в знойный полдень, не дающий тени,
источник зноя до скончанья лет,

и ты стоишь, перебирая
причины, по которым злая страсть
тебя в пучину бросила, играя,
пред тем, как сохраниться, и пропасть.

«Любовь точна: в одну воронку…»

Любовь точна: в одну воронку,
вконец и в пику, в унисон,
одну последнюю печёнку,
остаток жизни. Страшный сон.

Без объявлений, незаметно,
той самой каплею, до дна;
всё остальное беспредметно.
Бессмысленно. Она одна.

«Причина к следствию глуха…»

Причина к следствию глуха,
а сердце к боли равнодушно
бывает; повод для стиха
жесток; перо руке послушно.

Где капля крови упадёт —
там завтра роза расцветёт.

«Дорогою весенних слёз…»

Дорогою весенних слёз,
сокрытой за стеною плача
из терний нераскрытых роз
и прошлогодних роз на сдачу,

иду не волею своей;
своей – туда, где всё нетленно,
поёт для розы соловей,
и роза рдеет неизменно.

«И вечно собираясь в вечный Рим…»

И вечно собираясь в вечный Рим,
тот, где горят над пиниями сферы,
жестоко мы и яростно горим,
мосты сжигая и паля галеры.

Как прочие чужие города,
в которых тихо розы расцветали;
но мы назад не смотрим никогда.
И за пожаром видно их едва ли.

«Пока на этом адском зное…»

Пока на этом адском зное
истлеешь, в пепел обратясь,
проклясть успеешь всё земное,
и с неземным оплакать связь.

«Есть мир, где праздник каждый день…»

Есть мир, где праздник каждый день,
и ночь в огнистых фейерверках,
и от фонариков на ветках
в цветах узорчатая тень.

И предрассветный мир, другой —
они отделены мгновеньем, —
там искры падают с шипеньем,
и в небе дымный след дугой.

И там рассвет не настаёт.
И нету из него исхода.
Одно и то же время года.
И даже ветер не поёт.

«– ты слышишь, золотая птица…»

– ты слышишь, золотая птица
поёт в серебряном саду?
– к чему такая небылица?
– к тому, что я с ума сойду,
пытаясь передать словами
всё то, о чём она поёт…
а небо звёздное над нами
молчит, холодное, как лёд.

«…уже бы скорее, и вправду, зима…»

…уже бы скорее, и вправду, зима:
и радужный блеск, и холодная тьма.
…и кружатся сбитые в стаи тела,
не зная: не все доживут до тепла.

«Огонь души уходит в тело…»

Огонь души уходит в тело,
когда вокруг лишь снег да снег;
ты в нём ныряешь неумело,
пустите – просишь, – на ночлег.

Ты умоляешь – нет ответа,
ты замерзаешь – там темно,
там в окнах нет ни капли света,
там нет… ты умер. Всё равно.

«А я люблю твои запястья…»

А я люблю твои запястья,
ладони, тонкие персты,
в которых, словно птицу счастья,
любовь за крылья держишь ты,

и медлишь, и трепещет птица,
как сердце, рвущееся ввысь,
и вот ещё одна страница,
ещё. Смирись, душа, смирись.

«Кругами ходит равнодушно…»

Кругами ходит равнодушно
Звезда по небу надо мной.
И ей любви моей не нужно:
там, наверху, порядок свой.

Я знаю всё, и жду смиренно —
придёт? Однажды я умру,
когда легко и постепенно
она растает поутру.

«Сияют звёзды в небесах…»

Сияют звёзды в небесах,
и отражаются в чернилах;
перо выводит: волосах,
и далее, запнувшись: милых.

Волной фиалковых кудрей
уплыть навеки, без возврата…
Мы делаемся тут мудрей,
а невозможность – это плата.

Корабль

1

Корабль мне снится по ночам,
(и если б снился только ночью):
приятен он моим очам,
и будто вижу я воочью,

как входит он, не торопясь,
и зависает над волною,
как солнце в ней рисует вязь,
потом сменяется луною,

и как волна ласкает борт,
как затихает шумный порт.
Как будто он пришёл домой.
И слёзы взгляд туманят мой.

2

Как будто жемчуг на ладони
как в створке раковины спит,
и бухта в скалах как в короне,
и с птичьего полёта вид

на сон его и безмятежность;
а что он видит там, во сне —
не ведаю, и злая нежность
вскипает как волна во мне.

«Всегда слегка потусторонне…»

Всегда слегка потусторонне,
в толпе и далее везде,
стою, как будто на перроне,
жду отправления к звезде.

Дела в обычном беспорядке,
дорога очень непроста:
затянутые пересадки.
Полуоткрытые уста

беззвучны. Пусть щебечут птицы,
глаза пусть ищут свой маршрут,
пусть все ненужные столицы
умрут во мне сегодня тут.

«Нанизаны на шпили облака…»

Нанизаны на шпили облака,
как чеки, накладные, партитуры.
И держат их скреплёнными века
направленные к вечности фигуры.

И чёрные взлетают из-под ног,
а белые над морем реют стаи,
и город, словно каменный венок,
на светозарной ряби держат сваи.

И сердце, словно бабочку игла,
удерживает прикреплённым к строчке
то, что диктует. Если б я могла
длить вечно эту боль, не ставя точки.

«Всё знать нельзя, но сердцу больно…»

Всё знать нельзя, но сердцу больно
от ржавой и тупой иглы;
то вдруг отпустит – и невольно
оно летит в миры, миры…

Всё видит, что забудет скоро,
болея, чем пренебрежёт.
Ах, счастье хрупко, тонкокоро,
под коркой лава. Ждёт, и жжёт.

«Прозрачное пламя тягучим стеклом…»

Прозрачное пламя тягучим стеклом
течёт, застывая в эфире холодном
то сердцем стеклянным, стеклянным пером,
и я застываю в усилье бесплодном

понять, отчего неизменны, как встарь,
фигуры судьбы непостижной и речи,
а воск оплывает, как жидкий янтарь,
и плачут, и плачут стеклянные свечи.

«Это просто зима человеческих чувств…»

Это просто зима человеческих чувств.
Это просто усталость лежит вековая
саркофагом на углях высоких безумств,
и они там молчат, впрочем, не остывая.

Впрочем, он обратим, этот полураспад,
как миграция брошенной жизни в искусство,
чтоб потом, на бегу обратившись назад,
ты и в камне узнал неизменное чувство.

«Покупаю игрушки…»

Покупаю игрушки
для ёлки моей мечты:
ледяные избушки,
и огненные цветы,

золотистые свечи,
что горят бенгальским огнём
(остальное – при встрече
в новогоднем мире ином).

«Для тех, кто вышел из неизвестности…»

Для тех, кто вышел из неизвестности,
а изведанным пренебрёг,
не существует привязки к местности,
если местность – не пара строк.

Нет у них ни роду, ни племени —
кто подкидыш в семье муз, —
также не существует времени
не вступившему с ним в союз.

Вот, душа, ты и неприкаянна,
не прибиться тебе к другой.
Всё тебе красота и тайна,
ну, а людям нужен покой…

«Когда не подпускают ближе…»

Когда не подпускают ближе,
мы мучаемся здесь, в дали,
мертва, хладна, туманна иже.
Как корабли за край земли

ушедшие, живут за краем —
теперь им буря дом родной…
Но всё равно мы умираем,
к земле прибитые волной.

«И ты, как чёрная скала…»

И ты, как чёрная скала,
средь волн, свирепствующих люто,
где даже туча не спала —
и туче не нашлось приюта, —

и в размышлениях и снах
об этот камень бьётся сердце,
и кувыркается в волнах,
не выдержав такое скерцо.

«Как будто голубой огонь…»

Как будто голубой огонь
стекает на поверхность сферы,
как будто лижет мне ладонь,
и жажду, жажду я без меры,

чтоб стал он радостью моей,
единственной и безупречной,
а не страданьем долгих дней,
не смертной мукой бесконечной.

«И почему мы умираем…»

И почему мы умираем,
когда, казалось, жить и жить,
как будто кошка за сараем?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.