Иван Горбатов
С Т Е К Л О

Вместо вступления

Поколение

Почему, скажи, опять нет времени?

А помнишь, как сеяли мы, не жалея семени,

Да поля непаханые – всё верхом без стремени,

Молодые, глупые, на плечах без бремени. Раскидало нас по России‑матушке,

Головы седые, а в душе – ребятушки…

Как мы докатились – лучше и не спрашивай,

Просто забирай мои ботинки и донашивай. Я уже не тот, кто улыбался в зеркале:

Слишком усердно мы себя коверкали,

Телами обветшали, и глазами меркли,

Мы были журавлями – стали водомерками.

Кто теперь хороший – разберёшься вряд ли: Зря, что ли, совесть друг от друга прятали!

Богата на ошибки юность конопатая,

Хоронили детство на улице лопатами…

У каждого своя в этой жизни миссия! Стигматы кровоточат, обнажая истину.

С кровью на зубах – такая вот эвристика;

Адептов этой секты не пугает мистика! Убежать нельзя от своего отражения… Им море по колено – такое поколение!

Порождает сила – в ответ сопротивление,

Выбирай сторону и действуй без сомнения.

Лаком для ногтей не склеить эту плёнку, Что такое плохо – не объяснить ребёнку;

Завернули в саван тело, как в пелёнку.

Давятся им черви – мы гниём потихоньку!

Я хотел бы верить, наверное, в хорошее, Но так не бывает – учит меня прошлое.

Надежда умирает – эта шутка пошлая!

Жизнь всё исправит: она – сучка дотошная. Время лилось струйкой, потом водопадом, Колея – прямо, а потом зигзагом.

«Будь смелей…» – шептала, а затем: «Не надо…»

Рассвет уже скоро – и провожала взглядом… Чего ты там бормочешь? Ну какие правила? Вырастила сеть – она меня и правила.

Местами поменялись: тётя зубы скалила,

Фортуна любит дерзких и всегда шалила!

У каждого своя в этой жизни миссия! Стигматы кровоточат, обнажая истину.

С кровью на зубах – такая вот эвристика;

Адептов этой секты не пугает мистика! Убежать нельзя от своего отражения… Им море по колено – такое поколение!

Порождает сила – в ответ сопротивление,

Выбирай сторону и действуй без сомнения.

Стёкла

Производственной мощности небольшого стекольного завода с лихвой хватило бы, для исправления ситуации с окнами в этом городке. Окна в каждой квартире, конечно же, целы, но они были какие-то неправильные.

Если дома чисто и уютно, то на улице, при взгляде через окно – грязно и противно. Небо серое с потеками, словно лицо заплаканной девицы с размазанной по щекам тушью, а под ним люди, да и они в свою очередь тоже вызывают чувства отвращения. Даже знакомые, даже хорошие знакомые искажались сквозь злополучные окна: из весьма приятных людей в завистливых, жадных, противных человечков. Буквально только что желанный гость прощался с хозяином квартиры, к слову практически лучшим своим другом, спустился, вышел из подъезда и вот он преображается, причем очень сильно: меняется походка, черты лица, и вообще этот "друг" мгновенно начинает, вызывать отвращение и брезгливость. Его знакомый, наблюдая за ним из-за шторы сквозь тюль, морщится и ловит себя на мысли: «Ну как можно общаться с таким человеком? Фу!..».

Но вот он снова приходит, на следующий день в гости и все хорошо: милый, добрый, отзывчивый, но только выйдет на улицу – преломляется! Преломляется сквозь паршивое стекло…

Ломали поганые стекла целостное, правильное восприятия мира. Чей это злой умысел, чья злая шутка? Какой сумрачный гений отлил ужасные стекла, ответа нет. А люди есть. Страдают добрые люди, являясь марионетками вероломных преломлений и искажений.

Но с другой стороны никто явственно, напрямую, если можно так выразиться не знал загадочных свойств, вот уж действительно кривых зеркал, в самом что ни наесть прямом смысле этого слова. Как-то буднично воспринималась рачительная перемена гостей, при взгляде на них сквозь окна. Конечно же, сами визионеры всегда оставались добрыми и отзывчивыми, кроткими и чувственными, чего нельзя сказать о наблюдаемой картине и людей, её населяющих в момент наблюдения.

С природой тоже самое. Гуляешь – красота. Птицы поют, солнце светит, листва сочно-зелёная, ласковый ветерок, словом – благодать. Вернувшись в квартиру, взглянув сквозь заколдованное стекло и ба! Погода дрянь, деревья корявые, листья растрёпанные, уныние и безобразие! Словно, как будто, так и было, из прекрасного домашнего уютного лона превращалась она в живое олицетворения словосочетания "тоска зелёная"; при одном только взгляде через плохое стекло, делалось мерзко и липко на душе. Хотелось выть если не волком, то уж выпью точно, на душе просыпались кошки. То солнце, то тучи, то жарко, то холодно. Ветрено, тихо, туман, дождь, снег, изморозь… Брр! Дрянная погода.

С кружкой чая, в теплой уютной комнате, честолюбивый горожанин, наблюдая за прохожим выгуливающим старого пса, крутит свои мысли.

– Кобель – сутулый, мужик – жадный! Домой придёт, мой его! – размышляет уже вслух житель.

– Ещё и шерсть по всей квартире! – заканчивает образ жена!

Вечером по дороге в магазин, муж с женой, встречают того самого хозяина собаки, мило с ним беседуют, от чистого сердца восхищаются домашним питомцем (ну если не восхищаются, то высказывают ласковые слова в адрес милейшего пса) и прочее и прочее. Так ведь всё от чистого сердца!

Однако в ту же самую минуту сквозь безобразные стекла, со всех доступных сторон, смотрят на них и составляют совсем противоположные, совсем нелицеприятные описания десятки, знакомых дружелюбных глаз.

Ведь можно было бы им жить, тихо и мирно, не плетя грязные интриги, не собирая мерзкие сплетни шёпотом, за спинами друг у друга! Эх, конечно же, можно, если б только не кривые стекла, старых окон, грязных панельных домов, тихого маленького городка.

апрель 2025 г.

Ради людей

Валюшкин вернулся домой после работы, пьяным. Он поднялся на пятый этаж, с трудом разделся, сел в прихожей со спущенными до колен штанами и смотрел пустыми глазами в стену. Куртка и шапка валялись рядом. От носков остались грязные следы на полу. Его правый ботинок прохудился в подошве и теперь, когда на улице было мокро, нога промокала.

Из комнаты вышла Наталья, не обращаю внимания на мужа, повернулась у зеркала, оценивая свою причёску, поправила непослушный локон и, перешагнув через грязную одежду, вышла из квартиры.

Хлопнула входная дверь, Валюшкин, продолжал сидеть, ничего не замечая вокруг. Прошлого минут десять, он вдруг заговорил:

– А что ж, машина намыта, будьте любезны, уважаемая Наталья Игоревна! Мне пивка возьмите, пожалуйста, на опохмел, с утра-то. Негоже на работу, да с больной головой. Негоже…

Валюшкин сморщился, сглотнул подступающую слюну, вытер рукавом рот и продолжил:

– Мне с больной головой на работу никак нельзя… Я ей думаю, в конце концов, и деньги зарабатываю! А пиво утром, это дело! Фух… Ну что, Наталья Игоревна, уважите? Весь день работал, а вечером в гараже машинку Вашу начищал, потом уж свою в порядок привёл. Резину нужно купить, пока весна, потом подорожает!

Вновь подступила слюна:

– Наталья Игоревна, на море тебе надо съездить, отдохнуть, там. Позагорать и… – Он не смог закончить свою мысль, Валюшкина вырвало.

Наталья, в это время покупала сигареты в магазине, недалеко от дома.

– Привет, Наташ!

– Привет!

– В парк гулять? – интересовалась продавщица. – Не видела, мой-то Вовка вернулся с работы?

– Нет, не видела, но Юра дому уже. Да, пойду воздухом подышу.

– Смотрит, комары проснулись. Не закусают?

– Ни думаю. – Улыбнулась Наталия, направляясь к выходу.

На улицу стояла тихая весенняя погода, днем уже тепло по-летнему, но вечерами холодно по-зимнему. Она медленно шла по тротуару, от магазина к парку, свернула, на красивую аллею из каштанов. Каштаны только-только набирали силы, цветы ещё не распустились, но кое-где уже проклёвывались из набухших почек.

Наталия всегда следила за модой, одевалась соответственно, броско, модно, но отнюдь не вульгарно. Выглядела моложе своих лет и была вполне красива собой, природная красота, увядающая со временем, умело поддерживалась ей с помощью правильного питания и косметики. Нивелируя недостатки и подчёркивая достоинства.

Брак с Юрием для нее второй, для него первый, хотя они ровесники. От первого брака у неё сын, когда она второй раз вышла замуж, он как раз закончил одиннадцатый класс и поступил в военное училище, по окончании которого служит на Южном Урале. Женился и Наталия год назад стала бабушкой. И это событие, как бывает только с представительницами прекрасно пола, омолодило ее как духовно, так и физически.

Валюшкин же выглядел старше своей жены. Он четыре года назад бросил курить, в связи с проблемами со здоровьем, и набрал лишние килограммы. Конечно он и до того как завязал с вредной привычкой имел плотное телосложение, которое никоим образом ему не мешало жить, а теперь лишний вес давал о себе знать. Появился второй подбородок и постепенно стал больше первого и выпирающий живот, совсем не добавлял солидности, как любят выражаться наивные люди, подверженные самообману. Если бы ни его рост выше среднего и не любовь к спорту в молодости, то Юрий Андреевич выглядел бы много хуже.

Крепкое когда-то здоровье, многие годы стойко держало оборону против последствий излишнего употребления алкоголя, но и оно постепенно сдало позиции. Теперь у Валюшкина постоянно тряслись руки, иногда он даже не мог набрать номер в телефоне или снять со связки ключ. Но даже такие сигналы организма нисколько не мешали, продолжать поддаваться мерзкой, столь пагубной для всех привычки.

Дошло до того, что Юрий начал пить даже на работе, не стесняясь практически никого. В свою очередь и на работе его держали откровенно из жалости – ради пенсии. Терпели и не скрывали. "Доработаешь полтора года, Андреич, и всего хорошего": так прямо в лицо начальник и сказал однажды, а потом периодически повторял. И эта фраза для Валюшкина стала чем-то вроде мантры для обывателя: она звучала знакомо, но совершенно не оказывала заложенной в её произношения силы. Все прошлые заслуги, выработали свой ресурс по спасению, неумолимо и катастрофически быстро идущей ко дну репутации, этого когда-то отличного трудолюбивого работника.

В прошлом году у Валюшкиных состоялось пятнадцатилетние брака, они его отпраздновали скромно: Наталья со своей старшей сестрой в Сочи, а Юрий с друзьями, а если выражаться, смотря правде в глаза – собутыльниками – в гараже. Под разухабистые песни одного известного матершинника из северной столицы нашей необъятной родины, весело и задорно: едва не дошло дело до драки. Были и искренние поздравления Натали Игоревны и Юрия Андреевича друг друга по телефону, и обмен фотографиями, и нежные эмоджи-поцелуйчики. Юра всегда любил романтику…

Валюшкин спал в зале, из последних сил он разделся и, оставляя на линолеуме грязный след от правого, так и неснятого носка, упал на диван без памяти. Вернувшись, домой после прогулки, Наталья переоделась, собрала грязные вещи.

Наташа подошла к мужу, повернуло его на бок, и подложила подушку ему под спину, что бы он ни захлебнулся рвотными массами, если его опять начнет тошнить.

Она положила одежду в стиральную машину, выбрав долгий режим стирки, тщательно вымыла полы, после чего вышла на балкон, захватив свежемолотый свежесваренный кофе и закурила.

Собирая облеванные вещи мужа, переворачивая его на бок, снимая грязный носок с его ноги, протирая полы от рвоты и грязи, Наталья не злилась, он испытывала уже, к сожалению давно прижившиеся у неё чувство. Чувство гораздо страшнее, чем ненависть или обида, чувство, не возникающее мгновенно, чувство, зарождающееся постепенно и медленно растущее, чувство ужаснее которого может и вовсе не существует на свете – это безразличие.

Следующим днём, утром в среду Юра ждал жену сидя за рулем автомобиля, он никак не мог настроить нужную температуру в машине, ему было то жарко, то холодно, то дуло слишком сильно в лицо. Появилась Наталья, как всегда шикарно одетая:

– Доброе утро. – Поздоровался Валюшкин, когда Наташа села в автомобиль.

– Доброе утро, – ответила она и добавила – Ну всё, поехали.

Машина выехала со двора и скрылась из виду. За ними наблюдал, из окна, вместе со своей женой коллега Юрия Андреевича Володя:

– Вот живут, ни детей, ни собаки, ни кошки. Ладно, у Наташки хоть сын есть взрослый, да и внук растет. А у него? Только выпивка на уме, эта вон путается с мужиками. Представляешь, говорят, недавно опять кто-то её подвозил, пока Андреич бухал. Ну, понятно свечку никто не держал, но народ то просто так болтать не станет! Сколько уж они вместе живут то? Больше пятнадцати лет вроде. Да? Зачем вместе живут? Ради чего?

– Ради людей. А то: «Что люди то скажут?!» …

май 2025 г.

Квартира номер пятьдесят

Утром в квартиру номер пятьдесят постучался сосед сверху, Степан Иванович. Старик невысокого роста, с ясными живыми голубыми глазами. Никто не вышел. Степан Иванович толкнул дверь, она оказалась открыто . Поглядев на дверной замок, старик покачал головой, он давно сломан и висел на одном креплении, покачиваясь.

Спёртый, прокуренный, тяжёлый воздух помещения был густым и вполне осязаемым. Резкий запах алкоголя, пота, грязи и плесени легко растворял в себе подъездные стандартные ароматы, пытающиеся проникнуть внутрь сквозь открытую дверь. Где-то из глубины квартиры доносилась негромкая музыка.

На полу скопившаяся грязь от обуви закрывала собой красивый рисунок линолеума. В углу, около сломанной табуретки, валялась дохлая мышь. По всему коридору серые от плесени обои оторваны до уровня колен, и по ним вальяжно разгуливали тараканы. Царившая повсюду полутьма гармонично дополняла гнетущую атмосферу.

Янина по праву считалась самой красивой девочкой не только у себя в одиннадцатом классе, но и во всей школе. Слава о ее красоте разошлась далеко за пределы родного района.

Снисхождения красавицы искали не только сверстники, но и старшие ребята. Старшие даже в большей степени, уж они-то отчётливо представляли свои желания, а самое главное, возможности в отношении общительной красавицы.

Девчонка кокетничала одинаково со всеми претендентами на ее внимание. В сети чистой красоты попал молодой преподаватель истории, он совсем недавно пришёл в школу после окончания института. Нет, преподаватель не оказывал знаков внимания Янине, а вот его глаза… Глаза – зеркало души, которое совершенно не может врать.

Алексей Викторович стыдливо их прятал, входя в класс. Он каждый раз становился пунцовым, когда вызывал Голубеву к доске. Вызывал ее он часто, спрашивал долго, она отвечала мало, а он ставил ей четвёрки, с нежностью выводя их в журнале. Но интеллигентный учитель не смел себе позволить «набоковщины» – как он сам выражался, в отношении столь привлекательной ученицы. Да и откровенно было просто страшно из-за ее разномастных поклонников.

Про папу Янина ничего не знала, на ее вопросы, мать сухо отвечала: «Нет у тебя отца». Но однажды Янина случайно услышала разговор мамы с бабушкой, который проходил на кухне. Из этого разговора она узнала, что его арестовали и отправили в тюрьму незадолго до их свадьбы, когда мама была в положении.

Через шесть лет после рождения дочери Ольга вышла замуж за Николая, с которым познакомилась в начале занятий торговлей на рынке и отправила Янину жить к бабушке в деревню, полностью сконцентрировавшись на своём бизнесе.

Редко, интересуясь делами дочери у бабушки по телефону, Ольга иногда, со своим мужем, на выходные приезжала к ним в гости. Подстраиваясь под жестокие правила лихого времени, она занималась челночночеством, а Коля умело торговал на рынке.

Наверно, мать-челнок, чувствуя в глубине души вину перед дочерью, старалась искупить ее покупкой модной одеждой, косметикой и яркими школьными принадлежностями. Вещи появлялись у Янины регулярно, что в свою очередь становилось объектом зависти одноклассниц, да и девчонок со всей школы. В свою очередь, модница с лёгкостью могла просто так подарить подружке что угодно: от ластика с сердечками до юбки «ломбада» с белыми оборками. При этом нисколько не страдая высокомерием или напускным чувством превосходства. Дарила, потому что могла и была доброй.

Степан Иванович в нерешительности стоял в прихожей, гробовая тишина нарушалась только музыкой с кухни. Выждав несколько минут, он прошёл коридор и заглянул налево, в зал. Там вдоль стен стояло невообразимое число пустых бутылок. Полчища жирных мух усеяли когда-то явно белый потолок. Хаотично вперемешку на полу валялись бычки сигарет, непонятного вида и цвета одежда, едва заметные остатки рвотных масс.

В кошмарном состоянии диван располагался вдоль правой стены. Некогда элегантная софа в сочно-бардовой, с вышитыми золотистыми узорчатыми вензелями, обшивкой и с подлокотниками под красное дерево, сейчас представляла из себя чумазый, обшарпанный, заляпанный непонятной субстанцией мебельный скарб. Скраб серого, грязно-жирного, засаленного цвета, с жалким подобием ещё более засаленной подушки.

Напротив, прямо на полу стоял телевизор с разбитым кинескопом, его осколки лежали вокруг.

Вместо штор, на вбитых в деревянную облезлую раму гвоздях, висел рваный кусок пододеяльника.

От невыносимого запаха сигаретного дыма, который пропитал тут абсолютно всё, у Степана Ивановича появилось чувство сдавленности в горле, прокашлявшись, он прикрыл нос и рот платком. Неимоверная, непередаваемая вонь сотни запахов висела густой пеленой в воздухе.

Егор, одноклассник Янины, влюблённый в нее искренней, чистой первой любовью, часто приходил помогать ей с домашним заданием. Голубева училась на двойки с тройками, в то время как Егор был уверенным «хорошистом». В то время, когда они учились в восьмом классе, бабушка Лида попросила маму Егора, разрешить сыну помочь Янине с заданием по математике, которое они битый час не могут решить. Мама согласилась. Егор, прихватив тетрадку по алгебре, в восторге отправился через дорогу к Голубевым.

Уже много позже, в армии, Егор понял: бабушка Лида, как мудрая женщина, специально сблизила его и Янину, с целью переключить внимание внучки от многочисленных ухажёров на умного и воспитанного мальчика, ну и подтянуть школьные предметы заодно. Умело совместила мудрая бабушка приятное с полезным.

Случайно или нет, но именно в тот период классный руководитель пересадила детей в классе. Петров и Голубева оказались за одной партой.

До совместных занятий после школы они, конечно же, общались, но только нейтрально, сухо. А теперь благодаря бабушке они стали видеться намного чаще и за пределами школы.

Проводя вместе много времени, Егор и Янина сдружились. Егор приходил к ней в гости, и, быстро сделав домашнюю работу, они болтали обо всем на свете. Смотрели вместе мультфильмы, Янина составляла в тетрадке анкеты, и первыми их заполнял Егор, она показывала старые семейные фотографии, рассказывая, кто на них изображен и где, он завороженно слушал, жадно улавливая каждое ее слово. Так незаметно быстро проходили их вечера.

В свете зажженной керосиновой лампы рассказывали друг другу страшные истории, когда в поселке отключали планово электричество. Егор обожал эти заветные часы, при нежном, мерцающем бледно-жёлтом свете: целых сто двадцать минут она находился максимально близко к нему, очень часто лёжа рядом на диване. Янина боялась темноты.

Направляясь из зала на кухню, Шестаков заглянул в туалет – те же грязь, мухи, вонь, тараканы и экскременты, даже на полу.

Кухня представляла из себя чёрный, закопчённый куб, криво заклеенные газетами оконные стекла, тихо играющий магнитофон рядом с переполненной пепельницей на подоконнике, битая мутно-голубая кафельная плитка на фартуке и круглый стол с одним стулом. Вездесущие пустые бутылки, бычки, пепел.

На столе пустой шприц, на полу поясной ремень, под столом худой парень. Степан Иванович похлопал его по щекам, предварительно послушав дыхание и убедившись в наличии пульса:

– Эй! Парень! Ты меня слышишь? Эй!… – тот поморщился, из уголка его рта стекала липкая слюна, – Очнись!

После очередного удара по щеке человек зашевелился, приоткрыл глаза:

– Чего…

– Ты как? Не помрешь?

– Нет! – парень отвечал с полуоткрытыми глазами, еле шевеля языком, – Ништяк…

– Я так и понял. – Старик скрутил в валик валявшуюся рядом тряпку, подложил ему под голову и повернул на левый бок, для устойчивости заведя левую руку за голову.

Парень лежал с полуприкрытыми глазами, бормоча что-то нечленораздельное. Степан Иванович поднялся, внимательно наблюдая за ним.

В магнитофоне закончилась кассета, он несколько секунд пожужжал, пытаясь покрутить плёнку дальше, затем отключился.

– Есть кто?! Донеслось громко из коридора. Ау!

– Есть, есть! – Шестаков вышел из кухни, в дверях стоял Андрей Перекопский, живущий на одной с ним лестничной клетке.

– Здарова, Иваныч, ты чего тут в гадюшнике забыл?

– Здаров, Андрей, решил постучать, посмотреть, живые есть кто? Три дня гуляли, шумели спасу нет. И вот уже сутки тишина. Обычно ведь как: двое-трое суток шумят, днём молчат, ночью зашевелились. Думал может, случилось чего, пойду посмотрю.

– Да чего им будет, наркота, – Андрей сплюнул на пол, – Фу! Грязища! Свиньи проклятые, из-за них тараканов вывести не могу, весь дихлофос на районе скупил уже. Да только им надо вот этих упырей травить, а не тараканов!

– Андрей, в доме на пол плевать нельзя. Это неуважение к месту, где ты находишься, и хозяевам. – спокойно ответил Степан Иванович, – Никогда так больше не делай…

– Иваныч, да какой дом?! В сарае и то чище!

Шестаков ничего не ответил, лишь повернул голову и проверил лежащего под столом.

– У тебя телефон дома есть?

– Есть.

– Иди вызови скорую. Чего доброго, отъедет, – старик показал на кухню, – Передозировка, похоже.

Перекопский уверенно пошёл по коридору и заглянул на кухню:

– Да ладно тебе, штырит его сильно, сейчас отпустит.

– Не, Андрюш, его не штырит. Он сейчас должен быть с шилом в одном месте да с глазами бегающими, а он – овощ почти.

– В смысле?

– Кассета в магнитофоне только что закончилась. Девяносто минут – целая. Половина, считай: сорок-сорок пять. Как раз, его должно было лихо таращить, а потом попустить и на движ пробить. Да что-то никак. Видать, перебрал. Иди, вызывай скорую. Андрей удивлённо посмотрел на старика, Степан Иванович понял его выражение лица:

– В передаче по телевизору показывали, вчера вечером смотрел…

Как-то раз вечером Янина с Егором разговаривали про родителей и в тот момент отключили электричество. Бабушка Лида принесла зажженную керосиновую лампу. Комната наполнилась теплым желтым светом, создавая тем самым атмосферу таинственности. Словно дожидаясь этого момента Янина с загадочным выражением лица произнесла:

– Егор, хочешь покажу кое-что секретное?

– Конечно!

Она, подойдя к двери, убедилась, что в соседней комнате никого нет, достала из-под своей кровати и показала ему платок, нем был красивый детальный рисунок трёхшерстного котёнка с красными бантом, выполненный цветными ручками. На вопрос Егора: «Что это и откуда?» Янина ответила:

– На мусорке забрала. Бабушка выкинула после того, как почтальонка тётя Галя приносила почту. – После нежно аккуратно, свернула платок и убрала, – Я думаю это от папы. Но бабушка всё равно не скажет. Только ругаться будет.

– А где он? В тюрьме что ли? – Егор видел уже похожие рисунки на платках, у друга Сережки, два родных дядьки сидели в тюрьме: вот он и видел точно такие же платки. Только не с котятами, конечно. На одном была нарисована церковь с куполами, на другом – корабль.

В то время это не было чем-то из ряда вон выходящим. Обыденность бедового времени, только и всего. Ни больше ни меньше.

Его больше беспокоило странное поведение Янины, словно она стеснялась дружбы с ним. Вечером они лучшие друзья, вплоть до самых сокровенных секретов, а утром в школе: «привет-пока», «дай списать» и пара-тройка общих фраз за день. Мальчишка не понимал, с чем это связано.

Наивный одноклассник не знал, что Янина действительно стеснялась их дружбы, ведь он жутко контрастировал на фоне ее ухажёров: они, как правило, на два-три года старше, в основной своей массе хулиганы и, как тогда говорили, крутые. Минимум на мотоциклах, но был один и на машине. Зелёные «Жигули» с магнитолой.

И Егор «хорошист» на велосипеде. Да, они понимали друг друга с полуслова, да, он ей симпатичен, интересный, но что скажут друзья? Увы, Егор оставался в разряде: «Мы только друзья». Она никогда так не говорила, но явно давала понять, и влюблённый мальчишка довольствовался малым.

Уже в конце девятого класса постепенно дружба сошла на нет. Она всё чаще и чаще пропадала на улице с друзьями, Егор вечерами сидел дома и читал приключенческие книги.

Домашние задания, да и учёба в целом, ушли для Янины далеко на второй план. Она отдалилась, он всё так же смотрел на неё влюблёнными глазами и сгорал внутри от ревности. А на выпускном в одиннадцатом классе Егор не набрался решимости подойти к Янине.

На год судьба их развела: Егор уехал в город соседней области обучаться в профессиональном училище, Янину забрала мать к себе, где она поступила в институт. За тот период они ни разу не встречались. Это не было специально подстроено кем-то, просто совпало – так распорядилась судьба.

Редко приезжая домой и только на каникулы, Петров в надежде каждую пятницу смотрел через дорогу на дом из красного кирпича: вдруг мелькнёт знакомый изящный силуэт и помашет ему рукой. Во время таких мгновений сердце парня волнительно колотилось, он ждал. Но тщетно, она не приезжала.

Шестаков прошёл через зал, сорвав останки пододеяльника с окна, открыл форточку, из которой внутрь лавиной хлынул чистый свежий воздух. Благодаря открытой входной двери образовалась хорошая тяга свежести с улицы, через окно, которая постепенно, вытесняя зловоние из квартиры, облегчала дыхание.

Степан Иванович, стоя около форточки, наслаждался чистым, по сравнению с квартирным, хрустальным воздухом.

Взгляд его упал на подоконник, он изменился в лице, нахмурился и со всей, доступной для старого человека скоростью, преодолел пространство зала, резко открыл дверь в ванну, которая находилась рядом с туалетом. В пустой ванне лежала девушка без сознания…

Ровно через месяц после своего восемнадцатилетия Егор получил повестку в армию. Хотя ему, как студенту, полагалась отсрочка, он написал заявление на академический отпуск и лично оповестил военного комиссара о полной готовности отдать долг родине. Честь и хвала сознательному гражданину!

Но всё оказалось гораздо прозаичнее. За прошедший год Егор сильно изменился, так как отдельное проживание от родителей, да ещё и в общежитии, превратило скромного тихого мальчика в настоящего хулигана. Теперь Петров легко находил язык с противоположным полом, остро и метко шутил, став, по сути, что называется, душой компании.

Егор сознательно или бессознательно старался измениться и стать таким типажом, который нравился ей. Чтобы Янина наконец-то уже увидела в нём не только друга!

На проводах, как и полагается, присутствовало много людей, в большей степени родственники, в меньшей – друзья. После, если можно так выразиться, официальной части, молодежь веселой толпой отправилась в дом культуры, на дискотеку.

Ближе к концу вечера, а точнее уже ночи, когда до окончания танцев оставалось буквально полчаса, Егор стоял на улице, облокотившись на низкий подоконник, и молча смотрел на единственный горящий на всей улице фонарь.

– Привет, Егор. – до дрожи знакомый голос. Он обернулся, и сердце сбилось с ритма, рядом стояла Янина и с интересом смотрела на него, – Я тебя даже не узнала сначала.

– Постарел? – Егор пытался говорить боле-менее спокойно и непринуждённо. У него выходило это с большим трудом. Она мило улыбнулась и встала сбоку рядом с ним вплотную, немного присев на подоконник. От неё пахло также, как в той комнате, в нежно-жёлтом свете керосиновой лампы. Сердце парня выстукивало сумасшедший ритм, но голос звучал ровно и уверенно.

На выходе из клуба показался двоюродный брат Янины:

– О, Яська? Привет! – подойдя, Лешка закурил и добавил: – Ты че? Из города прикатила? А где Женек?

– Привет, Леш. Женя уехал обратно. Я сказала, что у бабушки останусь.

– Правильно, бабка, соскучилась, поди! – бойкий, озорной, весёлый Лешка был младше их на четыре года. – Маха моя всю голову выела! Хорош, да хорош – а мы только начинаем, да, Егор?

– Стрижка только начата!

– Во-во. Дура, достала. Неее. Ну её к чёрту лысому.

– Алёш, – Янина посмотрела на него, – Не ссорьтесь с Машей. Она хорошая девочка. Ведь так легко потерять настоящую любовь и так тяжело ее найти вновь. Да, Егор? – после этих слов она повернулась к Егору и, смотря ему в глаза, поцеловала долго и страстно. Затем еле заметно улыбнулась, обняла за шею и вновь прильнула к его губам.

Лёха понимающе кивнул, потушил бычок о стену и вернулся в клуб.

После поцелуя Янина шепнула Егору:

– Пойдём потанцуем…

И они танцевали чувственный медленный танец. Егор обнимал ее, как самое драгоценное на всем белом свете сокровище, жадно вдыхая аромат любимой девушки. Она положила свою голову ему на плечо и прижалась со всей страстью. Сейчас никого не существовало для них вокруг, они растворились друг в друге.

Прощаясь на пороге бабушкиного дома из красного кирпича, Егор сказал, что завтра уходит в армию, Янина сказала, что будет с нетерпением его ждать. Они долго целовались.

Степан Иванович проверил дыхание девушки – прерывистое и поверхностное, снял свой пиджак и накрыл ее. Аккуратно поднял и направился с девушкой на руках в зал.

В это время в квартиру зашел врач скорой помощи:

– Жива? Доброго денечка! – он увидел, как Шестаков нес девушку.

– Да-да, жива. На кухне на полу ещё один.

Врач свернул на кухню, за ним пошёл водитель с носилками. Через минуту врач подошёл к девушке и начал осмотр.

– Что с парнем? – поинтересовался старик.

– Умер. Передоз, сердце не выдержало. Тринадцатый на этой неделе уже. Родня?

– Соседи. – Степан Иванович с тревогой посмотрел на девушку.

– Эта такая же. Не жилец…

– Так дышит же.

– Что есть, то есть, – не прерывая осмотра, подтвердил врач. – Минут десять-пятнадцать…

Затем закрыл свою сумку с красным крестом и, выйдя с Шестаковым в коридор, сел на корточки, прислонился спиной к стене, достал сигарету и закурил. После первой глубокой затяжки выдохнул облако едкого дыма, разогнал его руками, посмотрел на Степана Ивановича:

– Шестой вызов за сегодня. А время – только утро… Всё вот такие вот, – врач указал рукой с сигаретой в сторону зала и кухни, – Мрут как мухи, а у меня из лекарств: димедрол, аспирин, зелёнка да бинты с ватой… Лечи! Адреналин на вес золота. На крайний случай. У меня дома детям жрать нечего. После смены сторожем на овощебазе: и копейка какая-никакая, и картошки можно прикарманить. В больнице всю наркоту сбыли ушлые люди! В онкологи на ржавых койках лежат, орут, а им витаминнчики колют с физраствором… Крайний случай… По вызовам то вот такие бедолаги, то постреляные. А простым людям некогда помирать, им выживать как-то нужно…

Из подъезда заглянул водитель, он отнес, не пригодившиеся, носилки назад в машину и вернулся за доктором:

– Николаич, вызов. На Ленина. Огнестрел.

– Хорошо. – врач затушил сигарету в подошву ботинка, бычок положил в карман, – Вызывайте участкового, – добавил он и ушёл.

Романтичные, переполненные любовью письма оставались без ответа. Егор ждал. Не получив ответа, писал следующее, и так на протяжении больше полугода. Янина молчала.

Ежедневно терзаясь сомнениями и догадками, Егор не понимал, что происходит. Вернее – понимал, просто не хотел себе признаваться.

По прошествии восьми месяцев он написал Алексею, брату Янины, поинтересовавшись вскользь, как дела у сестры и чем она занимается. Ответ пришёл спустя месяц.

В письме Алексей рассказал, что у Янины всё хорошо: вышла замуж шесть месяцев назад и ждёт ребёнка. Он был очень удивлён, почему она не написала Егору сама, хотя обещала Алексею на своей свадьбе обязательно поделиться с Егором таким важным событием.

Обида и злость – два слова, которыми можно описать в тот момент чувства Егора. Ещё раз перечитав письмо, он его порвал и выкинул. Янине отправил в тот же день так называемый «солдатский ответ»: след кирзового сапога на чистом листе и обожжённую копейку.

Такой способ ответа на предательство девушки был распространён в то время у солдат. Он символически показывал дешевизну обещания предавшей девушки, а след сапога говорил, что она может отправляться на все четыре стороны. Мягко выражаясь. Егор спрятал в глубь сердца переживания и запретил себе думать об этом.

После ухода врача Шестаков вернулся к девушке, она уже не дышала.

Он подошел к окну, взял с подоконника пыльную фотографию, на которой были запечатлены счастливыми эта девушка и парень, который лежал на кухне.

– Что же вы делаете?.. – едва слышно произнёс старик.

Степан Иванович отправился к Перекопскому, чтобы вызвать участкового и засвидетельствовать факт смерти.

Шестаков любил затворничество и старался ни с кем не общаться. Что касаемо Андрея – они жили на одной лестничной клетке и волею случая иногда встречались. Разговор заводил всегда Перекопский. Про погоду, про настроение, «Как жизнь, Иваныч?» и всё в таком роде – то есть ни о чём. После переезда Шестакова Андрей сам подошёл к Степану Ивановичу и познакомился, объясняя это простым любопытством.

На площадке лестничного пролёта Шестаков столкнулся с незнакомцем, который чуть не сбил старика с ног:

– Дед! Глаза разуй! Куда прёшь! – огрызнулся тот, не останавливаясь.

– И тебе не хворать. Непутёвый…, —Шестаков произнёс это без злобы и пошёл дальше.

Мельком осмотрев свою дверь – уж очень странный показался Шестакову незнакомец, – и не найдя ничего необычного, он позвонил в дверь без номера, обитую тёмно-коричневым дерматином.

– Ну, что ты там, болезный, нашёл?! – Андрей открыл дверь. – Иваныч? Ты чего? – Перекопский украдкой бросил взгляд через плечо Степана Ивановича. Едва заметное движение глаз соседа не ускользнуло от старика. Шестаков сделал вид, что ничего не заметил.

– Андрюш, надо участковому позвонить.

– Зачем? – Перекопский сделал удивлённое лицо. Потом, видимо сообразив, добавил: – А,… эти всё-таки отъехали?

– Нет. Просто умерли.

– Зря скорую вызывал. Заняться мне больше нечем, как торчкам неотложки вызывать. Ещё теперь и ментов. Серьёзно? Я что, телеграф бесплатный? Иваныч, иди вон хоть к бабке из сорок третьей, у неё тоже телефон есть. Она одинокая. Будет повод познакомиться, – Андрей улыбнулся своей, как ему показалось, удачной шутке.

– Телефон где? – ясные голубые глаза старика вспыхнули какой-то звериной яростью, но тут же погасли. Было видно, Степан Иванович приложил немало усилий, чтобы удержать этот взрыв внутри.

Перекопский поёжился и смутился, указал себе за спину:

– Вон, на тумбочке…

Шестаков молча подошёл к телефону и сам позвонил в милицию, указав адрес, номер квартиры, своё имя и фамилию.

– Иваныч, а ты чего так суетишься за них?

Степан Иванович положил трубку, Андрей продолжил:

– Нарики и нарики. Чёрт с ними. Они уже давно скололись. Сами виноваты. Этим и должно было кончиться.

– Я не знал, что они наркоманы. Андрей, у тебя есть чай?

– Пойдём посмотрим.

Они перешли на кухню, Андрей достал пачку чая, протянул её Шестакову.

– Залей кипяточком три ложечки, – попросил старик.

Андрей неохотно поставил чайник:

– Чаи гонять будем?

– Если не против? Угощусь у тебя, дома закончился. Я же в магазин собирался, когда туда заглянул. Минут двадцать посижу и пойду. Как раз сказали, участковый через час приедет. Хорошо?

– Ладно, давай посидим, – хозяин тоже достал себе кружку. – Иваныч, ты только Серёгину не говори, что от меня звонил.

– Хорошо, – Шестаков пил горячий чай мелкими глотками.

– Может, теперь хоть тараканов выведу, наконец-то. Мамаша ей квартиру купила с мужем, типа подарок на свадьбу. Мать то у этой доходяги на рынке шмотьём торговала, тётя Света, по-моему. Деньга водилась. – Где-то в глубине у Андрея шевельнулась зависть, стало заметно по интонации, с какой он произнёс последнюю фразу. Шестаков не перебивал.

– С муженьком жили, ребёнок даже был. Потом как-то муж пропал, ребёнка, бабки у подъезда говорят, Светка забрала к себе, что ли. Позже этот дружок теперешний появился. Вдвоём куралесили… Короче, сдохли и сдохли, меньше народу – больше кислорода. – Перекопский одним большим глотком допил остаток чая и поставил кружку в мойку, посмотрел на Шестакова с выражением: «Ты всё или нет?»

– Спасибо за чай, Андрюш, пойду я. – Степан Иванович отдал кружку хозяину и, попрощавшись, ушёл.

Шестаков около квартиры пятьдесят встретил участкового, которого собирался подождать на улице.

– Шестаков Степан Иванович? – спросил милиционер.

– Да.

– Это вы тела обнаружили и скорую вызывали?

– Совершенно, верно.

– Старший лейтенант Серёгин, участковый инспектор милиции. Пойдёмте, протокол подпишите.

Они зашли внутрь мёртвой квартиры. Степан Иванович рассказал участковому, при каких обстоятельствах обнаружили тела. Серёгин проверил паспорт Шестакова, заполнял необходимые бумаги на кухне за столом, а рядом лежал труп.

В это время приехала снова скорая помощь, только уже другая. Вначале вынесли парня, потом девушку. Спросили у Степана Ивановича про пиджак, он ответил, что пусть остаётся, ничего страшного. Так её и унесли, заботливо укрытой серым пиджаком.

– Степан Иванович, вы почти полгода тут живёте. Ничего подозрительного не замечали? – Серёгин оторвался от бумажек и посмотрел на Шестакова внимательно.

– Да нет, ничего такого. Обычно всё как-то. Ну только вот они иногда шумели, музыка играла, молодёжь, что поделаешь.

– Понятно. Так, квартира пятьдесят, вы из пятьдесят третьей, так… А, Перекопского Андрея Сергеевича знаете?

– Сосед, живёт напротив.

– Дим, – Серёгин крикнул милиционеру, который привёз его, он стоял в подъезде.

– Чего, Палыч?

– Ну-ка сходи за Андреем Сергеевичем из квартиры пятьдесят один.

– Хорошо.

Через несколько минут в квартиру зашёл Андрей:

– Добрый день, Игорь Палыч. – При этом у Перекопского был почему-то виноватый вид.

– Здарова, Андрей Сергеевич, – участковый поднял глаза. – Рассказывай, ты учудил, гражданин Перекопский Андрей Иванович? Он же Дрюня Перекоп. Опять барыжишь?

– Ты что, Игорь Палыч? Ни в коем разе. – Андрей испуганно замотал головой. – Торчали они – да. Просили, но я же ни-ни, гражданин начальник.

– Ой, не ври, Дрюня. У кого брали?

– А я почём знаю…

– Давай я собаку из отдела сейчас вызову и посмотрим, как ты «ни-ни».

– Не надо собаку, Игорь Палыч. Да, заходили пару раз, но они ж «мёртвые» – ну, в смысле, без бабла. В долг дал, сегодня зашёл спросить, где бабки – а тут вон, отъехали… – Перекопский опустил глаза.

У Шестакова сложилась картина: было видно, что Андрей врал, вернее, говорил правду, но не до конца. Скорее всего, они ему все вещи из квартиры и продали за наркотики. Удобно расположенные клиенты, в шаговой доступности, вот он и вцепился, словно клещ, в них и сосал кровь, торгуя смертью.

Серёгин закончил заполнять протокол:

– Ну да, ну да… Шестаков, подпишите. – Степан Иванович подписал протянутые ему бумаги.

– Слушай, Дрюня, иди-ка домой, сейчас я к тебе поднимусь, уточнить кое-какие детали. Смотри не соскочи!

Перекопский ушёл, оставив старика и участкового наедине.

– Барабанит? – спросил Степан Иванович.

– Ого, откуда это вы, Степан Иванович, слова такие знаете?

– Долго живу, – спокойно ответил Шестаков. Повисла пауза.

– Яська – звали, девчонку. Двадцать четыре года, дочери моей ровесница. Туринова Янина Сергеевна – по паспорту. Мать на рынке торговала, а её воспитывала бабка в деревне. Отец то ли сидит, то ли сидел – там непонятно, да и я особо не вникал. Его посадили, когда она ещё не родилась.

В восемнадцать лет вышла замуж за Туринова Евгения Викторовича – Женя Тур, организатор местной ОПГ.

Светлана – мать Янины, подарила им на свадьбу эту самую квартиру.

Женю Тура убили в начале девяносто восьмого, он отмечал рождение дочери, его в кафе и расстреляли, да и всех, кто был с ним.

Мать ей помогала, пока не погибла в авиакатастрофе. Возвращалась с закупок. За матерью бабка ушла на девятый день – сердце не выдержало.

Яська осталась с ребёнком на руках одна, продала бабкин дом, но очень дёшево, её нагрели здорово. Копейки за дом получила.

Отчим на порог не пускал, хотел даже квартиру забрать, подаренную, но там в своё время ещё Тур подсуетился, прямо после свадьбы оформил грамотно на Янину.

Бухала она вначале, дочь грязная, голодная, ходят не пойми кто. Я опеку подключил. В общем, лишили родительских прав, девочку в детдом определили. Жива, здорова.

Яська вообще покатилась. Правда, потом вот этот паренёк появился, Егор Петров. Нормальный такой, я с ним разговаривал. Янина подвязала, даже хотела дочь вернуть обратно, спрашивала у меня, что для этого надо. Планы строила.

Она его сволокла. Вернее, сам он нырнул в омут, да с головой. За ней – её не вытащил и сам сгинул. Парень хороший был, души в ней не чаял, даже слишком.

А, Дрюня тут давно барыжит, я его закрывал. Кстати, Яська сорвалась, когда он откинулся – не знаю, связано это как-то или нет. Но факт остаётся фактом.

В открытую его никто не сдаёт. Копошится, гнида, помаленьку, осторожничает. Мелко плавает, над ним крупнее рыба ходит. Вот и вычисляю, кто живец, а кто хищник.

Такие дела, Степан Иванович. Так что ты на меня так не смотри. Время такое. По мере сил давлю их.

Серёгин поднялся из-за стола, надел фуражку и протянул руку Шестакову:

– Бывай, Степан Иванович.

– Игорь, какая была фамилия девичья у матери Янины?

– Голубева.

Старик ощутил звенящей пустотой одиночество. Он буквально почувствовал вкус одиночества на языке. Настолько оно стало вдруг явным.

Бесцельно прожитые годы разлетелись мгновенно в памяти пеплом потухшего костра. От этого неизмеримого чувства тоски и безысходности ему захотелось просто исчезнуть. Он вышел из подъезда на улицу, его встретило тёмно-серое небо. Ватные ноги понесли сами по рваным переулкам.

Живым, беспощадным огнём мысли о дочери, дочери, которая жила в двух шагах от него, которую он мог спасти, мог попытаться вырвать из этого мрака. Дочь, которую он вытащил мёртвой из грязной ванны и укрыл своим пиджаком. Он держал её на руках…

Какая она была хрупкая, несчастная и совсем рядом, но в то же время совершенно недосягаемая.

Однажды он получил письмо от матери Ольги. Шестаков помнил каждую строчку из него: «Степан, у Оли будет ребёнок, от тебя. Я считаю, ты, как отец, имеешь право знать, и у тебя хватит сил отпустить её и ребёнка. Не держи на неё зла, Оля хотела тебя ждать, но это я отговорила её. Одна с ребёнком в такое лихое время. Двадцать лет без тебя, Степа, – это целая жизнь. Не губи! Не губи, как мать прошу! Если хочешь и тебе будет легче, можешь проклинать меня. Отпусти Оленьку и забудь.

Я не в праве тебя судить, но, наверное, господь так наказал тебя за твой образ жизни, за поломанные тобой судьбы.

Когда Оленька начала с тобой встречаться, я не препятствовала, но воспротивилась. Это её жизнь, и она сама должна прожить её так, как считает нужным. Но не в сложившейся ситуации. Нет, моё сердце просто не выдержит смотреть, как дочь будет терзаться и ждать.

Степушка, отпусти. Я за тебя молиться буду, отмолю твою грешную душеньку, только отпусти. Мама Оли, тетя Женя».

Шестаков отпустил. Но не проходило и дня, чтобы он не сожалел об этом. Каждый день на протяжении последних двадцати четырёх лет он ругал себя и мучил вопросом: «Зачем?». Вопросом столь бесполезным и в то же самое время таким жестоким…

Однако нарушить своё слово Степан не мог, слишком дорого оно стоит, а Олю он любил всем сердцем и желал ей только счастья, поэтому и отпустил.

Благими намерениями выстлана дорога в ад и для каждого он свой. Степан Иванович поднял глаза к грязно-серому небу: «Не отмолила, похоже, да, тёть Жень?»

Вдруг недалеко от Шестакова сел белоснежный голубь, он принялся чистить перья и купаться в луже. Голубь купался в мутно-чёрной воде, она стекала с него, и голубь оставался белым, как утренний снег. Наблюдая за голубем, Степана Ивановича словно поразила молния, его глаза ожили и заблестели.

– А может, и отмолила… – произнёс он. И уверенным твёрдым, обычным своим шагом направился в сторону дома.

Голубь взмыл вверх. Поднимаясь всё выше и выше, рассекая своей, несмотря ни на что, белоснежной чистотой грязно-серые густые холодные тучи, за которыми таилось бронзовое тёплое солнце.

Сквозь окно небольшой уютной кухни пробивалось светлое зимнее утро, на газовой плите кипел жёлтый эмалированный чайник.

За столом ела манную кашу весёлая пятилетняя девочка, два озорных хвостика украшали её головку. Она рассматривала на тетрадном листе котёнка, нарисованного разноцветными яркими ручками с огромным красным бантом.

– Маришка, не горячо? – заботливо спросил Степан Иванович. – Давай остужу?

Девочка обернулась, посмотрела на него с любовью ясными васильковыми глазами и улыбнулась:

– Не надо, дедушка. Всё хорошо…

сентябрь-октябрь 2025 г.

Падение

Весельчак и балагур Кашин криво усмехнулся сквозь хмель шутке про жену, когда Сиротин, прикурив очередную сигарету, повторил:

– Лёха, а что, я бы твою Соньку с удовольствием оприходовал! Она у тебя баба сочная!

– Ты, Андрюх, за языком следи. Спятил? Она – жена мне! – Кашин поставил стакан.

– Так вы же разводитесь, – Петя сменил тон с нахально‑развязного на свой повседневный – подхалимно‑трусливый.

– И что? Сейчас – жена! А то я тебя сам оприходую. Думай, чего несёшь!

Кашин посмотрел в пустой стакан, налил и молча выпил. Вытер рукавом рот. Мутные пустые глаза прилипли к стене гаража с ковром. А ведь он прекрасно помнил, как они с Соней выторговывали его на рынке.

Красавица Сонька, оставаясь верна своей природе, всё так же сияла красотой – теперь уже статной, взрослой, а не ветреной юной. В тридцать лет Кашин мальчишкой влюбился до беспамятства в озорную девчонку – тогда, на Новый год, пятнадцать лет назад. Соня приехала в гости к друзьям, и в этой же компании за столом, нужно отметить, мастерски рассказывал смешные истории Лёша. Они познакомились, быстро нашли общий язык и оставшиеся дни праздников провели вместе, что называется, не замечая времени.

Амур не промахнулся, причём одной стрелой поразив оба сердца сразу. Такое случается редко. Но метко…

Кашин любил Соню всей душой – чистой, искренней любовью. Она отвечала взаимностью. Жили‑не тужили, и даже пресловутые жернова быта пока не в силах были перемолоть их простое семейное счастье.

Счастливые дни мелькали яркими вспышками стробоскопа в памяти Алексея, подобно старой киноплёнке с пульсирующим светом сепии на белом полотне. В старом гараже, в ковре на кирпичной стене, словно в калейдоскопе, Кашин видел ушедшие годы счастья и любви. Ему стало невыносимо противно от самого себя, от своей слабости, глупости и бессилия. Он с силой швырнул стакан в стену, тот разлетелся на мелкие осколки.

Сиротин от неожиданности вскочил со стула:

– Лёх, ты чего?

– Да так, показалось… Мышь там…

Кашин по своей общительной натуре любил шумные компании и любил находиться в центре внимания. Искромётно шутил, преподносил забавные случаи из жизни – живо и ненавязчиво. Его всегда с интересом слушали. Соня засматривалась на своего мужа, когда он упоительно рассказывал очередную байку.

Была и обратная сторона медали: чем больше компаний – тем больше выпивки; чем чаще собирались компании – тем чаще Лёша выпивал. Всегда много и сильно. Вначале Соня относилась к этому с пониманием, снисходительно; потом – как к неотъемлемой части застолья; позже – как к обыденному ужасу, когда пьянство встало во главу угла образа жизни Кашина, постепенно вытеснив и заменив собой абсолютно все интересы. Он неуклонно деградировал и морально, и физически.

Попытки Сони хоть как‑то спасти ситуацию заканчивались одинаково:

– Сонька, алкаши —они вон, под забором валяются. А я просто выпиваю. И хватит одно и то же постоянно!

Однажды Соня осознала: погружаясь глубже в омут спасения мужа, у неё самой может не остаться сил, чтобы выплыть из бездны – не говоря уже о спасении мужа, который не только не хотел, но и отчаянно сопротивлялся этому. Так заботу сменило смирение, смирение – попытки спасения, а в конце осталось сухое, бессильное безразличие с высохшими слезами.

Кашин отказывался замечать своё падение, лицемерно подменяя понятия – что морально освобождало его от ответственности. «Просто выпиваю» звучит благозвучнее, чем «Я алкоголик». Но нельзя быть немножко алкоголиком. Нет границ и градации: когда человек просто пьёт, а когда – всё, спился! Фальшивое общество маскирует постыдные, медленно убивающие привычки, вуалируя их мягким словосочетанием: «Вредно для здоровья».

По дороге домой Кашина рвало. Несколько раз он падал. После очередного падения и приступа спазмов желудка, когда стала выходить только желчь, Кашин, отплевавшись, перевернулся на спину и посмотрел на небо.

«Господи, как плохо… Вот бы всё поскорее закончилось… Господи…» – мелькали мысли сквозь муть сознания.

– Больно… – выдохнул Кашин.

В чёрной безлунной выси мерцали бледным ледяным светом мириады звёзд. Где‑то вдалеке, сквозь монотонный гул ночного города, тоскливо, лающим звуком завыла сирена, выгоняя чуткий утренний сон из жителей квартир – квартир пятиэтажных панельных домов, расположенных вдоль улиц, от стен которых эхом расходился мерзкий визжащий искусственный лай с ярко‑синими вспышками.

* * *

– Игорь Игоревич! Игорь Игоревич! – молодая медсестра без стука ворвалась в кабинет дежурного врача. – Там… Там мужчина из двадцать четвёртой палаты шевелится! Рукой пошевелил!

Врач, сидя за столом с кружкой горячего чая, посмотрел на Иру поверх очков в толстой чёрной оправе:

– Из двадцать четвёртой?

– Да‑да! – быстро ответила девушка.

– Интересно пьют таблетки… Интересно, – пожилой врач потер глаза, отгоняя ночной морок. Только сегодня за одну ночь: один перелом, два ножевых ранения и две черепно‑мозговые травмы.

Широковский Игорь Игоревич прошёл войну, много повидал, но в последнее время отказывался понимать суть происходящего.

«Откуда столько злобы и жестокости в людях? Что с нами произошло? – писал он однажды своему старому знакомому. – Заведую отделением, и в последнее время ужас просто что происходит! Если раньше вывихи, растяжения, ушибы, редкие переломы случались, то теперь – бесконечное число ножевых ранений, закрытые и открытые черепно‑мозговые травмы и то, чего я уже совсем не хотел видеть и не наблюдал очень давно, – огнестрельные ранения. Кошмар, Григорий Васильевич! За неполный настоящий год уже три случая, а на дворе осень – я напоминаю. За прошлый год в тот же период был один случай. Теперь – три. Уму непостижимо – и это в мирное то время.

Озлобились люди, очерствели. Каждый друг другу стал волком, выпустили копившуюся ненависть и направили на рядом стоящего.

Страшно и грустно от этого всего. Рушится нормальное мировосприятие в угоду хищному времени. Каждый пытается выжить доступным методом, не стесняясь. Не жалея никого и ничего на своём пути. Что же это такое происходит дорогой, Григорий Васильевич?..».

– Идёмте же, Игорь Игоревич.

– Да‑да, вы правы! Пациент… – врач встал из-за стола и поспешил за медсестрой в палату.

* * *

Алексей совершенно не помнил, как попал домой. Он очнулся на диване в грязной одежде. Ужасно болела голова и мучила жажда, весь организм неуправляемо трясло. Осколки не только вчерашнего дня, но и всей прошедшей недели разбросаны в памяти.

Соня прошла мимо, совершенно не обращая на него внимания, лишь отвела взгляд и открыла окно. Свежий воздух наполнил комнату.

Внезапно Алексей осознал сквозь головную боль и отвратительное внутреннее состояние: «Я потерял Соню…». Резкая мысль ударила током, добавив к физической боли душевную – более невыносимую и безжалостную.

В тот день Кашин пообещал самому себе завязать с пьянством, и он действительно бросил пить. Совершенно. Собрав всю волю в кулак, он решительно перевернул страницу своей жизни. С новыми надеждами, с мечтой о возвращении к прежней, светлой стороне, в которой была Сонечка – единственный человек, которого Алексей любил искренне, всем сердцем.

Каждый новый трезвый день отдалял его от прошлого и усиливал надежду. Соня начала с ним здороваться по утрам, чего не делала уже очень давно. Желать спокойной ночи, отправляясь спать в свою комнату.

Они давно жили как соседи. Вынужденные обстоятельства заставляли Соню оставаться под одной крышей с Кашиным. Лишь общая жилплощадь объединяла их. Сильный и смелый шаг Алексея произвёл глубокое впечатление на неё.

Стали понемногу оживать увядшие чувства. Ведь он стремился изменить свою – да и её – жизнь к лучшему, показывая тем самым возрождение любви. Снова робкой, пусть побитой и почти мёртвой, но любви.

Одно стремление уже возвышало его в глазах Сони. Пусть Кашин не достиг пока ещё тех высот, с которых добровольно сорвался в пагубный омут, но первый шаг сделан. А он, как известно, настолько самый трудный, насколько и самый важный.

Сонечка теперь вновь дарила улыбки возлюбленному – без лишней откровенности и спешки: счастье любит тишину. Оно такое хрупкое, а дорога к нему тяжёлая.

– Доброе утро, Сонечка, – как‑то Алексей встретил её на кухне. – Вот чай заварил, твой любимый – с ромашкой. Ностальгирую помаленьку… Руки‑то помнят.

– Привет, Лёш. Я почувствовала знакомый запах. Спасибо, очень мило, – она улыбнулась и впервые за долгое время дотронулась, погладив по спине. – Будешь бутерброд? Я сделаю?

– Отравленный? – нарочито обречённо спросил Кашин и они одновременно громко засмеялись.

Дни степенно возвращались в старое русло, словно бурная река, вышедшая из берегов под напором затянувшихся проливных дождей. Хроническая болезнь, выросшая из пагубной привычки, отступала. Алексей, набираясь духовных и физических сил, с каждым днём ощущал себя только лучше. Он без стеснения гордился своим решительным поступком.

– Здарова, Лёха, пошли вмажем! – однажды заглянул к нему в гараж Сиротин с приятелем. – Серый Бушлаев машину взял, надо обмыть!

– А то ехать не будет! – добавил Серый из‑за спины Сиротина. По ним было видно, что они прилично выпили.

– Пошли, Лех!

– Здарова, ребят! Спасибо, да я же не пью! – Алексей отвёл взгляд, изображая, будто ищет что‑то нужное.

– А, точно! – Сиротин показательно хлопнул себя по лбу. – Он же дурачок – пить бросил!

– Заболел, что ли? – Серёга удивлённо посмотрел на Кашина, потом вопросительно на Сиротина.

– Почему сразу заболел, Серый? Просто не пью.

– Я ж говорю: фьють, – Андрей покрутил у виска указательным пальцем. – Не в своём уме! Был нормальным пацаном, так нет! Поехал кукухой! Пошли, Серый.

– Ну, ты даёшь, Лех… – сказал Серёга, закрывая дверь и тоскливо качая головой. Отходя от гаража, спросил:

– Чего это он? Правда, что ли, болеет?

– Какой болеет! – зло ответил Сиротин. – Из‑за бабы своей, сто процентов она ему мозг вынесла на улицу. В святошу решил заделаться! Сама шастает с кем ни попадя. Я‑то сам не видел, но люди врать не будут.

– Да ладно! Серьёзно?

– Серьёзнее некуда! Видел Соньку‑то? А? Сочная… – процедил сквозь зубы Сиротин, смяв сигарету в руке.

– Ну да, ну да… – добавил Серый, ухмыляясь своим липким мыслям.

– А этот телок всё к ней тянется, – не унимался Андрей. —Говорю же, как бабка стал – всё вредно, всё нельзя! Вот бухали же с ним, ржали над Колькой, ну, на проходной сидит, белобрысый такой…

– Самоваров?

– Точно! Ему операцию сделали, запретили пить. Лёха тогда тост поднял: «Печень удалили, ждёт новую. За надежды!»

Оба заржали во весь голос.

– Нормально так, – отсмеявшись, констатировал Серёга.

– Ну так я тебе про что? А сейчас сам нос воротит – яд, видите ли!

Серёга поскрёб затылок, не зная, поддержать друга или промолчать.

Кашин, незаметно подойдя к двери гаража, слышал разговор удаляющихся. Занозой засел он в его голове.

Ядовитыми спорами плесени сомнения проникли в мысли Кашина. Сперва, где‑то в глубинах подсознания медленно разрастался очаг, подкармливаемый едкими фразами разнообразных «знакомых». В основной своей массе общество, окружавшее Кашина, осуждало его за такой категорический отказ от спиртного – то в глупой насмешливой форме, то в вызывающе‑хамской. Масса, оказавшись критической, лишь способствовала разрастанию гнойника фальши и в последующем прорыву его наружу в виде псевдоправдивых умозаключений.

В свою очередь, если отношения с Соней стали налаживаться, то и маховик пресловутого быта стал раскручиваться, приводя в действие те самые всеперемалывающие жернова. Песчинками на весы терпения падали слова, взгляды, вздохи. Алексей, как ему казалось, вновь стал погружаться в повседневную рутину, из которой он однажды убежал.

Опухоль сомнений росла. Терзала. Как орёл – печень Прометея. Оставаясь наедине с собой, бесконечно долгими вечерами, Алексей перебирал прошлое, размышлял о настоящем. И какие-бы воспоминания ни терзали его, Кашин возвращался к одному и тому же потоку мыслей, который неизменно складывался в один и тот же монолог: «Ради чего вообще я бросил пить? Кому это нужно? Чего и кому я хотел доказать?»

Сидя на кухне в темноте, он смотрел сквозь грязное стекло на голые деревья в полутьме осеннего вечера.

«Ну нет!.. Это яд и колоссально вредно… А настолько ли вредно, чтобы превращаться в „белую ворону“? Не знаю…» – такой вопрос Кашин задавал себе постоянно и не находил ответа.

Чёрные деревья кривыми ветвями слегка царапали окна второго этажа его квартиры, издавая еле слышный, но мерзкий писклявый звук.

«Зато с Сонечкой всё наладилось! Надолго ли? И действительно ли – всё хорошо? Неужели за то время, что мы жили соседями, остались те же чистые чувства и она никого не желала, кроме меня? Нет…Так не бывает!» – вскочив с места, словно обожжённый мыслью, он налил полный стакан ледяной воды, выпил одним махом, пытаясь залить огонь, пожирающий изнутри.

Сегодня Соня осталась дома. За дверью в ванной горел свет и слышался убаюкивающий шум воды.

У Кашина кольнуло в груди от скверных мыслей: зачем он усомнился в Сонечке? Нежное, хрупкое, прелестное создание! Она через столько испытаний прошла: ждала его ночами, заботливо ухаживала за ним после долгих дней беспробудного пьянства и просто бескорыстно любила.

И вот теперь, когда грязный, постыдный лист порока вырван из жизни, он посмел усомниться! «Глупец! Неблагодарный, эгоистичный глупец!» – Алексей ходил по коридору, повторял и повторял это вслух, словно заклинание – чудесную мантру, способную повернуть бег времени вспять, чтобы подарить себе новый шанс попробовать ещё раз сделать счастливым свою любимую. А если будет счастлива она, то он и сам обретёт покой.

Окрылённый, Кашин подошёл к двери ванной комнаты. Из‑за неё доносился приятный шум воды.

– Сонечка! – Алексей постучал в дверь. – Соня, мне нужно тебе что‑то сказать. Очень важное.

Никто не ответил. Алексей постучал настойчивее:

– Сонечка! – он повысил голос в попытке пробиться сквозь шум воды. Тщетно.

За дверью словно никого не было, но Кашин видел буквально минут двадцать назад, как Соня зашла в ванну.

– Соня! Сонечка! Что с тобой?! Ты в порядке?! Соня!.. – Алексей колотил в дверь со всей силы и только теперь обратил внимание на очень глухой звук от его ударов – словно стучал по толстой стене, но никак не по двери.

* * *

– Игорь Игоревич, вы слышали?

– Да, Ира, отчётливо, – Широковский держал пациента за руку, нащупав пульс, и внимательно смотрел сквозь очки на веки пациента. Было заметно, как под ними метались глаза больного.

Пациент в палате номер двадцать четыре лежал с перевязанной головой. Его губы еле шевелились. Медсестра нагнулась к его лицу и пыталась разобрать слова:

– …С…. Я… – еле выдавливал из себя пациент. Глаза по‑прежнему были закрыты. Пальцы на правой руке дёргались – вначале едва заметно; именно эти движения увидела Ира и поспешила к врачу. Теперь они дёргались хаотично – не сильно, но постоянно.

Врач померил давление, ещё раз посчитал пульс, смотря на наручные часы, которые носил циферблатом вниз – фронтовая привычка.

– Так‑так, замечательно, молодой человек! Предпосылки к стабилизации присутствуют, пульс нормализуется. Прекрасно! Сухожильные рефлексы… – при этих словах Широковский проверил сухожильные рефлексы лучезапястного сустава, бицепса, трицепса и коленный рефлекс. Утвердительно кивнув, обратился к медсестре: – Ира, периодическая проверка пульса и давления – каждые три часа. После стабилизации – каждые шесть часов, не меньше! Со строгими записями в журнал. И будьте любезны, передавайте своей сменщице Ханеевой – а то водится за ней грешок.

Также контроль, помимо артериального давления и частоты сердечных сокращений, неврологического статуса, дыхания и температурного режима.

– Обязательно, Игорь Игоревич. Только Ханеева… Я же ей не авторитет, – медсестра в бессилии опустила глаза. – Опять нахамит.

– Ладно. Раз такое дело, не переживайте, сам ей скажу, – успокоил Широковский. – А наш незнакомец в скором времени очнётся, это я вам гарантирую.

Он закончил с историей болезни, ещё раз осмотрел пациента и отправился в ординаторскую.

В ванной комнате слышались незнакомые голоса. Алексей, который раз, но уже в нерешительности, позвал:

– Соня?! – вновь постучал по двери. Всё тот же глухой звук.

Кашин потянул за ручку и почувствовал: дверь подалась на него – туго и неохотно. После неимоверных усилий дверь слегка приоткрылась, образовав пространство между дверью и косяком, в которое можно было протиснуть ладонь. Яркий свет вырвался из‑за двери сквозь щель белой стеной. Пропал столь волнующий приятный шум воды и появился запах – но не аромат шампуня, который любила Сонечка (его Кашин прекрасно помнил), а странный, холодный запах с примесью сырости и… лекарств.

От волнения пробежал холодок вдоль лопаток, немного задрожали руки. Алексей медленно, давая привыкнуть глазам к яркому свету, попытался разглядеть, что же там такое.

– Чёртовщина какая‑то! – Кашин отпрянул, словно ошпаренный. – Бред! Бред! Что за ерунда?! Быть такого не может!

Сквозь белёсую жужжащую мглу люминесцентных ламп Алексей разглядел стены больничной палаты: наполовину покрашенные зелено‑голубой краской, с рваными очагами отвалившейся штукатурки, в которых виднелась старая обрешётка из серой дранки. Подобно гнилым рёбрам, торчащим сквозь раны на метровой дряхлой коже огромного животного, тонкие сосновые рейки словно намекали на конечность жизни и бренность бытия. А тусклое грязное окно без занавесок дополняло картину.

«Соня…» – вспышка молнии сквозь помутневшее сознание вернула Алексея в чувства.

– Соня! – он крикнул в узкий проём. Глаза уже привыкли, и свет, падающий из него, ясно предстал отнюдь не ярким белым, а просто серым. Контраст с тёмным коридором придал узкой полоске света лживый белоснежный вид.

* * *

В этот момент закрылась дверь палаты. Ира, стоя на цыпочках, пыталась приоткрыть форточку.

– Да как же… тебя… – медсестра резко дёрнула форточку, та скрипнула и поддалась; повеяло утренним воздухом. – Наконец‑то! Сейчас проветрим после ночи – Вам получше будет.

Медсестра, наслаждаясь свежим воздухом, не заметила вошедшую уборщицу с ведром и шваброй.

– Здрасьте, – обратилась она к Ире, указывая на кровать с мужчиной. – Гриша, говорят, просыпается?

– Здравствуйте, тёть Наташ. Вы видели Игоря Игоревича?

– Да, в коридоре встретила, когда из двадцать второй выходила. Ну, Гриша правда просыпается?

– Да, есть положительная динамика. Хотя давать слишком оптимистичные прогнозы рано, но я думаю, всё будет хорошо. Придёт в себя.

– Ну и слава Богу.

– Теть Наташ, а знаете, я давно хотела спросить… Почему вы всех пациентов мужского пола, которые попадают к нам с амнезией или в коме, зовёте Гриша? Вот и его тоже?

– Дык просто всё, дочка, – уборщица вытерла навернувшиеся слёзы краем чёрного платка. – Сынок мой единственный, Гришенька, семь лет назад на войне без вести пропал. С тех пор я этих горемычных Гришей и зову. Они мне как сыночки. А вдруг и мой Гриша, где‑нибудь в палатке лежит, ни жив ни мёртв… «Прости, Господи, на всё воля твоя», – она снова вытерла слёзы.

– Извините, я не знала, – Ира почувствовала себя неловко.

– Всё хорошо, дочка. Всё хорошо, – тётя Наташа присела на стул в изголовье кровати и посмотрела на мужчину, погладив его по голове.

– А что же к нему так никто не приходит?

– Нет. Во вторник – два месяца, как он у нас. Так никто и не появился.

– Ох, и горюшко горькое. Гриша, Гриша… Кто же это с тобою так?

– Его машина сбила. Привезли под утро. Он очень пьяный был. Как Терентьев выразился: «Дуракам и пьяным везёт».

– Андрей Иванович дежурил?

– Да.

– Ну, Терентьев мог. Он, конечно, по характеру злой, но врач – хороший.

– Игорь Игоревич примерно то же самое сказал на первом осмотре: «Повезло ему, что Андрей Иванович дежурил. Иначе в коридоре тихо умер от внутреннего кровотечения – и всё. Грамотная своевременная помощь жизни спасает и кратно шансы увеличивает на выздоровление!»

– Игорю Игоревичу виднее. Раз он говорит, значит, так и будет.

Воздух, окружающий Кашина в сумрачном коридоре, стал густеть и тяжелеть. Алексей, находясь около двери в ванну, задыхался. Он рывком оторвал пуговицы на своей рубашке, раскрыв её. На лице выступил пот; упав на пол, он потерял сознание.

– Ира, беги за врачом, быстрее! – тётя Наташа первая заметила начавшуюся внезапно лихорадку. Пациента начало трясти. Медсестра уже со всех ног спешила за Широковским.

Уборщица склонилась над человеком:

– Потерпи, Гришенька, потерпи, миленький.

* * *

Игорь Игоревич открыл дверь палаты номер двадцать четыре. Он с кем‑то продолжал разговаривать. Человек на больничной кровати устремил цепкий взгляд на открытую дверь. Не имея возможности пошевелиться, он жадно слушал голос врача:

– Да‑да, именно два кубика внутривенно, исключительно с утра после еды – и наблюдение.

Широковский наконец зашёл в палату, посмотрел на пациента и улыбнулся:

– Доброе утро, молодой человек. Вижу, настрой у вас боевой. Это замечательно. – Игорь Игоревич посмотрел результаты анализов и записи наблюдений. – Ну, я могу вам сказать, что прогресс налицо. А это, в свою очередь, говорит о процессе выздоровления.

Человек внимательно следил глазами за врачом.

– За прошедшие почти три недели после вашего хулиганства, – при этих словах доктор снисходительно посмотрел на пациента, – когда после внезапной лихорадки, продолжавшейся сутки, вы пришли в себя, дорогой мой, теперь делаете многообещающие успехи в попытках вернуть контроль над мышцами. Так держать!

Игорь Игоревич замолчал; по его лицу было заметно – он решает для себя важный вопрос. Потом он что‑то достал из внутреннего кармана пиджака под халатом.

Старая, немного помятая фотография молодой девушки на фоне леса. Врач, внимательно следя за реакцией пациента, показал ему фотографию, поднёс её поближе:

– Лежала в кармане брюк, когда вас привезли.

Из глаз человека медленно, словно капли по стеклу после дождя, потекли слёзы. Лицо его дрожало, выражая титанические усилия, которые он прикладывал, вырывая из себя одно‑единственное, но так много для него значащее слово.

Игорь Игоревич следил за каждым напряжением мышц на лице пациента.

– Всё получится. Не торопись, – повторял он чуть слышно, взяв за руку подопечного.

– С… С… Со… Я… – утробно прорвалось изо рта сквозь уже сухие от напряжения губы.

Слёзы, не переставая, медленно скатывались по щекам Алексея.

– Соня? – повторил Широковский. – Её зовут Соня, правильно я понимаю?

Алексей, не в силах ещё раз повторить, моргнул глазами, глядя на Игоря Игоревича…

* * *

Серые простыни и наволочки с пододеяльниками менялись своевременно и даже подвергались стирке, но их первозданный белоснежный вид навсегда был утрачен. Они теперь всегда оставались серыми – от светло‑серого до тёмно‑серого; такие уже пускали на тряпки, если им не помогло кипячение.

Ира старательно следила за регулярностью смены постельного белья у Алексея. Часто брала комплект домой, и сама выстирывала и кипятила, потом меняла ему – тоже собственноручно.

Часто и подолгу, насколько позволяло дежурство, разговаривала с Алексеем. Делилась мыслями, рассказывал смешные и не совсем веселые истории. Кашин с слушал, молодую девушку, с благодарностью и в то же время с болью в сердце.

Кололо, сверлило там, в груди от обиды и злобы на Соню, что просто забыла о нем, как о чём-то совершенно ненужном. «Да, да я алкаш! Грязная, безнадёжная пьянь! Но, хотя бы можно было прейти и поинтересоваться жив ли я! Хотя бы просто узнать. Большого и не надо!»: бессонными ночами Алексей спрашивал себя. И молчал в ответ.

Соня не навещала ни во сне, ни наяву

Больно было от злобы на себя, что скатился в такую постыдную канаву под названием беспробудное пьянство. Бранил себя, понимая – жизнь не черновик и переписать не получится.

От этого и слушал благодарно милую девушку, с искренне добрыми светлыми глазами, совершенно не понимая, чем он может ей отплатить за добро. Душевное добро и тепло.

Алексей никак не мог понять, что молодая красивая девушка нашла в нём, зачем ей инвалид, прикованный к койке и не имеющий возможности говорить. Да, Широковский даёт надежду и хорошие перспективы, но всё это – не месяц и даже не год. В самом лучшем случае – три‑четыре года при крайне удачном стечении обстоятельств и сохранении дальнейшей положительной динамики.

А Ира приходила и приходила, разговаривала, улыбалась, ухаживала. Называя буквы поочерёдно, она сумела узнать настоящее имя Кашина – он подавал сигнал морганием на правильной букве.

Бессчётное количество раз, закрыв глаза до боли, Алексей пытался вернуться в тот коридор. Даже проваливаясь в глубокий медикаментозный сон, он ни разу не оказался около той двери.

Кашин не хотел верить – а точнее, отказывался понимать, – что на самом деле он так и остался ей не нужен из‑за своей пагубной привычки. Сделав выбор, Алексей пришёл выбранной дорогой к логическому концу.

Нескончаемо долгими часами Алексей сверлил глазами облезлый, загаженный мириадами мух потолок, отгоняя чудовищное, страшное осознание собственной вины.

* * *

В ординаторской стоял Широковский и наблюдал в окно за расходившимся дождём.

– Доброе утро, Игорь Игоревич, – Терентьев пришёл заступать на дежурство. Высокий, худощавый, с острыми чертами лица, он снял мокрое пальто, повесил его на вешалку, надел чистый халат. Завёл наручные часы и приступил к изучению историй болезни.

– Здравствуйте, Андрей Иванович. Погода не задалась.

– Ничего особенного. Дождь, как следствие – грязь и сырость, – не поднимая глаз, ответил Терентьев. – Новых поступивших нет. Уже хорошо.

Широковский молчал.

– Что с коматозным из двадцать четвёртой? Один он у нас из «недвижимости» остался.

– Динамика положительная, анализы удовлетворительные. Думаю, перспективы есть хорошие…

– Да‑да. Везучий. Игорь Игоревич, вы же видели его анализы. Какие там перспективы, к чёртовой матери? Он – обычный, вы уж меня извините, алкаш. Ему бы свезло сильнее, если бы сразу насмерть тогда раздавили, к слову, такие же пьяницы, как и он сам. Кому он теперь нужен? Раньше хотя бы сам себя обслуживал, а сейчас?

– Андрей Иванович, наша работа не предполагает обсуждение пациентов.

– Я, Игорь Игоревич, и вы меня знаете, говорю, как есть. Да, он пациент, и я буду его лечить – это даже и не подвергается сомнению. Но своё мнение, пусть сугубо субъективное, но как тот же самый врач, имею право высказать. Тоже, кстати, врачу. И рука моя не дрогнула бы ему на лбу крест нарисовать зелёнкой. Уверен, вы понимаете, о чём я.

Широковский кивнул головой:

– Андрей Иванович, прекрасно вас понимаю. Но рисовать кресты в полевом госпитале во время войны – это совсем другое. Там ведь «или – или». Третьего не дано.

– А здесь разве по‑другому? Посмотрите кругом, что происходит? Война, ей‑богу, как есть. Только ещё хуже – гражданская. Круговерть бандитизма, разбоя и вседозволенности.

Добавлю толику прагматизма: тем же утром привезли ещё милиционера с огнестрельным ранением. Оказывая неотложную помощь этому пьянице, я не успел спасти молодого парня. Хотя мог! Вы скажете: они оба пациенты, и нет меж ними разницы, – и будете тысячу раз правы. Но, положа руку на сердце, скажу: лучше бы выжил тот парнишка.

– Насчёт времени вы верно говорите, оно жуткое, дикое. Но, Андрей Иванович, если мы начнём выбирать, кого лечить, а кого нет, – это начало конца нашей профессии. Завтра кто‑то другой решит, что не стоит лечить меня или вас. Мы должны оставаться беспристрастными.

* * *

Плотным покрывалом опустилась ночь. Длинные коридоры больницы тоскливо освещали люминесцентные лампы. В их монотонном гудении тонули остальные редкие звуки: скрип дверей, тихие разговоры в палатах, стоны.

Терентьев заполнял истории болезней после очередного обхода. В жёлтом свете настольной лампы твёрдым, уверенным почерком он подтверждал эпикриз Широковского в отношении пациента Кашина из палаты двадцать четыре: положительная динамика, хорошие шансы на выздоровление и оптимистичные прогнозы на долгосрочное восстановление.

Дождь за оком и вправду разошелся…