# На грани: волк и шторм

Екатерина Николаевна Косолапова

Кайл Рэндалл – альфа стаи оборотней и успешный бизнесмен, пять лет назад потерявший истинную пару: её убил Торн Грейв, альфа Северной стаи. Погрузившись в месть, Кайл ожесточился, скрывая боль за маской циника.

Кейтлин Вейл – студентка‑тихоня днём и непобедимая гонщица‑боец по кличке Шторм ночью. Она привыкла прятать силу за мешковатой одеждой.

Случайная встреча на вечеринке меняет всё: Кайл чувствует в Кейтлин родство душ и отголоски собственной боли. Перед ним встаёт выбор – продолжить войну или рискнуть сердцем. Кейтлин же боится раскрыть двойную жизнь и столкнуться с миром оборотней.

Их притяжение может как исцелить, так и разрушить. Но готов ли Кайл простить себе новую любовь? И сможет ли Кейтлин довериться тому, кто пробудил в ней чувства?

## Глава 1.

– СУЧКА МЕЛКАЯ! Я ТЕБЯ СЕЙЧАС УБЬЮ!

Рев Дмитрия сотрясает стены. Я прижимаюсь к холодной двери своей комнаты, стараясь дышать тише. Убьёт. На этот раз действительно убьёт. Сквозь щель видно его искажённое яростью лицо. Он – мой «приёмный отец». Дарья, его жена, стоит за ним с каменным выражением. Они – идеальная актёрская пара для соц служб. Два года назад они взяли меня из детдома, и два года я живу в аду.

Меня зовут Элиана Разумовская. Это их фамилия. Но я – никто. Гостья в клетке, которую кормят побоями и презрением. Чтобы не умереть с голода, мне приходится воровать еду, тайком пить воду. Каждый такой поход – игра в русскую рулетку. Опадёшь – получишь новую порцию «воспитания». Да пошли вы все нахуй, – ядовито шипит мысль где-то глубоко внутри, но тело сжимается от страха.

Я родилась в другой семье. У меня были другие родители: Елиза и Девид Митчел. Но слова «любовь» и «семья» для них были пустым звуком. Меня не хотели. И доказали это на деле.

С трёх лет моё детство кончилось. Меня оставляли одну на дни, а то и недели. Без еды. Бывало, и без воды. Почему? Что я сделала не так? – этот детский вопль до сих пор отдаётся эхом в душе. Я училась выживать. Пыталась готовить: резала пальцы вместо овощей, обливалась кипятком. К пяти годам могла сварить пельмени и подмести пол. Но вместо похвалы получала побои. За что? Да просто так. Потому что я была маленькой, беззащитной мишенью для их вечного раздражения. Я не могла защититься. Только плакать и терпеть.

Это длилось до десяти лет. Потом соседи, наконец, вызвали опеку. Родителей не было дома уже несколько дней. Начались разбирательства. Узнали, как я жила. Меня изъяли. У Митчелов отобрали родительские права. Казалось бы, спасение? Ага, сейчас.

Детский дом. Ну вот, теперь будет лучше, – наивно думала я. Как же я ошибалась. Здесь был тот же ад, только систематизированный. Меня топили головой в унитазе за «неправильный» взгляд. Запирали в тёмной кладовке с крысами на ночь. Унижали, обзывали, отнимали еду. Голод стал моим постоянным спутником. Но и это был не конец.

Меня начали «пробовать» в приёмных семьях. Три семьи за семь лет. Во всех – одна и та же история: брали для денег, для соц отчёта. Я была бесплатной прислугой, живой игрушкой для срыва злости. Мусор. Никому не нужный мусор, – эта мысль въелась в мозг как ржавчина.

И вот – Дмитрий и Дарья Разумовские. Самые искусные из всех. Для органов опеки – благодетели, спасающие трудного подростка. Для меня – надзиратели. Два года они играли спектакль. А потом маска упала.

Мне скоро восемнадцать. Деньги на меня от государства перестанут идти. И последние полгода они просто перестали сдерживаться. Теперь их ярость обрушивается на меня каждый день.

Плети, ремни, кулаки, ножи. Моё тело – это карта боли. Синяки на синяках. Глубокие, кровавые раны от ударов плетью, которые не успевают зажить. Я пытаюсь их промывать, обрабатывать чем могу, но ресурсов нет. А потом – новый удар, и старая рана разрывается, сочится кровью и гноем. Боль стала фоном моей жизни. Постоянным огненным.

– Тварь! Дармоедка! – орет Дмитрий, и его кулак обрушивается на меня.ААААА, СУКИ! ВЫ СУКИ! Я ВАС ВСЕХ УБЬЮ! – кричит внутри всё моё естество, пропитанное болью и ненавистью. Но губы сжаты. Я не издам ни звука. Это моя маленькая победа. Не дать им услышать мой стон.

Внутри меня идёт война. Одна часть – та самая напуганная девочка, которая хочет, чтобы её просто обняли и сказали, что всё будет хорошо. Которая боится темноты и криков. Другая часть – ожесточённый, выжженный злобой зверь, который готов рвать горло голыми зубами, лишь бы это прекратилось.

За что? – стонет девочка. Да просто так! Мир – говно, и люди в нём – куски дерьма! – рычит зверь. Может, я и правда что-то делаю не так? Да иди ты нахуй со своими сомнениями! Ты просто жертва, вечная жертва!

Я ненавижу их. Яростью, чёрной и густой, как мазута. Ненавижу их нарочито сладкие голоса на телефонных разговорах с опекой. Ненавижу их сытые, довольные лица. Ненавижу Дарью, которая смотрит на меня пустыми глазами, будто на таракана. Ненавижу Дмитрия, от которого пахнет водкой и злобой. Эта ненависть – единственное, что греет меня изнутри. Она не даёт сломаться окончательно. Она – мой щит и моё топливо.

Мне скоро восемнадцать. Они знают. Я знаю. Отсчёт пошёл. Что они сделают, когда финансирование прекратится? Выгонят? Или… постараются избавиться навсегда? Страх леденит душу.

Но вместе со страхом приходит что-то ещё. Холодная, стальная решимость. Я выжила в одиночку с трёх лет. Пережила родных родителей, детдом, три приёмные семьи. Переживу и этих ублюдков.

Я смотрю на свои руки в полумраке комнаты. Руки, покрытые шрамами и свежими ранами. Эти раны заживут. Все заживут. А потом… Потом я заставлю их пожалеть. Каждого. Я выживу. Не для того, чтобы простить. А для того, чтобы однажды встать во весь рост и сказать этому миру, этому ебаному цирку жестокости и равнодушия, своё последнее слово.

Оно будет состоять из двух частей: «Я» и «выжила». И этого будет достаточно.

Уже полгода я работаю официанткой в кафе «Coffee Vibes». Уютное, современное место, где варят божественный кофе и создают напитки, которые пахнут как другая, недоступная мне жизнь. Здесь целая витрина десертов: от классических до немыслимых, с сочетаниями вроде сыра чеддер и инжира. Я разношу их людям, которые улыбаются, смеются, строят планы. Ирония горячее эспрессо: я обслуживаю чужое счастье, а сама коплю на побег ценой ежедневного ада.

Всё, что я зарабатываю, у меня выбивают. Буквально.

– Где деньги? – Дмитрий блокирует выход из прихожей. От него пахнет перегаром и агрессией. – Я… я отдала всё вчера. Зарплата только завтра…– Врёшь, сука!

Его кулак со свистом рассекает воздух и обрушивается на ребро. Боль, острая и жгучая, вышибает воздух из легких. Вот же тварь! Оборотень ебучий в человеческой шкуре! – мысль проносится вихрем ярости, пока я, согнувшись, пытаюсь отползти. – Будешь ещё врать? Все деньги. Слышишь? Все. Или в следующий раз не встанешь.

Они не шутят. Могут избить до состояния, когда ты лежишь в собственной крови и слюнях, а они просто перешагнут через тебя, как через мусор, оставив гнить на этом чёртовом полу. Помощи ждать неоткуда. Мир давно доказал, что ему нет до меня дела.

Но я нашла лазейку. Маленькую, опасную щель. Мелочь от сдачи, которую забывают проверить. Чаевые, которые удаётся спрятать в потайной карман прямо сейчас, пока моя спина повёрнута к камерам, а пальцы дрожат. Крошечные бумажки, пахнущие кофе и страхом. Я коплю. Каждую купюру, каждую монету – как священный артефакт, как ключ от клетки.

Потому что у меня есть цель. ЯРКАЯ, ОСЛЕПИТЕЛЬНАЯ ЦЕЛЬ. Я хочу стать архитектором. Я нашла свой университет: Massachusetts Institute of Technology (MIT), США. Их программы – это про цифровое проектирование, устойчивые города, про будущее. Про то, чтобы создавать, а не разрушать. Читая требования для поступления, я чувствовала, как во мне что-то оживает:

Диплом? Аттестат? – Украденные ночью, несмотря на усталость и боль.

Мотивационное письмо? – Я вылила в него всю свою боль и всю свою надежду.

Рекомендации? – Подделала, отчаянно рискуя, изменив голос в телефонных разговорах.

Портфолио? – Чертежи, нарисованные ворованными карандашами на оборотной стороне старых плакатов. Макеты из упаковок, клея и фанатичной веры.

И у меня получилось. Пришло письмо: «Поздравляем… зачислены…». Я распечатала его и спрятала так глубоко, что даже если они разнесут всю комнату, не найдут. Эта бумажка – моя икона, мой порох для души.

Осталось только дождаться восемнадцати. Мой день рождения через две недели. Две недели – это 14 ударов плетью, 10 оплеух, бессчётное количество оскорблений. Но это и 336 часов, за которые я могу украсть ещё немного денег. Ещё чуть-чуть. Совсем чуть-чуть.

Вы спросите, почему я не жалуюсь? Почему не бегу в полицию, к соц работникам?

Какой в этом, блять, смысл? Меня уже «спасали». Меня передавали из рук в руки, из одной конторы в другую. Каждый раз – новые улыбчивые лица и тот же итог: пинок под зад обратно в ад, только с новыми ярлыками. Система – это такой же насильник, только в костюме и с бланками. Она не защищает таких, как я. Она делает вид. Я устала быть разменной монетой в их отчётах.

Лучше перетерпеть. Стиснуть зубы так, что, кажется, треснет эмаль. Проглотить крик и ненависть, превратив их в холодную, стальную решимость. Каждый новый синяк – это отметка в календаре, отсчитывающем дни до свободы.

Пусть бьют. Пусть отбирают последнее. Пусть считают меня сломленной тварью. Они не знают, что я уже давно не здесь. Мои мысли – за океаном, среди чертежей и расчётов. Моя душа уже парит над кампусом MIT. А это тело, которое они пытаются уничтожить, – всего лишь оболочка. Временная крепость, которая должна выстоять ещё две недели.

Я смотрю на свои руки, держащие поднос. Руки, которые разливают латте, вытирают столы, прячут купюры и сшивают края ран. Скоро эти руки будут чертить миры. Создавать пространства, полные света. И ни одно из этих пространств не будет похоже на ту тёмную клетку, где они меня держат.

Я почти у цели. Почти. Осталось только не сломаться.

Мой мир – это контрасты. Как и мой внешний вид. Сегодня на мне серый спортивный костюм оверсайз – мой любиший доспех. Он огромный, бесформенный, в нём можно утонуть и спрятать всё. Длинные тёмные волосы – ещё одна завеса. Я отпускаю их вперёд, чтобы они, как бархатный занавес, скрывали лицо, синяк под глазом и свежую царапину на скуле. В этом костюме я стараюсь выглядеть как все: просто девушка, спешащая по делам, чуть уставшая, чуть задумчивая.

Но дьявол в деталях. Или, в моём случае, – в бинтах.Из-под широкого рукава, когда я тянусь за стаканом, на секунду видна небрежно намотанная марля на запястье. На ней проступает ржаво-красное пятно. Ещё одна полоска бинта выглядывает у ворота кофты, прикрывая след от удара плетью на шее. Если бы кто-то пригляделся, они бы увидели, как я постоянно поправляю одежду, стараясь прикрыть эти предательские лоскуты. Каждый такой бинт – это крик, который никто не слышит. Символ не заживающих ран, моих личных и тех, что наносят ежедневно. Я – ходячая тайна, обёрнутая в серый хлопок.Да, у меня есть парень. Его зовут Егор Егоров. Да, странная фамилия, иногда кажется, что он меня разыгрывает. Но он – реальность. Тёплая, странная, пугающая своей нормальностью.Мы вместе уже два года. И за эти два года мы не пошли дальше поцелуев. Он не настаивает. Иногда я вижу в его глазах вопрос, но он его не задаёт.

Почему? – потому что моё тело – это карта боли, которую я не готова ему предъявлять. Каждый шрам, каждый синяк – это история унижения. Прикосновения к некоторым местам всё ещё причиняют физическую боль. А главное – я не могу. Просто не могу допустить, чтобы кто-то увидел меня такой… разобранной. Для меня близость – это не просто физиология. Это акт безусловного доверия. Стереотипно? Возможно. Но это моё железное правило. Чтобы отдать себя, я должна быть уверена на все двести процентов, что это – судьба и навсегда. Иначе это будет ещё одно предательство, на этот раз – самой себя.

Сегодня он сказал, что будет работать дома. У него срочный контракт. А у меня смена не до полуночи, как обычно, а до восьми. В голове родился план, сладкий и опасный: зайти к нему сюрпризом. Купить то самое пирожное «Наполеон» из «Coffee Vibes», которое он любит. Просто посидеть рядом, пока он работает. Услышать его голос, увидеть, как он морщит лоб, вчитываясь в документы. Украсть кусочек нормальной жизни.

Я уже представляю, как подхожу к его двери, как стучу. Улыбка на моём лице будет настоящей, впервые за долгие дни.Но пока я разношу заказы, мысль гложет: А что, если?..Что если я нечаянно задену рану, и он увидит, как я вздрогну? Что если обнимется и случайно нажмёт на больное место? Что если ветер откроет мой капюшон и он увидит свежий след на шее?

Страх холодной змейкой скользит по спине. Этот сюрприз – риск. Риск разоблачения. Риск того, что он начнёт задавать те самые вопросы, на которые у меня нет правдивых, неразрушающих ответов.Блять, Эля, тебе всегда мало проблем? – шипит внутренний голос, голос самосохранения. Сидела бы тихо, копила деньги и молчала.Он юрист. Интеллектуал с добрыми глазами. Его мир – статьи, законы, логика. Мой мир – инстинкты, боль и тихий воровской расчёт. Не знаю, что он во мне нашёл. Но он стал моим тихим причалом.

## Глава 2.

Сегодня он сказал, что будет работать дома. У него срочный контракт. А у меня смена не до полуночи, как обычно, а до восьми. В голове родился план, сладкий и опасный: зайти к нему сюрпризом. Купить то самое пирожное «Наполеон» из «Coffee Vibes», которое он любит. Просто посидеть рядом, пока он работает. Услышать его голос, увидеть, как он морщит лоб, вчитываясь в документы. Украсть кусочек нормальной жизни.

Я уже представляю, как подхожу к его двери, как стучу. Улыбка на моём лице будет настоящей, впервые за долгие дни.Но пока я разношу заказы, мысль гложет: А что, если?..Что если я нечаянно задену рану, и он увидит, как я вздрогну? Что если обнимется и случайно нажмёт на больное место? Что если ветер откроет мой капюшон и он увидит свежий след на шее?

Страх холодной змейкой скользит по спине. Этот сюрприз – риск. Риск разоблачения. Риск того, что он начнёт задавать те самые вопросы, на которые у меня нет правдивых, неразрушающих ответов.Блять, Эля, тебе всегда мало проблем? – шипит внутренний голос, голос самосохранения. Сидела бы тихо, копила деньги и молчала.

Но другой голос, тихий и упрямый, настаивает: Ты заслужила этот кусочек тепла. Хотя бы на час. Хотя бы на миг.

И я принимаю решение. После смены я куплю то пирожное. Надену поверх кофты свой тёмный шарф, чтобы прикрыть бинт на шее. Буду осторожна, как сапёр на минном поле.

Я иду к нему. Не просто к парню. Я иду к своему выбору. К своей маленькой, украденной у судьбы, возможности быть просто человеком, а не жертвой. Даже если этот путь лежит через риск и боль. Даже если под серым оверсайзом бинты по-прежнему окровавлены.

Попрощавшись с хозяйкой «Coffee Vibes» – милой, доброй женщиной, которая всегда умела выслушать, не задавая лишних вопросов, – я вышла на улицу. Жаль, что через две недели меня не будет ни в этом городе, ни в этой стране. Жаль, что приходится оставлять здесь такие редкие островки тепла.

С коробкой «Наполеона» и двумя стаканами кофе я направилась к Егору. Без предупреждения. У меня был его ключ – он дал его мне когда-то, предлагая переехать. Я отказалась, а он сказал: «Дверь всегда для тебя открыта». Иронично.

Я подошла к его двери. Она была закрыта. Странно. Он же сказал, что работает дома. Зачем тогда запираться? Он никогда так не делал. Лёгкая тревога шевельнулась внутри, но я заглушила её: Не выдумывай. Наверное, просто задумался и автоматически щёлкнул замком.

Вставила ключ, повернула. Тишина. И первое, что бросилось в глаза в гостиной: на столе перед телевизором – два бокала вина, почти пустые, и доска с суши, с двумя парами палочек. В воздухе висел сладковатый запах алкоголя и дорогих духов. Не его.

Взгляд скользнул ниже. На полу, на пути к кухне, была разбросана одежда. Его рубашка. Женская блузка. Юбка. Колготки. Всё это лежало в такой небрежной, торопливой последовательности, что картина сложилась мгновенно.

В груди что-то ёкнуло, замерло, а потом начало сжиматься ледяными тисками. Я перестала дышать. Разум кричал «нет», но тело уже всё поняло. Я медленно, как в кошмаре, поднялась по лестнице на второй этаж, в спальню. Каждый шаг отдавался в висках глухим стуком.

Дверь была приоткрыта. И я увидела их.

Мой парень. Моя подруга. Амалия. Единственная, кому я доверяла. Кому рассказывала про побои, синяки, про свою адскую жизнь. Кого считала сестрой. Они спали. Вернее, он, Егор, двигался над ней, засовывая в неё свой член, а она, моя «близкая подруга», стонала, вцепившись ему в плечи.

Боль ударила не в сердце, а куда-то глубже, в самую душу. Острая, разрывающая, но странно тихая. Не от предательства Егора – от него я уже почти ничего не ждала. А от предательства Амалии. Это была та рана, в которую воткнули нож и провернули.

Я стояла в проёме, «Наполеон» и кофе всё ещё в моих руках. И на тяжёлом, сдавленном выдохе вырвалось одно только слово, тихое и хриплое:– Амалия…

Она дёрнулась, как от удара током. Оттолкнула Егора и села, дико уставившись на меня. Простыня сползла, обнажив её плечи.– Элианна?! О Боже! – в её глазах был животный шок, паника пойманной воровки, но ни капли раскаяния.

Амалия (заикаясь, хватая простыню): Эля… Я… Это не то, что ты думаешь! Мы… мы просто выпили, и всё как-то само… Это случайность!Элианна (голос тихий, ровный, ледяной): Случайность? – я качнула головой, чувствуя, как внутри всё застывает и превращается в лёд. – Случайности не случайны, Амалия. Особенно такие. Особенно со мной. Егор (приподнимаясь, голос хриплый от сна и вина): Элианна… Заткнись уже, Амалия. Давай поговорим спокойно. Ты не понимаешь…Элианна (перебивая, всё тем же спокойным, страшным голосом, в то время как сердце рвалось на части): Поговорить? – я слабо усмехнулась. – О чём? О том, как вы «случайно» оказались голыми в одной постели? О том, как она «случайно» знала каждую мою боль, чтобы метить точнее? Вы что, думали, я, наивная дура, даже этого не замечу?

Я поставила коробку с пирожным и кофе на столик у двери. Рука не дрогнула.Амалия (начиная плакать, но в её слезах была театральность): Прости! Я не хотела тебя предать! Он сказал, что вы в ссоре, что ты холодная…Элианна (на тяжёлом выдохе): Не надо. Не унижай себя. Ты хотела. Ты осознанно пришла сюда. Осознанно пила его вино. Осознанно разделась и легла в его постель. Ты вчера спрашивала, как у нас дела! Вчера! Зачем? Чтобы убедиться, что я всё ещё в своём аду и не появлюсь? Ты знала каждую мою рану и решила воткнуть нож в самую глубокую и провернуть. Подружка.

Егор (грубо, вставая и натягивая штаны): Хватит этой истерики, Эля! Мы взрослые люди, понимаешь? Ты сама два года ничего не давала! Что ты хотела? Чтобы я монахом стал? Ты даже прикоснуться к себе не даёшь, вся в своих тараканах и шрамах! Его слова добили. Это было хуже, чем сам факт измены. Это было обесценивание всего – моих страхов, моей боли, моего права решать, кому и когда доверить своье искалеченное тело.

Элианна (ледяным шёпотом, в котором клокотала ярость): Истерики? Нет. Есть только одно – понимание. Я хотела верить, что человек, которого я люблю, может подождать. Может увидеть за шрамами и тараканами человека. Но я ошиблась. В тебе, Егор. И в тебе, сестрёнка. Вы просто хотели тёплое тело рядом, без души, без истории. Без проблем. Ну так получите.

Я повернулась, чтобы уйти. Смотреть на них больше не было сил.Амалия (испуганно): Эля, подожди! Мы можем всё объяснить!Элианна ( оборачиваясь): Объясняйте друг другу. Мне больше не интересно. И знаете что? Горите вы оба. Наслаждайтесь друг другом. Надеюсь, оно того стоило.

Я стояла в дверном проеме, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Внутри всё кричало, рвалось на части, горело адским пламенем. Но лицо… лицо было маской из льда и камня. Ни одной трещины. Ни звука. Они не увидят. Не смеют. Я научилась этому давно: в детдоме, в приёмных семьях – слёзы только разжигали агрессию.

Я смотрела на Амалию, которая жалко куталась в простыню, и на Егора, пытавшегося придать лицу выражение делового раскаяния. В горле стоял колючий ком, а в груди будто бились осколки разбитого стекла, прорезая плоть с каждым ударом сердца.

Элианна (голос ровный, безжизненный, будто читает с чужого листа): За что, Амалия? – звук собственного голоса был чужим. – Что я тебе сделала? Просто скажи. Один только раз – честно. За что?

Мой спокойный тон, казалось, испугал её больше любой истерики. Она попятилась, её глаза бегали от меня к Егору и обратно.

Амалия (путано, захлёбываясь): Эля… это… всё вышло случайно! Ты же понимаешь, мы выпили лишнего, нахлынули эмоции… я была не в себе…Элианна (перебивая, шёпотом, в котором звенят лезвия): Замолчи. – Одно слово, но оно повисло в воздухе, тяжёлое и окончательное. – Не смей говорить про эмоции. Не смей говорить про случайность. Ты знала. Ты знала всё. Каждый синяк, который я маскировала. Каждую ночь, когда звонила тебе, потому что боялась заснуть. Каждую копейку, которую прятала, чтобы сбежать. Ты была единственной, кому я говорила: «У меня есть Егор. Он мой островок, моя тихая гавань». И ты пришла на этот островок с факелом. И сожгла его дотла.

Внутри всё кричит. Кричит так, что, кажется, лопнут барабанные перепонки. «СЛУЧАЙНОСТЬ? БЛЯДЬ, СЛУЧАЙНОСТЬ? Случайно раздвинула для него ноги? Случайно стонала под ним, пока я, последняя дура, несла ему этот идиотский «Наполеон», как какой-то символ нормальной жизни? Я хочу разорвать эту простыню. Хочу вцепиться им в волосы и стукнуть их лбами. Стереть эти самодовольные, виноватые рожи. Но нет. НИ-КОГ-ДА. Не дам им этого. Не дам им увидеть, как они меня добили. Соль – для ран. Тишина – для палачей.

Амалия (сквозь начинающиеся всхлипы, больше похожие на игру): Прости меня, пожалуйста! Я не хотела тебя ранить!Элианна (холодно, как будто констатируя погоду): Простить? – Я сделала крошечный шаг вперёд, и они обое синхронно дёрнулись. Где-то в глубине, под слоями боли, шевельнулось что-то тёмное и удовлетворённое. Боитесь. Хорошо. – Мне тебя не за что прощать. Тебе не нужно прощение. Тебе нужен был он – бери. Всё, что я считала чистым и своим в этом городе, оказалось гнилью. Ты просто это доказала. Спасибо за наглядность.

Тут в разговор вступил Егор. Он встал во весь рост, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией, над двумя женщинами.Егор (голос с фальшивыми нотками усталого здравомыслия): Элианна, давай без драм. Мы все взрослые, сложились обстоятельства. Ты сама создавала дистанцию, что ты вообще хотела? Нереально ждать, что мужчина будет вечно жить в режиме ожидания.

Его слова не стали последней каплей. Они стали ведром ледяной воды, вылитой на тлеющие угли ярости. Всё внутри не погасло, а окаменело. Я повернулась к нему, и, кажется, он впервые увидел в моих глазах не боль, а бездонную, чёрную пустоту. Он инстинктивно отступил на шаг.

Элианна (тихо, почти задумчиво): Что я хотела?.. – Я позволила себе горькую, беззвучную улыбку. – Я хотела прийти к человеку, который клялся, что его дверь для меня всегда открыта. Не для нее. Для меня. Я хотела просто посидеть в тишине с тем, кто, как я думала, понимает, что такое – выживать. Я хотела, чтобы хоть один человек в этой ебаной вселенной не использовал меня, не ломал, не предавал ради сиюминутной выгоды или, прости господи, чтобы просто кончить. Но вижу, это непосильная задача для взрослого, умного юриста. Оказалось проще трахнуть мою лучшую – бывшую лучшую – подругу, чем проявить каплю терпения или, извини за высокопарность, УВАЖЕНИЯ.

Я не повышала голос. Я его почти не слышала. Каждое слово выходило наружу само, обточенное и острое, как нож. Я физически чувствовала, как сжимаются челюсти, как под бинтами на боку от напряжения рвётся незаживший шрам. Тёплая, липкая влага проступила сквозь ткань костюма. Идеально. Новая рана на месте старой. Поэзия какая-то.

Элианна (смотря сквозь них, в стену): Знаете что самое смешное? – голос стал совсем тихим, интимным. – Вы – идеальная пара. Два человека, для которых чужая боль, чужие границы, чужая жизнь – просто декорации для их мелкого, удобного спектакля. Вы заслуживаете друг друга. Я забираю своё дерьмовое, никому не нужное доверие. Оставьте себе ваши потные простыни, ваши жалкие оправдания и это вино, которое пахнет теперь предательством. Наслаждайтесь.

Я развернулась и пошла к выходу. Не побежала, не бросилась прочь. Пошла. Медленно, ровно, как автомат. Каждый шаг отдавался не в ушах, а прямо в висках, совпадая с бешеным стуком разорванного сердца. Спина была прямая. Прямая, сука, прямая. Не согнуться. Не дай им этого.

Сзади, из спальни, донёсся её голос, тонкий и плаксивый:– Эля, подожди, пожалуйста! Мы можем всё обсудить, как цивилизованные люди!

Я не замедлила шага. Не обернулась. Цивилизованные люди? Обсудить? Я за свою жизнь прошла столько «обсуждений», которые заканчивались оплеухами, голодом и запиранием в тёмной комнате. Этот диалог был окончен. В дверном проёме я на миг остановилась, не глядя на них.

Я сделала несколько шагов к выходу, в тишине сняла ключ от его квартиры с кольца. Металл был холодным, как и всё внутри. Положила его на консоль с глухим, финальным стуком.

Егор (голос срывается, в нём – паника, не успевшая сменить раздражение): Элианна, не нужно! Пожалуйста! Я люблю тебя! Пожалуйста, нет… Я понял, ошибся, мы можем всё исправить! Вместе!

Я подняла на него взгляд. В его глазах был шок, неверие и какой-то животный ужас. Слишком поздно. На два года и один вечер поздно. Я медленно повернула голову к Амалии.

Элианна (тихо, монотонно, слова падают, как камни в колодец): Спасибо, Амалия. За то, что, зная о каждом синяке, о каждом порезе, о всей моей боли, о всём аду, который я прожила… ты просто тупо воткнула мне нож в спину. И провернула. Я тебе доверяла. Верила. Делилась самым тёмным, что у меня есть. Готова была встать горой за тебя, сделать всё, что в моих силах. А ты… ты просто пришла и переспала с моим парнем.

Я перевела взгляд на них обоих. В груди что-то острое и холодное вонзилось глубже.

Элианна: Это не случайность. Это не ошибка. Вы оба знали, что делаете. Какими бы пьяными вы ни были – а я в этом, блять, сильно сомневаюсь – вы могли осознавать. Так что нет. Это был выбор.

Глаза Егора вспыхнули не яростью, а диким, слепым непониманием.

Егор (почти кричит, срываясь): Чёрт возьми, объясни мне, что происходит?! Какие ещё раны?! Какие шрамы?! Какой ад?! Что вы обе скрываете?!

Я замерла. Вот он – последний рубеж. Во мне боролись две силы: ледяное желание сохранить достоинство и уйти без слов, и тёмная, почти звериная часть, которая жаждала, чтобы он увидел. Чтобы понял, кого предал.

Не говоря ни слова, я резко развернулась к нему спиной. Скинула с плеч свой серый худи, осталась в тонкой майке. Затем, не оборачиваясь, резко задрала её сзади, обнажив спину.

Тишина.

Она повисла густая, давящая, и была разорвана сдавленным, хриплым звуком – помесью стона и удушья. Это издал Егор.

Он увидел. Увидел то, что я прятала два года. Жёлто-зелёные синяки старые и багровые свежие. Глубокие рубцы и красные, воспалённые полосы от плети. И самое страшное – сочащиеся, гноящиеся раны под пропитанными сукровицей бинтами. Моя спина была не телом, а полем боя, картой долгой и методичной жестокости.

Егор (голос – хриплый, разбитый шёпот): Элианна… Кто… кто это, твою мать, сделал? Что это?.. Твои опекуны? Эти ублюдки? Почему ты молчала?! Почему не сказала мне?! Я бы мог помочь! Сколько это уже длится?!

Я не ответила. Медленно, с ледяным, почти церемониальным спокойствием, натянула худи обратно. Повернулась. Взяла ключ с консоли и положила его ему в безвольно повисшую руку. Его пальцы были холодными, как у покойника.

Элианна (глядя прямо в его остекленевшие глаза): Вас это уже не касается. У меня нет больше ни парня, ни подруги.

Я пошла к двери, к лестничной клетке. Ноги были ватными, но я заставила их двигаться.

Егор (вырываясь из ступора, бросаясь за мной, хватая за руку выше локтя): ЭЛИАНА! Кто это, чёрт подери, с тобой сделал?! КОГДА?! ПОЧЕМУ ты молчала?!

Его пальцы впились в руку, прямо в чувствительное место под бинтом. Я вздрогнула от острой боли, но лицо не дрогнуло.

Амалия (слетая вниз по лестнице, лицо в слёзах): Прости меня! Эля, прости! Не бросай меня, пожалуйста, я умоляю!

Её голос был просто фоновым шумом, белым шумом предательства. Мне было всё равно. Всё внутри выгорело дотла. Я посмотрела в глаза Егору, в его лицо, искажённое смесью ярости, ужаса и растерянности.

Элианна (тихо, но так, что каждое слово резало воздух): Отпусти. Меня. Сейчас.

Я дёрнула руку, но его хватка была стальной. Он не собирался отпускать. В его глазах пылала уже не просто злость, а одержимость, потребность всё немедленно исправить, вломиться в реальность, о которой он даже не подозревал.

Егор: Нет! Я не отпущу, пока ты не скажешь! Кто это?! Разумовские? Эти твари? Я их убью! Слышишь?! Я их найму и разорву нахуй!

В его крике была искренность, которая почти что обожгла. Почти. Я усмехнулась. Коротко, беззвучно.

Элианна (спокойно, с ледяным презрением): Убьёшь? Ты нихрена не сделаешь. Как и раньше ничего не делал. Вот причина, по которой я не давала прикасаться к себе. Моё тело – сплошное напоминание. И я не стала спать с тобой, потому что не верю. Ни тебе. Ни людям. И, как видишь, правильно делала.

Я сделала паузу, вбирая воздух. Теперь говорила не только ему, а в пространство, выговаривая боль, которая копилась восемнадцать лет.

Элианна: Да, это они. И это продолжается два года. А если точнее – всю мою жизнь. С трёх лет я оставалась дома одна, без еды и воды. Потом меня унижали, избивали, топили головой в унитазе в детдоме и швыряли, как ненужного котёнка, по приёмным семьям. И после этого ты спрашиваешь, почему не рассказала? Потому что это не твоё дело. Потому что я доверилась только ей! – я резко ткнула пальцем в сторону Амалии, – впервые в жизни! А вы вдвоём просто добавили мне боли, воткнули нож в спину и в сердце, которое и без того всегда кровоточит.

Он тряс меня за руку, его дыхание было горячим и сбившимся. Амалия рыдала, прижавшись к перилам, повторяя «прости» как мантру.

Но в их глазах я видела не только раскаяние. В глазах Егора – шок от увиденного, дикая вина и бессильная ярость. В глазах Амалии – животный страх потерять моё прощение, но не настоящую боль за содеянное. Они утонули в своём хаосе, в своих эмоциях.

А мне оставалось одно. Последнее усилие.

Элианна (собрав всю волю в кулак, голос стал низким, металлическим): Я сказала – отпусти. Или я закричу так, что сбежится весь дом, и ты объяснишь всем, почему полуголый держишь за руку девушку, у которой спина в кровавых бинтах. Выбирай.

Его пальцы на мгновение ослабли. Всего на миг. Но этого хватило. Я вырвалась с такой силой, что отшатнулась к лестнице. Не оглядываясь, не слушая его отчаянное «Эля!» и её всхлипы, я побежала вниз. Не к лифту, а по лестнице, где темно, где пахнет пылью и одиночеством.

Егор не отпускал мою руку. Его пальцы впились в уже имеющийся синяк так, что в глазах помутнело, но я даже не дрогнула. Эта физическая боль была лишь фоном, ничтожной деталью на фоне того, что рвалось внутри. Его хватка – всего лишь ещё одно проявление насилия, пусть и продиктованное отчаянием, а не жестокостью.

Амалия, сорвавшись со ступеней, рухнула передо мной на колени, вцепилась в подол моего худи.– Эля, умоляю! – её голос был истеричным, срывающимся. – Я совершила ужасную, тупейшую ошибку! Это ничего не значило! Мы же с тобой сёстры, ты сама говорила! Не уходи так! Прости! Пожалуйста, прости меня!

Я медленно опустила на неё взгляд. Пустота внутри начала заполняться чем-то холодным и острым.

Элианна (тихо, с ледяным недоумением): Сёстры? Ошибка? Ничего не значило?Я наклонилась чуть ближе, и она замерла, увидев в моих глазах не гнев, а бездонное разочарование.– Ты залезла в постель к моему парню, и это «ничего не значит»? Ошибка? Это не ошибка, Амалия. Ошибка – это когда соль вместо сахара насыпаешь. Это был выбор. Твой осознанный, трезвый (или не очень) выбор. И за него несут ответственность. Ты назвала это «ужасным поступком»? Ты предала меня. Ты разбила мне сердце. Ты похоронила мою и без того шаткую веру в людей. И это просто «ужасный поступок»? Сестра так не поступает. Никогда.

Я выпрямилась, её пальцы разжались, отпустив ткань.– Простить? Зачем? Что изменится? Думаешь, я остыну и забуду? Эта картина – ты, он, эта комната – теперь выжжена у меня в сетчатке. Я не могу тебя простить. И не хочу. Как ты это представляешь? Мы обнимемся, и всё будет как раньше? Нет. Скажи мне – за что? И как? Как я могу это простить? Ответь!

Она не ответила, лишь глухо рыдала, уткнувшись лицом в пол. Её слёзы были теперь лишь раздражающим шумом.

Егор, всё ещё сжимая мою руку, взорвался, обрушив всю свою ярость на Амалию:– Заткнись, ты! – прошипел он, но его взгляд, полный животного ужаса, был прикован ко мне. – Элианна! Смотри на меня! Кто это сделал? Это они, эти… Разумовские? Говори! Почему ты не защищалась? Почему, блять, ты мне ничего не сказала?! Я же юрист, чёрт побери! Я бы мог всё устроить! Я бы их уничтожил!

В его крике была искренняя боль, но и эгоцентричный укор: «почему мне не сказала?». Как будто моё молчание было преступлением против него лично.

Я медленно, с усилием, перевела взгляд с рыдающей Амалии на его искажённое лицо. И в этот момент последняя плотина внутри рухнула. Не от жалости к ним. А от холодного, ядовитого осознания: он всё равно не поймёт. Но он требует правды? Пусть получит. Всю. Без прикрас. Без слёз. Сухой, беспощадный отчёт.

Я резко дёрнула руку. На этот раз он отпустил – поражённый не силой, а тем, что прочёл в моих глазах: пустоту, в которой уже не было места для него.

Элианна (ровным, безжизненным тоном, глядя куда-то сквозь него): Всё началось не с Разумовских. Моих кровных родителей звали Елиза и Дэвид Митчел. Они не хотели ребёнка. С трёх лет меня регулярно оставляли одну. На дни. На неделю. Без еды. Иногда без воды. Я училась готовить на газовой плите в пять. Резала руки, обжигалась. За испорченную кастрюлю или шум – били. Просто так, для разрядки. Потом пришла опека. Мне было десять.

Я сделала паузу, наблюдая, как кровь отливает от его лица, сменяясь мертвенной бледностью.– Детский дом, – продолжила я, – был особенным местом. Там меня топили головой в унитазе. Запирали в тёмной кладовке на сутки. Отбирали еду. Стандартная программа. Потом пошли «семьи». Первая брала меня для пособия. Я была бесплатной прислугой. Вторая – для красивых фото в соцсетях. «Спасаем сиротку». Надоело – вернули, как вещь. Третья… там «отец» пытался лезть ко мне по ночам. Я отбилась, поставила ему синяк под глаз отчаяным ударом. Меня вернули с характеристикой «агрессивная, неадекватная».