Лев Сумрачный
Городские легенды для взрослых

Рассказ первый: «Библиотека забытых чувств»

Часть 1: Пыль настоящего

Антон отмерял свою жизнь не годами, а закрытыми задачами в корпоративном планировщике. Каждый день был копией предыдущего: резкий, как удар хлыста, звонок будильника, утренний кофе, чей вкус он уже не различал, дорога в метро в толпе таких же безликих теней, восемь часов перед мерцающим экраном и обратный путь, завершавшийся тусклым сиянием телевизора в его однокомнатной квартире.

Жилище стало точным отражением его внутреннего состояния: чистое, практичное, лишённое каких-либо личных следов. Ни безделушек на полках, ни пыльных сувениров из путешествий, ни случайных книг. Только ровные стены, встроенная кухня и широкий диван, на котором он коротал вечера, бесцельно листая ленту социальных сетей, наблюдая за чужой, насыщенной жизнью. Он не был несчастен. Он был пуст. Ощущение было смутно знакомо миллионам – будто живёшь на автопилоте, а все краски мира затянуты тонким, но нестираемым слоем пыли.

Именно в такой день, когда с неба моросил назойливый, пронизывающий до костей осенний дождь, а подошва на его левом кожаном ботинке окончательно отстала, он и свернул с привычной траектории. Не то чтобы он планировал это – скорее, ноги, уставшие от годами накатанной колеи, сами понесли его прочь от душащего офисного света и вечного гула системных блоков.

Так он оказался на старой, почти забытой улице в центре города, где высокие стеклянные фасады уступали место ветшающим особнякам позапрошлого века. Дождь усиливался, и Антон, прячась под узким козырьком, увидел массивную дубовую дверь с выцветшей табличкой: «Городская библиотека им. К.Г. Паустовского». Фасад был обшарпан, штукатурка местами осыпалась, обнажая кирпичную кладку, но в его строгих классических линиях ещё угадывалось былое величие. Решение зайти внутрь родилось спонтанно – просто переждать непогоду.

Дверь скрипнула, впустив его в царство тишины, нарушаемой лишь мерным тиканьем старинных часов где-то в глубине залов. Воздух был густой, настоянный на пыли веков, на духе старой бумаги и переплетной кожи. Антон растерянно огляделся. Он ожидал увидеть стандартный муниципальный формат: пластиковые стеллажи, компьютеры на выдаче, плакаты с рекламой новинок. Но здесь ничего этого не было. Только бесконечные лабиринты из тёмного, почти чёрного дерева, уходящие в сумрак под высоким кессонным потолком. Массивные люстры, затянутые паутиной, отбрасывали на пол причудливые тени. Казалось, время внутри замерло лет сто назад.

– Вам помочь? – раздался у него за спиной тихий, хрипловатый голос, заставивший Антона вздрогнуть.

Перед ним стоял человек, казавшийся такой же неотъемлемой частью интерьера, как и дубовые картотеки. Высокий, сухопарый, в потертом на локтях кардигане. Его лицо испещрила паутина морщин, но глаза, маленькие и пронзительные, цвета старого свинца, смотрели на Антона с таким всеобъемлющим пониманием, будто видели не только его, но и всю его жизнь, выстроенную в аккуратный, но безрадостный ряд.

– Я… мне просто переждать дождь, – смущённо пробормотал Антон.

– Все сначала просто пережидают, – старик усмехнулся уголком рта, обнажив жёлтые, но крепкие зубы. – А потом начинают искать. Ищете что-то конкретное? Или… что-то, что само вас ищет?

Вопрос повис в воздухе, странный и неловкий.

– Нет, я просто посмотрю, – ответил Антон, чувствуя себя школьником, пойманным на шалости.

– Тогда вам сюда, – старик махнул костлявой, но удивительно жилистой рукой. – Обычный абонемент, художественная литература, периодика – направо. А для особых запросов – налево.

Что-то в тоне библиотекаря, в его спокойной уверенности, зацепило Антона. «Особые запросы»… У него не было особых запросов. У него не было запросов вообще. Но ноги сами понесли его за высоким, сутулящимся силуэтом вглубь библиотеки, в самый её тайный угол, где свет от люстр едва достигал резных деревянных полок.

Вывески здесь были странными, отпечатанными на выцветших карточках: «Отдел несбывшихся надежд», «Зал невысказанных слов», «Фонд утраченных времён». Антона пробрал лёгкий озноб. Это была какая-то мистификация, театрализованное представление для редких посетителей.

– Вот, – библиотекарь остановился у неприметной дубовой двери, почти сливавшейся со стеной. На двери висела скромная бронзовая табличка: «Зал утраченных эмоций». – Кажется, вам именно сюда.

Он повернул массивную латунную ручку и толкнул дверь.

– Правило простое, – произнёс он, пропуская Антона внутрь. – Можно читать только в зале. Выносить запрещено. И помните: перелистывая прошлое, будьте готовы к тому, что настоящее может поблёкнуть. Оно этого не любит.

Прежде чем Антон успел что-то спросить, дверь закрылась, и он остался один.

Часть 2: Книги из бархата и кожи

Зал был невелик и кругл, словно ротонда. В центре стояло несколько тяжёлых столов с зелёными абажурами настольных ламп, отбрасывающих мягкие, тёплые круги света. Стены от пола до потолка были заняты полками, и на них стояли не книги в привычном понимании, а странные томы разного размера и толщины. Они были переплетены не в картон, а в кожу, бархат, грубый холст, иногда в дерево. На корешках не было названий – только имена, даты, а иногда просто одно-единственное слово.

Воздух здесь был иным – не пыльным, а прохладным и чистым, с едва уловимыми нотами, которые он не мог опознать: то пахло грозой, то морозным утром, то остывающим самоваром.

Его взгляд, скользя по полкам, замер. Сердце сделало в груди громкий, неуверенный удар, словно споткнулось. Он прочёл: «Антон В.» Целый сектор был отведён ему. Рука сама потянулась к тонкому тому в тёмно-синем бархате, на ощупь прохладному и невероятно мягкому. На корешке стояла дата: «17 лет. Июль».

Он сел за ближайший стол, грубый, дубовый, и открыл книгу. Бумага была плотной, желтоватой, а буквы – будто не напечатаны, а выведены пером, чернила которых в некоторых местах чуть расплылись.

«…воздух был густой, как сироп, от запаха скошенной травы и нагретой за день асфальтовой дороги. В горле першило от сладкой газировки, выпитой залпом. Свитер Маши был колючим, и от него пахло яблоками и чем-то незнакомым, душистым – духами её старшей сестры. Мы сидели на качелях на старом школьном дворе, и её нога, в потёртом кеде, отталкивалась от земли, раскачивая нас. Скрип цепей был единственным звуком в наступающих сумерках. Она говорила что-то о поступлении в институт, а я не слушал, я смотрел, как тень её длинных ресниц ложится на щёку, и думал, что сердце сейчас не выдержит, выпрыгнет из груди и останется лежать у её ног, маленькое и трепещущее. Это была не просто симпатия. Это было ощущение полёта, предвкушение целой жизни, которая вот-вот начнётся, острое и сладкое, как укол, и одновременно мучительный страх, что всё это закончится…»

Антон ахнул. Он не просто прочитал это. Он почувствовал. Колючий свитер на своей собственной коже. Тот самый, забытый на двадцать лет, запах духов. Глухую, бешеную дрожь в груди, похожую на панику и восторг одновременно. Восторг. Настоящий, оглушительный, первобытный восторг от того, что этот человек, эта девушка с ямочками на щеках, существует в одном с тобой мире и сидит сейчас рядом, доверяя тебе свою тяжесть на скрипящих качелях.

Слеза, горячая и неожиданная, скатилась по его щеке и упала на страницу. Чернила чуть расплылись. Он давно не плакал. Давно вообще ничего не чувствовал так остро. Он жадно перевернул страницу.

«…и тогда я взял её за руку. Ладонь была маленькой, влажной от волнения и прохлады вечера. Она вздрогнула, но не отдернула. Мы просто сидели так, пока совсем не стемнело, и не зажглись первые звёзды, и я думал, что, наверное, это и есть счастье – когда боишься пошевелиться, чтобы не спугнуть…»

Он сидел, не двигаясь, с книгой в руках, позволив волне нахлынувших ощущений поглотить себя целиком. Это был не просто слабый отголосок памяти. Это было полное погружение. Он был там. Семинадцатилетним. Напуганным и счастливым.

Следующие несколько часов пролетели как один миг. Он находил том за томом, как археолог, откапывающий собственное «я».

«Гордость. 16 лет. Сентябрь» – переплёт из грубой кожи, словно от старого портфеля. История о том, как он получил пятёрку по физике, которую зубрил всю ночь, и отец, всегда скупой на похвалу, молча, уже в дверях, потрепал его по волосам. И Антон снова ощутил ту смесь дикого облегчения, детского триумфа и странного ощущения взрослости, будто его приняли в какой-то закрытый клуб.

«Трепет. 8 лет. Декабрь» – том в мягком картоне, как обложка старой детской книги. Он снова забирался с ногами на потрёпанный диван в гостиной, когда за окном рано темнело, и вьюга завывала в трубах. Он читал «Хоббита», и от описания Голлума ему становилось жутко, и он боялся от звука ветра за окном, но это был сладкий, уютный страх, неотъемлемая часть волшебства, творившегося на страницах.

«Безмятежность. 12 лет. Август» – лёгкий, почти невесомый фолиант в льняном переплёте. Он лежал в гамаке на даче, чувствуя, как прохладная ткань сетки отпечатывается на его спине. Жара, стрекот кузнечиков, вкус кислой антоновки на языке и абсолютная, вселенская пустота в голове. Он не думал об уроках, о родителях, о будущем. Он просто был. Частью этого лета, этого солнца, этого яблочного запаха.

Каждая книга была порталом. Краски в тех воспоминаниях были ярче, звуки – чётче, эмоции – объёмнее и чище, чем в его собственной, выцветшей и подкорректированной временем памяти. Он пил из этого источника, как умирающий от жажды.

Часть 3: Цена чернил

Наконец, физические силы оставили его. Голова была тяжёлой, глаза слипались, тело ныло от долгой неподвижности. Он закрыл последний том – «Безмятежность» – и с трудом поднялся из-за стола. На душе было светло, просторно и пусто, как после хорошего, но очень грустного спектакля, когда ещё не можешь вернуться в реальность.

Старик-библиотекарь ждал его у выхода из зала, опираясь на старую швабру с тряпкой.

– Ну что, нашли что искали? – спросил он, и в его глазах-буравчиках мелькнула та же искорка понимания, что и вначале.

– Я… я не знаю, что это было, – честно сказал Антон. Голос его был хриплым от непролитых слёз.

– Это было то, что вы когда-то оставили здесь на хранение, – просто ответил старик. – Все спешат, все забывают. А книги ждут.

– Но как это возможно?

– Возможностей в мире больше, чем причин, молодой человек, – старик покачал головой. – Не всё нужно объяснять. Достаточно чувствовать. Возвращайтесь. Там много чего ещё осталось. Гнев, который вы подавили в десять лет, когда учительница вас незаслуженно отругала. Восторг от первой поездки на море. Тоска по дому в первую ночь в летнем лагере. Всё здесь.

Антон кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он вышел на улицу. Дождь уже кончился. Наступал вечер, и город сиял тысячами огней, отражаясь в чёрных лужах, словно в осколках зеркал. Он сделал глубокий вдох, ожидая ощутить свежесть промытого воздуха, знакомый аромат мокрого асфальта и влажной листвы.

Но… ничего.

Он замер, пытаясь понять. Воздух был. Он входил в лёгкие, он был прохладным. Но он был пустым. Лишённым любого запаха. Как дистиллированная вода, лишённая вкуса. Антон снова вдохнул, уже с усилием, почти задыхаясь. Ничего. Та же безвкусная пустота.

Он поднял голову и посмотрел на огни города. Они мигали, переливались, как и всегда. Но что-то было не так. Они не вызывали в нём никакого отклика. Ни лёгкого умиротворения, ни привычной усталости от городской суеты. Они были просто источниками света. Физическими объектами. Краски мира, ещё час назад такие яркие в памяти, снова потускнели, но на этот раз – до состояния абсолютной серости. Явственней, чем когда бы то ни было.

Он сунул руки в карманы и побрёл домой, к своему одинокому ужину и сияющему экрану. Внутри него бушевал ураган из восторгов, страхов, надежд и обид двадцатилетней давности. Он снова любил, ненавидел, радовался и боялся. Он был жив. Но мир вокруг стал плоским, как открытка, лишённый не только красок, но и… души. Он получил назад свои чувства. Но заплатил за это каплей магии из своего настоящего.

Дойдя до двери своей квартиры, он остановился и обернулся, глядя в сторону, где находилась библиотека. Он знал, что завтра вернётся снова. Потому что вкус настоящей жизни, даже чужой, даже прошлой, – самое опасное и затягивающее зелье из всех существующих. И он уже был в капкане.

Часть 4: Голод по прошлому

На следующее утро будильник прозвенел с особенно издевательским надрывом. Антон выключил его и лежал, уставясь в потолок. Вчерашние переживания не утихли; они бушевали внутри него, как чужая жизнь, встроенная в его собственную. Он снова чувствовал колючий свитер Маши, снова слышал скрип качелей. Реальность же за окном – серое утро, моросящий дождь – казалась плохой театральной декорацией.

На работе он был абсолютно бесполезен. Цифры в таблицах плясали перед глазами, не складываясь в смысл. Он ловил себя на том, что принюхивается к воздуху, пытаясь уловить хоть какой-то запах от чашки с кофе или от одежды коллеги. Но мир оставался безвкусным и беззвучным, как немое кино. Единственными яркими пятнами были вспышки памяти из книг. Он снова и снова переживал тот момент, когда отец трепал его по волосам. Это ощущение – теплое, грубоватое, наполненное немой гордостью – было реальнее, чем рукопожатие начальника, которое он получил, сдавая отчет.

В пять часов дня он, нарушив все свои правила, первым рванул из офиса. Он почти бежал по улице, и его ноги сами понесли его к старому особняку. Голод по настоящим чувствам был физическим, грызущим.

Старик, казалось, ждал его. Он стоял на той же позиции у швабры.

– Я знал, что вы вернётесь, – сказал он без всякого приветствия. – Быстро нашли свой якорь.

– Мой… что? – запыхавшись, спросил Антон.

– Якорь. То чувство, за которым тянется вся цепь. Для кого-то это первая любовь. Для кого-то – детская обида. Вы нашли свой. Теперь вас будет тянуть снова и снова, пока вы не перечитаете всё или… пока не кончитесь.

Антон проигнорировал зловещие слова. Он почти вбежал в Зал утраченных эмоций. На этот раз он был более целеустремленным. Он нашел том «Гнев. 10 лет. Апрель». Переплет был шершавым, как наждачная бумага.

«…я ненавидел её. Ненавидел всей дрожью в своих коленках. Её голос, визгливый и полный удовольствия от собственной власти, резал меня, как стекло. Она назвала меня перед всем классом неряхой и тупицей, за то, что я забыл тетрадь. А тетрадь взяла мама, чтобы проверить домашку. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Я хотел закричать, хотел швырнуть в неё учебником, но вместо этого просто покраснел и опустил голову. Гнев, жгучий и ядовитый, застрял у меня в горле комом…»

И Антон снова почувствовал это. Унизительную краску на щеках. Слепую, бессильную ярость, от которой сводило челюсти. Он дышал тяжело, как будто пробежал стометровку. Это было ужасно и… прекрасно. Потому что это было настояще.

Часть 5: Эхо в пустоте

Неделя превратилась в странный ритуал. День – это была существование в выцветшем, плоском мире, где он выполнял функции: ел безвкусную пищу, говорил с людьми, не слыша их интонаций, смотрел на цвета, не видя их яркости. Вечер – это был побег в яркий, насыщенный, оглушительный мир своего прошлого. Он пережил зависть к другу, у которого был новый велосипед. Восторг от первой поездки на море и соленый вкус воды на губах. Тоску по дому в первую ночь в пионерском лагере.

С каждым разом, возвращаясь из библиотеки, он замечал, что реальность не просто тускла – она становилась тише. Звуки города доносились как будто из-за толстого стекла. Тактильные ощущения притупились: он мог провести рукой по стене и не почувствовать шероховатости. Он смотрел на закат – оранжевый, розовый, багровый – и видел лишь смену световых волн, не ощущая ни умиротворения, ни трепета.

Он стал настоящим наркоманом, и его дозами были забытые эмоции.

Однажды вечером, выходя из Зала, он столкнулся с другим человеком. Это была худая женщина лет сорока, с пустыми, как у выгоревшего неба, глазами. Она шаркнула мимо него, не глядя, и скрылась в одном из кабинетов. Антон замер. Он увидел в её взгляде то же, что чувствовал сам: ненасытный голод и полную отрешенность от настоящего.

– Кто это? – спросил он у библиотекаря.

– Одна из постоянных, – равнодушно ответил старик. – Читает уже лет пять. Перечитала почти всё. Теперь просто перебирает страницы, пытаясь выжать из них хоть каплю. Но там уже ничего нет. Она высохла. Скоро совсем кончится.

– Что значит «кончится»?

Библиотекарь посмотрел на него прямо.

– Чувства – это не бездонный колодец. И настоящее – не пассивный наблюдатель. Вы платите за каждое прочитанное слово каплей своего «сейчас». Сначала красками, потом звуками, потом тактильными ощущениями. В конце концов, вы остаетесь вот с этим, – он кивнул в след ушедшей женщине. – С пустой оболочкой, которая может лишь вспоминать, что когда-то чувствовала. Она уже не может отличить теплое от холодного на ощупь.

Ледяной ужас сковал Антона. Он смотрел в пустые глаза той женщины и видел свое будущее.

Часть 6: Последняя глава

Он попытался остановиться. Провел выходной дома, пытаясь смотреть фильмы, читать новости. Но это было бессмысленно. Сюжеты казались плоскими, герои – картонными. Его собственная квартира, когда-то бывшая убежищем, теперь ощущалась как красивая, но безжизненная тюрьма. Единственное, что имело ценность, было там, в бархатных и кожаных переплетах.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.