Виктор Новиков
Белый поморник, серая крачка и волчонок

Белый поморник, серая крачка и волчонок

Дождь лил так, что земля превращалась в жижу. В тёмно-синих тучах сверкало… Трюггви не видел в небе ни Одина, ни его Дев-Собирательниц. Не слышал и воронов его – лишь шелест дождя. Похоже, здесь правили иные боги. Даже гром был сухим и трескучим, не катился грохотом от колёс повозки, влекомой бессмертными козлами.

Веки сползали вниз, приходилось вздёргивать их каждый же миг. Сломанный нос забило, Трюггви дышал через рот. Верхняя губа была порвана, в неё впивался чёрный сколотый зуб. Из раны вытекала слюна с кровью. Когда её накапливалось слишком много, Трюггви сплёвывал. Плюнуть так он успел пять или шесть раз.

Его держали за волосы на затылке, подставив распухшее лицо прямо навстречу ливню. Вода хлюпала уже под животом – Трюггви стоял на коленях. Локти были заломлены назад, а запястья связаны ремнём. Ветки с ближайших кустов, клином всунутые под ремень, шли вдоль рук и держали его неподвижным, предательски выдавая даже малейшее шевеление. Тело превратилось в сгусток тупой тяжёлой боли – в тучу, которую порой прорывали зарницы. Под рёбра, в загривок, в плечи то и дело тыкалось что-то острое… Стрелы? Кончики мечей? Копья?

Сквозь ветер и дождь он слышал стоны и жалкие униженные мольбы своих людей. Люди короля обходили поле, покрытое трупами как кочками. Иногда доносилось шипение вонзаемой в плоть стали, а следом шёл краткий вскрик.

Вечность спустя его волосы, наконец, отпустили. Всё острое убрали от тела. Кто-то неподалёку спешился с взрыкнувшей лошади. Этот кто-то могущественный приближался, и стерегущие Трюггви отступили шагов на десять…

– Твои люди сражались храбро… Впечатляет. Смею надеяться, – Старик-король, нахмурившись, покивал сам себе, потом бегло бросил взгляд в сторону, – что мои меня также не подведут. Если, конечно, судьба смилостивится.

Если б Трюггви был прозорлив, как обезглавленный Мимир, он бы увидел, как души людей короля Этельберта зачесали носы, переминаясь с ноги на ногу. Но те стояли под дождём с каменными лицами. А обезголовиться Трюггви только предстояло.

Плотный плащ расшитой ткани хлопал полами на ветру, нелепо облегая тело короля, делая его похожим на женское. Но Трюггви знал – старик невероятно силён.

Старику ничего не стоит подойти к нему, поверженному ниц пинком по раненой голени, сжать пленнику щёки и раздавить череп.

– Я… – разлепил губы Трюггви.

Ближайший к Этельберту – Трюггви его видел только как чёрное смутное пятно – с лязгом вытянул меч. Но Этельберт мягко махнул рукой:

– Пусть скажет, что хочет.

– Ублюдок, – процедило тёмное пятно и, судя по брызгам и звукам, убрало меч в поясные ножны.

Трюггви устало вздохнул. Да… Даже перед смертью позорное происхождение жалит его. А может, это человек просто грязно выругался.

– Тогда отпусти моих людей, Берт, – еле проворочал он языком, – видит Бог, они не хотели сюда. Это я их привёл в твою деревню. Можешь у них сам спросить.

– Ха, – Король рассмеялся. И смех его подхватили. – Они же придут опять, – наклонился он к чёрно-красно-белому лицу Трюггви. – Или к другой моей деревне. Ты держишь меня за глупца, ты, полумертвец?

– Если поступишь с ними по чести… Похоронишь, как положено, павших… Нет.

– Уверен?

– Уверен…

Король замолчал.

– И предложи им службу, если их доблесть понравилась… Я вот, как отец, их подвёл. Тогда они и тебя не подведут, – тихо, чтобы слышал только старик – благо, сил владеть голосом оставалось – прошептал Трюггви. – Если ещё их я попрошу.

Король отвёл глаза. Покивал по своей, видимо, обострившейся с возрастом привычке.

– Хорошо. Слово короля. Даю слово.

Король поднялся. Отвернулся и пошёл прочь.

– Этого на казнь! – громко сказал он своим людям.

* * *

– Позорный разбойник! – Глашатай, как петух, кричал со своей вышки. – Бесчестный злодей!

Толпа, вторя ему, гудела, волновалась, расплёскивалась. Этельбертовы люди не особо-то старались её сдерживать.

Трюггви стоял на огромной пустой площадке, босой, по щиколотку в грязи. Сучил располосованными чуть ли не до ошмётков запястьями. Верёвки сей раз были завязаны спереди. А из толпы за спиной порой прилетало… Когда Трюггви сюда везли, жители его проклинали, плевались, кидались камнями и грязью. Он подумал ещё, мол, в богатых городах швыряются объедками.

– Подлец! Мерзавец! – подзуживал толпу глашатай.

В городе были невиданно высокие дома. Трюггви на некоторых насчитал два или три ряда окошек. Но дома какие-то кособокие, хлипкие. В землях Трюггви строят основательней. Кроме того, слишком уж нехорошо они налеплены друг к другу.

Трюггви не крутил шибко головой по сторонам, но как только его выпнули с повозки на площадку, успел почти всё рассмотреть. Вокруг слоились дощатые настилы, помосты, поручни, которые бежали к высокому крыльцу перед дворцом. Внутри дворца сейчас был Этельберт со своими разодетыми приближенными. По помостам гуляли лишь воины, кои злобно зыркали на одинокого Трюггви в луже.

– Казнь! Казнь! Казнь! Казнь! – праздновали у Трюггви за спиной.

На это Этельбертовы умельцы только скалились.

Трюггви помнил, на что они способны. С каким хрустом вырывались блестящие красные лезвия из подбрюший его людей, бегущих с поля боя… Те, кто остались тогда в живых, тоже тут.

Трюггви их, наконец, нашёл. С ними-то можно сыграть в гляделки…

Его ведь держали всегда одного. То в клетке, то на привязи. Никого к нему не пускали.

Они на боковом помостике под навесом. Вроде с людьми Этельберта, как тот пообещал, но будто и отдельно, сразу все вместе. Будто под присмотром новых друзей. Без оружия. Вымыты, одеты в чистое-незалатанное, самые тощие из всех – хотя Этельбертовы тоже не дюже упитанные.

Отводят глаза, когда замечают, что Трюггви посмотрел на них.

«Да… Вы там. А я здесь».

Всё, как захотел Трюггви.

Пусть они не исчезнут. У них, наверное, будут ещё здесь дети. Сыновья и дочери… Что понесут их знания и кровь дальше.

Однажды Трюггви после очередных слишком суровых невзгод решил:

«Если родные боги на нас прогневались, то надо доказать им, что они неправы».

Чтобы боролись и выживали его люди не зря.

Непросто далось ему это решение, давящее и жуткое. Но только его Трюггви видел правильным. И поэтому он всегда давал хороший бой превосходящей силе. И должно быть, поэтому всегда побеждал – так или иначе…

Трюггви отвернулся от своих и застыл, глядя вперёд.

В левый бок ударило что-то твёрдое. Трюггви едва поморщился. Наверняка по пятну понятно, куда целить. Там под ребром была открытая рана, которую он сам себе перевязал по дороге, когда его ненадолго освободили от верёвки. Пришлось рвать рукав и подол рубахи.

– Эй, пёс!

На поручень слева облокотился пухлозадый хлыщ из дворцовых. Он смачно поедал мочёное яблоко. Второе он бросил в Трюггви – теперь оно тонуло в грязи. До ноздрей Трюггви долетел кисло-сладкий пряный запах. Если бы во рту ещё оставалась слюна, не было бы этой склизкой плёнки, Трюггви не удержался бы и позорно сглотнул.

Хлыщ кивнул на валяющееся яблоко. На, мол, жри.

– Хорошо ты, убийца, устроился. Прав этот дурак, – показал хлыщ недоеденным яблоком на глашатая. – Подлый ты. Котелок тебе сейчас снимут, на палку насадят. Тушу гнить в клетку положат. Или на дерево повесят. И люди твои тоже недолго проживут.

Он зажал огрызок яблока большим и указательным пальцами, прищурился и щёлкнул по серединке ноготком. До Трюггви ошмётки на сей раз не долетели.

– Вот что я тебе обещаю, убийца. Твои люди будут жить, пока в мире текёт псиная кровь… А спроси-спроси – чья? Рыжего, Бешеного и, стало быть, твоя!

Донельзя гордый собою хлыщ загоготал:

– Ты оглох? Хах-ха!

Ответа не было. Хлыщ, чуть постояв в тишине, перешёл на сиплый захлёбывающийся визг:

– Слышишь, что я тебе говорю? Отвечай!

К нему подскочили и попытались утихомирить. Хлыщ махал руками, подскакивал. Поручень опасно задрожал.

– Убийца! Отвечай!.. Отвечай!

Кто-то невидимый шипел хлыщу на ухо, тряся пальцем в сторону крыльца. Хлыщ замолк, и его уволокли вглубь под навесы… Трюггви за всё время даже головы к нему не повернул.

А на дворцовое крыльцо стоило посмотреть. Народу на помостах прибавилось впятеро. Люди выходили и выходили, вставая за поручни. Трюггви осматривал их бегло, быстро, жадно, как зверь. Кое-кого даже узнавал – видел некоторых около Этельберта тогда.

По крыльцу в окружении достойных людей спускался и сам король. Его ждал мгновенно вынесенный и покрытый багровым полотнищем трон.

Раздался гулкий режущий звон. То один из слуг, выпятив дугою живот, расправив могучие плечищи, со вкусом ударил молотом в колокол, подвешенный неподалёку от трона.

Толпа возбуждённо завыла, как многогласое неизвестное чудовище, влёгкую заглушив продолжающего кукарекать глашатая. Представление и правда начиналось, их не обманули… А Этельберт брёл к трону медленно, кивая на вопросы своих людей, подходивших к нему с сосредоточенными и серьёзными лицами.

Трюггви увидел, что между дорогих плащей, штанов, юбок замелькала девочка лет семи, одетая не так богато и чисто, да к тому же в переднике. Она выскочила перед Этельбертом и что-то сказала ему, глядя прямо в лицо. Кустистые брови Этельберта сомкнулись, он ответил девчонке. Видимо, служанке… Силач у колокола размахнулся во второй раз, но Этельберт помахал ему пальцами правой руки – погоди! – и поднял левую, успокаивая занегодовавшую тут же от обманутого ожидания толпу.

Стая Этельбертовых приближенных еле сдерживала возбуждение, передавая по помостам некую срочную весть. У крыльца они расступились, будто рассечённая палкой вода – слуги несли второй трон и жёлтое, вышитое золотом-серебром полотно для его покрова. И целую гору подушек.

Всё кругом стало затихать. Оры и крики сменились на разговоры вполголоса и шёпот, а те, обрываясь – вовсе на пытливое молчание. Народ на правых помостах отходил от поручней, клеясь к самым стенкам…

Трюггви решился на мгновение поднять лицо к прояснившемуся небу. Вопрошая какой-нибудь знак, мол, чего ждать дальше… Из-за облаков выглянуло по-полуденному яркое солнце. Даже лужи в грязи от него заблестели и заиграли.

Справа по помосту шла женщина в белом покрывале. Покрывало полностью прятало её лицо, плечи, спину, грудь – они только угадывались под нежной тканью. На голове её горел красными, зелёными и синими камнями венец со сценками из житий святых.

Женщина двигалась медленно, размеренно, как куколка на ниточках, подволакивая ногу и отчётливо шаркая в тишине. Из-под бахромы на рукаве порой показывалась скрюченная морщинистая рука, похожая на поджатую птичью лапу. Когда она проходила мимо Трюггви, ветерок приподнял ослепительное, белоснежное на солнце покрывало, и они встретились глазами – она вверху на помосте, он в грязи внизу.

Трюггви шумно, с нежданным всхлипом выдохнул… Но женщина уже отвернулась и шла дальше, оставив его с, кажется, открывшимся ртом и наедине с пробудившимся забытым, старым, больным.

Ветерок стих. Белая ткань опала.

Он видел лицо из прошлой жизни, обрамлённое сияющей тканью как божественным светом. Из жизни прошлого Трюггви. Но нет… Нет. Его обладательница давным-давно исчезла в огне, а после – под гнётом погребального холма.

И эта немолодая, нездоровая женщина, конечно, не была так красива.

Просто все королевы похожи друг на друга.

«Всегда и везде».

Увы, об этом он толком поразмыслить уже не успеет.

– Королева… Королева… – шептали женщине на помостах.

Трюггви заметил, что за ней также медленно вышагивали две крепкие служанки. Ростом и разворотом плеч они превосходили любого стражника. За движениями королевы они следили безотрывно, готовые чуть что кинуться к ней.

Когда она не без помощи великанш опустилась в подушки, а на красный трон рядом сел король, слуга грохнул-таки по колоколу.

Королева наклонила закрытое белым шёлком лицо к плечу Этельберту. Он склонил голову навстречу, а она положила костистую ладонь ему на пышный рукав. Она ему что-то тихо говорила. Не спеша – ровно так же, как шла к трону… Этельберт положил свою руку поверх её ладони и закивал.

Тишина по воле и с разрешения колокола кончилась. Толпа сзади Трюггви уже нетерпеливо гудела встревоженным ульем, приближенные на помостах оживали.

– Суд – дело священное, – произнёс в бурлящем шуме Этельберт.

Странно, но его было прекрасно слышно – хотя говорил он не особо напрягаясь, без излишнего крика. Должно быть, звук отражался от стен домов, окружающих площадку, а король вёл речь с нужного места.

– По тому, как я сужу, – продолжал Этельберт, – вы судите меня. Своего короля! – Глаза его обводили толпу и помосты. Грудь под увесистой цепью с крестами-медальонами вздымалась и опускалась, словно кузнечные меха. – Ты, кого мы казним сегодня… Скажи нам всем своё имя.

Трюггви сосредоточенно глядел на блестящую грязь перед собой. Думал о своём.

– Скажи, – не сдавался Этельберт, откидываясь спиной на трон. – Как же мы будем молиться за тебя, если не услышим твоё имя?

Трюггви раскрыл губы и хрипло – впервые за полдня молчания, да ещё без питья – проговорил:

– Трюггви. Сын Харальда, сына Флоси.

И поднял глаза прямо на короля… Тот едва заметно кивнул ему.

«Не обмани, Берт».

– Трюггви Шелудивый Пёс! – проорал с помоста слева непонятно как туда пробравшийся глашатай.

Был он как раз там, где до этого стоял хлыщ с яблоками. Толпа по его зову с готовностью захохотала, некоторые из Этельбертовых тоже.

Король перевёл неприязненный взгляд с Трюггви на глашатая. И продолжил:

– Что ты сделал, Трюггви сын Харальда, сына Флоси? А? Что ты сотворил на наших землях? Почему ты здесь?

Трюггви произнёс, дослушав полностью эти вопросы – опасные, смертоносные, как стрелы от умелого лучника:

– Напал на твою деревню, Берт.

По помостам пронёсся вздох. С ропотом. Этельбертовым не нравился короткий ответ в лоб. Они хотели, на худой конец, слёз, мольб или скулежа. А лучше – большей дерзости и щекочуще-приятных, гнусных оскорблений Этельберта…

– Убийца! – закричали из резко взволновавшейся толпы.

– Убийца! – вторил им глашатай, брызгая слюнями не хуже дождевого облака. Вот уж у кого, как позавидовал Трюггви, слюней было в переизбытке.

– Наказанием за разбойное нападение станет смерть. Тебя казнят, и другие забоятся, – рокотал вдали с трона Этельберт. – Скажи, ты за всё ответственен? Ты всё придумал?

Трюггви, продолжая молчать, опустил подбородок.

– Зачем? – Этельберт смотрел на него и ждал…

А Трюггви сказал правду:

– Нам нечего есть.

На помостах замолкли. Расслышали… И расслышанное переваривали долго. Трюггви даже давно не мытой кожей чувствовал лопавшиеся пузырями удивление и возмущение. Этельберт же тоже чего-то ждал. Еле уловимого.

«Всё равно. Будь что будет».

Когда ответ Трюггви дошёл до толпы, та заклокотала ещё сильнее. Совсем уж опасно и тревожно – тем более, Трюггви стоял к ним всем спиною и творящегося не видел. Грязь хлюпнула тремя-четырьмя переселёнными в неё булыжниками. Трюггви, может, и пожалел бы Этельбертовых мясников – если б мог из прекраснодушия.

Король опёрся на подлокотник трона и поднялся. Тяжело, грузно. Но это требовалось.

– И тогда вы пришли сюда? – крикнул он Трюггви, глуша толпу и свиту. И со злобой припечатал: – Тогда нечего есть было бы нам!

По тому, как он махнул перстнем, Трюггви понял, что Этельберт ответил бы ему так и с глазу на глаз, и как сейчас – при нескольких сотнях свидетелей, злых и ненасытных до расправы.

– Твоя судьба была предрешена, как только ты ступил на песок нашего берега. Ты, ты предрешил её! – Король по своей привычке дёрганно качнул головой. – Не я.

Он заломил брови, всматриваясь в толпу:

– Предки оставили нам милосердный свод законов для спасения душ таких вот отбросов. Никто не может упрекнуть нас в несправедливости. Милость и справедливость – вот где они, в наших сердцах! Мы воздаём по делам, честь по чести…

Этельберт вытянул в сторону блеснувшую кольцами правую пятерню:

– Ты, – посмотрел он опять на Трюггви, – как воин, падёшь в поединке. Наша возлюбленная королева-сестра… Выбрала! – Голос Этельберта гудел настоящим колоколом. – Того, кто казнит тебя!

И толпа на это взревела. Трюггви не смог разобрать отчего точно – то ли они так любили немощную королеву, то ли зрелищами их баловали редко.

«Камни, главное, больше не бросают».

Этельберт гулко хлопнул, набрав в ладошах по пригоршне воздуха. Заскучавший слуга проснулся и в третий раз ударил по колоколу.

Этельбертовы люди отпустили толпу и теперь вместе с вынырнувшим из проулка подкреплением оцепляли площадку, где торчал столбом Трюггви. Простолюдины же как песок просачивались между помостами и спинами Этельбертовой стражи – бежали и дети, кое-кого из них отчаянно звали назад женщины… Толпа, этот жадноглазый, голодный монстр, плод неведомой случки Локи, была уже в каких-то малых шагах от Трюггви. На помосты тоже вывалило будто вдвое больше чистых и достойных. Началось то, ради чего затеялось судилище.

Из-за крыльца на площадку выходил человек в доспехах.

В закрытых, глухих, словно спаянных от лодыжек до затылка. Хороших – издали понятно было, насколько хороши на них кожа, сталь и плетения. Рослый, выше на полголовы почти всех присутствующих, он шёл легко, бодро, будто ничего сковывающего на теле не сидело… Меч в его правой руке тоже был хорошим. Сталь клинка была так начищена, что при любом движении вспыхивала белым.

Из прорезей в шлеме пришельца поблёскивали две чёрные точки. Вокруг них по лицевой пластине распускался узор, намалёванный серой краской.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.