Айрат Хайруллин
Окна

Действия в этой книге происходят в вымышленном мире. Все персонажи и события являются плодом воображения автора. Любые отсылки к реальной истории, географии или политике являются непреднамеренными и не должны восприниматься как описание реально существующих явлений. Не стоит искать прямых параллелей с реальной жизнью, даже если они кажутся очевидными…

2025

I

Всё началось с того, что в нашей квартире заменили окна. Старые деревянные, с форточками, которые приходилось подпирать чем попало, чтобы не хлопали на ветру, – их выдрали однажды утром, и к вечеру на их месте стояли белые пластиковые конструкции с герметичными стеклопакетами.

Бабушка плакала. Не потому, что жалко было старых рам – они и вправду сгнили за полвека, – а потому что «теперь дышать нечем будет». Мне тогда был сорок один год, я работал учителем истории в обычной районной школе и уже научился понимать бабушку. Она прожила достаточно, чтобы знать: когда меняют окна, меняется не только способ проветривания.

Помню, как она стояла у подоконника в тот первый вечер, трогала пальцем холодный пластик и бормотала: «Раньше хоть щели были, воздух проходил. А теперь – как в банке законсервированной». И оказалась права, любимая моя. Только речь шла, конечно, не про воздух.

Я преподавал историю в старших классах, и меня всегда занимало, как именно происходят перемены. Не катаклизмы – революции, войны, – а тихие, почти незаметные сдвиги, когда сегодняшнее «немыслимо» превращается в завтрашнее «а что такого?». В учебниках этого не найдёшь. Там всё разложено по полочкам: вот причины, вот следствия, вот поворотные даты. А как жили люди между этими датами, как они день за днём привыкали к новому и отвыкали от старого – об этом молчок. Будто история – набор фотографий, а не кинолента.

У нас в школе была завуч Людмила Петровна, женщина старшего возраста, из тех, кто ещё помнил, как в пионерлагерях поднимали флаг и пели «Взвейтесь кострами». Она преподавала литературу и каждый год устраивала битву за школьную программу. «Почему Солженицына столько, а Шолохова – как будто и не было?» – негодовала она на педсоветах. Программа и правда менялась каждые пять лет, как ветер. То Бродского добавят, то уберут. То Распутина – обязательно, то – по выбору. А дети наши сидели и не понимали, отчего взрослые так волнуются из-за каких-то книжек.

Как-то раз, уже ближе к зиме, когда новые окна успели запотеть изнутри от непривычной герметичности, я проводил урок про тридцатые годы. Коллективизация, индустриализация, культурная революция – всё по учебнику. И вдруг один мальчишка, Вовка Сазонов, сын слесаря с местного завода, спрашивает: «Павел Петрович, а почему они соглашались? Ну, крестьяне эти. Отдавали же всё добровольно, в колхозы вступали. Неужели все дураки были?»

Я тогда замялся. Потому что ответ в учебнике был простой: пропаганда, давление, репрессии. Всё правда, конечно. Но Вовка задал правильный вопрос: как именно работает эта машина, превращающая вчерашнее «моё» в сегодняшнее «наше», а завтрашнее – в «государственное»? И я начал рассказывать не по учебнику, а как чувствовал. Про то, как сначала говорили: объединимся – легче будет. Потом – кулаки мешают, они враги. Потом – кто не с нами, тот против. И вот уже нельзя было сказать «я не хочу», потому что это означало признаться во враждебности. А кто хочет быть врагом?

«Как в нашем подъезде», – сказала вдруг Лена Ковалёва, отличница, тихая девочка в очках. «Сначала просто предложили сдавать на домофон. Потом сказали, что все согласны, кроме бабки Веры с третьего этажа. Потом начали про неё говорить, что она жадная и из-за неё все страдают. А потом поставили домофон, а ей ключи не дали».

Класс засмеялся. Я не засмеялся.

II

Зимой у нас в школе начался ремонт. Точнее, не ремонт, а «оптимизация пространства», как выразился директор Валерий Степанович на общем собрании. Звучало современно, почти по-американски. Речь шла о том, чтобы убрать кабинет труда для мальчиков – мол, станки старые, никому не нужны, – и сделать там «креативную зону» для творческой деятельности. С пуфиками, столиками и проектором.

Сергей Иванович, учитель труда, мужик лет шестидесяти, с руками, которые могли починить что угодно – от табуретки до карбюратора, – сидел бледный и молчал. После собрания он подошёл ко мне в коридоре и сказал тихо: «Понимаешь, Паша, я тридцать лет этих мальчишек учил не только на бумаге рисовать, но и руками делать. Чтобы не было стыдно гвоздь забить, доску отпилить. А теперь им "креативная зона" нужна. Чтобы на компьютерах что-то там проектировали. Виртуальное».

Я пожал плечами. Время такое, сказал. Он посмотрел на меня долго, потом вздохнул: «Время-то время. Только меня вот тоже оптимизировать собираются. Говорят, можешь остаться, если согласишься технологию вести. Это там, где девочки фартуки шьют. Представляешь?»

Я представил. Сергей Иванович за швейной машинкой – это было примерно как маршал Жуков в балетной пачке.

Через месяц станки вывезли на металлолом, а в бывшем кабинете труда появились разноцветные кресла-мешки и длинный стол для совещаний. Правда, почти никто туда не ходил – холодно было, батарея одна на всю комнату. Зато на сайте школы разместили фотографии: «Современное образовательное пространство». Сергей Иванович ушёл на пенсию, не дождавшись конца учебного года. На проводах он выпил рюмку коньяка и сказал: «Знаете, ребята, мне страшно не за себя. Мне страшно за них. Кто их научит, что в жизни не всё делается нажатием кнопки?»

Мы выпили за него, посидели, разошлись. А я вечером думал: ведь никто не пришёл и не сказал прямо – мы запрещаем учить детей работать руками. Никто не издавал указа. Просто поменяли слова: «труд» на «технологию», «мастерская» на «креативное пространство», – и всё как-то само собой. И самое страшное – даже спорить не с кем. Потому что каждый шаг в отдельности выглядит разумно. Станки старые? Старые. Нужна творческая деятельность? Нужна. А то, что в итоге исчез целый пласт навыков, целая философия передачи опыта от мастера к ученику – кто об этом задумается?

III

Весной я впервые услышал про механизм сдвига общественных норм. Не помню уже, где именно – то ли в интернете наткнулся, то ли кто-то упомянул в разговоре. Но суть запомнилась сразу: есть такая закономерность, что любую, даже самую дикую идею можно сделать приемлемой для общества, если двигать её постепенно, шаг за шагом, от «немыслимой» к «радикальной», от «радикальной» к «приемлемой», от «приемлемой» к «разумной», от «разумной» к «популярной», и, наконец, к «норме».

Я тогда подумал: да ведь это же вся наша история! Двадцатый век – один сплошной пример расширения границ допустимого. Военный коммунизм, НЭП, коллективизация, оттепель, застой, перестройка – каждый раз диапазон приемлемого сдвигался, и то, что вчера было невозможным, становилось сегодняшней нормой. А мы, люди, просто жили в этих границах и привыкали. Потому что человек ко всему привыкает. Это, может быть, главное его качество – не разум, не творчество, а способность адаптироваться.

Я начал присматриваться. И понял, что эти границы сдвигаются всегда, постоянно, незаметно. Вот, например, курение. Бабушка рассказывала, что в её молодости курили все и везде – в кинотеатрах, в поездах, в учительской. Это было признаком взрослости, что-то вроде ритуала посвящения. Потом потихоньку начали говорить о вреде. Сначала для беременных. Потом для детей. Потом запретили в общественных местах. Потом сделали страшные картинки на пачках. А теперь курильщик – это почти изгой, человек слабый, зависимый, неприятно пахнущий. Пределы приемлемости сдвинулись на сто восемьдесят градусов. И никакой революции не понадобилось.

Или вот телевизор. Помню, как в конце восьмидесятых появилась «Взгляд», и это был шок – люди в студии говорили нормальным языком, смеялись, задавали неудобные вопросы. Потом девяностые – «Куклы», «Намедни», ток-шоу, где кричали и дрались. Потом нулевые – реалити-шоу, где показывали чужую жизнь, как в аквариуме. А теперь что? Теперь норма – это когда камера заглядывает в спальню, в ванную, когда люди сами выставляют напоказ всё, что раньше считалось интимным. И ведь никто не заставлял. Просто каждый раз немножко сдвигали границу приличия, и мы привыкали.

Я начал замечать, как это работает в школе. Сначала ввели электронные дневники – удобно же, родители всегда в курсе. Потом добавили камеры в коридорах – безопасность, мол. Потом начали требовать, чтобы учителя вели записи всех уроков в специальной системе – для мониторинга качества. А потом выяснилось, что эти записи проверяют, сверяют с программой, и если ты отклонился, не дай бог, затронул какую-то тему, которой нет в плане, – вызывают на ковёр. И вот уже у тебя выбора нет – только программа, только по бумажке. А дети, которые привыкли к живому разговору, к спорам, к тому, что можно задать вопрос и получить честный ответ, – они скучают, зевают, лезут в телефоны.

IV

Летом я поехал в деревню к дяде Васе, брату отца. Он всю жизнь проработал трактористом в местном совхозе, потом совхоз развалился, стал фермерским хозяйством, потом и оно приказало долго жить, и дядя Вася остался с огородом и тремя коровами. Мы сидели на крыльце, пили чай с мёдом, и он говорил медленно, растягивая слова, как говорят люди, которым некуда торопиться:

«Вот ты, Павлуха, книжки читаешь, детей учишь. А понимаешь ли ты, что такое земля? Не в смысле планета там или родина. А вот чтоб руками взять, понюхать, знать, что она даст, если правильно к ней подойти. У нас тут раньше каждый это знал. Дед твой, мой отец, он мог по земле пройти и сказать – здесь рожь хорошая пойдёт, а здесь лучше картошку. И никаких анализов не надо было. Чувствовал. А теперь что? Молодые уезжают в город, потому что тут "жизни нет". А что такое жизнь, по-твоему? Это чтоб деньги быстро, чтоб развлечения и чтоб руки не пачкать?»

Я промолчал. Потому что сам уехал когда-то из этой деревни, и именно по этой причине – скучно было. Хотелось другого – книг, театров, разговоров о высоком. А деревня казалась местом, откуда надо сбежать, чтобы чего-то добиться.

«Понимаешь, – продолжал дядя Вася, – я не против прогресса. Пусть будут машины, компьютеры там ваши. Но нельзя же совсем терять связь. Нельзя забывать, что всё-таки мы из земли вышли и в землю уйдём. А без этого знания человек какой-то ненастоящий делается. Запрограммированный».

Я вспомнил своих учеников. Вспомнил, как недавно на уроке спросил их, откуда берётся хлеб. И они начали: из магазина, из пекарни, из муки. А когда я сказал – из зерна, которое вырастили на поле, – они посмотрели на меня с таким видом, будто я им про динозавров рассказываю. Не то чтобы они совсем не знали. Но это знание было теоретическое, книжное, ненастоящее. Как будто хлеб – это просто товар, который появляется на полке магазина силой волшебства.

«А вот ты говоришь, – сказал я дяде Васе, – что связь с землёй терять нельзя. А как её сохранить, если вся жизнь устроена так, что она не нужна? Я в городе живу, в школе работаю. Мне когда в огороде копаться? И зачем, если картошку можно купить?»

«Затем, – ответил дядя Вася, – что иначе ты забудешь, откуда ты. И будешь думать, что мир – это то, что на экране показывают. А это неправда. Мир – он больше. И честнее».

Вечером я лежал на раскладушке в избе и думал о том, что ведь и здесь – эволюция общественной морали. Когда-то все жили на земле, знали её законы, уважали. Потом начали говорить – надо строить города, заводы, будущее. Потом – деревня это отсталость, надо из неё уезжать. Потом – сельское хозяйство надо модернизировать, механизировать. И вот уже деревня почти вымерла, а тех, кто остался, считают чуть ли не реликтами. И это произошло не за год и не за два. Это растянулось на целый век. Но границы сместились.

V

В сентябре в школу пришла новая учительница русского языка и литературы. Людмила Петровна, моя старая коллега, ушла наконец на пенсию – сердце прихватило, да и сил уже не было воевать с программами. Новую звали Марина Сергеевна, ей было двадцать три года, она окончила педагогический с красным дипломом и сразу взялась за работу с энтузиазмом, который я уже давно растерял.

На первом же педсовете она предложила ввести в программу по литературе больше «современных текстов», чтобы детям было интереснее. «Вы понимаете, – говорила она с горящими глазами, – они не понимают Толстого, потому что это другой мир, другой язык. А если мы дадим им что-то близкое, актуальное, они зацепятся». Директор поддержал. Несколько учителей тоже кивнули – мол, правильно, надо идти в ногу со временем.

Я тогда сказал осторожно: «А не получится ли так, что мы выбросим Толстого, чтобы дать им… что? Модные книжки, которые через пять лет забудутся? Классика потому и классика, что она про вечное. Она не стареет».

Марина Сергеевна посмотрела на меня с лёгким снисхождением. «Павел Петрович, – сказала она, – вы, наверное, не в курсе, но методика преподавания изменилась. Сейчас важна мотивация, вовлечённость. А если ребёнок не понимает текст, какая от него польза?»

«Польза, – ответил я, – в том, что он учится понимать сложное. Учится думать. А если мы будем всё время давать ему только то, что он легко проглотит, мы вырастим поколение, которое не способно к усилию».

Завязался спор. В итоге директор сказал, что вопрос надо проработать, и отправил нас по кабинетам. Но я знал, что диапазон допустимого уже сдвинулся. Через год-два классику начнут сокращать, заменять адаптациями, потом – «по выбору учителя», а потом и вовсе оставят пару имён для галочки. И всё это будет обосновываться правильными словами: мотивация, актуальность, доступность. А то, что мы лишаем детей целого культурного пласта, что обрываем связь с большой традицией, – об этом говорить будет уже неприлично. Потому что «время изменилось».

Я вспомнил бабушку, которая плакала над новыми окнами. И подумал: а ведь она правду говорила. Раньше были щели, сквозняк, холод – но была связь с миром. А теперь герметично, тепло, но воздух какой-то мёртвый. И не выветришь.

VI

Осенью случилось то, о чём я потом долго думал. В нашей школе был мальчик, Андрей Лапин, тихий восьмиклассник из неполной семьи. Мать работала продавцом в магазине, отца не было. Андрей учился средне, ничем особенным не выделялся, но мне он запомнился тем, что однажды после урока подошёл и спросил про нацистские лагеря смерти. Не просто так, а потому что ему было важно понять: как такое вообще могло случиться? Как люди – обычные, нормальные – вдруг начали убивать других людей, и не в бою, не в порыве, а методично, по плану, как на заводе?

Я тогда долго с ним разговаривал. Объяснял про пропаганду, про дегуманизацию, про то, как сначала говорили «они не такие, как мы», потом «они опасны», потом «они не люди», и в итоге убийство стало казаться чем-то обыденным, почти техническим действием. Андрей слушал, кивал, а потом сказал: «То есть это можно сделать с кем угодно? С любым народом? Даже с нами?»

«Можно, – ответил я. – Если начать вовремя и двигаться медленно».

Он ушёл задумчивый, а я подумал тогда, что это умный мальчик, с ним надо бы позаниматься отдельно, может, в университет потом поступит, толк будет.

А через месяц этот Андрей принёс в школу нож. Не использовал, просто принёс. Сам сдал учителю ОБЖ и сказал, что боится. Боится одноклассников, которые его третируют, обзывают, толкают. Начали разбираться – выяснилось, что да, был такой случай, и другой, и третий. Ничего особенного, обычная школьная жестокость, которая существует испокон веков. Но раньше это называлось «дразнят» или «обижают». А теперь появилось новое слово – «буллинг». И как только появилось слово, проблема стала видимой.

Устроили педсовет, пригласили психолога, поговорили с родителями. Психолог – молодой парень лет двадцати пяти, в стильных очках – рассказал нам, учителям, про признаки буллинга, про травлю, про то, как важно это вовремя замечать. И я сидел и думал: господи, да мы же всю жизнь это видели! В каждом классе был кто-то, кого дразнили – за очки, за полноту, за бедность, за что угодно. И мы знали, и пытались как-то вмешиваться, и не всегда получалось. Но теперь это стало «проблемой», потому что появился термин.

Андрея перевели в другой класс, с обидчиками провели беседу. Вроде успокоилось. А я думал о том, что вот и пример изменения границ публичности, только наоборот. Раньше считалось – ну, дети, что с них взять, сами разберутся. Это было в зоне «нормально». Потом начали говорить – нет, это ненормально, это насилие. И постепенно диапазон допустимого сдвинулся. И теперь то, что раньше казалось обычным, детской шалостью, стало преступлением, за которое можно и в колонию загреметь.

И я не знал, хорошо это или плохо. С одной стороны, правильно же – защищать слабых. С другой – а не получится ли так, что мы вырастим поколение, которое при малейшем конфликте будет бежать жаловаться, вместо того чтобы научиться за себя постоять? Не знаю. Честно не знаю.

VII

Зимой умерла бабушка. Тихо, ночью, во сне. Ей было девяносто два, она прожила долгую жизнь, и смерть была, в общем-то, закономерной. Но мне было больно. Не только от того, что её не стало, а от того, что с ней ушёл целый мир, целый пласт истории, который я не успел толком расспросить, записать, сохранить.

Мы сидели после похорон, пили водку, ели поминальные блины, и дядя Вася сказал: «Вот и нет её. А ведь она ещё царя помнила. Ну, не живого, конечно, но рассказы стариков. И революцию, и войну, и всё остальное. Сколько она всего пережила, а? И ничего – жила, работала, детей растила. И не жаловалась никогда. А мы что? Нам немножко неудобно – мы уже кричим, что всё плохо».

Я подумал о том, что бабушка действительно была из другого времени. Из времени, когда люди были как-то… крепче что ли. Выносливее. Они умели терпеть, умели ждать, умели делать то, что надо, а не то, что хочется. И я вдруг понял, что это тоже сдвиг общественных норм. Раньше считалось, что долг, жертвенность, терпение – это добродетели. А теперь говорят: нет, это токсично. Надо заботиться о себе, надо любить себя, надо не терпеть, а менять. И вроде бы правильно. Но что-то в этом есть… как бы сказать… незавершённое. Будто мы научились требовать счастья, но разучились его строить.