# Апрель, которого не было

Антон Тамонов

Что если бы Николай II, император Российской империи, не отрёкся от престола? Что было бы с Россией? Как бы дальше развивалась история? Смог бы выжить тогда и сам император? То есть, произошедшее в 1917 году стало катастрофой. Но – закономерной. И, поэтому, на тему продолжения династии в альтернативной вселенной, с научной точки зрения, нет смысла фантазировать, – данную катастрофу нельзя отменить даже в порядке мысленного эксперимента. Россия, в которой в 1917 году Николай II не отрекается, прежде всего, не может быть Россией 1917 года.

Это роман фантасмагория, попытка представить, как всё могло бы быть, пережить те ощущения, который мог бы пережить главный герой, попав в эту ситуацию.

Все события в романе проносятся с калейдоскопической скоростью, быстрее, чем это могло бы быть в действительности, но автор не стремился создать правдоподобность в мельчайших деталях, а предлагает читателю прожить вместе с героями этот короткий миг и ощутить трагизм закономерного финала.

## Пролог.

– Мне вот тут книжка попалась, – начал Влад, – «Император из стали» называется, автор – Сергей Васильев, – Влад сделал многозначительную паузу, – был ведь у российской империи шанс, провести модернизацию, избежать революции… в книге это подробно описано… но, глупый Николай…

– Я тоже читал эту книгу, – ответил Андрей, – но там автор вселил в тело императора Иосифа Сталина, этого мастодонта мировой политики, с его опытом и его знаниями… и, к тому же, повествование начинается в 1900 году, когда все можно было бы изменить…

Друзья помолчали, обдумывая сказанное. Тема, затронутая Владом, была интересной для Андрея, который очень увлекался альтернативной историей и, отчасти, Дмитрию, как профессиональному исследователю исторических материалов, хотя он, как ученый, не верящий в мистику, слушал друзей со снисходительной улыбкой, но решил тоже поддержать тему:

– Да, – наконец сказал Дмитрий, – если бы можно было начать все сначала в 1900 году, зная историю и имея опыт, то можно было бы историю пустить по другому пути… – он улыбнулся,– но, представь, что было бы, если бы в тело Николая II вселили бы не товарища Сталина, а, например, тебя, и не в 1900 году, а, допустим, первого или второго марта 1917 года, когда от Николая отвернулись все, и даже те люди, которых он считал самыми преданными, от него отвернулись и требовали отречения?

– Да…, – протянул Влад, – что бы было?

– Нет, ты скажи, не только что бы было, а как бы поступил ты, на месте Николая? – Настаивал Андрей…

– Ну… отречение было скорее всего неизбежно, закономерно – пробормотал Влад, хотя… там, на месте, это было бы, наверное, виднее…

Друзья посудачили еще немного и разошлись по домам. Завтра был новый рабочий день и у всех были еще свои дела…

«Действительно, что бы я делал, если бы оказался на месте Николая II первого марта 1917 года…?» – эта мысль не оставляла Владислава в покое еще некоторое время, но, не находя конструктивного решения в такой ситуации, быстро притупилась. Владислав не был профессиональным историком, не увлекался политикой, и даже, никогда не был на высоких руководящих должностях.

«Глупая получилась дискуссия…», думал Владислав, идя по вечерней улице, «…и зачем я только задал этот вопрос…». На самом деле, он, хоть и не был историком, историей интересовался, много читал и об этом времени, когда история России сделала крутой поворот, много думал.

Влад шел, не глядя по сторонам и думая о своем, когда внезапно, возник свет фар, гудок автомобиля и он замер, созерцая громаду грузовика, неумолимо надвигающегося на него.

«Эх, подумал он, вот так потом и рождаются сказки про переселение душ…», – мысль не успела завершить свое логическое течение, так как через мгновение был удар и его сознание накрыла тьма…

## Глава первая

Сознание вернулось резко, с ощущением глубокого, ледяного холода, пробирающего до костей. Влад попытался пошевелиться, но тело не слушалось, будто закованное в свинец. Он лежал на чем-то жестком и неровном, не на асфальте. Сквозь тяжелые веки пробивался тусклый, желтоватый свет. Где-то рядом слышалось приглушенное бормотание, стук каблуков по деревянному полу и далекий, протяжный гудок паровоза. Запах… запах был странным: пыль, старая древесина, лампадное масло и что-то еще, неуловимо знакомое – запах больницы или казармы?

– Ваше Величество, вам плохо? – голос прозвучал совсем рядом, тревожный, почтительный, но с дрожью неуверенности. Мужской голос, низкий, с легким акцентом. Влад заставил себя открыть глаза. Над ним склонилось лицо в военной форме незнакомого покроя – темно-зеленый мундир с золотыми пуговицами и погонами, увенчанными вензелями. Лицо было бледным, с натянутой улыбкой, глаза бегали.

«Кто это? Где я?» – мысли путались, голова гудела от боли. Он попытался поднять руку, но лишь слабо шевельнул пальцами. На руке, лежащей на груди, он увидел не свою знакомую кожу, а бледную, тонкую кисть с длинными пальцами и… перстень с большим рубином. Чужой перстень. Чужая рука.

– Ваше Величество? Николай Александрович? – голос повторил, настойчивее.

«Николай?» – прошептал Влад, не узнавая собственного голоса. Звук был хриплым, слабым. Он с трудом повернул голову. Взгляд упал на высокое, узкое окно. За ним, в предрассветной мгле, маячили очертания зданий, каких-то башен. Не Питер. Совсем не Питер. И не больница. Он лежал на походной кровати в просторном, но аскетичном кабинете. На стенах – карты, испещренные линиями фронтов. На столе – беспорядочно разбросанные бумаги, телеграфный аппарат, чернильница. В углу – походная икона в киоте. Морозный воздух проникал сквозь щели в раме. Он чувствовал этот холод на щеках, слышал скрип дерева под чьими-то шагами за дверью, ощущал кисловатый привкус страха во рту. Это было слишком реально. Слишком детально. Слишком… не его жизнь.

Предположение, нет, ужасная догадка, холодная и невероятная, пронзила его сквозь туман. Он медленно перевел взгляд с руки на окружающее. Он лежал не на земле, а на жестком диване, обитом потертым бархатом. Сводчатый потолок, массивная люстра с керосиновыми лампами, тускло освещавшая стены, увешанные портретами в золоченых рамах и.… картами военных действий. За окном, в кромешной тьме, снова протяжно завыл паровоз. Запах пыли, масла и пота смешивался с ароматом дорогого табака. В комнате, кроме склонившегося военного, стояли еще двое: один – сухой, с острым взглядом и седыми баками, другой – молодой офицер, бледный как смерть, нервно теребящий фуражку. Все в одинаковых мундирах. Все смотрели на него с немым ожиданием и.… страхом.

«Псков. Штаб Северного фронта. Вечер 1 марта 1917 года.» – фрагменты прочитанных книг, исторических справок врезались в сознание, как осколки.

«Генерал Рузский.», – лицо склонившегося над ним совпало с фотографиями.

«Данилов.[1], Щеглов.[2]», – имена всплыли сами собой.

А он… он был в теле человека, который через сутки подпишет отречение. Человека, обреченного на гибель. Паника, дикая и всепоглощающая, сжала горло. Он хотел закричать, вскочить, бежать, но тело императора оставалось вялым, отяжелевшим от недавнего приступа, о котором он смутно помнил – нервный срыв Николая перед встречей с Рузским. Он мог лишь слабо покачать головой, выдавив хрип:

«Воды…» – Щеглов метнулся к графину. Рузский обменялся быстрым, тяжелым взглядом с Даниловым.

– Ваше Величество, события в Петрограде приняли… необратимый характер, – начал Рузский, его голос был гладким, как лед, но в глазах читалась тревога. – Временный комитет Госдумы взял власть. Войска переходят на их сторону. Генерал Алексеев… поддерживает их требования. – Он сделал паузу, втягивая воздух. – Они настаивают на немедленном образовании ответственного министерства. Иначе… иначе грозят полным хаосом, развалом фронта.

Влад – Николай – ощутил, как холодный пот выступил на спине под грубой тканью мундира.

«Ответственное министерство…»

Формула капитуляции. Шаг к пропасти. Он помнил, как в истории Рузский часами давил на настоящего Николая, выбивая эту уступку, зная, что она уже ничего не изменит. Вода, поданная Щегловым, обожгла горло, но прояснила мысли. Паника отступила, сменившись ледяной ясностью: «Они все уже предали. Рузский, Алексеев, Родзянко… Они играют в свою игру. А я.… я знаю, чем это кончится для всех.»

Он медленно поднялся, опираясь на локти, чувствуя, как дрожь в руках постепенно стихает. Глаза генералов были прикованы к нему. В них читалось не столько беспокойство за его состояние, сколько нетерпение: ждали слабого, сломленного царя, готового подписать свою погибель.

«Нет» – мысль пронеслась, острая и ясная. – «Я знаю, что будет завтра. Знаю, что будет через год. Знаю, как умрут они все – и эти предатели, и я сам, если сдамся сейчас.»

Вода подействовала; сознание прояснилось, будто туман рассеялся, оставив лишь холодную, режущую реальность. Он был в ловушке истории, но знал каждый ее поворот.

– Генерал Рузский, – голос прозвучал неожиданно твердо, даже для него самого. Хрипловатый, но неожиданно, без прежней апатии Николая. – Вы говорите о хаосе и развале фронта. А кто, по-вашему, сеет этот хаос? Те, кто поднял мятеж в столице, пока армия воюет? – Он удержал взгляд Рузского, не позволяя тому отвести глаза. Генерал слегка отпрянул, удивленный тоном. Данилов переступил с ноги на ногу, Щеглов замер с графином в руке. В комнате повисло напряженное молчание, нарушаемое лишь потрескиванием дров в печи и далеким гулом вокзала.

Влад ощущал каждую складку мундира, каждую пылинку в воздухе.

«Они ждут сломленного человека. Но я – не он. И я знаю их будущее.» – Мысль обожгла. Рузский, этот «верный слуга», через год будет арестован большевиками и расстрелян. Алексеев умрет от болезни в бегах. Родзянко сгинет в эмиграции. Все они – пешки в игре, которую уже проиграли. Он медленно, с усилием, но без прежней слабости, опустил ноги с дивана на прохладный деревянный пол. Ботинки были чужими, тесными.

– Где мой начальник штаба? Где генерал Алексеев? —спросил он, подчеркнуто небрежно, глядя мимо Рузского в окно, где маячили силуэты вагонов.

– Его телеграммы… они требуют решительных мер, Ваше Величество. Но время упущено, – начал Рузский, но Влад резко перебил.

– Время упущено «вами», генерал. Петроград горит, а вы здесь толкуете о капитуляции перед мятежниками. – голос звучал металлически, непривычно для слуха генералов. Данилов вздрогнул. Влад встал во весь рост, ощущая слабость в ногах, но пряча ее за резким жестом руки. – Ваши телеграммы, генерал Рузский, ваши переговоры с Родзянко… Они пахнут не верностью, а предательством. Вы уже решили мою судьбу без меня? – Он сделал шаг вперед, заставляя Рузского инстинктивно отступить. В глазах генерала мелькнул настоящий страх – не за империю, а за себя.

«Он боится разоблачения. Сейчас…»

Щеглов неловко поставил графин, вода расплескалась. Данилов закашлялся, отводя взгляд. Влад почувствовал власть этого момента – власть знания. Они думали, что имеют дело с сломленным Николаем. Они ошибались.

– Ваше Величество, я клянусь… – начал Рузский, но Влад резко поднял руку с рубиновым перстнем. Жест императорский, властный, непривычно резкий.

– Клятвы теперь не нужны, генерал. Нужны действия, – он медленно прошелся по комнате, ощущая скрип половиц под чужими сапогами. Остановился у карты Северного фронта. Линия фронта была стабильна, войска на месте. – Петроград – это гнойник. Но армия – вот она. Здоровая. Верная, – Он обернулся. – Где генерал Иванов? Где его корпус?

Рузский растерянно заморгал:

– Его… его эшелоны задержаны на подходах к столице. Приказом комиссара Бубликова…

– Бубликова? – Влад резко повернулся, и генералы невольно выпрямились, – комиссар? Назначенный кем? Мятежниками? Вы, главнокомандующий фронтом, позволяете какому-то самозваному комиссару диктовать вам, куда двигать войска?

Его голос, тихий и ледяной, резал воздух острее крика:

– Генерал Иванов назначен «мной» для наведения порядка. Его корпус – моя воля. А вы позволили его остановить? – Он видел, как побелели костяшки пальцев Рузского, сжавших фуражку. Данилов потупился. Щеглов замер, как статуя. Страх в комнате стал осязаемым, смешавшись с запахом пыли и пота.

«Они поняли. Они поняли, что я вижу их игру.»

Влад подошел к столу, уставленному телеграфными аппаратами и бумагами. Его взгляд упал на листок с текстом готового манифеста об ответственном министерстве – капитуляции. Он медленно взял его, ощущая тонкость бумаги, шероховатость чернил. Генералы затаили дыхание. Вместо того чтобы подписать, он скомкал листок в кулак с чужим, но внезапно сильным хватом и швырнул клубок бумаги в камин. Огонь жадно охватил его, осветив лица генералов всполохами тревоги и непонимания.

– Этот путь ведет в пропасть. Для всех нас, – он повернулся к ним, спиной к огню, его тень гигантской и зыбкой легла на карту России. – Вы говорите о спасении России? Спасение России – это порядок. Закон. Армия на фронте. А не торг с узурпаторами.

Рузский сделал шаг вперед, его лицо было серым от напряжения, голос дрогнул от подавленной ярости:

– Ваше Императорское Величество! Прочтите! – Он протянул новую телеграмму, едва не роняя ее, – От генерала Алексеева! Из Ставки! – Его пальцы нервно барабанили по столу, – он… он поддерживает требование Думы! Все командующие фронтами… они телеграфируют одно и то же! Отречение – единственный выход предотвратить хаос и братоубийство! – Рузский почти выкрикнул последние слова, его глаза метались между Владом и Даниловым, ища поддержки. Запах страха смешался с запахом горящей бумаги и пыли.

Влад взял телеграмму. Бумага была холодной и шершавой под пальцами:

«Беспорядки в Петрограде и Москве, без всякого сомнения, перекинутся в другие большие центры России, и будет окончательно расстроено и без того неудовлетворительное функционирование железных дорог. А так как армия почти ничего не имеет в своих базисных магазинах и живёт только подвозом, то нарушение правильного функционирования тыла будет для армии гибельно, в ней начнется голод и возможны беспорядки. Революция в России, а последняя неминуема, раз начнутся беспорядки в тылу, – знаменует собой позорное окончание войны со всеми тяжёлыми для России последствиями. Армия слишком тесно связана с жизнью тыла, и с уверенностью можно сказать, что волнения в тылу вызовут таковые же в армии. Требовать от армии, чтобы она спокойно сражалась, когда в тылу идет революция, невозможно.

Нынешний молодой состав армии и офицерский состав, в среде которого громадный процент призванных из запаса и произведенных в офицеры из высших учебных заведений, не дает никаких оснований считать, что армия не будет реагировать на то, что будет происходить в России…. Пока не поздно, необходимо принять меры к успокоению населения и восстановить нормальную жизнь в стране.

Подавление беспорядков силою, при нынешних условиях, опасно и приведет Россию и армию к гибели. Пока Государственная дума старается водворить возможный порядок, но, если от Вашего Императорского Величества не последует акта, способствующего общему успокоению, власть завтра же перейдет в руки крайних элементов, и Россия переживет все ужасы революции. Умоляю Ваше Величество, ради спасения России и династии, поставить во главе правительства лицо, которому бы верила Россия и поручить ему образовать кабинет.

В настоящее время это единственное спасение. Медлить невозможно и необходимо это провести безотлагательно.

Докладывающие Вашему Величеству противное, бессознательно и преступно ведут Россию к гибели и позору и создают опасность для династии Вашего Императорского Величества»

Подпись: Генерал Алексеев.

Влад-Николай медленно опустил телеграмму. Бумага хрустнула в его сжатых пальцах. Слова Алексеева, командующего всей армией, были не просьбой – это был приговор, вынесенный высшим генералитетом.

«Предательство. Полное и окончательное…» – он поднял глаза. Рузский стоял, выпрямившись, с мрачным торжеством в глазах. Данилов избегал его взгляда. Щеглов был бледен как смерть. Воздух в вагоне стал густым, как смола, пропитанный напряжением и запахом горящей бумаги. Каждый нерв во Владе кричал о ловушке. Они все – Рузский, Алексеев, командующие фронтами – сговорились. Они не хотели спасать Империю. Они хотели спасти свои шкуры, сдав его мятежникам. Мысль о подписании отречения вызывала физическую тошноту. – «Нет. Никогда!»

Он резко шагнул к столу, отбрасывая телеграмму. Его движение было таким внезапным, что Рузский инстинктивно отпрянул:

– Генерал Рузский, – голос Влада звучал металлически, лишенный прежней ледяной тишины, теперь в нем была твердость, – вы утверждаете, что армия требует моего отречения? Что она не будет сражаться? – Он не сводил глаз с Рузского, видя, как тот напрягся под этим взглядом. – Дайте мне прямую связь со Ставкой. Сейчас. С генералом Алексеевым. Лично. И с командующими фронтами. Я услышу это от них самих. – Его требование повисло в тишине. Рузский колебался, его уверенность дрогнула. «Прямой разговор?» Это не входило в их планы. Данилов нервно кашлянул.

Генерал Рузский сделал шаг назад, его лицо покрылось испариной. Он стоял, игнорируя боль:

– Ваше Величество, – его голос был хриплым, но твердым, – телеграмма Алексеева выражает общее мнение командования. Армия… – он замолчал под взглядом Влада, который не моргнул, – армия устала. Солдаты братаются с мятежниками. Они не поймут Вашего упорства.

Влад заметил, как Щеглов, молчавший до сих пор, чуть кивнул Рузскому – знак поддержки. «Все они тут против меня». Мысль пронзила его острой яростью:

– Я не спрашивал о ваших домыслах, генерал, – Влад перебил его, голос стал громче, заполняя вагон, я приказал: «связь со Ставкой. Немедленно.» – Или вы отказываетесь выполнять приказ вашего Императора? – Он подчеркнул последние слова, глядя прямо в глаза Рузскому.

Вызов был брошен. Открыто. Запах дыма от камина смешивался с запахом пота и страха.

Данилов резко двинулся к телеграфному аппарату:

– Я.… я попробую установить связь, Ваше Величество, – его пальцы дрожали, когда он начал набирать код Ставки. Рузский молчал, его челюсти были сжаты. Щеглов стоял неподвижно, бледный как полотно. Влад подошел к окну. За стеклом, в темноте, виднелись огни Пскова – тихого, пока еще спокойного города. «Они думают, что я сломлен.» Он чувствовал напряжение в воздухе, ожидание взрыва. Его сердце билось часто, но руки не дрожали. «Я не Николай. Я выживу…»

Телеграфный аппарат вдруг застрекотал с бешеной скоростью, прерывая Данилова. Все взгляды устремились к нему. Данилов схватил ленту, его глаза расширились от ужаса:

– Ваше Величество! – Его голос сорвался, – телеграмма из Ставки! Адмирал Русин телеграфирует… – он глотнул воздух, – Кронштадт… в Кронштадте полная анархия! Военный губернатор Вирен убит толпой матросов! Офицеры арестованы или… или растерзаны! – Он почти выкрикнул последнее слово. Рузский побледнел еще больше. Щеглов перекрестился.

Данилов продолжил, переводя взгляд на следующую ленту, руки тряслись:

– И… Москва! Москва охвачена восстанием! Гарнизонные части переходят на сторону мятежников! Генерал-губернатор бежал! – Он поднял глаза на Влада, полные отчаяния. – Ваше Величество, это… это катастрофа. Ключевые крепости пали!

Запах страха в вагоне стал осязаемым, смешиваясь с железным привкусом крови и гарью от сожженного манифеста. Влад-Николай стоял неподвижно у окна, спиной к ним. Огни Пскова казались теперь не спокойными огоньками, а тревожными маяками над пропастью.

«Кронштадт пал. Москва горит.» – Слова Алексеева о «гибели армии» обретали чудовищную плоть.

Рузский заговорил сдавленно, торопясь воспользоваться моментом:

– Вы видите? Вся Россия в огне! Ваше Величество! Отречение теперь единственный шанс остановить кровопролитие! – Его голос дрожал от смеси страха и надежды.

Влад медленно повернулся. Его лицо в свете керосиновой лампы было каменным, но в глазах горел холодный огонь:

– Генерал Рузский, – он произнес тихо, заставляя всех замереть, – вы упомянули Родзянко. Гучкова. Милюкова, – он сделал паузу, переходя к столу с телеграфными лентами, – где они сейчас? В Петрограде? В Таврическом дворце? – Его пальцы скользнули по бумаге с сообщением о Москве. – Или уже здесь? На станции Дно? В Пскове? – Вопросы висели в воздухе острыми осколками. Рузский потупил взгляд. Данилов нервно переступил с ноги на ногу.

Щеглов вдруг выступил вперед, его голос дрожал:

– Ваше Величество… Гучков и Шульгин… они выехали из Петрограда. Направление – Псков. Их поезд… – он замолчал, увидев, как император сжимает кулаки, – они уже в пути!

Мысль пронзила сознание как нож. Эти люди везли с собой готовый манифест об отречении – документ смерти империи. Их приближение ощущалось физически, как сжатие петли на горле.

Влад резко обернулся к Рузскому:

– Вы слышите, генерал? Они едут не просить. Они едут требовать. Как палачи, его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по бледному лицу командующего фронтом, по дрожащим рукам Данилова, по перекошенному от ужаса лицу Щеглова. «Они уже сдались.» Воздух в вагоне гудел от напряжения, пахнущий порохом, кровью и страхом. Он видел их мысли – эти генералы уже мысленно передавали его мятежникам, как трофей. Предательство было не в будущем – оно дышало здесь и сейчас.

Он шагнул к карте, висевшей на стене вагона. Его палец, чуждый и знакомый одновременно, скользнул по линиям железных дорог: Петроград – Псков – Дно – Вязьма – Могилев. Тонкие чернильные нити, связующие империю, которую они предали. Его палец остановился на Пскове. Здесь он стоял. Здесь они его держали. А там, на западе, за линией фронта, обозначенной жирным красным карандашом, был враг – немцы. Настоящий враг. Его палец резко двинулся на юг, к Дно. Туда, где уже мчался поезд Гучкова и Шульгина с их смертоносным манифестом:

– Генерал Рузский, – голос Влада был тише шелеста телеграфной ленты, но резал как нож, -сколько времени у нас до их прибытия?

Рузский напрягся, капли пота выступили на висках:

– Часы, Ваше Императорское Величество. Не более шести. Поезд Гучкова вышел из Петрограда три часа назад. Он идет с максимальной скоростью, – его глаза метнулись к Данилову, ища подтверждения. Тот кивнул, не поднимая головы.

Нелепая сабля больно ударила Влада по ноге при повороте. Он, (или уже Николай?) Снял ножны с ремня. Тяжелая кавалерийская шашка – символ власти, ставший сейчас лишь неудобной помехой в тесном вагоне. Он бросил ее на диван с глухим стуком:

– Щеглов! – молодой офицер подскочил, едва не опрокинув стул.

– Ваше Величество? – Влад посмотрел на него пристально. Глаза Щеглова горели лихорадочной преданностью – редкий островок в море страха и нерешительности.

– У вас есть Маузер? – Щеглов замер на мгновение, затем быстро расстегнул кобуру на поясе.

– Да, Ваше Величество, с собой, —он протянул компактный пистолет Mauser C96 в деревянной кобуре-прикладе. Влад взял его. Холодный металл, знакомый вес. Он никогда не держал в руках настоящего боевого маузера, только музейные экспонаты. Но пальцы сами нашли предохранитель, привычное движение руки Влада слилось с мышечной памятью Николая. Он пристегнул кобуру к своему поясу вместо сабли. Тяжесть у бедра была другой – не парадной, а смертельной и практичной.

– Спасибо, поручик. Это полезнее сейчас… – Щеглов вытянулся, его лицо сияло. Этот жест доверия значил больше любых слов.

Рузский наблюдал за этим молча, его лицо было непроницаемой маской, но пальцы нервно перебирали золотые галуны на рукаве. Данилов стоял у телеграфа, будто прирос к аппарату, избегая встретиться взглядом с императором. Влад подошел к карте снова. Его палец ткнул в Псков:

– Здесь мы, – он провел линию на юг, к Дно, – здесь они. И наконец, резко двинул палец на запад, к линии фронта, где красные флажки обозначали позиции Северного фронта. – А здесь – армия. Ваша армия, генерал Рузский.

Он повернулся к командующему:

– Вы утверждаете, что она разложена? Что солдаты братаются с мятежниками? – Рузский сделал шаг вперед, пытаясь собрать остатки авторитета.

– Ваше Величество, телеграммы с фронтов…

– Телеграммы! – Влад отрезал резко, я видел телеграммы. Я хочу услышать голос командира корпуса. Полка. Батальона. Солдата в окопе! Не генерала в теплом штабе, который уже сдался! – его голос поднялся, заполняя вагон:

– Данилов! Немедленно! Связь с командующим 12-й армией генералом Радко-Дмитриевым. В Риге. Прямо сейчас. Я буду говорить с ним лично.

Данилов бросился к аппарату, его пальцы застучали по ключу. Рузский побледнел еще больше:

– Ваше Величество, это… несвоевременно. Ситуация…

– Ситуация, генерал, – Влад перебил его, подойдя вплотную, – заключается в том, что вы либо выполняете приказ вашего Верховного Главнокомандующего, либо…

Он не договорил, но его рука непроизвольно легла на рукоять маузера у бедра. Молчание стало гнетущим. Только треск телеграфа нарушал тишину. Влад чувствовал холодный пот на спине под мундиром. «Они сломали Николая страхом. Меня – не сломают.» Он видел страх в глазах Рузского, замешательство Данилова, пылающую преданность Щеглова.

Аппарат вдруг ожил, застрекотав с новой силой. Данилов схватил ленту, глаза бегали по строчкам:

– Ваше Величество! Ответ! Генерал Радко-Дмитриев на линии! Он… он готов принять Ваши указания! – Рузский ахнул, будто получил удар. Влад шагнул к аппарату, отстраняя Данилова. Он взял ключ. «Говори как император.»

– Генерал Радко-Дмитриев. Это Николай Второй. Докладывайте немедленно: положение армии на вашем участке фронта. Честно, он отпустил ключ. Ожидание длилось вечность. Все замерли, вглядываясь в молчащий аппарат. Потом он застучал снова. Данилов переводил вслух, голос дрожал от изумления:

– Ваше Величество… Генерал Радко-Дмитриев докладывает… Армия держится стойко. Волнения в тылу? Есть, но… но фронт крепок! Солдаты исполняют долг! Он… он заверяет в верности Вашему Величеству и готовности сражаться! – Рузский отшатнулся, будто от удара. Его лицо исказилось. «Он лжет!» – кричал его взгляд. Но Влад уже знал. Один генерал не предал. Значит, могли и другие. Он повернулся к Рузскому, и в его глазах вспыхнула нечеловеческая решимость:

– Генерал. Ваши действия? – Рузский молчал, Щеглов стоял у окна вагона, прижав лоб к холодному стеклу. В темноте за станцией маячили силуэты казачьих патрулей – верных пока, но растерянных. Рузский молчал.

– Они должны быть уже близко, Ваше Величество, – прошептал поручик, нарушая субординацию и не отрывая взгляда от путей, уходящих на юг, в сторону Дно. Влад-Николай сидел в кресле у потухшего камина, пальцы медленно водили по рукояти маузера. Тяжелый холод металла успокаивал.

– Пусть едут, поручик, – ответил он тихо, но так, что слова прозвучали отчетливо во внезапной тишине вагона. Рузский и Данилов замерли у карты, – пусть привезут свой манифест.

Он поднял глаза. В тусклом свете керосиновой лампы его взгляд был подобен камню:

– Мы их дождемся, – эти слова повисли в воздухе, наполненном запахом масла, пороха и страха, – или… Рузский попытался что-то сказать, но Влад лишь показал ладонью: «Молчи» Они все поняли. Император не бежал. Он ждал. Ждал своих палачей.

Телеграфный аппарат застрекотал снова – коротко, отрывисто. Данилов бросился к нему, срывая ленту:

– Ваше Величество! Срочно! От коменданта станции Дно! – Его голос сорвался, – Поезд Гучкова и Шульгина… он прошел Дно без остановки! Минуту назад! – Рузский резко выпрямился, в его глазах вспыхнула дикая смесь надежды и ужаса.

– Значит… они будут здесь через…

– Через час. Может, меньше, – перебил Влад, вставая. Сапоги глухо стукнули по деревянному полу. Он подошел к карте, его палец резко ткнул в крошечную точку Пскова.

«Здесь», – потом провел линию к красным флажкам фронта, и здесь – армия, которая еще держится, – он повернулся к Рузскому:

– Генерал. Ваш последний шанс. Отдайте приказ: любой ценой восстановить связь со Ставкой в Могилеве. Не с Алексеевым – с адъютантами, с кем угодно, кто еще верен присяге. Передайте мои слова: «Держитесь. Я жив. Царь с вами».

Рузский замер, будто парализованный. Его взгляд метнулся к Данилову, к Щеглову, к запертой двери вагона. Он видел гибель. Влад шагнул к нему вплотную:

– Или, – его голос стал ледяным шепотом, рука легла на маузер, – я найду генерала, который это сделает. Здесь. Сейчас.

Щеглов рванулся вперед, сабля звякнула о портупею:

– Я передам, Ваше Величество! Через цепи связи фронта! Минуя…

– Молчи, поручик! – рявкнул Рузский, внезапно обретая голос. Страх в его глазах сменился яростной решимостью обреченного. Он понял: колесо провернулось. Император не сломлен. Значит, колесо либо сокрушит заговор, либо их всех. – Данилов! К аппарату! Шифром «Молния» – немедленно в Ставку, на имя дежурного флигель-адъютанта! Текст: «Государь Император повелевает: Ставке держаться. Связь с фронтами восстановить любой ценой. Царь с вами. Повторить всем командующим армиями и корпусам». Подпись: Рузский. Исполнено. – Его голос, хриплый от напряжения, резал воздух. Данилов бросился к ключу, пальцы застучали с бешеной скоростью. Щелчки телеграфа звучали как пулеметные очереди.

Влад кивнул, не отводя взгляда от Рузского. В глазах генерала бушевала война – страх перед мятежниками боролся с древним инстинктом повиновения Короне:

– Хорошо, генерал, – сказал Влад тихо, – теперь – охрана. Ваши казаки на перроне. Они верны? Рузский сглотнул:

– Пока… пока приказы здесь не противоречат приказам из ставки…

– Значит, противоречия быть не должно, – отрезал Влад. Он повернулся к Щеглову:

– Поручик. Возьмите десяток самых надежных. Закройте все подходы к царскому вагону. Никого без моего личного приказа. Особенно – депутатов, – Щеглов вытянулся:

– Слушаюсь, Ваше Величество! – он бросился к выходу, распахивая дверь. На мгновение ворвался холодный ночной воздух и гул голосов с перрона, затем дверь захлопнулась.

Оставшись с Рузским и Даниловым, Влад подошел к столу, уставленному телеграфными аппаратами. Их стрекот был нервным, прерывистым – словно пульс умирающей империи. Он взял одну из лент. Сообщение от Родзянко: «…Положение критическое. Только немедленное отречение спасет династию…» Холодная усмешка тронула губы Влада. «Спасет для могилы в Петропавловке или подвала в Ипатьевском доме?» Он бросил ленту обратно:

– Генерал Данилов, – его голос был спокоен, но резал как лезвие, – все входящие телеграммы – только мне. Никаких ответов без моего ведома. Особенно – Алексееву и Родзянко. Понятно? Данилов кивнул, лицо серое от напряжения:

– Так точно, Ваше Величество!

Щеглов вернулся, доложив коротко:

– Казаки заняли позиции. Вагон оцеплен. Никто не пройдет, – его глаза горели фанатичной преданностью. Влад кивнул:

– Отлично, поручик. Теперь – ваша самая важная задача. Найти среди охраны человека, который знает станцию Дно. Точное расположение стрелок перед въездом на главный путь. Щеглов удивленно поднял бровь, но не задал вопросов.

– Слушаюсь! – и снова исчез в ночи. Рузский наблюдал за этим молча, его пальцы бессознательно мяли край мундира. Он понимал: Император готовит ловушку. Для посланцев Думы. Страх смешивался с жгучим любопытством.

Телеграф застрекотал снова. Данилов схватил ленту, лицо исказилось:

– Ваше Величество… Из Ставки… Генерал Алексеев… – он замолчал, не решаясь прочесть. Влад протянул руку:

– Давайте, – текст был лаконичен и леденящ:

«Положение безвыходное. Отречение – единственный путь предотвратить гражданскую войну и спасти армию от развала. Умоляю Ваше Величество принять решение до прибытия депутатов.

Генерал Алексеев.»

Рузский не выдержал:

– Он прав! Они уже в пути! Через полчаса они будут здесь! – его голос сорвался на визгливую ноту. Влад медленно разорвал телеграмму. Клочки бумаги упали к его ногам:

– Генерал Алексеев, – произнес он четко, глядя в упор на Рузского, – изменник. Как и те, кто его слушает. Вы все еще сомневаетесь? Он не ждал ответа. Его взгляд был приговором.

Щеглов ворвался в вагон, запыхавшись:

– Нашел, Ваше Величество! Старший стрелочник Павел. Знает каждую шпалу до Дно! – за ним робко вошел коренастый мужчина в замасленной робе, шапка в руках. Глаза бегали по роскоши царского вагона, полные животного страха. Влад подошел к нему, отбросив величие:

– Павел? Спасибо, что пришел. Ты знаешь стрелку перед семафором у въезда на главный путь со станции Дно? – Павел кивнул, не поднимая глаз.

– Знаю-с… Ваше Величество.

– Хорошо. Там есть ручной привод? Рычаг?

– Есть-с… Стальной, тяжеленный…

– Отлично, – Влад обернулся к Щеглову:

– Поручик. Возьми Павла и пятерых самых верных казаков. Идите туда немедленно. Когда поезд депутатов подойдет к семафору – переведите стрелку. На запасной путь. Тупик. Щеглов остолбенел. Рузский ахнул:

– Ваше Величество! Это… это же…!

– Арест, – закончил за него Влад холодно, – не пустить их к вокзалу. Изолировать в тупике. Без связи. До утра. Понял, поручик? – Щеглов выпрямился, лицо окаменело от решимости.

– Понял, Ваше Величество! – Он схватил ошеломленного Павла за рукав и вытащил из вагона.

Влад прошелся к двери, ведущей в соседний вагон-канцелярию. За дверью слышался приглушенный стук машинок и нервный шепот адъютантов. Он остановился, спиной к Рузскому и Данилову:

– Я принял решение, – фраза повисла в воздухе, тяжелая и окончательная. Рузский сделал шаг вперед, надежда вспыхнула в его глазах – согласие на манифест?

– Идем обратно в Могилев. – Генерал замер, его лицо исказилось от неподдельного изумления.

– В Могилев? Ваше Величество, но путь… связь… Ставка… – он запнулся, понимая, что его прежние вопли о прерванной связи теперь звучали как жалкое вранье.

– Там я свое решение озвучу, – продолжил император, не оборачиваясь, голос ровный и твердый, – в Ставке, среди офицеров Генштаба, а не здесь, где воздух пропитан трусостью и предательством. – Он подчеркнул последние слова, медленно поворачиваясь и глядя прямо в глаза Рузскому. Генерал побледнел, будто его ударили.

– Но… но Временный комитет требует ответа немедленно! Они не станут ждать…

– Пусть требуют, – отрезал Влад-Николай, его голос обрел стальную твердость, режущую тишину вагона. – Я – Император Всероссийский. Я не отчитываюсь перед мятежниками. И не принимаю ультиматумов от собственных генералов, – он резко повернулся к Данилову, стоявшему как статуя у телеграфа:

– Генерал, немедленно отдайте приказ начальнику поезда. Готовить состав к немедленному отправлению. Маршрут: Могилев. Через Дно и далее по основному ходу, – Данилов метнул растерянный, почти умоляющий взгляд на Рузского, но, не встретив ничего, кроме ошеломленной растерянности, лишь резко кивнул:

– Слушаюсь, Ваше Величество! – и бросился к выходу, распахивая дверь. Холодный ветер ворвался в вагон, смешавшись с запахом вагона.

– А вы, генерал Рузский, – император шагнул к нему вплотную, его рост внезапно казался подавляющим в тесном пространстве, – остаетесь здесь. Обеспечьте безопасность следования моего поезда на участке вашего фронта, он сделал микроскопическую паузу, давая словам осесть, как камням, – если хоть один рельс окажется поврежден, если будет хоть одна попытка задержать состав – вся ответственность ляжет на вас лично. И я буду суров. – В его глазах, впервые за этот адский вечер, горело нечто невыносимо ясное и страшное – не усталая покорность сломленного Николая, а холодная, хищная решимость. Рузский инстинктивно вытянулся по стойке «смирно», рука дрогнула у козырька. Этот взгляд не оставлял места для предательства.

Снаружи загрохотали сапоги по перрону, послышались резкие команды Щеглова и лязг винтовок. Царский поезд оживал – зашипел пар, заскрежетали тормоза, готовые отпустить. Влад подошел к окну, отдернул тяжелую портьеру. В тусклом свете станционных фонарей он увидел Щеглова, отдающего последние распоряжения казакам у головного вагона. Поручик обернулся, его взгляд встретился с царским через стекло. Влад кивнул – коротко, одобрительно. Щеглов вытянулся в идеальном салюте, его молодое, изможденная лицо светилось фанатичной преданностью. «Один верный», – подумал Влад. «Но и одного достаточно для начала…»

***

Резкий, пронзительный свист паровоза разрезал ночь. Состав дернулся вперед – сначала плавно, потом с нарастающим грохотом колес. Легкий толчок заставил Влада шатнуться; он ухватился за массивную ручку кресла. Рузский, стоявший у двери, инстинктивно схватился за косяк, его лицо было пепельно-серым:

– Мы… мы едем? – голос генерала дрогнул, смешав неверие с животным страхом перед тем, что ждет его здесь, брошенного. Влад не обернулся, глядя на уплывающую назад платформу, на мелькающие в темноте растерянные лица солдат охраны.

– Да, генерал. В Могилев. А вы – остаетесь здесь, – он сделал паузу, позволяя грохоту колес подчеркнуть его слова, – и помните о вашей задаче. Целостность пути. До границы вашего фронта, – последняя фраза прозвучала как ледяная угроза.

Вагон качался на стыках рельсов. Влад опустился в кресло напротив телеграфа. Данилов замер у аппарата, его пальцы нервно перебирали телеграфную ленту:

– Ваше Величество… телеграммы… -они продолжают идти… —он протянул дрожащую руку с очередной лентой.

Родзянко:

«…Ваше упорство ведет к катастрофе! Требуем немедленного ответа!»

Алексеев:

«…Умоляю, остановите поезд! Бегство спровоцирует хаос!»

Влад взял ленты, не глядя. Его движения были медленными, почти ритуальными. Он сложил их аккуратно, поднес к масляной лампе, висящей над столом. Язычок пламени лизнул бумагу. Оранжевый свет заплясал на его неподвижном лице, отразился в холодных глазах. Тонкий пепел закружился в воздухе:

– Больше такое не докладывать, – сказал он тихо, но так, что слова прозвучали отчетливо сквозь стук колес, – до Могилева.

Он подошел к столу с телеграфными аппаратами. Щеглов лихорадочно передавал его приказ на Вырицу – следующую станцию, где должны были сменить паровоз. Операторы замерли, их глаза бегали от царя к поручику. Влад схватил чистый телеграфный бланк. Его рука, чужая, но послушная, выводила размашистые, резкие буквы:

«Телеграмма. В Ставку Верховного Главнокомандующего, Могилев. Лично генералу Алексееву. Текст: «Прибываю в Могилев. Созываю экстренное совещание высшего командного состава на 10 часов утра. Требую немедленного присутствия генералов Духонина, Деникина, Корнилова, Ратиева…», – он сделал паузу, вспоминая имена из учебников истории, из споров с друзьями в питерской кухне. Кто был верен? Кто колебался? «Духонин – начальник штаба Ставки после Алексеева. Деникин – командарм, упрямый, честный солдат. Корнилов – будущий командующий Петроградским округом, но где он сейчас? На юго-западном фронте?».

– Генерал Корнилов командующий 8-й армией? – резко спросил он Данилова. Тот кивнул, пораженный точностью вопроса… «и генерала Корнилова,» – дописал Влад. Подпись: Николай. Он протянул бланк Щеглову:

– Передать немедленно и шифром. Приоритет – высший, – Щеглов бросился к аппарату. Ключ застрекотал с лихорадочной скоростью.

Вагон, качаясь двигался в ночь, вперед. Влад схватился за спинку кресла. За окном скрылись огни псковского вокзала, застывшие фигуры казаков на перроне, бледное лицо Рузского, стоящего неподвижно, как статуя, с рукой, замерзшей в недоконченном салюте.

Щеглов вбежал в салон, запыхавшийся:

– Отправлены, Ваше Величество! Телеграмма в Ставку и приказ на Вырицу! – его глаза горели, – паровозная бригада – наши. Старший машинист Семенов, орденоносец. Клялся жизнью довести состав, – Влад кивнул, не отрывая взгляда от окна. Темнота окончательно поглотила Псков. Остались только ритмичный стук колес, треск угля в топке да густой запах масла и дыма, проникающий сквозь щели. Он чувствовал, как напряжение последних часов медленно, мучительно спадает, сменяясь ледяной ясностью. Они движутся. Сквозь ночь. Сквозь мятеж.

Телеграфный аппарат за стеной внезапно взорвался бешеным треском. Данилов вскочил, схватил ленту. Лицо его исказилось:

– Ваше Величество… Это… это Ставка! Генерал Алексеев… – он протянул ленту дрожащей рукой. Текст бился в глазах Влада: «Ваше Величество! Ваше решение катастрофично! Возвращайтесь немедленно или отмените приказ о совещании! Движение поезда провоцирует панику в Петрограде и среди войск! Умоляю…» Бумага хрустнула в сжатом кулаке Влада. Он подошел к масляной лампе. Огонь лизал телеграмму, пожирая панические слова Алексеева. Пепел закружился в душном воздухе вагона:

– Больше не докладывать о панике Ставки, – произнес он тихо, но так, что Щеглов и Данилов замерли, – до Могилева мы глухи.

Состав резко качнулся, замедляя ход. За окном проплыли тусклые огни маленькой станции.

«Дно,» – пробормотал Щеглов, прильнув к стеклу. На перроне маячили фигуры в шинелях – не просто железнодорожники. Офицерские погоны. Влад встал.

– Поручик. Ваши казаки у выходов? – Щеглов кивнул, рука лежала на кобуре нагана, – так точно. Шесть человек. Приказано стрелять при малейшей угрозе. Поезд остановился с шипением пара. Дверь вагона распахнулась. В проеме стоял высокий полковник с нервным лицом, за ним – группа солдат с нерешительными лицами:

– Ваше Величество! Полковник Лебедев, комендант станции! Приказ из Петрограда… Приказ Временного комитета… Вам надлежит… – его голос дрогнул под ледяным взглядом императора.

Влад шагнул вперед, блокируя проход. Его голос резал тишину, как нож:

– Полковник. Вы видите погоны на моих плечах? – Он указал на собственные золотые аксельбанты и орден Святого Георгия, – вы видите корону на моей фуражке? – Полковник побледнел.

– Вижу, Ваше Величество, но…

– Нет «но»! – отрезал Влад. – я – ваш Верховный Главнокомандующий. Ваша присяга дана мне. А не мятежникам в Таврическом дворце, – он сделал шаг навстречу, заставляя полковника отступить на перрон. Солдаты за ним зашевелились.

– Эти люди, – Влад указал на казаков Щеглова, чьи винтовки были наготове, – готовы выполнить мой приказ. А вы, полковник? Готовы ли вы поднять руку на своего Императора? Тишина повисла тяжелым свинцом. Казалось, слышно, как стучит сердце полковника. Он опустил глаза:

– Н.… нет, Ваше Величество. Не готов.

– Тогда исполняйте МОЙ приказ! – бросил Влад. – Немедленно сменить паровозную бригаду на проверенных людей. Обеспечить углем и водой. И очистить путь до Руссы. Никаких задержек, – полковник вытянулся в струнку.

– Слушаюсь, Ваше Величество! – Он резко развернулся, отдавая команды солдатам. Угроза миновала.

Вернувшись в вагон, Влад увидел Данилова, бледного как полотно, державшего новую телеграмму:

– Ваше Величество… Из Петрограда… Родзянко… Он объявил…

Влад выхватил листок. Крупные, истеричные буквы: «БЕГСТВО ЦАРЯ ПРЕДАТЕЛЬСТВО! ВСЕ ПОДРАЗДЕЛЕНИЯ ЗАПРЕЩАЮТ ПРОПУСК ЦАРСКОГО ПОЕЗДА! ВОЙСКАМ ПРИКАЗАНО ОСТАНОВИТЬ ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ! КОМИТЕТ СПАСЕНИЯ РОДИНЫ».

Влад усмехнулся – коротко, без юмора:

– Спасители. С топором у горла России, – он подошел к окну. На перроне кипела работа под надзором Щеглова. Полковник Лебедев лично проверял сцепку нового паровоза. «Один шаг,» подумал Влад. «Сколько еще таких шагов до Могилева?»

Телеграф за стеной застрекотал снова – настойчиво, тревожно. Данилов не двигался, глядя на царя. Влад кивнул. Лента была от генерала Радко-Дмитриева с Юго-Западного фронта:

«Ваше Величество! Армии фронта стоят твердо! Дух крепок! Молю Бога о Вашем благополучном прибытии в Ставку. Преданность наша безгранична. Генерал Радко-Дмитриев.»

Влад сжал ленту. Камень с души. Один фронт держится. Он протянул ее Щеглову, вернувшемуся в вагон:

– Огласить это всем в поезде. От машинного до последнего вагона охраны, – Щеглов прочитал, его глаза загорелись.

– Да, Ваше Величество! – Он выскочил на перрон, его голос, звенящий от волнения, перекрыл шум пара: «Слушайте все! Весть с фронта! Верность присяге! Генерал Радко-Дмитриев шлет…»

Пока Щеглов зачитывал телеграмму солдатам и машинистам, Влад подошел к карте, развернутой на столе. Его палец скользнул по линии от Дна на юг, к Невелю, затем на восток – к Витебску и Могилеву.

– Данилов, – сказал он резко, – Родзянко приказал войскам останавливать нас. Где их части надежнее? Где мятеж глубже? – Генерал, все еще бледный, подошел:

– Наиболее ненадежны… гарнизоны крупных узловых станций, Ваше Величество. Великие Луки… Витебск… Там сильны Советы солдатских депутатов, – его палец дрогнул над Витебском. – А вот здесь… – он ткнул в точку между Невелем и Городком, – станция Забелье. Малая. Там стоит батальон 56-го пехотного запасного полка. Командир… подполковник Крылов. Старой закалки. Верный.

Влад запомнил имя и место:

– Телеграмма Крылову. Лично. От меня. Текст: «Обеспечить беспрепятственный проход императорского поезда через Забелье. Приготовить смену паровозной бригады из надежных людей. Ответить немедленно.» Шифром. Высший приоритет, – Данилов бросился к аппарату.

Телеграфный ключ ожил. Щеглов вернулся, его лицо светилось от веры, зажженной вестью Радко-Дмитриева:

– Ваше Величество, люди… они готовы идти хоть в ад! Паровозная бригада – ветераны, орденоносцы! – Влад кивнул, глядя в окно. Поезд тронулся плавно, набирая ход. Огни Дна остались позади, поглощенные ночной мглой. Ритм колес ускорился, сливаясь с треском телеграфа за стеной. Ответ пришел быстро. Лента была короткой: «Подполковник Крылов. Забелье. Ваше Императорское Величество! Приказ будет исполнен. Батальон к Вашим услугам. Преданность и верность.» Влад позволил себе мимолетный вздох облегчения. Еще одна точка опоры. Маленькая, но реальная…

Данилов стоял у карты, его палец нервно скользил по маршруту:

– Следующая крупная станция – Великие Луки, Ваше Величество. Там… там гарнизон ненадежен. Советы сильны, – он указал на городок, словно ожидая увидеть там уже баррикады. Влад подошел, изучая извивы железной дороги.

– Объехать нельзя? – спросил он резко. Данилов покачал головой.

– Нет прямого пути в обход. Только через них.

Гул колес заполнил паузу. Влад ощущал тяжесть взглядов – Щеглова, Данилова, телеграфистов. Ожидание приказа. Ждать – значит дать Родзянко время стянуть силы. Прорываться силой – рискнуть всем в кровавой схватке на перроне. Его взгляд упал на телеграфный аппарат. Идея родилась внезапно, острая, как клинок:

– Телеграмма, – приказал он, -в штаб Северного фронта. Рузскому. Лично. Текст: «Генерал Рузский. Немедленно передать в гарнизон Великих Лук от моего имени: императорский поезд проследует транзитом без остановки. Любая попытка задержки или осмотра будет расценена как государственная измена и мятеж. Виновные понесут высшую меру по законам военного времени. Подпись: Николай.» – Щеглов записывал, его глаза горели. – И второе, – добавил Влад, глядя в темное окно, где мелькали редкие огоньки деревень, – телеграмма в Ставку. Алексееву. Текст: «Генерал. Ожидаю вас с докладом о положении на фронтах в Могилеве к моему прибытию. Все распоряжения Временного комитета о задержке поезда считать недействительными и преступными. Предупреждаю: саботаж приказов Верховного Главнокомандующего есть измена. Николай.» – Он обернулся. – Передать немедленно. Шифром. Высший приоритет.

Телеграфные ключи застрекотали, разнося волю императора по проводам. Влад сел в кресло, закрыв глаза. Усталость накатывала волной, но внутри бушевала ярость. «Рузский получит приказ. Испугается ли он его передать? Алексеев… почувствует ли он дрожь в коленях?» Он вспомнил холодные глаза Рузского в Пскове, его настойчивое давление на отречение. Предатель. Но сейчас его имя – единственный щит перед гарнизоном Великих Лук. Игра в блеф. Влад открыл глаза. Щеглов стоял навытяжку:

– Отправлено, Ваше Величество. Обе, Влад кивнул.

– Приготовить людей у выходов. Патроны в магазинах. Без команды не стрелять.

– Так точно! – Щеглов щелкнул каблуками и вышел, отдавая приказы казакам в тамбуре. Гул их голосов смешался с гулом колес.

Поезд несся сквозь ночь, ритм ускорялся. За окном мелькали редкие огоньки деревень, тонущие в чернильной темноте. Данилов нервно перебирал свежие ленты телеграфа. Молчание. Ни ответа от Рузского, ни от Алексеева. Только тревожная тишина эфира. Влад подошел к окну, вглядываясь в мрак. Где-то там, впереди, лежали Великие Луки. Ловушка. Он чувствовал, как напряжены нервы у всех в вагоне. Даже стук колес звучал громче, угрожающе. Внезапно телеграф ожил короткой серией точек и тире. Данилов бросился к аппарату, лицо напряжено. Он сорвал ленту, глаза пробежали по тексту:

– Ваше Величество! Из Великих Лук! Комендант станции… капитан Сорокин[3]! – Он протянул ленту. Текст был лаконичен и леденил кровь: «Ваше Величество. Гарнизон взбунтовался. Солдатский комитет захватил оружейный склад. Контроль над станцией утрачен. Силы мятежников – до роты. Советую обход. Капитан Сорокин.»

Влад сжал бумагу. Родзянко не блефовал. Он посмотрел на карту. Обход? Через непроходимые леса и болота? Мираж. Путь один – сквозь Великие Луки. Сквозь мятеж:

– Ответить Сорокину, – приказал он твердым голосом. Текст: «Держись, капитан. Поезд идет. Приготовься встретить нас у южной стрелки.» Данилов побледнел еще больше:

– Ваше Величество… сила…

– Сила – в законе и воле! – отрезал Влад. Он повернулся к Щеглову:

– Поручик. Ваши казаки готовы? – Щеглов вытянулся.

– Так точно, готовы! Двадцать человек. Патроны снаряжены, – его глаза горели фанатичной преданностью, – прикажете пробиваться? Влад покачал головой:

– Нет. Мы проедем. На полном ходу. Без остановки, он указал на окно, где уже угадывались первые тусклые огни предместий Великих Лук. – Казаки – у окон. Без команды – пальба в воздух. Только если поезду угрожают напрямую. – Щеглов щелкнул каблуками:

– Слушаюсь! – и бросился к тамбуру, отдавая приказы. В вагоне зазвенели затворы винтовок.

Поезд замедлялся перед станцией. Сквозь стекла виднелись хаотичные тени с факелами, груда шпал и мешки с песком, перегораживающие пути. Крики сливались в угрожающий гул:

– Ваше Величество… – начал Данилов, но Влад резко поднял руку. Он стоял у открытого окна, лицо каменное, фуражка с кокардой плотно надвинута. Холодный ветер бил в лицо, неся запах дыма и человеческой злобы.

– Машинисту – полный вперед! – крикнул он Щеглову. Тот передал приказ в тамбур. Гудок паровоза прорезал ночь – долгий, предупреждающий, полный безумной решимости. Состав дернулся, набирая скорость.

Казаки встали у окон, с винтовками наготове. Щеглов рядом с императором, его пальцы белели на рукояти шашки. Поезд рванул вперед, набирая скорость. Толпа на перроне взревела. Камни забарабанили по вагону.

– Не стрелять! – Влад не отрывал взгляда от темного пятна баррикады впереди. Солдаты в шинелях метались, не решаясь броситься под колеса. Кто-то выстрелил в воздух. Пуля звякнула по металлу крыши. Влад не дрогнул. Он видел растерянность в глазах мятежников – их парализовала эта жестокая решимость, несущаяся на них.

Паровоз с ревом врезался в баррикаду из шпал и мешков с песком. Дребезг, скрежет, вопли. Состав качнуло, но он пробил завал, разметав обломки. Сквозь клубы пара и пыли Влад увидел фигуру в офицерской шинели – капитан Сорокин, отчаянно машущий фонарем у южной стрелки. Его люди оттесняли толпу штыками:

– Стрелка! Переведена! – закричал Щеглов. Поезд пронесся мимо Сорокина. Их взгляды встретились на мгновение – капитан вытянулся в струнку, рука у козырька. Преданность. Искра надежды.

За станцией путь был свободен. Скорость росла. Влад отступил от окна, лицо покрыто копотью и пылью.

– Отбой тревоги! – Его голос был хриплым, но твердым. Казаки опустили винтовки, но напряжение не спадало. Данилов стоял у телеграфа, лицо серое:

– Ваше Величество… ответ из Ставки, – он протянул ленту. Текст был сухим, формальным: «Генерал Алексеев. Ставка. Ваше Императорское Величество. Доклад будет подготовлен к Вашему прибытию. Распоряжения Временного комитета о задержке поезда не исполняются в пределах Ставки. Генерал Алексеев.» Ни слова о верности. Ни слова о законности. Холодная отстраненность. Предатель, прикрывающийся формальностями.

Влад бросил ленту в пепельницу:

– Ответа от Рузского? – Данилов покачал головой. Молчание генерала Северного фронта кричало громче слов. Он не передавал приказ гарнизону Великих Лук. Он бросил императора на произвол мятежников. Телеграф затих. Только стук колес заполнял вагон – ритмичный, неумолимый. Щеглов подал императору стакан воды:

– Ваше Величество… мы прорвались, Влад отпил глоток. Вода была ледяной. Он почувствовал дрожь в руках – не от страха, а от адреналина и ярости.

– Прорвались через одну засаду, поручик. Впереди – Витебск. А там… – он не договорил, глядя на карту. Станция Забелье была следующей точкой. Крылов. Верный Крылов.

Телеграф ожил резким треском. Данилов сорвал ленту.

– Из Забелья, Ваше Величество! Подполковник Крылов! – текст был лаконичен и тверд: «Ваше Императорское Величество. Батальон в полной готовности. Пути очищены. Паровозная бригада из ветеранов ожидает. Преданность до гроба. Крылов.» Влад позволил себе короткий, жесткий выдох. Опора. Реальная опора. – Ответить: «Благодарю. Жду встречи. Николай.»

Поезд замедлял ход, приближаясь к крошечной станции Забелье. Влад стоял у окна. Вместо хаоса Великих Лук – стройные шеренги солдат в полной выправке, офицеры на месте. На перроне – подполковник Крылов, грузный, с седыми усами, вытянулся как на параде. Его батальон – каменная стена дисциплины. Паровоз тихо зашипел, остановившись. Крылов твердым шагом подошел к вагону:

– Ваше Императорское Величество! Батальон к Вашим услугам! – Его голос, низкий и уверенный, резал ночную тишину.

Влад вышел на перрон. Холодный воздух ударил в лицо. Он видел глаза солдат – не страх, не мятеж, а сосредоточенное внимание. Верность. Щеглов и казаки следовали за ним, настороженные, но Крылов лишь отдал честь.

– Паровозная бригада готова к смене, Ваше Величество. Мои люди. Проверены, – он кивнул на двух машинистов и кочегара – седые, с Георгиевскими крестами на груди. Ветераны. Надежные. Влад коротко кивнул.

– Благодарю, подполковник. Ваша служба не забудется.

Телеграфист выскочил из вагона, протягивая ленту Данилову. Тот пробежал глазами, лицо потемнело:

– Витебск, Ваше Величество… Командующий гарнизоном полковник Верховский… телеграфировал в Ставку. Запросил инструкций у Алексеева по поводу… Вашего проезда, – он не стал читать вслух унизительные слова: «Как поступить с беглым экс-императором?» Предательство оформлялось в бумаги. Влад взял ленту. Бумага хрустела в его пальцах:

– Ответ Алексеева? – спросил он тихо. Данилов покачал головой.

– Еще нет. – Молчание Ставки было красноречивее слов. Генерал выжидал.

Крылов шагнул вперед, его массивная фигура заслонила тусклый фонарь:

– Ваше Величество, мой батальон готов сопровождать поезд до Витебска. Силы Верховского – два неполных запасных полка. Ненадежны. Но мои ветераны…– он похлопал по кобуре нагана, – …разгонят сброд.

Его уверенность была твердой, как скала. Влад посмотрел на строй солдат, на верных машинистов. Сила была здесь, на этой крошечной станции, а не в генеральских кабинетах:

– Нет, подполковник. Ваш батальон нужен здесь, держать путь на Могилев открытым. Он повернулся к Щеглову:

– Поручик, вы и ваши казаки – со мной. И капитан Сорокин, если он успеет присоединиться. Щеглов щелкнул каблуками:

– Слушаюсь!

Смена паровозной бригады прошла быстро. Новый машинист, седой ветеран с Георгием на потрепанной гимнастерке, лишь кивнул Владу:

– Довезу, Ваше Величество. Как в 15-м под Перемышлем, – гудок прозвучал коротко и властно. Поезд тронулся, оставляя Забелье и верного Крылова на перроне. Влад стоял у окна, глядя на отступающие огни станции. Телеграф в вагоне молчал. Молчал Рузский, молчал Алексеев. Молчание было их ответом.

Щеглов доложил о готовности: шесть казаков у окон, патроны в обоймах. Капитан Сорокин, присоединившийся на ходу с горсткой верных солдат, занял место в тамбуре. Его лицо, исцарапанное в Великих Луках, было мрачно:

– В Витебске гарнизон ненадежен, Ваше Величество. Полковник Верховский – ставленник Думы.

Поезд мчался через спящие леса. Влад стоял у карты, пальцем водил по линии Витебск – Орша – Могилёв. «Орша… Там штаб Западного фронта. Генерал Эверт.» Он помнил: Эверт колебался, но не был трусом. Телеграф молчал. Молчание Алексеева стало гнетущим физическим присутствием в вагоне. Данилов нервно перебирал ленты – только сводки с фронта, глухие, словно из другого мира. Грохот колёс заполнял пустоту.

Щеглов доложил: «Казаки на местах, Сорокин в тамбуре с десятком пехотинцев. Патронов хватит.» Его глаза, усталые, но ясные, смотрели прямо. Влад кивнул. Он чувствовал холодную сталь маузера у бедра. Карта лежала перед ним: Витебск – Орша – Могилёв. Орша. Ключ. Штаб Западного фронта. Генерал Эверт. Человек осторожный, нерешительный, но не предатель по натуре. В Ставке – гробовое молчание Алексеева.

Телеграф вдруг ожил резким треском. Данилов сорвал ленту, лицо окаменело:

– Витебск… Полковник Верховский…– он протянул бумагу Владу, не поднимая глаз. Текст был отпечатан четко, официально, и от этого – страшнее: «Начальнику штаба Верховного Главнокомандующего генералу Алексееву. Гарнизон Витебска приведен в боевую готовность согласно распоряжению Временного комитета Государственной Думы о задержании лица, именующего себя Николаем II. Прошу срочных указаний. Полковник Верховский.»

Слово «именующего» резануло как пощечина. Щеглов резко выдохнул. Сорокин в тамбуре глухо выругался. Влад медленно сложил телеграмму. Его пальцы были ледяными. Предательство обретало форму приказа.

– Ответ от Алексеева? – спросил он тихо. Данилов лишь покачал головой. Молчание Ставки было громче пушек.

Внезапно телеграф застрекотал снова – коротко, нервно. Данилов сорвал ленту, глаза расширились:

– Орша! Из Орши! Генерал Эверт! – текст был скупым, но каждое слово било как молот: «Ваше Императорское Величество. Штаб Западного фронта сохраняет верность присяге. Войска вверенного мне фронта подчинены только Верховному Главнокомандующему. Ожидаю Вашего прибытия для доклада. Генерал от инфантерии Эверт.»

Влад схватил ленту. Бумага дрожала в его руке не от страха, а от яростного облегчения. Опора! Первая реальная трещина в стене предательства:

– Ответить немедленно! – его голос, хриплый от напряжения, резал воздух. – «Генералу Эверту. Благодарю. Прибуду в Оршу с минимальной задержкой. Приготовьтесь обеспечить безопасный проезд поезда через Витебск. Любое противодействие будет расценено как мятеж. Николай.»

Телеграф застрекотал, передавая приказ. Щеглов выпрямился, рука непроизвольно легла на шашку:

– Ваше Величество… Витебск? – его взгляд метнулся к окну, за которым мелькали редкие огни деревень. Поезд уже замедлял ход, приближаясь к опасной станции.

Влад стоял неподвижно, сжимая в кулаке ленту Эверта:

– Полный вперед. Без остановки, – его голос был низким, как стальной лист, – казаки – к окнам. Стрелять только при прямой атаке на состав, – Щеглов кивнул, бросился в тамбур передавать приказ казакам и Сорокину. Данилов нервно поправил пенсне, глядя на карту:

– Эверт не успеет повлиять на Верховского… Телеграф из Орши шел через Ставку. Алексеев уже знает…

Огни Витебска выплыли из темноты. Станция была залита электрическим светом. На перроне – шеренги солдат в полной боевой выкладке. Штыки блестели под фонарями. Впереди – офицер с револьвером у бедра, полковник Верховский. Его лицо, резко освещенное прожектором, было напряжено до предела. У платформы стоял бронеавтомобиль, пулемет наведен на путь. Толпа горожан теснилась за оцеплением – любопытные, испуганные лица.

Щеглов встал у окна, рука на револьвере:

– Готовы, Ваше Величество, – казаки у других окон пригнулись, держа винтовки наготове. Сорокин в тамбуре с пехотинцами глухо скомандовал:

– К бою! – Защелкали затворы. Поезд замедлял ход. Верховский шагнул к краю платформы, поднял руку – жест «стоп». Его голос, усиленный рупором, прозвучал резко и фальшиво:

– Поезд с лицом, именующим себя Николаем Романовым! Остановиться для…

Влад распахнул окно. Холодный ветер ворвался в вагон:

– Полковник Верховский! – его голос, низкий и негромкий, но был слышен и без рупора. Солдаты на перроне замерли, – вы стоите перед выбором: исполнить присягу императору или стать изменником. – Генерал Эверт уже движет войска на Витебск. Ложь прозвучала как кремень. Верховский побледнел. Пулеметчик на броневике нервно перехватил рукоятки.

Машинист, седой ветеран, понял жест Влада без слов. Паровоз взревел, выпуская клубы пара. Колеса, уже замедлившие ход, снова завращались, набирая скорость. Верховский отпрыгнул от края платформы:

– Стой! Стрелять! – его вопль потонул в грохоте машин. Солдаты замешкались – ни один не поднял винтовку. Броневик дернулся, но пулемет молчал. Поезд пронесся мимо оцепеневшего гарнизона, оставляя Витебск в клубах пара и растерянности.

Щеглов опустил свой револьвер, вытирая пот со лба. «Пронесло…» Влад не отрывал взгляда от удаляющихся огней станции. Ложь об Эверте сработала – пока. Но телеграф в вагоне застрекотал с новой яростью. Данилов, бледный, сорвал ленту:

– Ставка… Алексеев, – текст был лаконичным и ледяным: «Ваше Величество. Ваше прибытие в Ставку нежелательно. Ситуация в Петрограде исключает Ваше возвращение к обязанностям Верховного. Настоятельно рекомендую проследовать в Царское Село. Генерал Алексеев.»

Рекомендовал. Как подчиненному. Влад медленно разорвал телеграмму:

– Игнорировать. Курс – Орша, – его голос звучал глухо. Предательство генерала было теперь официальным. Поезд мчался сквозь ночь, грохот колес заглушал мысли. Влад чувствовал взгляды Щеглова и Данилова – ожидание, страх, надежда. Он был их последним якорем…

Орша встретила их на рассвете серым, промозглым туманом. Но на перроне, вопреки обычаю, стоял строй – не почетный караул, а боевое охранение, с ручными пулеметами «Льюис» наготове. Солдаты без строя, но в полной готовности. Среди них выделялась высокая, прямая фигура генерала Эверта в длинной серой шинели. Его лицо, обычно мягкое, сейчас было высечено из камня. Рядом – адъютант с портфелем и начальник станции, бледный как полотно.

Поезд остановился с шипением пара. Влад вышел первым. Холодный, влажный воздух обжег легкие. Эверт сделал два резких шага вперед и отдал честь – не придворный поклон, а четкий воинский жест.

– Ваше Императорское Величество! Штаб Западного фронта докладывает о прибытии и готовности к исполнению Ваших приказов, – его голос, обычно нерешительный, звучал твердо и громко, разносясь по туманному перрону. За его спиной солдаты взяли «на караул» – винтовки к ноге. Ни тени сомнения.

– Генерал, – Влад протянул руку. Эверт сжал ее крепко, его глаза, усталые и умные, изучали лицо императора. В них читалось облегчение и тревога, – Витебск… Верховский? – спросил Влад тихо. Эверт мотнул головой:

– Отозвал войска с путей. Получил мою телеграмму о движении двух корпусов к Витебску. Он не стал уточнять, что корпуса были лишь приведены в готовность. Блеф сработал.

– Алексеев? – Влад шагнул к теплу штабного вагона, ожидавшего рядом. Эверт понизил голос:

– Телеграфировал мне трижды за ночь. Требовал не принимать Вас. Угрожал… последствиями, он вынул из портфеля пачку телеграфных лент. Влад пробежал глазами по верхней: «Генералу Эверту. Прием лица, именующего себя императором, в Орше есть акт мятежа против новой власти…»

Щеглов и казаки окружили императора плотным кольцом, зорко следя за солдатами охраны. Те стояли неподвижно, но напряжение висело в воздухе. Эверт сделал шаг вперед:

– Ваше Величество, Ставка… Алексеев объявил Вам бойкот. Он контролирует связь с фронтами. Большинство генералов… колеблются, – он не сказал «предали». Но это висело в промозглом утреннем воздухе, – Алексеев требует Вашего немедленного отъезда в Царское Село под охрану Думы, – Эверт произнес это с отвращением.

Влад взглянул на телеграммы в руке генерала. Слова Алексеева – «лицо, именующее себя императором» – жгли как раскаленное железо. Предательство было оформлено официально. Он медленно разорвал ленты пополам и бросил клубок под ноги Эверту:

– Генерал, ваш фронт?

– Под контролем, Ваше Величество, – Эверт выпрямился, – Дивизии на позициях. Командиры корпусов получили мои приказы о неисполнении распоряжений Ставки без личной санкции Верховного Главнокомандующего, – он сделал паузу, его взгляд скользнул к молчаливым солдатам охраны, – но гарнизоны в тылу… ненадежны. Как в Витебске. Слухи ползут быстрее поезда.

Влад кивнул. Холодный туман цеплялся за шинель. «Алексеев лишил меня связи. Как командовать армией?» Эверт мотнул головой в сторону штабного вагона. «Есть выход. Через фронтовые линии связи, минуя Могилёв. Рискованно, но возможно. Нужен Ваш немедленный приказ войскам». Его адъютант раскрыл портфель – чистые бланки телеграмм с гербом Западного фронта.

– Первоочередное, – Влад шагнул к вагону, его голос резал сырой воздух, – узнайте, где сейчас Деникин, Духонин, Корнилов. Требуйте немедленного доклада об их позиции и верности присяге. Имена генералов-фронтовиков, еще не запятнанных соглашательством с Думой, прозвучали как пароль. Эверт бросил взгляд адъютанту – тот уже скрылся в вагоне, хлопая дверью. Телеграф внутри застучал почти мгновенно, передавая императорскую волю в эфир, минуя предавшую Ставку.

Щеглов выставил охрану вокруг вагона, казаки с винтовками наизготовку образовали плотное кольцо. Сорокин, молчаливый и мрачный, проверял затворы у своих пехотинцев. Их взгляды скользили по серым зданиям станции, по фигурам местных жителей, сбившихся в кучки за оградой – любопытство смешивалось со страхом. Эверт стоял рядом с Владом, его лицо напряжено:

– Ваше Величество, Алексеев не станет ждать. Он объявит вас низложенным официально. Через час это может быть во всех газетах.

Влад шагнул в штабной вагон. Запах масла, металла и свежей телеграфной ленты ударил в нос. Операторы, бледные и сосредоточенные, не отрывались от аппаратов. Стрекотание заполняло тесное пространство. Первая лента уже ждала на столе адъютанта Эверта: «Генерал Деникин. Командующий Юго-Западным фронтом. Докладываю о полной верности войск присяге императору. Готов к исполнению Ваших приказов. Деникин[4].» Облегчение, острое и горькое, сжало горло Влада. Юго-Западный фронт – ключевой участок, удерживаемый железной рукой Деникина. Опора.

– Телеграфируйте немедленно, – голос Влада звучал хрипло, но властно. Он схватил чистый бланк, перо скрипело по бумаге. «Генералу Деникину. Приказ. Назначаю Вас Верховным Главнокомандующим всеми действующими армиями Российской Империи. Полномочия вступают в силу немедленно. Подтвердите получение и готовность. Николай.» Он протянул ленту Эверту[5]:

– Отправляйте прямым шифром через фронтовые узлы. Минуя Могилёв, – генерал кивнул, его глаза горели. Это был удар в самое сердце мятежа Алексеева – смещение с поста фактического командующего Ставкой. Деникин, солдат до мозга костей, монархист по убеждению, не предаст.

Телеграф застрекотал с бешеной скоростью. Влад повернулся к Эверту, его слова падали как удары молота:

– Я остаюсь Императором. Моя задача – политика. Успокоить страну. Вернуть законность. Война – теперь дело Деникина. – Он видел понимание в глазах генерала. Разделение власти: военная диктатура в руках верного генерала, чтобы остановить развал фронта, и политическая воля императора, чтобы лишить Думу легитимности. – Ваша задача, генерал, – удержать Западный фронт и обеспечить связь с Деникиным. Ставка в Могилёве – более не существует для нас.

Эверт отдал честь:

– Слушаюсь, Ваше Величество. – Его адъютант уже передавал приказ Деникину. В вагоне повисло напряженное молчание, прерываемое только стуком телеграфных ключей. Щеглов стоял у двери, его взгляд сканировал туман за окном. Капитан Сорокин доложил о готовности поезда к немедленному движению – паровоз под парами, охрана на местах.

Влад подошел к оператору:

«Связь с Деникиным. Срочно», – аппарат затарахтел почти мгновенно – фронтовые линии работали четко. Влад взял чистый бланк, его перо вывело размашистый текст:

«Генералу Деникину. Верховному Главнокомандующему. Немедленно направьте корпус генерала Корнилова в Оршу для обеспечения безопасности Императора и восстановления порядка на коммуникациях. Исполнение подтвердить. Николай.», – он протянул ленту оператору. Корнилов – его «железная дивизия», ударная сила Юго-Западного фронта. Их прибытие в Оршу станет железным щитом и ясным сигналом армии: Император держит власть.

Телеграф застрекотал в ответ. Эверт стоял рядом, его лицо напряжено:

– Ваше Величество, Алексеев не будет бездействовать. Он объявит вас низложенным официально. Через час это может быть во всех петроградских газетах, – Влад кивнул, не отрываясь от карты на стене.

– Знаю. Нам нужен свой голос. Где ближайшая крупная типография? Контролируемая верными? Эверт указал на Витебск.

– Там. Но гарнизон…

– Не важно, – перебил Влад. Он схватил чистый бланк, перо скрипело яростно. «Ко всем верным сынам России. Предательство в Ставке и Думе лишает армию вождя в час смертельной опасности. Я, ваш Император, нахожусь в войсках Западного фронта. Приказываю: все распоряжения, исходящие не от Меня или назначенного Мною Верховного Главнокомандующего генерала Деникина, считать недействительными. Солдаты и офицеры! Держите фронт. Предатели не пройдут. Николай.» Он протянул ленту Эверту:

– В Витебск. Пусть печатают тысячами. Разбросают с поездов, как листовки. – Это был вызов – прямой и публичный. Манифест ударит как молния, обходя газетную блокаду.

Эверт передал приказ адъютанту. Его лицо было бледно, но решительно:

– Ваше Величество, поезд… Куда? – Влад взглянул на карту:

– Смоленск. Там штаб тылового округа генерала Хана Нахичеванского.

Генерал Хан Нахичеванский[6]. Верный царю, непоколебимый. Оттуда – прямая связь с Москвой. Московский гарнизон еще не перешел к мятежникам. Ключ к легитимности.

Телеграфный аппарат вдруг затарахтел с бешеной частотой. Оператор вскочил, его лицо было перекошено:

– Ваше Величество! Прямой шифр из Петрограда… от Временного правительства! – Он протянул ленту дрожащей рукой. Влад схватил ее. Текст горел ядом: «Бывшему императору Николаю Романову. Ваши незаконные действия квалифицируются как государственная измена. Немедленно прекратите движение и сдайтесь полномочным представителям Временного правительства на станции Орша. В противном случае объявляем Вас вне закона. Ответственность за кровь – на Вас. Председатель Совета Министров князь Львов.»

Холодная ярость охватила Влада. «Вне закона?» – его голос резал тишину вагона. Он разорвал ленту вдоль и поперек, бросив клочья под ноги:

– Отвечайте. Шифром, открытым для всех фронтов. – Он диктовал сквозь зубы, глядя в потолок вагона, будто обращаясь к самой России:

«Князю Львову и самозваному Совету Министров. Я – законный Император Всероссийский. Ваш узурпаторский комитет не имеет никаких прав. Приказываю вам немедленно самораспуститься и сдаться военной комендатуре Петрограда. Ответственность за смуту и кровь – целиком на вас. Николай Второй.» – Телеграф застрекотал, разнося вызов по эфиру. Война объявлена открыто.

– Корнилов? – резко спросил Влад Эверта, не отрываясь от карты Смоленска. Генерал кивнул:

– Телеграфировал из Бердичева час назад. Ударный корпус погружен в эшелоны. Через двенадцать часов – в Орше. – Слово «ударный» прозвучало как глоток воды в пустыне. Корнилов[7] не просто шел – он мчался, ведя за собой отборные части, не зараженные петроградской смутой. Их стальные штыки станут первой реальной силой Императора в этом хаосе.

Влад повернулся к оператору:

«Телеграмма Корнилову. Лично. Шифр «Верность»». Перо царапало бумагу с яростной скоростью: «Генерал. Орша – ключ. Закрепиться, взять под контроль узлы. Жду вас лично для доклада в Смоленске. Император». Корнилову не нужны были длинные инструкции. Он знал, что делать: железный порядок, расстрелы за мародерство, беспощадность к сомневающимся. Его имя одно уже наведет ужас на тыловых штабистов и колеблющихся гарнизонов.

Поезд тронулся из Орши на Смоленск, оставляя за собой напряженный, но верный монархии гарнизон под контролем Эверта, с его фронтовыми телеграфами. В вагоне императора стояла тяжелая тишина, нарушаемая лишь стуком колес и нервным стрекотом аппарата, принимавшего сводки. Деникин подтвердил вступление в должность Верховного и отдал первый приказ фронтам: игнорировать Ставку Алексеева. Ответа не последовало – тишина была красноречивее слов. Лишь Северо-Западный фронт Рузского, этот старый предатель, запросил «разъяснений». Влад приказал Деникину объявить Рузского смещенным. Пусть гниет в своем Пскове.

Под Смоленском их встретил не дым заводов, а конная сотня в черкесках и папахах – личный конвой Хана Нахичеванского. Сам хан, седой и прямой как шпага, стоял на перроне. Его глубокий поклон был полон старой верности.

– Ваше Величество. Смоленск – Ваш. Гарнизон и арсенал под контролем. – За его спиной выстроились офицеры губернского штаба, лица напряженные, но решительные. Здесь, в сердце западной России, слово императора еще не было пустым звуком.

В штабном вагоне Хана Нахичеванского пахло кожей и махоркой. Карты покрывали столы:

– Москва, Ваше Величество, – Хан ткнул пальцем в крупный узел железных дорог. – Гарнизон – двадцать тысяч. Комендант – генерал Иван Чебыкин. Человек долга, но… колеблется. Петроград давит, – он показал свежую телеграмму: Временное правительство требовало от Чебыкина «воспрепятствовать проезду бывшего императора». Влад разорвал бумагу:

– Ваша задача, генерал, – обеспечить мой въезд в Москву. Мирно. Но готовьтесь к бою. Нахичеванский кивнул, его глаза сузились:

– Есть полк пластунов-кубанцев в городе. Верные. И типография готова печатать Ваши манифесты. – Первый шаг к легитимности – чтобы имя Императора снова зазвучало с газетных полос.

Телеграф за стеной взорвался трескучей дробью. Адъютант вбежал, бледный:

– Ваше Величество! Петроград… Князь Львов по радио… Объявил Вас низложенным! Говорит, Дума утвердила! Влад усмехнулся:

– Пусть болтает. Где Деникин? – Ответ пришел мгновенно:

«Верховный Главнокомандующий Деникин телеграфирует. Корнилов прибыл в Оршу. Штаб Алексеева в Могилеве блокирован верными частями. Генерал Алексеев… арестован по приказу Деникина за измену!»

Эверт ударил кулаком по столу:

– Так ему, предателю! – Влад почувствовал, как земля под ногами мятежников заколебалась. Арест Алексеева – перелом. Ставка снова в руках монархии.

Хан Нахичеванский стоял у карты Москвы, его палец с кольцом-печаткой упирался в Кремль:

– Чебыкин, Ваше Величество. – Его артиллерия контролирует вокзалы. Если он прикажет стрелять… Влад перебил резко:

– Мне нужен Корнилов здесь. Не корпус – весь его ударный кулак. Телеграфируйте Деникину: «немедленно перебросить Корнилова к Смоленску. Все свободные эшелоны – ему». Он знал: один вид «железного» генерала и его диких дивизий сломит колебания московского гарнизона лучше тысячи слов. Корнилов был живым символом непреклонной военной мощи, верной трону.

Влад вышел на перрон смоленского вокзала. Тусклый рассвет окрашивал крыши вагонов в свинцовый цвет. Перед ним выстроилась сотня терских казаков Хана Нахичеванского – сабли наголо, лица жесткие под мохнатыми папахами и две роты гвардейцев. Они молчали, но их позы кричали о готовности умереть за Царя. Влад шагнул вперед, его голос, усиленный влажной утренней тишиной, резал воздух:

– Гвардейцы! Предатели в Петрограде украли Россию. Они гноят ее в думских спорах, пока германцы стоят у ворот! – Он видел, как сжимаются кулаки на эфесах шашек. – Я веду вас не в бой – я веду вас спасать Отечество. За мной – в Москву! Там решается судьба Империи!

Рык «Ура!» потряс перрон, сабли взметнулись в серый воздух. Это была не присяга – это был клич войны. Казаки сели в седла, образуя живое кольцо вокруг царского вагона. Поезд тронулся на восток, к первой столице.

В вагоне Влад схватил телеграфный бланк. Перо летело по бумаге, оставляя черные, размашистые строчки: «Ко всем Губернаторам, Градоначальникам и Начальникам гарнизонов. Самозванцы в Петрограде посягнули на священную власть Помазанника Божьего. Приказываю: игнорировать любые распоряжения так называемого Временного правительства. Вся полнота власти принадлежит Мне. Неповиновение – государственная измена. Николай II.» Он бросил лист оператору:

«Передавать открытым текстом. Повторять каждый час». Этот приказ, как набат, должен был прозвучать в каждой канцелярии, на каждом телеграфе империи.

Телеграфный аппарат взорвался треском. Оператор выпрямился, лицо серое:

– Ваше Величество! Экстренно из Москвы! Комендант Чебыкин… телеграфирует, что гарнизонный совет солдатских депутатов требует его отставки! Бастующие рабочие блокируют вокзалы[8]! Влад стиснул зубы. Хаос нарастал как снежный ком:

– Ответ Чебыкину. Лично. Шифр «Столп», – диктовал он: «Генерал. Держитесь. Корнилов идет к вам с дивизиями. Я въезжаю в Москву через шесть часов. Сдадите город – повешу вас первым. Царь». Жесткость была единственным языком, который понимали колеблющиеся.

Поезд мчался через разъезды, мимо замерших товарных составов. У станции Вязьма толпа рабочих с красными флагами попыталась перекрыть путь. Казаки Хана Нахичеванского выдвинулись вперед, шашки сверкнули в скупом свете. «Расступиться по приказу Императора!» – рявкнул ханский ротмистр. Мгновение нерешительности – и толпа рассеялась перед сталью и решимостью. Ни одного выстрела. Влад наблюдал из окна, холодный пот на спине. Каждая верста к Москве была полем боя.

Телеграф в вагоне трещал без передышки. Деникин докладывал: корпус Корнилова, снявшись с оршанских позиций, рвался к Смоленску на всех парах. «Ждите удара по тылам мятежников к полудню». Но сводка из Москвы леденила душу: Чебыкин сообщал, что солдатский комитет, не подчиняющийся ни ему, ни временному правительству, захватил арсенал. На улицах – баррикады. «Ваше Величество, въезд на вокзал невозможен. Они поставили орудия». Влад разорвал телеграмму. «Ответьте Чебыкину: «Держите Кремль. Корнилов бьет в спину бунтовщикам. Я войду в Москву через Николаевский вокзал. Если пушка выстрелит в Царя – вся Россия узнает, кто предатель».

Хан Нахичеванский стоял у карты, его палец с рубиновым перстнем впился в станцию Тверь:

«Обход, Ваше Величество. Там – верный казачий эскадрон есаула Калмыкова».

Влад кивнул. Риск был велик, но прямой путь в пекло – безумие. Поезд свернул на северный путь, оставляя главную магистраль. Казаки Хана рассыпались цепью вдоль состава, глаза впились в туманные перелески. Каждый куст таил угрозу.

Под Тверью их встретил Калмыков – молодой есаул с обветренным лицом. Его донцы, заросшие, дикие, окружили поезд:

– Ваше Величество! В Москве – ад. Чебыкин заперт в Кремле с горсткой юнкеров. Вокзалы у комитетов и временного правительства. Он плюнул. – Но мои пластуны в городе. Ждут знака. Влад схватил его за плечо:

– Знак – это Я. Вези меня к Николаевскому вокзалу. Тихо.

Поезд остановился в версте от города. Казаки Хана и Калмыкова спешились, обматывая копыта коней тряпьем. Влад сбросил шинель, остался в простом мундире. Шли лесом, крадучись, к запасным путям товарной станции. В предрассветной мгле силуэты путей и складов напоминали крепость. Внезапно лязгнул затвор винтовки:

– Стой! Кто идет? – голос хриплый, пьяный. Калмыков шагнул вперед.

– Свои, дурак! С водкой для комитета! Сомнение в голосе часового:

– Пароль? Калмыков выхватил наган. Выстрел грохнул эхом. Часовой рухнул.

– Вперед! – прошипел генерал. Казаки ринулись к вокзалу с шашками наголо.

Внутри царил хаос. Солдаты без поясов спали на тюках, у пулемета на перроне дежурил один молодой солдат в шинели до пят. Казаки Калмыкова бесшумно перерезали телефонные провода. Влад шагнул к пулемету. Юнец вскинул голову, глаза расширились:

– Царь… – прошептал он. Влад выхватил у него винтовку:

– Спи, солдат. Твой пост – снят. Казаки уже занимали ключевые точки. Генерал Хан Нахичеванский подал сигнал ракетой – зеленый огонь рассек серое небо.

За Николаевским вокзалом началась пальба. Корнилов атаковал. Слышно было, как его горные пушки бьют по баррикадам у Каланчевки. Влад схватил телефон вокзальной будки:

– Чебыкин! Я на Николаевском! Держи фронт! Корнилов идет с запада! В трубке – хрип, выстрелы.

– Ваше… Величество… Юнкера контратакуют… к вокзалу… Связь прервалась. Влад бросил трубку:

– Калмыков! К Кремлю! – Казаки Калмыкова уже седлали коней, захваченных в станционных конюшнях. Калмыков вскочил на вороного жеребца:

«Сабли – наголо! «За Царя и Отечество!» – крикнул он, и сотня клинков взметнулась в ответ. Они вынеслись на площадь перед вокзалом, где уже рвались снаряды Корнилова. Красные флаги на баррикадах мелькали, как кровавые пятна. Казаки Хана, прикрывая царя, рубили направо и налево. Влад скакал за ними сквозь дым, видя, как солдаты мятежного гарнизона, узнав его, бросают винтовки и падают на колени. Его имя, его вид – живой Царь в седле – действовали сильнее пуль.

Они прорвались к Ильинке. Здесь баррикады были выше, стрельба – яростней. Пуля просвистела у виска Влада, сбив папаху с казака позади. Внезапно из переулка выдвинулся конный отряд – Пластуны Калмыкова! Они рубили шашками, расчищая путь к Кремлю.

«Ура Царю!» – заревела сотня глоток. Влад увидел Спасскую башню. Над ней – еще императорский орел. Чебыкин держался.

У Боровицких ворот стояли юнкера. Их командир, белый от пороховой гари, рухнул на колени:

– Ваше Величество! Мы… мы отбивали ворота три раза… Влад соскочил с коня, поднял офицера:

– Россия вас не забудет. – За стенами грохотали орудия Корнилова – его «дикая дивизия» била по мятежным батареям у Яузы. Москва горела, но Кремль был Царским.

Владимирская зала Грановитой палаты встретила их гулким эхом шагов. Чебыкин, перевязанный, шатаясь, вышел навстречу:

– Ваше Величество… гарнизон… Влад не дал договорить:

– Генерал, вы устояли. Теперь – приказ: поднять Императорский штандарт над Спасской башней. Сейчас же! Чебыкин выпрямился:

– Есть! – Его глаза горели. Это был не флаг – символ живой власти.

Солдаты вынесли тяжелый, расшитый золотом штандарт. Полотнище, с вышитым двуглавым орлом, казалось, излучало собственный свет в полумраке залы. Влад провел рукой по прохладному полотнищу:

– Пусть вся Москва видит – Царь в Кремле, – он повернулся к Калмыкову:

– Есаул, ваши пластуны обеспечат подъем. Если хоть одна пуля долетит до башни – ответите головой. Казак щелкнул каблуками:

– Не извольте сомневаться, Ваше Величество! Обеспечим!

Они вышли на Соборную площадь. Рассвет уже золотил купола Успенского собора, но воздух все еще звенел от выстрелов. Корнилов бился где-то у Красных ворот, грохот его орудий был ближе и яростнее. Пластуны Калмыкова рассыпались цепью у подножия Спасской башни, карабины наизготовку, целясь в крыши и окна окружающих зданий. Два рослых юнкера, скинув шинели, взяли полотнище. Их лица были бледны, но руки не дрожали. Они начали подъем по узкой винтовой лестнице внутри башни, шаги гулко отдавались в каменной трубе.

Влад стоял у Царь-пушки, не отрывая взгляда от стрельчатого шатра башни. Каждая секунда тянулась как час. Где-то на Никольской улице грянул залп картечи – ответ Корнилова на пулеметную очередь с крыши торговых рядов. Осколки кирпича защелкали по площади. Один из пластунов упал, хрипя, с простреленным плечом. Его тут же оттащили за пушку.

«Прикройте фланг!» – прокричал Калмыков, указывая на Исторический музей, откуда бил снайпер. Казаки ответили шквальным огнем. Окно вверху осыпалось стеклом.

Над зубцами башни показался угол золотой парчи. Полотнище медленно ползло вверх по флагштоку, тяжелое, негнущееся. Влад замер. Это был момент истины. Если мятежники увидят символ… Выстрел хлопнул с крыши Зарядья – пуля рикошетила от камня в сантиметре от канатов. Пластуны ответили бешеным залпом. Штандарт дернулся, расправляя крылья орла на утреннем ветру. Еще рывок – и он взмыл над Москвой во всю величину, затмевая бледное солнце.

Крики «ура» прокатились над Кремлем – юнкера Чебыкина, пластуны, казаки Хана – все, кто мог стоять, ревели, срывая голоса. Где-то вдали, со стороны Тверской, грянуло мощное «ура» в ответ – Корнилов услышал сигнал. Его орудия замолчали на мгновение, будто в неверии, а потом заговорили с новой яростью – теперь били только на север, откуда ждали подкреплений мятежники.

Влад стоял под развевающимся штандартом, ветер трепал его простой мундир. Лицо было каменным, но внутри бушевало море. «Москва видит Царя. Теперь – голос.» Он повернулся к Чебыкину:

– Генерал, где ближайший исправный передатчик? Радиостанция? – Чебыкин, придерживая окровавленный бок, кивнул к Никольской башне:

– Сигнальная, Ваше Величество. Мощная. Но антенну могли повредить…

Они пробирались вдоль кремлевской стены под свист случайных пуль. На Никольской башне дежурил юный телеграфист с перекошенным от страха лицом. Аппарат гудел – цел. Влад схватил микрофон:

«Всем. Всем. Всем. Говорит Москва. Говорит Император Всероссийский Николай Александрович!». Голос, привыкший к тишине кабинетов, теперь ревел, перекрывая грохот боя за стенами. «Предатели в Петрограде похитили власть! Но Царь жив! Царь в Кремле! Видите штандарт над Спасской башней? Это знак! Солдаты! Офицеры! Народ православный! Кто с Россией – ко мне! К Москве!»

Микрофон передали Чебыкину. Старый генерал, задыхаясь, зачитывал приказ:

«Войскам Московского гарнизона немедленно прекратить братоубийство! Признать власть Императора! Арестовать комитеты! Кто исполнит долг – прощен! Кто поднимет оружие на Царя – казнь!» Каждое слово било как молот.

Внизу, у подножия башни, Хан Нахичеванский строил пластунов в каре:

«Прикрыть все подходы к Кремлю! Казаки Калмыкова – к Яузе, на соединение с Корниловым!» Его перстень сверкнул, указывая направление сквозь дым. Внезапно грохот орудий стих. Над баррикадами у Каланчевки взвился белый флаг. Корнилов прорвался к вокзалу.

Влад спустился с башни, радиообращение еще гудело в проводах. К нему пробился гонец от Корнилова – молодой терский казак в пробитой папахе:

– Ваше Величество! Генерал докладывает: Московский гарнизон капитулирует! Батареи у Яузы – наши! Генерал Чебыкин уже выводит юнкеров на разоружение мятежников!

Влад молча кивнул. Глаза его были прикованы к северу. «Петроград»

Хан Нахичеванский развернул карту на лафете Царь-пушки:

– Дорога на север открыта только до Клина, Ваше Величество. Дальше – Бологое. Узел. Если его удержать – Петроград отрезан от всей России». Его палец с рубиновым перстнем вдавился в крошечную точку на карте. «Там – телеграфный центр. Арсенал. Депо. И гарнизон под командой полковника Кутепова. Верный?» Влад хмурился. Кутепов – боевой офицер, но его последняя телеграмма из Бологого была двусмысленной: «Ожидаю приказов законной власти».

– Законная власть – здесь, – отрезал Влад. Он схватил лист бумаги, нацарапал приказ пером, вырванным из рук писаря: «Полковнику Кутепову. Немедленно занять станцию Бологое, перекрыть все пути на Петроград. Арестовать комитеты временного правительства. Исполнение – доказательство верности Престолу. Николай». Суровые буквы впились в бумагу. Гонец – тот самый терский казак – схватил конверт:

– Доставлю или умру, Ваше Величество! – Конь рванул в дым Тверских ворот.

В Грановитой палате пахло порохом и лекарствами. Чебыкин докладывал сквозь боль:

– Мятежные роты разоружаются. Но Петроградский гарнизон… генерал Хабалов… телеграфирует о готовности двинуть эшелоны на Москву. – Влад бросил взгляд на карту. Бологое – крошечный узел, но ключ ко всему. Если Кутепов дрогнет…

– Хан! – позвал он. Старый воин подошел, щелкнув шпорами. – Ваши гвардейцы – на поезд. Через час – в Бологое. Если Кутепов не выполнил приказ… – Влад провел пальцем по горлу. Хан молча кивнул. Его глаза были холодны, как лезвие.

На перроне Николаевского вокзала стоял бронированный салон-вагон Корнилова. Генерал встретил Влада у трапа. Лицо его, иссеченное осколками под Каланчевкой, светилось фанатичной преданностью:

– Ваше Величество! Войска готовы. Но Бологое… – он ткнул кулаком в карту, разложенную на ящике со снарядами. – Там – не только Кутепов. Там – телеграфный узел всей Северной дороги. Если его захватят мятежники…

Влад перебил:

– Ваш ударный батальон – на паровоз. Без остановок до Бологого, люди Хана Нахичеванского уже на пути в Бологое, усильте его. Если Кутепов предатель – выбросьте его с платформы Корнилов оскалился:

– С удовольствием, Ваше Величество. Он махнул рукой – солдаты в черных папахах «Дикой дивизии» бросились грузить пулеметы в теплушки. Паровоз завыл, выпуская клубы пара.

Император повернулся к Корнилову, его глаза, уставшие от бессонной ночи, внезапно обрели стальную резкость:

– Генерал, – голос прозвучал тише грохота орудий за стенами, но с такой неумолимостью, что Корнилов инстинктивно вытянулся. – Вы лично остаетесь в Москве. Здесь – наш новый фронт. Он указал на карту, где красные флажки мятежников еще топорщились у Хамовников и Лефортова. Мне нужен командующий Московским военным округом. Тот, кто выкурит эту крамолу до последнего подвала. Корнилов, привыкший к стремительным атакам, замер. Оставить бой в разгаре? Но приказ Царя – закон. Он кивнул, резко, как удар сабли:

– Слушаюсь, Ваше Величество. Москва будет очищена к утру. – Его взгляд скользнул к Чебыкину, бледному от потери крови, но стоявшему навытяжку.

– Генерал Чебыкин станет моей правой рукой. Он знает каждую щель в этих стенах.

Влад кивнул, наблюдая, как Корнилов отдавал первые приказы: «броневики к Сухаревой башне, пластуны Хана на зачистку Арбата»

– Деникину в Ставку! – бросил он адъютанту, верному Щеглову, который с перевязанной рукой, но все так же невозмутимо вытянулся перед своим императором.

– Передайте немедленно: «Верховным Главнокомандующим остается генерал Деникин. Его задача – удержать фронт любой ценой. Ни пяди земли врагу! Резиденция Императора – Московский Кремль. Москва – временная столица Российской Империи.» Слова падали тяжело и четко, как приговор. «Все приказы Петрограда – незаконны. Игнорировать!»

– Слушаюсь! – Офицер, бледный, но собранный, щелкнул каблуками и бросился к телеграфу, в стенах Кремля, незримо, но, верно, меняя судьбу империи, которая в очередной раз совершала крутой поворот…

Влад отвернулся от окна, где мелькали последние вагоны уходящего на север поезда с терцами. Грохот боя стихал, переходя в отдельные выстрелы зачистки. Кремль был его. Теперь нужно было удержать его не штыками, а порядком:

– Где начальник Московского жандармского управления? – спросил он резко у Чебыкина, который, опираясь на саблю, пытался разобрать донесения с городских участков. Лицо генерала озарилось пониманием.

– Ротмистр Греков, Ваше Величество! Его канцелярия – в здании Охранного отделения на Тверской. Но Тверская… – Чебыкин махнул рукой в сторону грохота, – …еще не совсем наша.

– Найти его! – приказ прозвучал как удар хлыста. – Доставить сюда живым и невредимым.

– Сию минуту! – Два пластуна из охраны Хана Нахичеванского, не дожидаясь повторения, метнулись к воротам, растворяясь в сумеречных переулках Кремля. Влад знал: без жандармов, без их архивов, картотек осведомителей и нитей контроля, Москва останется пороховой бочкой. Революционные комитеты могли уйти в подполье за час.

В Грановитой палате, при свете коптящих керосиновых ламп, разворачивался импровизированный штаб. Чебыкин, бледный, но собранный, диктовал приказы писарям, опираясь на стол, заваленный картами и донесениями. Корнилов уже выехал на Тверскую руководить штурмом последних очагов сопротивления – здания Городской думы и Охранного отделения. Грохот артиллерии Корнилова, методичный и тяжелый, доносился с северо-запада.

Влад стоял у карты России, приколотой к стене. Его палец скользил по линии железной дороги от Москвы к Петрограду, останавливаясь на крошечной точке – Бологое. «Ключ». Все зависело теперь от скорости поездов с терцами и гвардейцами, а также от верности – или трусости – полковника Кутепова. Внезапно дверь распахнулась. Втащили человека в помятом жандармском мундире без погон, с рассеченной бровью. Полковник Греков. Он вырвался из рук пластунов, выпрямился и щелкнул каблуками, глядя прямо на императора:

– Ваше Императорское Величество! Полковник Греков. К Вашим услугам!

Влад медленно обернулся. Его глаза, запавшие от бессонницы, изучали жандарма. Где-то за стенами Грановитой палаты, на Тверской, грохотали последние залпы Корнилова – тяжёлые, методичные удары гаубиц по упорно сопротивлявшемуся зданию Охранного отделения. Дым пороха уже висел в воздухе Кремля тонкой, едкой пеленой. Влад шагнул к Грекову.

– Сейчас в Москве грохочут пушки, – его голос был тихим, почти бесцветным, но каждое слово падало как свинцовая печать. Он сделал паузу, глядя в потухшие, но всё ещё исполненные дисциплины глаза полковника. – Но скоро залпы смолкнут. – Ещё одна пауза, тяжелее первой. – Прошу вас начать выполнять свои обязанности. Как можно быстрее.

Греков не дрогнул. Его рука, чуть дрожащая от напряжения или боли от раны на виске, поднялась в чётком приветствии:

– Слушаюсь, Ваше Императорское Величество! – Он выпрямился так, что кости хрустнули. – Первоочередные задачи: восстановление картотеки осведомителей по всем районам Москвы. Выявление и задержание членов распущенных комитетов Временного правительства. Контроль над почтой и телеграфом. – Его слова лились быстро, по-деловому, как будто он докладывал в мирное время. Потребую немедленного возвращения моих офицеров из-под ареста или из укрытий. И доступ к архивам Охранного отделения, – он бросил взгляд в сторону грохота, – как только генерал Корнилов… очистит здание.

Влад кивнул, коротко и резко:

– Чебыкин! – Старый генерал, опираясь на адъютанта, подошёл ближе, – обеспечьте полковнику Грекову всё необходимое. Людей. Помещение здесь, в Кремле. Приоритет во всём. Чебыкин, бледный, но с горящими глазами, кивнул:

– Будет исполнено, Ваше Величество!

Греков уже поворачивался, его ум, казалось, уже рвался в работу, когда дверь снова распахнулась. Ворвался запыхавшийся офицер связи, лицо залито потом, в руке – телеграфная лента:

«Бологое, Ваше Величество! Срочно!»

Все замерли. Даже грохот боя на Тверской на мгновение отступил. Влад протянул руку, почти вырвал ленту. Его глаза пробежали по кривым строчкам, расшифрованным на лету: «Полк. Кутепов докладывает. Станция Бологое под контролем императорских войск. Пути на Петроград перерезаны. Комитеты Временного правительства арестованы. Ожидаю дальнейших приказаний. Слава России!»

Напряжение в Грановитой палате лопнуло, как мыльный пузырь. Чебыкин выдохнул:

«Слава Богу…»

Греков позволил себе тень улыбки. Влад же не улыбнулся. Его пальцы сжали ленту так, что бумага смялась.

– Ответ, – бросил он офицеру связи, голос ледяной и быстрый. – «Кутепову: Молодец. Удерживать Бологое любой ценой. Ни одного поезда в Петроград и обратно без моего личного разрешения. Ждать бронепоезд с терцами и гвардейцами. Они усилят гарнизон.» Он повернулся к карте, его палец ткнул в Петроград. «И передать немедленно в Ставку Деникину: Северный фронт обязан оказать максимальное давление на германцев. Никаких отступлений. Пусть немцы почувствуют – Россия не сломлена…»

За окном, наконец, стих грохот гаубиц Корнилова. Наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь треском пожаров и редкими одиночными выстрелами. Влад стоял у карты, его тень прыгала на стене от пламени коптилки. Бологое взято. Петроград отрезан. Но это была лишь передышка. Он повернулся к Грекову, который уже диктовал первому найденному писарю список фамилий – бывших осведомителей, агентов, тех, кто знал подполье столицы как свои пять пальцев.

– Полковник, – голос императора перебил шепот пера. – У меня к вам будет одна щепетильная просьба…

Греков поднял голову, его шрам над глазом казался глубже в тусклом свете

– Ваше Величество?

Император медленно подошёл к Грекову. Полковник стоял навытяжку, но подол мундира дрожал.

– Полковник… – голос Влада был тише шелеста ветра в кремлёвских липах, – у меня к вам будет не совсем обычная просьба… Греков поднял глаза – в них мелькнул страх.

– Прикажите, Государь. – Влад оглянулся на Чебыкина и Калмыкова, стоявших у стола и изучающих документы. Никто не смотрел в их сторону. Он наклонился к уху Грекова, запах пороха и пота ударил в ноздри:

– Где-то здесь, в Москве, сейчас прячется один человек. Его зовут Феликс Дзержинский[9]… Греков резко дернул головой, будто от удара.

– Дзержинский?! Но он же… Влад сжал его плечо:

– Я знаю кто он. Найти его. Тихо. Не пугать. Передайте… Влад замолчал, подбирая слова. Где-то за стенами грохнул снаряд – вероятно, казаки Хана добивали последних мародёров у реки.

– Передайте, что я прошу его об аудиенции. Как равного. Скажите… что речь пойдёт о будущем, где не будет ни виселиц, ни царских тюрем. – Греков побледнел ещё сильнее:

– Ваше Величество… он фанатик. Он прикажет меня застрелить при первой же…

– Влад вынул из кармана кителя золотой портсигар с вензелем – подарок матери на совершеннолетие. Вложил его в дрожащую руку полковника.

– Это – ваш пропуск. Скажете, что это моя личная вещь. Знак доверия, – он отступил шаг. – Идите. Через потайные дворы. Если вас задержат мои же казаки – портсигар откроет вам путь. Греков судорожно сунул портсигар за пазуху, щёлкнул каблуками:

– Сделаю, Ваше величество… – он уверенно кивнул, хотя и был бледен, прокручивая в голове полученный приказ.

Влад знал, что «Железный Феликс», как он был известен в той, его истории, может стать серьезной проблемой. «Проблемой…», он крепко задумался, «или… но он уже должен быть здесь и оставлять его в стане врагов нельзя совершенно…»

За дверью внезапно раздался грохот сапог и звон шпор. Генерал Корнилов ворвался в палату, его шинель была в пыли и копоти, на рукаве – темное пятно, похожее на кровь. Запах дыма и гари ворвался с ним:

– Ваше Величество! – его голос, обычно как удар грома, звучал хрипло от напряжения. Тверская очищена! Баррикады снесены артиллерией. Мятежники разбежались или сдались. Здание Охранного отделения в наших руках. Архивы целы. Он метнул взгляд на полковника Грекова, стоявшего рядом с императором, – потери минимальны, – Корнилов вытер ладонью пот со лба, оставив грязную полосу, – но есть проблема: На Сухаревке собралась толпа. Тысячи. Невооруженные. Кричат о хлебе и мире. Солдаты держат оцепление, но… Он замолчал, его челюсть сжалась. Солдаты могли стрелять в вооруженных бунтовщиков без колебаний, но в голодных женщин и стариков…

Это была иная война. Влад оторвал взгляд от карты Петрограда. Его лицо, изможденное бессонницей, оставалось непроницаемым. Толпа на Сухаревке. Голодная, отчаявшаяся, легковоспламеняющаяся. Идеальная искра для нового пожара. Он вспомнил январские дни в Петрограде, толпы у булочных, первые выстрелы. Игнорировать – значит позволить пламени разгореться. Разогнать силой – значит превратить себя в тирана в глазах всей России, только что услышавшей его радиообращение о единстве и порядке. Щеглов замер, ожидая решения. Чебыкин тяжело дышал, опираясь на стол. Корнилов стоял навытяжку, его глаза, усталые и жесткие, ждали приказа.

– Я на Сухаревку! – Влад, уже окончательно вжившийся в роль нового, решительного монарха, отчеканил слова, отбрасывая колебания. Он решительно поднялся, отодвигая стул с резким скрежетом. Его движение было резким, полным внезапной энергии, – сейчас же.

В палате воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском коптилок. Корнилов ахнул:

– Ваше Величество, нельзя! Толпа неконтролируема! Одна бешеная собака, один выкрик – и.… Но Влад уже срывал с вешалки простую солдатскую шинель без знаков различия, накидывая ее поверх мундира.

– Тогда обеспечьте контроль, генерал, – его голос был ледяным. Полк пластунов в полном составе. Конвой терцев. Броневик у Спасских ворот. И.… – он обернулся, его взгляд упал на Грекова, – …ваших самых надежных людей в штатском в толпе. Чтобы слышать, что кричат на самом деле. Греков кивнул, уже доставая записную книжку.

– Будет сделано, Ваше Величество. Корнилов, стиснув зубы, бросился к двери, крича адъютантам.

– И еще, – император на мгновение остановился рядом с Грековым, – сделайте, полковник, о чем я вас попросил…

– Слушаюсь… – Он метнулся в сторону Тайницкой башни, растворяясь в сумерках как тень.

Через десять минут броневик «Остин», окруженный плотным кольцом пластунов с карабинами наперевес и терскими казаками верхом, медленно двигался по еще дымящимся улицам к Сухаревской площади. Влад стоял в открытом люке броневика, лицо бледное, но непроницаемое под козырьком фуражки. Запах гари и чего-то кислого – раздавленной капусты, человеческого пота – ударил в нос. Зрелище открылось мрачное: тысячи людей, в основном женщины в потертых платках, старики, подростки, сжались за дрожащим кордоном солдат. Лица были изможденные, глаза – полные страха и злобы. Крики, сначала неразборчивые, сливались в гул: «Хлеба!», «Домой!», «Долой войну!» Камни и комья замерзшей грязи уже летели в солдатские шеренги.

Броневик остановился в пятидесяти шагах от переднего края толпы. Корнилов, скакавший рядом, крикнул:

– Ваше Величество, дальше нельзя! – Влад отмахнулся. Он видел, как пластуны напряглись, прижимая приклады к плечам. Один выстрел – и площадь превратится в бойню. Он глубоко вдохнул воздух, пропитанный отчаянием. «Надо было залезть выше. Чтобы все видели.» Без колебаний, цепляясь за холодную броню, он вскарабкался на крышу броневика. Его фигура в простой шинели, внезапно возвышающаяся над морем голов, вызвала замешательство. Крики стихли на мгновение, сменившись гулом удивления. Тысячи глаз уставились на него:

«Уважаемые! Граждане! Братья и сёстры! – его голос, усиленный внезапно наступившей тишиной, прокатился над площадью, чистый и резкий, как удар колокола. Он видел, как женщины в первых рядах вздрогнули, услышав обращение «сестры», – бойцы нашей армии и флота, рабочие и крестьяне! Он перечислил всех, кого видел перед собой – солдат в шинелях, женщин в платках фабричных работниц, стариков с мозолистыми руками, – Я, Император Всероссийский, к вам обращаюсь, друзья мои![10]»

Он сделал паузу, выслушивая эту новую, гнетущую тишину. Только ветер шелестел обрывками афиш на стенах. Даже плачущий ребенок притих. Он видел недоумение, смешанное с проблеском чего-то иного – надежды? страха перед государем, внезапно явившимся из дыма?

«Хлеб есть! – он выкрикнул это так громко, что эхо отозвалось от стен Сухаревской башни. Тысячи лиц напряглись, – эшелоны с зерном – пшеницей, рожью – стоят на путях! Он видел, как сжатые кулаки разжимаются, как старуха в первом ряду перестала креститься и уставилась на него широко раскрытыми глазами, – но они не в Москве! – добавил он, и в толпе пронесся вздох разочарования и гнева. Он поднял руку, требуя тишины. – Они стоят в тупиках подальше от столицы! Их держат там не враги внешние! Его голос зазвенел металлом, – их держат там спекулянты, аферисты и авантюристы всех мастей! Провокаторы и предатели! – Он выкрикивал слова, как обвинительный приговор. – Они организуют голод намеренно! Чтобы на вашей беде, на ваших голодных детях, разграбить нашу отчизну! Он ткнул пальцем куда-то за толпу, будто указывая на невидимого врага. – Прикрываясь революционными лозунгами! Криками о свободе и земле, – он сделал паузу, давая словам врезаться в сознание. Видел, как мужчина в рваном пиджаке кивнул, сжав челюсти. – В деревнях кулаки и мироеды прячут зерно в ямах! В городах купцы скупают муку по дешевке и держат на складах! Его голос сорвался на крик, полный праведной ярости. – И все они разглагольствуют одно: во всем виноват император! Царь не дает вам хлеба!»

Наступила мертвая тишина. Только ветер свистел в разбитых окнах башни. Он видел, как недоумение сменяется медленным пониманием на лицах людей. Видел, как женщина с младенцем на руках прижала его к себе, ее взгляд стал острым и подозрительным. Он глубоко вдохнул ледяной воздух, наполненный запахом беды и человеческой нужды:

«Я приказываю! – его голос громыхнул, как залп, с этого часа! Всем губернаторам! Всем земским начальникам! Всем городским головам! – Он перечислял инстанции, и каждое слово звучало, как удар молота. – Открыть все зернохранилища! Выставить хлебные лари на каждой площади! Продавать по твердым, довоенным ценам! – Он видел, как солдаты в оцеплении переглянулись. – А спекулянтов и кулаков – хватать! Судить военно-полевым судом! Имущество конфисковывать в пользу голодающих! – Он ударил кулаком по броне башни броневика. – Кто попытается саботировать этот приказ – будет расстрелян как изменник Родине и враг русского народа!»

Последние слова прозвучали как приговор. Он стоял, тяжело дыша, его шинель развевалась на ветру, лицо было бледно и страшно в своей решимости. Толпа замерла. Ни криков, ни камней. Тысячи глаз смотрели на него – уже не с ненавистью, а с потрясением, с зарождающейся надеждой, смешанной с животным страхом перед этой внезапной, абсолютной властью, явившейся из хаоса и обещавшей хлеб и железную руку. Он видел, как старик впереди медленно снял шапку. Потом еще один. И еще. По толпе прокатился шепот, похожий на шум ветра в поле: «Царь… Царь сказал…»

Внезапный выкрик из толпы, резкий и пронзительный:

– А Петроград?! Там голод еще страшней! – Голос сорвался на истерике.

– Там временные… – Влад сделал короткую, зловещую паузу, словно выжидая, пока это слово – «временные» – повиснет в воздухе, отравленное ложью и предательством, – …кричат, что Царь предатель и трус, бросил страну, народ и спрятался или бежал! – Его голос взорвался яростью, чистым, неконтролируемым гневом, который сотрясал его фигуру на броне. – Но я, Император ваш, вот стою перед вами! – Он ударил себя в грудь кулаком, – и заявляю перед лицом всей России! – Его рука резко указала на север, в сторону Петрограда, – уже завтра! Моим именным указом! Будет создана чрезвычайная коллегия!

Он выкрикивал слова, как обет, как клятву на крови: «Коллегия, которая раз и навсегда! – он отчеканил каждый слог, – разберется с теми, кто ворует у народа хлеб! С теми, кто спекулирует на голоде! С теми, кто прячет зерно в ямах, пока дети пухнут! Его глаза метали молнии по толпе, ища невидимых врагов. И эта коллегия! Она будет иметь право… – он сделал еще одну паузу, леденящую кровь, – …право немедленного военно-полевого суда! И исполнения приговора на месте!»

Последние слова повисли в воздухе, тяжелые и неотвратимые, как гильотина. Он видел, как люди в первых рядах инстинктивно попятились. Видел, как Корнилов на земле резко поднял голову, его лицо выражало нечто среднее между ужасом и восхищением. Греков, затерявшийся в толпе штатских, замер, его глаза расширились от осознания масштаба задуманного террора.

– А теперь! – Влад сменил тон, его голос внезапно стал жестким, командным. Он повернулся к Корнилову, который стоял навытяжку у колеса броневика:

– Генерал Корнилов! Немедленно! – его указательный палец ткнул в сторону Кремля, в моем кабинете! Составить список кандидатов в эту коллегию! Только из фронтовиков! Из тех, кто кровь свою проливал за Россию и ненавидит тыловых крыс! Корнилов щелкнул каблуками:

– Слушаюсь, Ваше Величество! – Его взгляд был полон фанатичной преданности. Влад обернулся обратно к толпе. Его голос стал чуть тише, но не менее властным:

«А вас, дорогие мои! – Он обвел взглядом замершую площадь, – я прошу разойдитесь по домам! Мирно! Хлеб будет! Сегодня же начнут открывать лари! – Он сделал паузу, его глаза сканировали лица, ища признаки неповиновения, – но запомните! – Его голос вновь загремел, – кто попытается поднять руку на солдата, на порядок – будет уничтожен как враг народа и предатель!»

Он ударил кулаком по броне в последний раз: «Россия будет спасена! Порядок будет восстановлен! Ценой крови изменников и трусов!» Он резко спустился в люк броневика.

«В Кремль! Немедленно!» – бросил он водителю. Броневик рыкнул мотором и тронулся, рассекая молчаливую, потрясенную толпу, которая медленно, как во сне, начала расходиться. Влад сидел в тесном кузове, его пальцы судорожно сжимали колени сквозь ткань шинели. Лицо было каменной маской, но в глазах горел холодный, расчетливый огонь. Коллегия… Дзержинский… Петроград… Цепочка действий выстраивалась в его сознании с жестокой ясностью. Железо и кровь. Больше никаких полумер.

В Грановитой палате пахло пылью веков и свежей сажей – печи топили наспех. Корнилов уже ждал, разложив на столе карту Петрограда и лист бумаги с набросками имен.

– Ваше Величество, – он встал, – предлагаю возглавить коллегию генерал-лейтенанта Деникина. Он в Орше, но его можно… Влад резко перебил:

– Нет. Деникин нужен на фронте. Комиссию возглавит… – он на секунду запнулся, пальцы нервно постучали по дубовому столу, – …один человек. У меня сегодня должна быть встреча… Он уже здесь. Корнилов нахмурился:

– Кто, Ваше Величество?

Влад ответил не сразу. Он подошел к высокому окну, за которым сумерки сгущались над Москвой. Внизу, во дворе, пластуны в черкесках стояли неподвижно у крытого возка под усиленной охраной. Он ждал Грекова. Каждая минута тянулась как час. Генерал Корнилов, стоявший рядом с картами Петрограда, чувствовал ледяное напряжение в воздухе.

– Надеюсь, что сегодня вечером я это буду знать… – голос императора был тише скрипа перьев в углу палаты. Он не отрывал взгляда от окна. Там, за запотевшими стеклами, возможно, где-то шел человек, чье имя Корнилову пока не называли. Человек из будущего, чье знание истории было острее любой штыка. Человек, который понимал механизмы революции лучше всех штабных теоретиков. Владислав помнил их последний разговор в петербургской кухне, запах чая и дрожь в руках Дмитрия, когда тот доказывал: «Николай не мог выжить, Влад! Система рухнула!» Теперь эта система трещала по швам, но не рухнула. Пока.

***

Час спустя.

Скрип дверных петель заставил его вздрогнуть. В палату вошел адъютант, его шаги глухо отдавались по дубовому полу:

«Ваше величество, к вам Греков». Голос молодого офицера дрогнул на последнем слове. Владислав не обернулся, продолжая смотреть в окно, где первые звезды проступали над кремлевскими башнями. Только пальцы его, сжатые за спиной, побелели у суставов.

Греков вошел, шатаясь. Его шаг был неровным, лицо под слоем копоти и грязи мертвенно-серым. Он остановился в пяти шагах от императорского стола, опираясь на спинку кресла дрожащей рукой:

– Он… согласился, – шепот вырвался хрипло, будто сквозь пелену, – через час. В подземелье Успенского собора. Один, – ротмистр судорожно сглотнул, глаза бегали по комнате, не фокусируясь, – сказал… «Пусть ваш царь не прячется за золотом. Я приду смотреть ему в глаза» … Греков протянул дрожащую руку – на ладони лежал вензельный портсигар Владислава. Серебряная крышка была вмята, будто от удара, – он… бросил его мне в грязь!

Влад медленно повернулся. Металл портсигара был холодным, чужим под пальцами. Он перевернул деформированный предмет, увидев на внутренней стороне крышки тонкую царапину – след от своей же монограммы:

– Ты жив, ротмистр. Значит, он принял знак, – беззвучно повернувшись к Калмыкову, стоявшему у карты Петрограда, он бросил короткую фразу: «Очистить собор. От алтаря до крипты. Ни души.» Есаул кивнул резко, бросив быстрый, оценивающий взгляд на Грекова – тот стоял, глядя в пустоту за окном, будто видел призрака.

Греков вдруг качнулся, опершись о край стола ладонью, сжимая столешницу напряженными пальцами:

– Он… пришел с пистолетом, – прошептал ротмистр, голос сорвался на хрип, – в кармане шинели. За поясом, – он кивнул сам себе, не глядя ни на кого, словно подтверждая страшную догадку.

– Значит, он готов. К любому исходу, – Влад медленно повернулся к окну. Москва внизу тонула в сизой мгле ранних сумерек, лишь редкие желтые огоньки керосиновых фонарей маячили в переулках Китай-города. Тени становились длиннее, зловещими: «Калмыков, ваши люди у крипты?» – спросил он, не оборачиваясь.

Калмыков ответил резко, по-военному:

– Пластуны в арках. Невидимы. Шестеро. С карабинами и кинжалами, – его рука непроизвольно легла на рукоять шашки. Влад кивнул, все еще глядя в темнеющее окно. Отражение его лица в стекле было бледным и незнакомым – лицо Николая Александровича. «Отведите ротмистра, – приказал он тихо, – дайте ему коньяку. Стакан, – он сегодня видел смерть ближе всех нас.» Греков попытался выпрямиться, приняв подобие стойки «смирно», но ноги подкосились. Калмыков, молчаливый и быстрый как тень, уже был рядом, подхватил его под локоть. Без лишних слов увел шатающегося офицера в полумрак коридора, где глухо захлопнулась тяжелая дубовая дверь.

Влад повернулся к Корнилову. В его глазах не было ни страха, ни гнева – только холодная, ясная решимость

– Он знает «всё», Лавр Георгиевич. Каждый наш шаг до завтрашнего рассвета. Каждую ошибку, которую мы еще не совершили, – он подошел к столу, пальцы легли на деформированный портсигар, – именно поэтому он жив. Пока.

За окном окончательно стемнело. Кремлевские стены растворились в черноте, лишь редкие огни караульных постов мерцали внизу. Влад стоял у стола, пальцы бессознательно водили по вмятине на серебряном портсигаре. Холод металла напоминал о ледяном ветре петербургской набережной, где когда-то шел тот роковой грузовик. Теперь здесь, в этом кабинете, пахло воском свечей, порохом и страхом. Страхом, который он чувствовал в каждом взгляде, в каждом сдержанном дыхании за спиной. Даже Корнилов, железный Корнилов, не скрывал сомнений. «Он знает всё». Эти слова повисли в воздухе тяжелее пудовой гири.

Он поднял глаза. В темном стекле окна отражалось бледное лицо Николая Александровича – лицо человека, который должен был отречься три дня назад. Лицо, которое теперь было его лицом. И лицо человека, который ждал его внизу, в сырых подземельях Успенского собора. Он отложил портсигар. Металл звякнул о дубовую столешницу: «Я встречусь с ним, – сказал он тихо, но отчетливо. Голос не дрогнул, – я чувствую, что должен…»

Корнилов знал, что император верил в мистику, его причуды были притчей во языцех в Ставке – Распутин, спиритические сеансы, знахарки… Но сейчас, в такое время? Когда Петроград бурлил революцией, а фронт трещал по швам? Генерал стиснул зубы. Безумие. Но что-то в этом новом, ледяном взгляде Николая заставило его замолчать. Это был не прежний нерешительный царь. Этот человек смотрел на мир как хищник, загнанный в угол, но не сломленный. Корнилов видел такую же решимость только у лучших своих пластунов перед рейдом за линию фронта. Безумие? Возможно. Но безумие, за которым стояла железная воля. И он, Корнилов, служил воле. Даже если она вела в подземелья к неизвестному фанатику с пистолетом за поясом.

Влад не оборачивался. Он смотрел в черное окно, где отражались мерцающие огни караульных постов на кремлевских стенах и его собственное бледное лицо – лицо Николая Александровича. Холод портсигара в руке напоминал о ледяном ветре набережной Невы, о скрежете тормозов грузовика… тогда… Теперь здесь пахло воском свечей, порохом и страхом. Страхом, который он чувствовал в каждом взгляде, в каждом сдержанном дыхании за спиной. Даже Корнилов, железный Корнилов, не скрывал сомнений. «Он знает всё». Эти слова повисли тяжелее пудовой гири.

«Значит, через час…» – голос Владислава был тише шелеста карт на столе. Он не закончил фразу. Через час в сыром подземелье Успенского собора, среди гробниц московских митрополитов, он встретит человека, бросившего его портсигар в грязь.

Корнилов стоял навытяжку, но каждый мускул его лица кричал о протесте:

– Ваше Величество, позвольте мне пойти вместо вас. Хотя бы с парой пластунов в арках…

Влад покачал головой, не отрывая взгляда от окна:

– Он сказал «один». И я буду один, – он повернулся, и Корнилов увидел в его глазах не упрямство, а холодную, выверенную ясность. – Он придет говорить, а не убивать… Голос императора был тише скрипа дверных петель, – это вызов. Он хочет видеть, способен ли я смотреть в глаза тому, кто уверенно, и без сомнений и колебаний идет в будущее… Металл был холодным и чужим в его руке – символом всего, что рухнуло и еще могло рухнуть.

Через полчаса Влад отошел от Грановитой палаты к костру, разведенному у подножия Троицкой башни. Пламя пожирало сырые поленья, выстреливая снопами искр в черноту ночи. Тень императора, гигантская и рваная, металась по древним стенам Кремля, будто пытаясь вырваться из камня. Он сжал деформированный портсигар в кулаке. Углы врезались в ладонь. Боль была ясной, реальной – якорь в море безумия. Дзержинский шел на встречу не как пленник, а как равный. Вызов брошен открыто. Воздух пах гарью и ледяной сыростью камня, пропитанного кровью веков. Где-то за Москвой-рекой, в темноте Сокольников, взметнулась осветительная ракета. На миг замерли зубчатые силуэты крыш, будто затаившаяся армия теней. Там копилась новая буря голода и гнева. Здесь же, под ногами, в сырых подземельях Успенского собора, буря зрела в тишине – буря слов, которые могли спасти или погубить Россию.

Калмыков вернулся из Успенского собора, лицо серое под копотью:

– Крипта пуста, Ваше Величество. Только крысы да старые кости, – есаул бросил взгляд на Грекова, который стоял, прислонившись к Арсеналу, будто его ноги были из ваты. – Полковник… он не в себе. Влад кивнул:

– Оставьте его. И вас всех. У собора – только я, – он снял с пояса кобуру с маузером, передал её Калмыкову. Потом расстегнул кобуру нагана, вынул револьвер, проверил барабан. Шесть патронов. Холодный вес стали успокаивал. Он сунул его за пояс под мундир:

– Час. Потом… Он не договорил. Калмыков и Корнилов переглянулись:

– Ваше Величество, это не дело для императора… – начал генерал. Влад поднял руку:

– Приказ. Ждать здесь, быть готовыми, – он повернулся к Калмыкову:

– Фонарь, – коротко бросил он. Есаул метнулся к броневику, стоявшему у Боровицких ворот. Через минуту он вернулся, держа в руках керосиновый фонарь – старый, походный, с решеткой из черного металла и мутным стеклом. Влад взял его. Металл был холодным, шершавым от ржавчины. Он чиркнул спичкой. Пламя заколебалось внутри стекла, отбрасывая прыгающие тени на древние камни Соборной площади. Этот свет был ничтожен против московской ночи, против миллионов звезд над зубцами кремлевских башен. Как свеча в урагане. Но он был единственным маяком в подземной тьме, куда сейчас шагнет Царь.

Тени глотали его по мере удаления от костра. Стук сапог по камню отдавался эхом в арке ворот. Запах сырости и тления ударил в нос – старый Кремль дышал могильным холодом. Фонарь выхватывал из мрака облупившуюся фреску над порталом Успенского собора: лик святого с выколотыми глазами. Дверь в крипту скрипнула, открывая чёрную пасть. Каменные ступени, скользкие от плесени, вели вниз. Воздух густел, пропитанный запахом земли и гниющих деревянных саркофагов. Фонарь дрожал в его руке, луч выхватывал паутину, оплетшую череп в нише, груду истлевших парчовых лоскутов. Где-то капала вода. Методично. Как отсчёт времени.

– Опоздал, Николай, – голос сорвался с высоты, хриплый, но чёткий. Влад резко поднял фонарь. На груде обвалившейся штукатурки, словно на троне, сидел Дзержинский. Тонкий, как нож. Глаза горели в глубоких впадинах. В руке он держал браунинг, лежавший на колене дулом вниз, – твой Греков еле ноги унёс. Боялся, что я его кишки на шест намотаю, – он скользнул вниз, бесшумно. Сапоги чуть хрустнули на щебне. – Зря. Я пришёл говорить. Влад не двинулся. Фонарь дрожал, выхватывая поношенное пальто Дзержинского, худую шею выше воротника:

– Говори, Феликс… Дзержинский шагнул ближе. Луч света скользнул по его лицу – землистому, измождённому, но волевому:

– Слышал твою речь на Сухаревке перед голодным народом… Впечатляет… – он остановился в двух шагах, – запах дешёвого табака и пота смешивался с сыростью крипты, – быстро учишься, Император… узнал язык улицы. Голод. Гнев, – его взгляд скользнул по мундиру императора.

– Там были люди, Феликс. Голодные люди, – Влад почувствовал холод стали нагана за поясом. А ты? Тоже голоден?

Дзержинский усмехнулся коротко, беззвучно:

– Ты думаешь, что можешь закончить войну? Твои генералы уже шепчутся с англичанами о новом наступлении. Они тебя используют как ширму, Николай. Ты пешка в их игре. А народ? Народ устал от войны. От голода. От обещаний. Они хотят мира сейчас. Земли сейчас. Хлеба сейчас. А ты? Ты можешь дать им это? Твоя империя рухнет под тяжестью своих же генералов и министров-воров. Ты один против всех. И ты проиграешь.

– Если я проиграю, Влад перешел почти на шепот, – то вы, со своим Лениным, начнете войну, гражданскую, об этом и говорит ваш Ленин. Потом начнете новую мировую войну, кинув Россию в топку… в топку! …Нового мирового пожара. И это – то же слова Ленина. Вы зальете кровью гражданской войны землю от Познани до Владивостока, и эта война будет пострашнее той, которую сейчас Россия ведет с Германией. «А народ… – как ты сам сказал только, что, – народ устал от войны». От голода. От обещаний. Они хотят мира сейчас. Земли сейчас. Хлеба сейчас.

Дзержинский замер. Его пальцы сжали браунинг так, что костяшки побелели. Тень от фонаря прыгнула по его лицу, высветив внезапную растерянность в глубине горящих глаз. Он знал эти слова. Слышал их из уст Ленина на партийных съездах, в узком кругу. Слова, которые не должны были выйти за пределы партийной верхушки.

– Откуда… ты знаешь это? – голос сорвался, потеряв прежнюю железную уверенность. Он шагнул назад, в полумрак, будто физически отстраняясь от непостижимого. Запах дешевого табака смешался с резкой нотой пота. – Эти планы… их не знает даже весь ЦК…

Влад усмехнулся:

– Это не так… В 1915 году, после начала войны, Ленин публиковал статью «О поражении своего правительства в империалистской войне», где и говорил о «превращении империалистической войны в гражданскую», – он помолчал: – Я, в отличие от тебя, Феликс, внимательно читаю газеты… и делаю выводы.

Дзержинский замер. Его браунинг дрогнул в руке:

– Ты… ты играешь словами, царь, – но в его голосе пробилась трещина – холодный ужас перед невозможным. Он знал детали ленинских планов, озвученных лишь в узких кругах за границей. – Газеты? Ложь. Шум для толпы. Статьи… это теория. Практика… – он споткнулся, глотнув сырой воздух крипты. Фонарь выхватил каплю пота на его виске.

Влад шагнул вперёд. Тень его нависла над худой фигурой Дзержинского:

– Практика? – голос императора стал громче, звучным эхом ударив по каменным сводам гробниц. – Практика это то, о чём писал тот же Ленин ещё до начала войны в своей статье «Соединённые Штаты Европы» … Он там говорил, что нужно создавать в стране собственную экономику, повышать уровень жизни населения, проводить модернизацию, модернизировать военную промышленность[11]…

Влад вытянул деформированный портсигар, словно показывая трофей:

– Как раз то, что мы уже начали делать до войны. Столыпин. Но помешала война, – он впился взглядом в горящие глаза Дзержинского, – поэтому, практика заключается в том, что нужно закончить эту войну и продолжить делать начатое. Но для этого… – он сделал паузу, и тишина стала гуще воды в крипте, – …я не должен проиграть. Здесь. Сейчас. Тебе. Всем тем, кто сейчас против меня…

Дзержинский не отводил взгляда. Но браунинг в его руке опустился окончательно, дулом к грязному полу. Капли пота стекали по вискам, оставляя грязные дорожки на землистом лице:

– Ты… ты хочешь использовать меня? – прошипел он, смесь ярости и отчаянного любопытства в голосе, – как? Как царь может использовать революционера?

Влад медленно опустил фонарь ниже, свет скользнул по деформированному серебру портсигара в его другой руке:

– Не использовать, Феликс. Услышать и, возможно, дать тебе то, чего ты заслуживаешь и чего ты хочешь… Ты знаешь улицу. Знаешь боль этих людей лучше моих генералов. Ты видишь грядущие ямы, куда катится страна под красным знаменем, – он сделал шаг вперед, сократив дистанцию до полушага. Запах дешевого табака и пота ударил сильнее, – ты пришел сюда не убивать меня. Иначе давно бы выстрелил. Ты пришел увидеть – кто я. Узнать, что я могу, чем я отличаюсь от других… -

Дзержинский молчал несколько мгновений, обдумывая услышанное:

– Дать мне то, чего я хочу? – Он сдержанно усмехнулся, челюсть напряглась под кожей. – И что я, по-твоему, хочу? Вечной каторги? Расписки в верности короне? – Он смотрел в лицо императора с ледяным презрением, но рука с браунингом дрогнула.

Влад поднял портсигар, осматривая кусок металла, который выглядел так, будто пережил крушение поезда.

– Этот портсигар, – Влад повертел его в руках, – он погнут, но цел. Как Россия. Она погнута войной, голодом, предательством. Но она цела. Пока. И отчаянно жаждет справедливости. Так же, как и ты… так же, как и я…, – он помолчал, наблюдая за Дзержинским, – … твоя маниакальная жажда справедливости … она мне понятна. Она горит в тебе огнем, который сжигает самого тебя. Этот огонь… он нужен мне. Нужен сейчас, как никогда. Потому что я знаю цену слов генералов и сладких речей думцев… – он снова помолчал, выдерживая паузу. – Генералы думают о фронте. Авантюристы, типа Гучкова – о власти. Земцы – как сохранить свою землю. Большевики – как раздуть пожар мировой революции… – и никто не думает о справедливости, о России, о людях, которые живут в этой стране и хотят справедливости… они хотят есть досыта, хотят мира, хотят земли, хотят чтобы их дети учились в школе… – он резко сжал портсигар в кулаке, – вот к чему я приведу Россию… к справедливости… к миру… к процветанию… и ты мне нужен… потому что ты… тот, кто понимает цену крови и грязи на мостовых, кто чувствует эту… эту жажду справедливости в голодных очередях у булочных и в заводских цехах… очень мало тех, кто понимает, что без этого … Россия скатится в хаос… в гражданскую войну… и справедливости тогда уж точно не будет… только кровь и песок… только кровь и песок… – он замолчал, переводя дыхание.

Внезапно Дзержинский схватился за голову, выронив свой браунинг. Оружие глухо стукнуло о каменный пол. Его пальцы впились в виски, судорожно сжав кожу.

– Молчи! Ты… ты всё запутываешь! – Он закашлялся, согнувшись пополам. Кашель сотрясал его худое тело, отдаваясь хриплым эхом в каменном чреве крипты. Капли слюны смешались с кровью на его губах. Когда он выпрямился, в уголках рта блестела розоватая пена. Его дыхание стало свистящим, прерывистым.

Влад отступил на шаг, прислонившись спиной к холодной монастырской стене. Запах ржавчины и сырости ударил сильнее, смешавшись с металлическим привкусом крови в воздухе. Он почувствовал, как под ногой что-то хрустнуло – осколок старой кости или фарфоровой черепицы? Его рука непроизвольно сжала портсигар так, что острые края впились в ладонь. Боль была острой и ясной, как звон колокола.

– Мы… говорим… свобода… хлеб… – голос Дзержинского сорвался в хрип. Он шатнулся, опираясь на груду обломков. Его пальцы, костлявые и дрожащие, впились в плесневелый кирпич. Свист в легких напоминал ветер в дымоходе трущоб. – Ты… царь… обещаешь хлеб? Когда твои поезда с зерном гниют на запасных путях… а у булочных… очереди… дети… – Он не договорил, снова закашлявшись. Розовая пена капнула на плиты пола рядом с браунингом.

Влад резко шагнул вперёд, подняв фонарь выше. В его свете лицо Дзержинского было серым, как пепел, измождённым до предела. Глаза, ещё минуту назад горевшие фанатизмом, теперь смотрели сквозь него, в какую-то невидимую пропасть. Тени под ними казались синяками. Капли пота смешивались с кровью на подбородке, стекая на воротник рубахи. Влад поднял фонарь еще выше, луч вырвал из мрака контуры черепа под кожей, резкие линии скул, дрожащие губы. Глаза, минуту назад полые пламенем ненависти и убеждений, теперь казались пустыми, стеклянными, устремленными куда-то за спину Влада, в черноту…

– Феликс? – тихо спросил Влад. Звук его голоса был неестественно громким в гробовой тишине крипты, отдаваясь эхом от сырых плит.

Дзержинский вздрогнул, как от удара. Его тело согнулось в судороге – не от кашля, а от внезапного физического усилия, будто он пытался удержаться на краю этой пропасти, куда только что смотрел. Пальцы его правой руки впились в кирпичную кладку стены, левая все еще сжимала браунинг. Он застонал – короткий, глухой звук, похожий на стон раненого зверя. Его взгляд медленно, с трудом фокусируясь, вернулся к Владу. В глазах уже не было ненависти. Было что-то другое. Шок? Пустота? Или… признание неотвратимости?

Он медленно опустил руки, уставившись на свои ладони – пустые, дрожащие. Пальцы судорожно сжались в кулаки, потом разжались снова. Браунинг лежал где-то в темноте у его ног, забытый. Его дыхание, свистящее и хриплое, заполняло пространство между ними, единственный звук кроме их сердец, колотящихся в такт падающим каплям влаги со сводов.

Влад не двигался. Фонарь освещал эту метаморфозу: фанатик исчез, остался человек, сбитый с толку и смертельно уставший:

– Ты пришёл сам, Феликс. Чтобы говорить, – Дзержинский поднял на него глаза. В них не было ненависти, только глубокая, изматывающая пустота:

– Говорить? – Он усмехнулся горько, – о чем? О хлебе, которого нет? О мире, который ты проиграл? – Он прислонился к сырой стене, будто ноги больше не держали, – я.… я не спал трое суток. Бегал от твоих казаков… От своих… Всех. – Он закрыл глаза. – Голоса… Они не умолкают. Кричат о предательстве. С обеих сторон…

Влад опустил фонарь ниже. Свет мягче лёг на лицо Дзержинского, подчеркнув морщины усталости.

– Голоса голодных, уставших от войны, звучат громче, Феликс. Их слышно не только на Сухаревке. В каждом переулке. Ты слышишь?

Дзержинский открыл глаза:

– Слышу, – шёпот был почти неразличим, – они кричат… а я… Что я могу? – Он бессильно махнул рукой.

– Ты можешь помочь их накормить, – сказал Влад твёрдо, – вместо того, чтобы поджигать склады.

Дзержинский резко вскинул голову:

– Ты знаешь? – Влад кивнул, – Греков докладывает. Группа твоих… товарищей. Готовят поджог хлебных амбаров на Каланчёвке. Чтобы спровоцировать новый бунт против меня, – он сделал шаг ближе:

– Ты хочешь этого? Ещё больше голодных детей? Ещё больше трупов на мостовых?

Дзержинский сжал виски пальцами:

– Нет… Они… Они думают, это ускорит…

– Ускорит что? Ад? – перебил Влад, – его голос зазвенел в каменной темноте, ты умный человек, Феликс. Ты видишь разницу между идеей и кровью, которую за неё льют. Между свободой и анархией, – он указал фонарём наверх. – Там, на площади, люди ждут хлеба, а не лозунгов. Им нужен порядок, а не новые баррикады. Дзержинский молчал. Его дыхание стало чуть ровнее:

– Что ты предлагаешь? – спросил он наконец, голос хриплый, но уже без прежнего безумия.

Где-то сверху, в соборе, гулко ударил колокол. Раз. Два. Три. Полночь. Звук проник сквозь камень, тяжёлый, как погребальный звон. Дзержинский вздрогнул, зажмурился. На мгновение его лицо стало маской чистой боли. Влад не отводил фонаря.

– Колокол… – прошептал Дзержинский, открывая глаза. В них мелькнуло что-то детское, потерянное, – …звонит. Почему? Влад знал ответ: Калмыков. Сигнал. Что всё готово. Что ждут. Но он сказал иное:

– По павшим. По тем, кто сгнил здесь, – он двинулся к груде костей у стены. Фонарь выхватил ржавую пряжку на истлевшем ремне.

Дзержинский молчал. Он смотрел на брошенный браунинг, лежавший в лужице. Его рука дрогнула, потянулась к нему… и замерла.

– Я.… не могу больше стрелять… – признался он вдруг, голос сорвался: – Голова… гудит. Всё время, – он прижал ладони к вискам. – Твои казаки… их крики… они не замолкают…

Влад подошёл ближе. Шаг. Ещё шаг. Расстояние сократилось до вытянутой руки. Запах дешёвого махорки смешивался с запахом страха – кислым, человеческим.

– Ситуация чрезвычайная… – Влад выдержал паузу, глядя в тёмные впадины глаз Дзержинского, где горел только остаток фанатизма, почти затопленный усталостью. Фонарь в его руке оставался неподвижным, луч упёрся в ржавую пряжку на груде костей. – …требует чрезвычайных мер, только и всего. Ты пришёл со своим браунингом, чтобы убрать мусор? Хорошо. Но мусор – это не я. – Фонарь дрогнул, луч скользнул вверх, выхватывая череп с пустой глазницей. – Это – страх. Хаос. Банды и мародёры, которые фактически взяли власть…Эти, которые временные, они думали, что скинут царя и станут главными? Это не так… Главными стали убийцы, жулики и проходимцы всех мастей, которые прикрываясь идеалами грабят… кто-то, кто помельче, грабят погреба, а кое-кто, хочет по-крупному… Страну хотят разорвать на куски и продать по кускам британским лордам или кому ещё…И это всё, чего добились те, кто сейчас сидит в Таврическом в Питере и выдаёт указы.

Дзержинский молчал. Он стоял, опираясь о сырую стену крипты, его худое тело казалось тенью в свете фонаря. Кашель снова подкатил к горлу, сухой, надрывный. Он подавил его, сжав кулаки до побеления костяшек.

– Ты… ты предлагаешь… что? – слова вырывались с трудом, каждое – как нож в горле.

– Порядок, – ответил Влад чётко. – Железный. Беспощадный. Но порядок. Хлеб – в пекарни. Патроны – на фронт. Предателей – к стенке. Спекулянтов – на виселицу, – он указал фонарём вверх, туда, где был город. – Твои подпольщики… они знают каждый сарай, каждый подвал в Москве. Знают, где прячут зерно. Знают тех, кто торгует оружием с дезертирами, – Влад сделал последний шаг. Теперь они стояли лицом к лицу. – Помоги мне их найти. Не ради меня. Ради тех, кто на Сухаревке. Ради тех людей, которых ещё можно спасти.

Дзержинский закрыл глаза. Его лицо было пепельно-серым в свете фонаря.

– Предать… всё… – прошептал он.

– Не идею, – резко оборвал Влад, предать кровь и хаос. Предать тех, кто прячет хлеб, пока дети пухнут. – Он опустил голос почти до шёпота: – Ты хочешь строить новый мир? Начинай с фундамента. А фундамент – это не баррикады из трупов. Это хлеб на столе и крыша над головой, – он протянул руку – пустую, ладонью вверх. – Помоги мне остановить поджог Каланчёвки. Прямо сейчас. Потом… потом решим остальное.

Сверху донесся приглушённый крик – человеческий, короткий, оборванный. Потом выстрел. Один. Дзержинский вздрогнул, инстинктивно потянувшись к оружию, но рука дрогнула, не дотянулась. Его глаза метнулись к ступеням, ведущим вверх, в собор:

– Твои… чистят? – прошептал он. Влад кивнул. Он видел, как в глазах Дзержинского гас последний огонёк. Не фанатизм. Страх. За себя? За дело?

– Люди… они же не знают…что ты задумал… – пробормотал Дзержинский, отступая к стене, задевая плечом череп в нише. Тот упал, разбился о камни с сухим треском.

– Они должны узнать, – холодно сказал Влад. Выбор, Феликс. Уйди. Или… начни делать то, к чему ты шел всю жизнь.

Дзержинский замер. Его дыхание стало поверхностным, частым. Он посмотрел на свои руки – тонкие, дрожащие, испачканные копотью и кровью. Потом на Влада. На его спокойное, непроницаемое лицо в свете фонаря. На складку мундира, где угадывался тяжёлый контур нагана.

– Убрать мусор… – он повторил слова Влада, словно пробуя их на вкус. Голос был хриплым, но уже без истерики. Пустота. – Я.… не могу уйти. Ты прав. Я утонул, – его глаза встретились со взглядом Влада. Не страх. Не фанатизм. Усталое понимание, что другого выхода нет. Его рука медленно поднялась – не к оружию. К портсигару в руке царя. Дрожали пальцы. Замок щёлкнул. Одна папироса. Он протянул её к огоньку фонаря. Табак затрещал, вспыхнул красной точкой во тьме. Первая затяжка была глубокой, с судорожным кашлем. Потом выдох – струйка дыма смешалась с сыростью крипты.

– Дай мне… дай мне тот пистолет. Твой.

Влад не двинулся. Луч фонаря дрожал на худой, испачканной ладони Дзержинского.

– Зачем? – спросил он ровно, – чтобы застрелиться? Или меня? Дзержинский покачал головой. Коротко, резко.

– Чтобы… выбрать. Самому, – его пальцы сжались в воздухе, – ты же дал выбор. Уйти или… убирать. Я не могу уйти. Значит… убирать. Но своим оружием… – Он кивнул на браунинг у ног. – Оно… предало. Клинит. После… после Тверской, – в его глазах мелькнуло что-то страшное – не раскаяние, а физическое отвращение к самому себе, к тому, что он сделал, к тому, что держал в руках.

– Знаешь, Феликс… – начал Влад медленно, голос низкий, почти сливающийся с капающей водой и далеким гулом города над склепом, – …если хочешь сделать чистую работу… Он медленно, с преувеличенной осторожностью, словно показывая движения глухому, опустил фонарь на груду обвалившейся штукатурки. Желтый свет уперся в стену, оставляя их лица в полумраке, освещенные лишь отблесками, – …то надо брать инструмент, которому доверяешь. – Его рука скользнула за пояс, к деревянной рукояти нагана. Он вытащил его не спеша – тяжёлый, матово блеснувший в слабом свете. Не направляя. Просто держал в открытой ладони, как вещь саму по себе, – …и знать, что он не подведёт. Ни в чём, – он повернул револьвер, чтобы Дзержинский видел аккуратно вбитые клейма на рамке, идеально подогнанные патроны в барабане, – это не просто кусок железа. Это… слово. Которое не ломается.

Дзержинский не сводил глаз с оружия. Его худое лицо было неподвижным, лишь мышцы на скулах напряглись, будто он стискивал зубы. Его собственная рука, все еще протянутая в пустоту, дрожала теперь почти незаметно:

– Слово… – прошептал он, и в этом шёпоте была горечь, смешанная с каким-то почти голодным любопытством, -…которое убивает. – Его взгляд скользнул от нагана к лицу Влада, ища там подтверждения или опровержения. – Ты… ты говоришь о порядке… а предлагаешь смерть? Тот же инструмент? Только… твой? – Он сделал шаг вперед, его тень на сырой стене стала огромной и угловатой. Запах махорки смешался с запахом сырости и пороха от недавнего выстрела сверху. – Где же справедливость в этом, Николай Александрович? В том, чтобы твоя пуля была чище моей?

– Справедливость? – Влад перебил Феликса, произнес слово тихо, но оно отозвалось в каменных стенах крипты, как удар маленького молоточка. Он сделал шаг назад, создавая пространство, дистанцию охотника, наблюдающего за зверем в капкане. Фонарь в его руке опустился чуть ниже, луч скользнул по полу, высветив брошенный браунинг в лужице и ржавую пряжку на костях. – Ты ищешь ее среди тех, кто видит лишь кровь и хаос. Борешься с ветряными мельницами глупости и алчности, Феликс. – Его голос был низким, почти сливающимся с капающей водой где-то в темноте. – А они… они просто перемалывают тебя. Фонарь дрогнул, высвечивая тень Дзержинского, прижавшегося к стене из костей. Он выглядел внезапно маленьким, потерянным в огромном, мешковатом пальто. – Справедливость не в фанатичной идее, Феликс. Она в хлебе, который доходит до ребенка на Сухаревке. В солдате на фронте, который знает, что пули к нему придут вовремя. В том, чтобы спекулянт, скупивший зерно пока люди голодали, ответил за это не перед революционным трибуналом, который сам продажен, а перед законом, который работает. Беспощадно. Для всех.

Сверху донесся новый звук – не выстрел, а глухой удар, словно что-то тяжелое упало на каменный пол собора. Потом – тишина. Глубокая, звенящая. Дзержинский вздрогнул, его глаза, широко открытые в полумраке, метнулись к ступеням.

– Что они там…? – начал он, но замолчал, услышав собственный голос – хриплый, сдавленный. Страх. Не за идею. За тех, кто мог быть убит сейчас, над их головой. За тех, кого он когда-то называл братьями. Его рука инстинктивно потянулась к брошенному браунингу у ног. Пальцы скользнули по холодной рукояти, обхватили её. Попытка поднять оружие превратилась в мучительную пытку. Мускулы запястья дрожали мелкой судорогой, как у пьяницы. Палец скользил по гладкому металлу курка, не находя упора, не чувствуя силы сжать его. Пистолет был тяжелым камнем в слабой руке. Он стиснул зубы, втянул воздух со свистом – и бросил браунинг обратно в грязь с коротким, бессильным стоном. Оружие шлепнулось в лужу, брызги копоти и воды попали на его брюки. Он стоял, согнувшись, опираясь ладонями о колени, дыша часто и поверхностно. Лицо в свете фонаря было пепельным, пот стекал по вискам. Не фанатик. Не мститель. Изможденный человек, уткнувшийся в тупик собственных убеждений.

Влад молчал. Его фонарь был неподвижен, луч упёрся в браунинг в луже, отражая маслянистые разводы на воде вокруг него. Он видел дрожь в плечах Дзержинского, слышал прерывистое дыхание. Выбор был сделан. Не словами. Этим жестом отчаяния. Человек, пришедший убить царя, не смог поднять оружие даже против призраков собственного прошлого. Влад медленно опустил руку с наганом. Тяжелый револьвер исчез за поясом мундира, скрытый складкой сукна. Его движение было плавным, лишенным угрозы. Он сделал шаг в сторону, к груде кирпичей и обломков штукатурки у стены.

– Это твой выбор, Феликс, – Влад указал на валяющийся браунинг кончиком фонаря. Луч скользнул по мокрой рукояти, по забитому грязью патроннику. – Оружие… оно как слово. Если ломается – выбрасывай. Бесполезно. – Его голос был низким, почти монотонным, но в нем не было презрения. Только констатация факта.

Сверху раздались шаги – тяжелые, мерные. Не спеша. Два… три… Калмыков. Дзержинский вновь схватил свой браунинг, вжался в стену, направляя свое оружие теперь на темный пролет лестницы. Его палец белел на спусковом крючке.

– Не стрелять, Калмыков! – приказал Влад тихо, но железно, – еще десять минут. Шаги замерли. Наверху ждали.

– Иногда, Феликс, – голос Влада был низким, почти ласковым в гробовой тишине склепа, – судьба делает неожиданный поворот. Как шальная пуля рикошетом, – он медленно поднял пустую руку, ладонью к Дзержинскому – жест не угрозы, а.… предложения. Фонарь в его другой руке освещал только их лица и мерцающий металл браунинга в дрожащей руке Феликса. – Ты всю жизнь стремился к порядку. К железной справедливости. Ты строил ее на пепле и крови, но она рассыпалась, потому что фундамент был гнилой, – он сделал паузу, позволив словам осесть, я даю тебе право выбора здесь и сейчас, Феликс. Простое. Честное, – уго глаза, холодные и ясные, не отрывались от запаниковавших глаз Дзержинского. – Поднять дуло… и выстрелить. Он кивнул на браунинг. – В меня. В себя. Вверх, в темноту – неважно. Закончить это. Или… Влад протянул руку чуть дальше, ладонь открыта, устойчива, – …положить в нее оружие. И пойти со мной. Делать то, к чему ты так стремился всю жизнь. По-настоящему. Без самообмана.

Дзержинский замер. Его дыхание стало прерывистым, свистящим. Он смотрел на протянутую руку Влада, потом на браунинг в своей собственной руке – тяжелый, ненадежный, но смертоносный. Потом на ступени, где Калмыков ждал в темноте. В его глазах мелькали тени прошлого – пламенные речи в подпольных кружках, холодные камеры Шлиссельбурга, лица расстрелянных по его приказу, крик на Тверской… И лицо Влада сейчас – спокойное, уверенное, предлагающее выход из лабиринта его собственного ада.

– По-настоящему… – прошептал он, и голос сорвался. Его рука с наганом дрогнула сильнее. Он закрыл глаза на мгновение, будто пытаясь заглушить внутренний вой. Когда открыл – в них уже не было паники. Была пустота. И решение. Он резко опустил дуло браунинга вниз, к полу. Пальцы разжались. Оружие глухо стукнуло о каменные плиты, отскочило и замерло у ног Влада. Дзержинский не смотрел на него. Он смотрел только на протянутую руку императора. Его собственная рука медленно поднялась – тонкая, бледная, испачканная. Она зависла в воздухе, дрожа, не решаясь коснуться. – Я.… утонул… – выдохнул он снова, но теперь это было признание, а не отчаяние, – но ты… ты можешь вытащить? – Его пальцы почти коснулись ладони Влада.

– Да, – Влад ответил коротко. Не на вопрос, а на немой крик в глазах Дзержинского. Его рука не дрогнула. Она просто сомкнулась вокруг худой, холодной кисти Феликса с силой, не оставляющей сомнений – не сострадание, а захват. Он потянул Дзержинского к себе, отрывая от стены из костей. Тот шагнул неуверенно, почти спотыкаясь, его тело казалось внезапно лишенным костей.

– Калмыков! – бросил Влад вверх по лестнице, не отпуская руку Дзержинского, – комнату для Князя Дзержинского… в северной башне. Чистую. С видом на город. – Сверху донесся глухой звук – сапог по плитам. Согласие. – И.… прикажи принеси ему чаю. Крепкого. С сахаром.

Они вышли в низкий, сводчатый коридор. Воздух здесь был чуть суше, пахнул старой пылью и маслом от фонарей. Калмыков стоял у тяжелой дубовой двери, вмурованной в толстую стену. Его лицо в свете керосиновой лампы было непроницаемо, но взгляд скользнул по Дзержинскому – по его запачканному пальто, по руке, все еще сжатой в железной хватке Влада, по лицу, где застыла пустота после бури.

– Комната готова, Ваше Императорское Величество, – отчеканил он. Дверь со скрипом отворилась внутрь.

Дзержинский шагнул первым, как слепой. Узкое пространство поглотило его: грубые каменные стены, узкая койка с серым солдатским одеялом, простой стол, тяжелое кресло с потертой кожей. На столе – глиняный кувшин с водой, оловянная кружка, жестяной чайник, от которого еще валил слабый пар, и пиала из темной керамики. Рядом лежал бумажный фунтик с щепотью сахарного песка. Крошечное окно-бойница, не шире ладони, открывалось в ночь. За ним лежала Москва – черные зубцы крыш, редкие желтые огоньки окон, купола церквей, едва различимые силуэты башен Кремля, все тонущее в густой, холодной синеве предрассветья. Влад почувствовал, как мышцы запястья Дзержинского под его пальцами внезапно ослабели, стали безжизненными. Он разжал хватку.

Феликс шагнул в комнату механически, остановился посредине. Он не смотрел на стол, на окно, на кровать. Его взгляд был устремлен куда-то внутрь себя или в пустоту каменной стены. Плечи ссутулились под незримой тяжестью, казалось, еще мгновение – и он рухнет.

– Оставь нас, – приказал Влад Калмыкову, и адъютанту, стоявшему за его спиной, не глядя на дверь. Тень в проеме молча скользнула наружу. Дверь прикрылась с громким, одиноким скрипом петлей в наступившей тишине. Влад подошел к столу. Шум шагов по каменному полу был единственным звуком. Он взял чайник, налил в пиалу. Темная, почти черная жидкость заструилась, пар поднялся густым, теплым облаком, пахнущим дымом и терпкостью. Он взял ложку, положил в пиалу два куска сахара из фунтика. Звук металла о керамику, когда он размешивал, был резким, отчетливым, почти болезненным в тишине.

– Сядь, Феликс, – сказал Влад. Не приказ, а констатация неизбежности.

Дзержинский медленно повернул голову. Его глаза, запавшие в темных впадинах, наконец сфокусировались. Не на Владе, а на пиале в его руке. На струйке пара. В этих глазах не было ни привычного огня фанатизма, ни ненависти, ни даже страха. Только глубокая, бездонная усталость, как у человека, прошедшего через ад и не нашедшего в нем ничего, кроме собственного отражения. Он сделал шаг к креслу, тяжелый, неуверенный, будто ноги не слушались. Опустился в него не садясь, а падая, всем телом. Его руки лежали на коленях ладонями вверх – пустые, безоружные, дрожащие мелкой, непрекращающейся дрожью. Пальцы судорожно сжимались и разжимались, ища чего-то, чего больше не было – рукояти нагана, листовки, пера. Только воздух.

Влад поставил пиалу перед ним на стол. Керамика глухо стукнула о дерево:

– Пей, – дымящаяся жидкость была почти черной, густой. Дзержинский не шевельнулся. Он смотрел на пар, поднимающийся из чая, словно видел в его клубящихся формах призраков прошлого: лица товарищей, исчезнувших в тюремных казематах; пламенные речи перед узким кругом верных; холодный блеск револьвера в руке палача; глаза ребенка на московской улице, полные немого укора. Его собственное отражение в темной поверхности чая было размытым, искаженным, чужим:

– Я.… развалился, – прошептал он наконец. Голос был хриплым, чужим, словно прорвавшимся сквозь ржавую трубу. Он не смотрел на Влада. Смотрел только на пар, на чай, на свои дрожащие руки, – там, внизу… я понял, – Пауза. Тишина давила тяжелее каменных сводов, – это не браунинг клинило. Клинило меня. Мою веру. Мою… железную волю, – он произнес последние слова с горькой, саморазрушительной насмешкой, как будто выплевывая их, – она оказалась ржавым гвоздем. Сгнившим.

Он поднял глаза на Влада. В них не было ни привычного огня, ни ненависти. Только пустота, выжженная дотла внутренним взрывом. Но и странная, леденящая ясность – как у человека, только что очнувшегося от долгого, кошмарного сна и увидевшего мир впервые без иллюзий. Его взгляд был тяжелым, вопрошающим, почти физически ощутимым.

– Зачем? – Слово повисло в воздухе, простое и страшное, – зачем ты это сделал? Дал выбор? Привел сюда? – Его взгляд скользнул к узкому окну-бойнице, к силуэтам спящего города, едва различимым в предрассветной синеве. Там, за стенами, бушевал хаос, который он сам помогал разжечь, – чтобы показать, как легко сломать того, кто ломает других? – Голос сорвался на последнем слове, став шепотом.

Влад откинулся на спинку простого деревянного стула напротив. Его лицо в тусклом свете лампы было спокойным, почти отрешенным:

– Нет, – ответил он тихо, но твердо. Его взгляд, холодный и проницательный, удерживал Дзержинского на месте сильнее любой хватки, – я все еще надеюсь увидеть «Железного Феликса». Того, что был. Того, кто мог бы снести горы упрямства одной силой воли. Не сломленного фанатика, а человека, способного выковать порядок из хаоса, – он сделал паузу, давая словам проникнуть сквозь толщу усталости и отчаяния. – Ты говоришь о ржавом гвозде? Ржавчина – лишь поверхность. Под ней все еще сталь, Феликс. Сталь, которую ты сам закалил годами тюрем, ссылок, борьбы. Я дал тебе выбор не для того, чтобы сломать. Я дал его, чтобы ты вспомнил – кто ты есть на самом деле. Не палач, не жертва. Кузнец. А кузнец не ломается от удара молота. Он им работает.

Дзержинский медленно поднял руки, уставился на свои ладони – тонкие, нервные, с синими прожилками вен под бледной кожей. Он сжал пальцы в кулаки, потом разжал. Дрожь не ушла, но в его глазах появился слабый, смутный огонек – не ярости, а концентрации. Как будто он впервые за долгие месяцы пытался ощутить собственное тело, свою волю:

– Кузнец… – повторил он шепотом, словно пробуя слово на вкус. Оно звучало чуждо, тяжело. Он потянулся к пиале, обхватил ее обеими руками, почувствовал жар керамики сквозь тонкий слой глазури. Поднес к губам. Сделал первый глоток – медленный, осторожный. Горячая жидкость обожгла горло, но он не отдернулся. Второй глоток был увереннее. Тепло разлилось по телу, отогревая ледяное оцепенение. – Сталь… требует огня, – пробормотал он, глядя на темную поверхность чая, а не подземной сырости, – его взгляд метнулся к Владу. – Что ты хочешь выковать, князь? Из меня? Из… этого? Он кивнул в сторону окна, за которым Москва начинала сереть перед рассветом.

Влад не ответил сразу. Он встал, подошел к узкой бойнице, впустил струю холодного, предрассветного воздуха. Город внизу был тих, лишь где-то далеко слышался скрип телеги:

– Я хочу выковать будущее, Феликс, – сказал он, не оборачиваясь. Голос его был низким, но несся четко в тишине комнаты, – не мое личное. Не твоей партии. Будущее России. Той, что стоит над схваткой кучки фанатиков и кучки воров, – он повернулся, его профиль четко вырисовывался на фоне светлеющего неба. – Ты знаешь подполье как никто. Знаешь, где гниль, где искренность. Знаешь, как строить структуры из ничего. Этого больше нет у тех, кто захватил власть сейчас в Петрограде. У них только хаос и страх, – он сделал шаг к столу, его тень накрыла Дзержинского. – Я предлагаю тебе снова стать Кузнецом. Но кузницей будет не подполье социал-демократов, как они себя называют, и не собрание вельмож, которые считают, что имеют власть от предков, которую имеют по-праву… и не кучка жуликов, которая хочет половить рыбку в мутной воде. Нужна истинная идея, не замутненная предрассудками левых, правых и Бог знает кого еще…

Феликс поставил пустую пиалу на стол. Звон керамики был резким. Его руки уже не дрожали.

– Истинная идея? – в его голосе прозвучала старая, знакомая едкая нотка, – твоя? Идея императора, который вдруг озаботился судьбами народа? – Он поднял глаза, и в них уже не было пустоты – там тлел огонек полемики, почти забытое чувство, – или ты просто ищешь эффективного палача с чистой совестью? Того, кто знает, где искать врагов?

Влад не отводил взгляда:

– Врагов… – он сделал паузу, изучая лицо Дзержинского, будто ища в нем подтверждение чему-то. Его голос стал тише, но от этого только весомее, – как там говорит ваш товарищ Ленин… что бы объединиться, нужно сначала размежеваться? – Уголок его губ чуть дрогнул в подобии усмешки, лишенной тепла, – но ваш Ленин – идеалист. Он верит в стихийную сознательность масс, как в чудо. А чудес не бывает, Феликс. Бывает организация. Контроль, – он наклонился вперед, упершись ладонями в край стола. – Как называется ваша партия? Социал-демократическая рабочая партия? А сколько сейчас рабочих в вашем Центральном Комитете? Ни одного! А почему? Вопрос повис в воздухе, острый как лезвие. – Потому что рабочий, который поднялся до уровня ЦК, перестает быть рабочим. Он становится функционером. Бюрократом. Он начинает мыслить категориями власти, а не станка или голодного желудка. Ваша партия уже не рабочая, Феликс. Она партия «о» рабочих. И в этом ее главная ложь и главная слабость.

Дзержинский вздрогнул, словно от удара. Его пальцы судорожно сжали край стола, костяшки побелели:

– Ты… ты не имеешь права… – начал он, но голос сорвался. Влад перебил его, не повышая тона:

– Имею. Потому что вижу дальше ваших лозунгов. Вижу, как комиссары временного правительства, вчерашние интеллигенты и революционеры, а сегодня в кожанках и с красными бантами, уже делят особняки и назначают родню на теплые места. Вижу, как они называют это «революционной необходимостью». Знаешь, что это на самом деле? Обыкновенное воровство под прикрытием высоких слов. Хаос, который они сеют, лишь удобряет почву для нового рабства. И на первых ролях будет не пролетариат, а нувориши, которые сейчас в думе и в так называемом «временном правительстве» делят власть, – он выпрямился, его тень отбросила Дзержинского в полумрак. – Я предлагаю не идеал. Я предлагаю порядок. Порядок, основанный не на слепой вере в утопию, а на трезвом расчете, на силе закона, который стоит над всеми – и над князем, и над комиссаром. Порядок, где место человека определяется не происхождением и не партбилетом, а его умом, талантом и трудом. Где справедливость – не месть угнетенных, а равная для всех тяжесть закона.

Феликс молчал долго. Он поднял руку, медленно провел ладонью по лицу, как бы стирая усталость и пепел прежних убеждений. Когда он опустил руку, в его глазах горел уже не тлеющий огонек, а холодное, отточенное пламя.

– Порядок… – произнес он наконец, и слово звучало как приговор. – Твой порядок требует инструментов. Точных. Безжалостных. Готовых пачкать руки, – он встал, его фигура в поношенном пиджаке вдруг обрела прежнюю жесткую выправку. Ты прав насчет них. Они гниют. Быстро. Очень быстро, – он сделал шаг к окну, взглянул на первые розовые полосы зари над Москвой-рекой, – но твой порядок, император… он тоже требует жертв. Чистых жертвоприношений на алтарь стабильности. Ты готов к этому? К тому, чтобы твой «равный для всех закон» пришлось утверждать… моими методами? – Он повернулся, и его взгляд, острый как шило, впился во Влада, – скажи прямо. Ты ищешь не кузнеца, император. Ты ищешь палача с принципами. Человека, который сможет вырезать опухоль, не превратив операционную в бойню. Но скажи мне – где грань? И кто ее проведет? Ты? Или я?

Влад не отвечал сразу. Он подошел к столу, взял кувшин, налил воды в пустую пиалу. Звук льющейся воды был громким в тишине:

– Грань… – начал он наконец, поставив пиалу перед Дзержинским. Его голос был низким, обдуманным, – грань проходит не между жизнью и смертью, Феликс. Она проходит между хаосом и созиданием. Между грабежом под флагом свободы и законным перераспределением земли. Между самосудом озверевшей толпы и справедливым судом, – он посмотрел прямо в горящие глаза Дзержинского, – да, Советы возникли стихийно. Как крик боли. Как попытка низов решить то, что верхи столетиями игнорировали – землю, власть, голод. Но сейчас эти Советы захлебнулись митингующей чернью. Те, кто кричит о справедливости, понимают ее лишь как право убивать помещика и тащить из барского дома все, что плохо лежит. Ты видишь, что творит эта власть толпы? Она не строит. Она разрушает. И она так же слепа и жестока, как слепа и жестока была власть тех самых банкиров, кулаков и вельмож, которые десятилетиями выжимали соки из народа, – Влад сделал шаг ближе, – им – и тем, и другим – нужен заслон. Не из страха перед переменами, а ради самих перемен. Чтобы земля досталась крестьянам по закону, а не в кровавой драке за усадьбы. Чтобы фабрики работали на благо всех, а не стали добычей шайки новых хозяев в кожанках. Чтобы справедливость вершили судьи, а не наганы комиссаров или ножи озлобленных мужиков. Вот где грань. Вот что нужно выковать. Порядок, который защитит будущее от прошлого – и от настоящего хаоса.

# Примечания

1

Юрий Никифорович Данилов, русский военный деятель, генерал от инфантерии (1914). В 1916—1917 – исполняющий должность начальника штаба Северного фронта (при командующем генерале Николае Владимировиче Рузском). В этом качестве присутствовал при отречении от престола императора Николая II.

2

Поручик Щеглов, выдуманный персонаж, не существовавший в реальной истории.

3

Капитан Сорокин, выдуманный персонаж, не существовавший в реальной истории.

4

Генерал Деникин в реальной истории поддержал Временное правительство. Однако он выступал против демократизации армии, которую проводил Керенский, понимая всю пагубность последствий этого решения. Как бы он повел себя, прояви Николай II твердость?

5

В реальной истории генерал Эверт колебался, в конце – концов поддержав отречение после того, как за отречение высказались Рузский и Брусилов.

6

В реальной истории – только трое известных и крупных военачальников – Колчак, граф Федор Келлер и Гусейн Хан Нахичеванский – не поддержали Временное правительство.

7

На авансцене реальной истории Корнилов появляется 5 марта, когда прибыл в Петроград. По приказу Временного правительства и военного министра Гучкова, как командующий Петроградским военным округом. Но, некоторые историки спорят о том, что генерал мог вести двойную игру.

8

Описание событий, происходивших в Москве в те дни, здесь и далее, описаны в виде вольной фантазии автора.

9

Автору, конечно, известно, что в день Февральской революции вместе с другими политическими заключёнными Феликс Дзержинский был освобожден из Бутырской тюрьмы летучим отрядом, сформированным Московским военно-революционным комитетом. В день освобождения Дзержинский выступил с речью на заседании Московского совета, на митинге рабочих и солдат на площади Скобелева, выступал перед рабочими. Но, это повествование уже повернуло в сторону от реально происходивших событий и продолжает уходить дальше и дальше, развивая эту альтернативную версию…

10

Здесь – перефразированная версия известного текста

11

Автор делает краткий пересказ статьи в свободном стиле. Конечно, Ленин в статье "Соединенные Штаты Европы" имел в виду немного другое…