Э. О. Чировици
Холод в Берлине

Помимо проигранной битвы больше всего страданий приносит битва выигранная.

Герцог Веллингтон, после битвы при Ватерлоо, 1815 год

© В. Р. Сухляева, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука ®

1

У витрины парикмахерской остановился пьяница, пальцем нарисовал что-то на грязном стекле и сразу юркнул в проулок.

Уже стемнело, в воздухе запахло дымом.

Я подошел, зажег спичку и оглядел кривые символы – явно некий адрес. Подумав, что Белфорд решил меня таким образом разыграть, я переписал послание в блокнот и вернулся к официанту, который забирал с блюдца оставленную мной оплату.

– Вы знаете, где это?

– Здесь, в Кройцберге[1], – кивнул он. – В конце улицы поверните направо, потом еще раз направо, затем идите прямо.

Через десять минут я нашел нужную улицу и, вглядываясь во мрак по сторонам, принялся за поиски дома. Вскоре отыскал и его. Почти как все здания в округе, небольшое двухэтажное строение из красного кирпича ухитрилось выстоять, упрямо сопротивляясь законам физики. Дыры от бомб на узком фасаде были закрыты картоном, нестругаными досками и листами жести. Пустые окна заклеили несколькими слоями плотной бумаги.

Я постучал в дверь, и она сама по себе открылась.

В коридоре на полу лежала навзничь нагая женщина. Коврик под ней смялся – вероятно, когда ее затаскивали в дом. С широко раскинутыми конечностями – словно рисовала ангела на воображаемом снегу – она походила на поломанную куклу.

Я подошел и опустился перед ней на колени, чтобы проверить пульс. Кожа под моими пальцами оказалась холодной. Тело женщины покрывали огромные синяки, раны и царапины. При тусклом свете горящей в жестяной банке свечи я заметил, что ноги у трупа темнее туловища, а ступни покрыты запекшейся кровью, белой краской и грязью.

– Есть тут кто-нибудь? – крикнул я по-немецки, заглядывая на второй этаж.

В ответ – тишина.

Я поднялся по скрипучим ступеням и оказался в маленькой комнатке без дверей. За крошечным столиком с медными часами и масляной лампой сидела девочка, увлеченно рисуя на картонке. Помимо стола в помещении были только комод, большая кровать с горой одеял и пара полок на стенах.

– Привет! Я Джейкоб, – представился я.

Девочка спокойно повернулась и ответила:

– Я Лиза. Вы же меня не обидите?

– Нет, конечно. Ты тут одна?

– Да.

– А родители где?

– Мама еще не вернулась. Раньше у нее был велосипед, но недавно его забрали солдаты. Папа во Франции, на войне.

– Во Франции?

– Ага. На следующей неделе я выхожу замуж за мальчика по имени Карл. Хотите, его покажу?

Я мельком взглянул на детский рисунок, изображавший человечка с ворохом ярко-оранжевых штрихов вместо волос.

– Красивый. Ты знаешь тетю, которая лежит в коридоре внизу?

– Она спит.

– Верно, спит. Она живет здесь, в этом доме?

– Нет.

– Ты никогда ее раньше не видела?

– Нет. Где-то час назад я услышала шум внизу и спустилась. Тетя заснула на полу. Наверное, очень устала.

Я взглянул на наручные часы и уточнил:

– Она лежит там уже час?

– Да.

Я достал из кармана шоколадный батончик и положил на стол.

– Вот, держи. Послушай, мне нужно найти телефон.

Девочка схватила лакомство и внимательно оглядела.

– Можно съесть прямо сейчас?

– Конечно.

Она развернула обертку и тут же проглотила шоколадку. В Берлине я прожил уже три недели, но меня все еще поражало то, с каким лихорадочным остервенением побежденный народ, невзирая на возраст и социальный статус, поглощает все съестное, что оказывается в его распоряжении. На оперном концерте, который я посетил несколькими днями раньше, – сложно вообразить, как подобное мероприятие могло состояться в разрушенном городе, – в антрактах немцы перекусывали корками хлеба. До чего странное зрелище! Множество челюстей двигались одновременно, словно люди синхронно жевали резинку.

– Мне нужно, чтобы ты осталась здесь и ждала маму, – велел я девочке. – И сделаешь еще кое-что? Если она вернется раньше меня, попроси ничего не трогать внизу.

Лиза кивнула.

Собираясь на интервью, я захватил с собой фотоаппарат, с помощью которого теперь сделал несколько снимков тела. Вспышки пронзили тьму. Погибшая показалась мне еще моложе, чем при первом взгляде: она едва перешагнула порог совершеннолетия. Я заметил на правой щеке родимое пятно размером с монетку, почти неразличимое из-за синяков.

Снаружи шел дождь. Мокрый мощеный тротуар блестел и напоминал змеиную чешую. Дойдя до конца улицы, я огляделся и понял, что нет никакой надежды найти поблизости телефонную будку, а почтовые отделения давно закрылись. Я направился обратно и посмотрел на время: половина одиннадцатого, значит, начался комендантский час.

Миновав мост через реку, я прошел еще немного, и тут из темноты меня окликнул голос. Одновременно в лицо ударил луч света. Я не понимал русской речи того, кто держал фонарик, но догадался, что мне велят не двигаться. Щурясь от яркого света, я поднял руки над головой и замер. Меня окружили трое солдат с суровыми лицами и автоматами. От них воняло хозяйственным мылом и сигаретами. Вероятно, парни были примерно моего возраста, однако у них в глазах застыла мрачная тоска людей, которые в своей жизни повидали столько, что хватит на десятилетия вперед.

– Я американец. Журналист, – сообщил я, прикрывая глаза ладонью.

Парни тупо таращились на меня. Тогда я осторожно сунул руку в нагрудный карман и достал журналистское удостоверение.

– Пресса. Американец, – проговорил я медленно и четко, поднимая документ.

Один из солдат бросил на удостоверение равнодушный взгляд, что-то сказал двум другим, затем сорвал с моего плеча сумку и начал в ней рыться.

– Произошло убийство, – сказал я. – Я нашел тело в…

Солдат что-то мне рявкнул, после чего показал содержимое моей сумки товарищам.

– Осторожнее, там фотоаппарат. Sprichst du Deutsch?[2]

Он ткнул мне в живот стволом автомата и жестом велел следовать за ним.

– Куда вы меня ведете? – двинувшись вперед, спросил я и вновь не получил ответа.

Тяжелые сапоги солдат загрохотали по булыжнику – мы пересекали небольшую площадь, направляясь к военному грузовику. Парень с фонариком запрыгнул в кабину, а двое других велели мне забраться в кузов и сели по обе стороны от меня.

– Я не знал, что забрел в ваш сектор, – объяснил я, когда грузовик тронулся. – Мне нужен был телефон, чтобы позвонить в полицию. На другом берегу, в Кройцберге, убили девушку.

Прижав автоматы к груди, солдаты закурили, не обращая на меня никакого внимания. Один что-то проговорил, указав вдаль, другой на это лишь пожал плечами. При каждой затяжке тлеющие кончики сигарет на мгновение освещали небритые щеки солдат.

Минут десять спустя грузовик остановился перед шлагбаумом. Из белой будки вышел охранник и перекинулся с водителем парой фраз. Один из солдат вытолкал меня из кузова на землю; через мгновение рядом упала моя сумка, ее содержимое рассыпалось по дороге. Я начал собирать свои вещи, а грузовик устремился во тьму. Из-за шлагбаума вышли два охранника и повели меня в здание, расположенное в конце дорожки, по обе стороны которой стояли высохшие деревья – подпиленные стволы делали их похожими на гигантские огрызки карандашей. Наконец мы пришли в комнату с решеткой на единственном окне и одинокой лампочкой на потолке. На стене висел портрет Сталина, а в углу торчала чугунная раковина с потрескавшейся эмалью.

Бросив взгляд на переполненную пепельницу на столе, я сел на один из стульев, закурил и проверил свои вещи: ничего не пропало и не сломалось, даже фотоаппарат и вспышка были целы.

Я успел выкурить половину сигареты, когда дверь открылась и в комнату вошел невысокий худощавый офицер лет сорока с небольшим. У него был широкий лоб, выступающие скулы и бледная кожа. Не проронив ни слова, он сел за стол. За ним последовал солдат и встал по стойке смирно в углу, направив на меня автомат.

– Документы, – потребовал офицер по-немецки, не глядя на меня.

Я протянул удостоверение. Он внимательно его изучил, затем положил перед собой на стол.

– Выверните карманы. И сумку тоже.

– Это обязательно? Я американский журналист и…

– Сейчас же!

Поднявшись, я вытащил из карманов, а затем и из сумки все содержимое: бумажник, сигареты, зажигалку, спичечный коробок, немного мелочи, два блокнота на спирали, фотоаппарат, ручку, ключи от съемной квартиры, две шоколадки и десятицентовик, который носил с собой на удачу. Разложенные на столе убогой комнатушки, при тусклом свете, мои личные вещи казались чудом уцелевшими останками некоего затерянного мира.

– Больше ничего?

– Ничего.

– Садитесь. А вы хорошо говорите по-немецки.

– Вы тоже.

– Урожденный американец или иммигрант?

– Родился и вырос в США. Родители – немцы. И я изучал немецкий в университете. Именно поэтому меня сюда и направили.

– В каком городе проживаете?

– В Чикаго, штат Иллинойс. Я пишу для газеты «Трибьюн».

– Я знаю, в каком штате находится Чикаго, и слышал о вашей газете. В двадцатые годы учился в Гейдельберге[3]. С какой целью вас направили в Берлин?

– Чтобы взять интервью у военного.

– Немецкого?

– Нет. Американского. У майора Глена Белфорда.

– Тогда зачем послали журналиста со знанием немецкого?

– В этом не было особой необходимости. Просто начальство решило, что владеющему языком легче передвигаться по стране.

– Ваше удостоверение не позволяет нарушать комендантский час. Что вы делали в нашем секторе ночью, да еще с фотокамерой?

Последующие несколько минут я объяснял, как забрел в советскую часть города, разыскивая телефон, чтобы вызвать полицию ввиду вероятного убийства. Мужчина внимательно слушал, делая пометки на листе бумаги. Все это время солдат в углу целился в меня из автомата, бессловесный и недвижимый.

Когда я закончил рассказ, офицер улыбнулся и уточнил:

– Пьяница, говорите?

– Да, я счел его пьяным.

– И вы без раздумий отправились по указанному адресу. С чего бы?

– Я предположил, что майор Белфорд меня так разыгрывает.

– Зачем ему вас разыгрывать?

– Не знаю, но вот уже третий раз он назначает со мной встречу, а сам не приходит.

– Итак, вы отправились по указанному адресу и обнаружили труп. С чего вы взяли, что девушку убили?

– Ее сильно избили. Возможно, также изнасиловали.

– В том доме находились люди? Вы с ними говорили?

– Была только маленькая девочка, которая ждала маму. Ребенок сказал, что не знает погибшую.

– Потом вы зашли в наш сектор в поисках телефона?

– Верно. Почта уже была закрыта, и я не заметил, насколько далеко забрел.

– В городе не так уж много телефонов-автоматов.

– Я не знал, как еще поступить.

– Вы могли бы, например, пойти домой и лечь спать.

– Я счел своим долгом сообщить о трупе в полицию. К тому же я журналист.

– Там неподалеку гостиница. Наверняка внутри есть телефон.

– Я не знал. Не ориентируюсь в том районе.

– Очевидно.

Несколько мгновений мы молча взирали друг на друга. Казалось, офицер что-то напряженно обдумывает, барабаня пальцами по столу. На его губах по-прежнему играла улыбка, но весьма натянутая.

– Послушайте, – наконец заговорил он, – я готов закрыть глаза на произошедшее и отпустить вас, но при одном условии: мне нужно проверить достоверность вашей истории. Отведите меня по тому адресу. Хочу сам убедиться, что вы не солгали. Наверняка тело все еще там.

– Может, вам стоит позвонить в немецкую полицию?

– Давайте сперва сами наведаемся в тот дом. Если вы сказали правду, я позвоню этим нацистам.

– Дом находится в американском секторе.

Мужчина усмехнулся:

– Мы всегда готовы при необходимости протянуть союзникам руку помощи. Подождите здесь немного, нужно все организовать. Я заметил у вас фотоаппарат. Вы делали снимки на месте преступления?

– Что? Нет, не делал.

– Хорошо. Можете забрать личные вещи.

Офицер вызвал небольшой взвод, и весь он набился в два грузовика: четверо солдат в полном боевом снаряжении, двое военных полицейских, сонный военный врач, которого словно только что подняли с постели, и журналист в сером плаще, вооруженный немецким фотоаппаратом «Лейка» и вспышкой. Помимо офицера, который меня допрашивал, никто больше не говорил ни по-немецки, ни по-английски, и всю дорогу мужчины болтали между собой на русском, не обращая на меня внимания.

Мы пересекли Александерплац и вскоре оказались в американском секторе. Улицы пустовали, с востока дул холодный ветер, от реки поднимались клубы пара.

После того как мы подъехали к зданию и выгрузились, офицер постучал в дверь, которую почти сразу отворила длинноволосая миниатюрная брюнетка. При виде советской военной формы у нее задрожали губы. Офицер без разрешения вошел в дом. Я последовал за ним.

Труп девушки исчез.

– Где она? – спросил меня офицер.

– Была прямо здесь. – Я указал на пол.

Он повернулся к брюнетке:

– Этот мужчина утверждает, что около получаса назад нашел здесь тело девушки. Вам об этом что-нибудь известно?

Внезапно из глаз женщины хлынули слезы. Несколько мгновений она молча рыдала, не всхлипывая и не вытираясь. Офицер протянул ей носовой платок. Промокнув глаза и нос, женщина попыталась его вернуть.

– Оставьте себе. Как вас зовут?

– Мария Экхарт. Я не понимаю, о чем говорит этот мужчина. Я вернулась домой пятнадцать минут назад. Должно быть, произошла какая-то ошибка.

– Тело было прямо тут, – повторил я. – Тело девушки. С короткими светлыми волосами. Совершенно голой. Спросите свою дочь, она ее тоже видела.

В тот же миг из темноты появилась Лиза. Она сжала руку матери и спряталась у нее за спиной. Затем робко выглянула.

– Это тот дядя, который дал мне шоколадку, – пропищала она, указывая на меня пальцем. – Джейкоб.

– Дверь была открыта, фрау Экхарт, поэтому я взял на себя смелость войти. Меня зовут Джейкоб Хубер, я – американский журналист.

– Американец?

– Да.

– Я точно заперла дверь перед уходом, как делаю всегда.

– Ну, она была открыта. Возможно, ее взломали до моего появления.

– Если вы настаиваете…

Я улыбнулся Лизе, но та не ответила тем же.

– Ты помнишь тетю, которая спала здесь, в коридоре?

Лиза посмотрела на мать, затем прикусила верхнюю губу и покачала головой:

– Не помню.

– Но ведь ты мне говорила, что спустилась и увидела, как она тут спит. Совсем не помнишь?

Вдруг девочка резко развернулась и побежала вверх по лестнице.

– Что вы вообще забыли в моем доме? – требовательно спросила Экхарт.

– Долгая история. Я ничего не трогал, а лишь переговорил с Лизой минуту-две.

– Итак, фрау Экхарт, вы вернулись домой пятнадцать минут назад, – вмешался офицер.

– Может, двадцать, не знаю.

– И не заметили ничего подозрительного?

– Не заметила.

– Вы говорите правду? Если нет, то вас ждут неприятности.

– Конечно я говорю правду! Представить не могу, что этот мужчина делал в моем доме, но я определенно не видела никаких трупов, когда вернулась. Лиза рассказала мне, что к ней поднялся какой-то дядя и дал шоколадку. Я решила, что она все выдумала, пока не увидела обертку.

– Шоколадку? Какой категории у вас продовольственная карточка?

Она помешкала и в конце концов нехотя ответила:

– Пятой.

– Почему так?

– Потому что мой муж служил в СС. Я вдова.

– В войсках или в отрядах «Мертвая голова»?[4]

– В войсках. Был танкистом.

– Звание?

– Оберштурмфюрер.

– Где он служил? На Восточном фронте?

– Нет, на Западном. Во Франции и Бельгии.

– Вы хоть представляете, что подобные ему творили в моей стране?

Женщина промолчала. Офицер отвернулся от нее и заговорил с полицейскими.

Я вышел на улицу и закурил сигарету, прикрывая ее от моросящего дождя ладонью. В дверях соседних домов стояли люди, в основном женщины, опасливо поглядывая на два грузовика, припаркованные у здания. Один из солдат что-то крикнул зевакам, и те мгновенно попрятались. Парень отпустил шутку, рассмешившую его товарищей.

Когда я вернулся, Экхарт спросила меня, понизив голос:

– Если вы американец, то зачем привели сюда их?

– Я пересек границу между секторами, пытаясь найти телефон, чтобы позвонить в полицию, и меня задержали. Послушайте, в коридоре было тело девушки. Ее избили и, вероятно, задушили. Я…

– Эй, вы! Американец!

Я повернулся на голос, и меня на мгновение ослепила вспышка фотоаппарата в руках русского журналиста.

– Какого черта?! – возмутился я, однако мужчина лишь ухмыльнулся и вышел на улицу.

Я последовал за ним.

Моросящий дождик уже превратился в ливень, и солдаты облачились в длинные плащи пшеничного цвета. Теперь мужчины расслабились, их автоматы висели на плечах, вместо того чтобы угрожающе целиться в людей.

– Зачем вы велели меня сфотографировать? – требовательно спросил я у офицера.

Он сделал вид, что не услышал вопроса, и заявил:

– Вы мне солгали.

Его голос звучал менее дружелюбно, чем прежде.

– Я не лгал.

– Здесь нет никакого трупа, а ребенок не подтвердил ваш рассказ.

– Девочка напугана. Но все равно завтра я заявлю о случившемся в полицию.

– Почему?

– Потому что я доверяю своим глазам. Здесь была убитая девушка.

– Ах, точно: некий пьянчуга написал пальцем адрес на окне. Ну да. А теперь почему бы вам не рассказать, что в действительности вы делали в нашем секторе?

– Искал телефон.

– Как я уже заметил, неподалеку расположен отель «Меркурий». Несомненно, там на стойке регистрации есть телефон.

– Я не знал об отеле.

– Возможно, та девушка просто спала. А потом проснулась и ушла.

– Исключено. Она была мертва.

Офицер курил причудливую на вид сигарету, у которой картонный фильтр почти в два раза превышал длину куцей трубочки табака.

– Интересный вы человек, – сказал он, бросая окурок на тротуар. – У меня есть предчувствие, что совсем скоро мы увидимся вновь. Если вам понадобится помощь, какая бы то ни было, смело обращайтесь ко мне. Я – майор Бойко Тищенко. Запомните. Мое имя открывает множество дверей в этом городе. Доброй ночи.

Военные забрались обратно в свои грузовики и уехали. Я выкурил вторую сигарету, обдумывая события вечера. Вернувшись в дом, наткнулся на сердитый взгляд.

– Так зачем вы привели сюда русских? – накинулась на меня фрау Экхарт. – Это американский сектор!

– Простите. Они захотели увидеть тело.

– Не было никакого тела!

– Кто-то его убрал до вашего возвращения. Лиза тоже видела. Спросите ее вновь.

– Вы слышали ее ответ. Она не умеет врать.

– Девочка, верно, напугана. Спросите завтра, и она скажет вам правду.

Я предложил женщине сигарету, и Экхарт чуть остыла.

– Давайте выйдем из дома. Дочка, наверное, уже заснула.

Теперь, когда исчезли солдаты, грузовики и любопытные соседи, улица выглядела пугающе покинутой.

– Что за продовольственные карточки, о которых вы говорили? – поинтересовался я.

– Есть пять категорий. По пятой положена лишь тысяча калорий в день на человека. Никаких яиц, мяса, масла и сахара. Такие карточки называются «голодными».

– Вам определили худшую категорию, потому что ваш муж служил в СС?

– Да. Вы здесь давно?

– Около трех недель.

– В прошлом году, сразу после войны, нам велели заполнить анкету с более чем сотней вопросов.

– Вы были нацисткой?

– Что? Я состояла в партии, если вам это интересно. Работала в юридической конторе. Все состояли в партии. В то время это было само собой разумеющимся.

– Само собой разумеющимся? Партию возглавлял Адольф Гитлер, фрау Экхарт. Вас это не беспокоило?

Она не ответила. Светло-зеленые глаза казались почти прозрачными.

– Как вы теперь выживаете?

Экхарт пожала плечами:

– Если вам нечего обменять на черном рынке или если вы не работаете на них, то приходится голодать. Мне повезло отыскать жилье, где не нужно платить за аренду.

– Как так вышло?

– Хозяйка, фрау Леманн, переехала в Магдебург. Мы жили в округе Целендорф, а в марте всех без предупреждения выставили вон. Вдова военного и ее пятилетняя дочь оказались на улице. Как вы думаете, это справедливо?

– Не знаю.

– Не знаете?

– У вас есть родители, родственники?

– Родители погибли год назад, когда в дом попала бомба. У меня есть сестра в Вюртемберге, во французской зоне, но ее семья едва сводит концы с концами. Даже не знаю, как мы переживем эту зиму без угля.

Порывшись в сумке, я протянул ей запасную пачку сигарет. Фрау уставилась на мой подарок.

– За что?

– Просто так. Пожалуйста, возьмите.

Она наконец приняла пачку и положила ее в карман.

– Доброй ночи, фрау Экхарт. И простите за беспокойство.

– Доброй ночи.

Я успел сделать всего пару шагов, когда она меня окликнула, заставив повернуться.

– Да?

– Вы назвались журналистом. Вам известно, сколько некогда составлял размер штрафа за изнасилование немки?

– Штрафа? В каком смысле?

– Да, изнасилование каралось лишь штрафом, если только не было отягчающих обстоятельств.

– Я не знал.

– Штрафом в шестьдесят восемь долларов. Месячная зарплата джи-ай[5], как мне сказали. Спокойной ночи. И благодарю за сигареты.

2

Ранним утром меня разбудил громкий стук в дверь. Я выбрался из постели, накинул поверх пижамы пальто и взялся за ручку – она казалась липкой и холодной, как и все, к чему я прикасался в этом городе.

Вошел капитан Боб Гарднер и положил на столик в кухоньке объемистый бумажный пакет. Капитан со школьной скамьи приятельствовал с моим редактором в Чикаго, который попросил помочь мне с журналистским удостоверением и ввести в курс дел.

– Доброе утро, – поздоровался я, взглянув на часы: они показывали без двадцати девять.

– Вообще-то, не такое уж и доброе, – буркнул Гарднер, выуживая из пакета газету. – Прочтите-ка, а я сварганю завтрак. – Он постучал пальцем по одной из заметок. – Кстати, в следующий раз не забудьте улыбнуться в камеру.

Пока мой гость возился на кухне, я открыл окно и, присев на край кровати, прочитал статью из «Немецкой народной газеты», которая издавалась в советском секторе и служила официальным рупором поддерживаемой СССР Социалистической единой партии Германии.

– Насколько все плохо? – поинтересовался я, закуривая предпоследнюю сигарету в пачке.

– Довольно плохо, – ответил Гарднер, разливая в кружки кофе из термоса. – А теперь давайте перекусим.

Я выпил кофе и докурил сигарету, после чего мы молча жевали под аккомпанемент скрежета баков, которые мусорщики тащили по улице.

В материале сообщалось, что накануне вечером была изнасилована и убита неизвестная девушка, скорее всего немка. Предположительно, преступление совершил американский патруль. Далее называли мое имя и заявляли, будто, случайно наткнувшись на тело, я обратился за помощью к советским солдатам, якобы из опасения, что американские власти постараются скрыть убийство, как поступали в других схожих случаях. К сожалению, доблестные советские блюстители закона прибыли на место преступления слишком поздно и злоумышленники успели спрятать труп.

Гарднер оглядел мое пристанище неодобрительным взглядом. Смуглый, с глубоко посаженными темными глазами и зачесанными назад черными волосами он больше походил на военного из голливудских фильмов, чем из настоящей жизни.

– Все никак в толк не возьму, почему вы решили поселиться в этой дыре, – проговорил он. – Можно подумать, скрестили мышеловку с обувной коробкой, и теперь вы живете в жутком плоде их противоестественного союза.

– Когда я выбирал жилье, то собирался остаться всего на несколько дней. Я и не догадывался, что Белфорд решит поиграть со мной в кошки-мышки и мне придется гоняться за ним по всему городу.

– Будь я знаком с этим типом, сказал бы ему пару ласковых. – Гарднер зевнул. – Не поведаете о произошедшем вчера? Поверить не могу, что вы стали гвоздем программы в пропагандистском тексте из коммунистической газетенки. Мало того, что вас угораздило найти труп, так в довершение всего вы еще и связались с русскими, которые, на ваш взгляд, заслуживают больше доверия в расследовании этого дела, чем мы.

– Я нашел труп, тут они не солгали, чего не скажешь об остальном.

– Ладно, выкладывайте.

Я сообщил, как наткнулся на мертвую девушку, как забрел в советский сектор, как меня задержал патруль и как наконец под дулом автомата я привел русских на место преступления в Кройцберг, где обнаружил, что за время моего отсутствия труп успел пропасть. Услышав фамилию офицера, Гарднер меня прервал:

– Вы сказали Тищенко? Бойко Тищенко?

– Все верно. Он настаивал, чтобы я его запомнил.

– Он работает на Котикова и Тюльпанова. Первый – начальник Советского информационного бюро, а второй – его правая рука. Вы угодили прямо в яму со змеями.

Я закурил последнюю сигарету и скомкал пустую пачку.

– Тюльпанов умен и очень образован, – продолжал Гарднер. – В прошлом году ему поручили возродить местную культурную жизнь, чтобы сложилось впечатление, будто советские солдаты способны на нечто более духовное, чем грабежи и изнасилования. Под его руководством возобновились концерты труппы Государственной оперы и других театров, Тюльпанов организовал гастроли Большого в Берлине. Также основал Дом культуры, который, несмотря на название, не что иное, как логово русских шпионов и их немецких информаторов.

– Все это не имеет ко мне никакого отношения, – заметил я. – Я здесь только ради интервью с Белфордом, помните?

– Ну, вы теперь в самой гуще событий, хотите того или нет. Убийство уже пытаются повесить на нас, хотя никто даже не знает наверняка, было ли убийство, а значит, поползут всевозможные слухи.

– Убийство было. Я знаю наверняка. Когда я ушел из дома, убийца вернулся и спрятал труп.

– Не важно. Русские сейчас на нас зуб точат.

– Почему?

– Потому что они проиграли выборы в Берлине и теперь ищут козла отпущения.

– Понятно. Кстати, мне нужно купить сигарет. Не окажете услугу?

– В пакете есть две пачки «Лаки страйк». А еще кофе, шоколад, сыр, мыло и бритвы.

– Спасибо.

– На здоровье. Наши хотели посадить вас на ближайший поезд до Гамбурга, а затем – на пароход домой. И ваше немецкое происхождение делу не помогает, если вы понимаете, о чем я. Но я их убедил, что такими действиями мы только добавим масла в огонь, создавая впечатление, будто заметаем следы.

– Мне все равно, чего они хотят. Я иду в полицию.

– Зачем?

– Затем, что убили человека. В нашем секторе, между прочим.

– Не стоит спешить. Советы повязали начальника берлинской полиции, Маркграфа, так крепко, что он даже бровью пошевелить не может.

– Как?

Гарднер допил кофе и поставил кружку на стол.

– Учитывая обстоятельства, в этой стране у всех есть темное прошлое, и будущее каждого зависит от того, кто судьи и закроют ли они глаза на те или иные прегрешения. Сразу после взятия Берлина Советы целых три месяца заправляли городом в одиночку. К тому времени как сюда добрались мы, они уже поставили своих марионеток почти на все ключевые посты. Возьмем, к примеру, Маркграфа: прежде он не имел никакого отношения к полиции, был пехотинцем, на Восточном фронте его ранили и взяли в плен. За два года лагеря для военнопленных он стал коммунистом. Полиция пляшет под дудку Советов, а слова «изнасилование и убийство немки в американском секторе» – это музыка для их ушей.

– Я попытаюсь найти честного полицейского, готового провести беспристрастное расследование.

– С таким же успехом можете искать девственницу в борделе. Ладно, допустим, вы найдете святого. А на следующий день русские переведут его на другое дело, арестуют или отправят в один из своих лагерей.

– Да бросьте!

– Послушайте! Легавые находятся в весьма щекотливом положении. Перед войной нацисты объединили все правоохранительные органы в одну организацию. То есть крипо[6] работало рука об руку с гестапо и СД, разведывательным подразделением СС. Недалеко от Рейхстага стоит здание из красного кирпича под названием Роте Бург: там заседало полицейское руководство. Мы до сих пор не знаем точно, кто кем был и что делал во время войны, и не узнаем никогда, потому что архивы уничтожены. Но что мы знаем точно, так это что нацисты регулярно использовали полицию для грязной работы и она подчинялась им беспрекословно.

– Ладно, тогда я обращусь к нашей военной полиции. Поскольку преступление произошло в американском секторе, она обязана заинтересоваться.

– И что именно вы там сообщите? Вы не можете провести опознание: трупа-то нет.

– Труп был, но его спрятали.

– Вам просто-напросто не поверят.

– К счастью, вчера вечером у меня был с собой фотоаппарат, и я сделал пару снимков. – Я указал на свою сумку. – Пленка здесь.

– Прошу прощения?

– Вы не ослышались. Мне только нужно найти место, где ее проявить.

– Надеюсь, вы не заикнулись о ней перед русскими?

– Если бы они знали о пленке, то кричали бы об этом во всех своих газетах, вам так не кажется?

Гарднер поднялся, а я убрал сигареты и провизию из пакета в шкаф. Передвигаясь в крошечном помещении, мы почти задевали друг друга.

– Теперь поедем в Дом Америки, – заявил капитан. – С вами кое-кто хочет познакомиться.

– Кто?

– Некто очень важный. Одевайтесь, я подожду в коридоре.

Гарднер вышел, оставив дверь приоткрытой. Захлопнув окно, я почистил зубы, побрился, переоделся и положил в наплечную сумку шоколадные батончики и несколько пачек сигарет – единственную твердую валюту в Берлине. Когда я переступил порог квартиры, ждавшие в коридоре двое мужчин в форме вежливо попросили у меня ключи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Кройцберг – в описываемое время округ, ныне один из районов Берлина.

Вернуться

2

Ты говоришь по-немецки? (нем.)

Вернуться

3

Гейдельберг – город в Германии, где находится старейший и один из наиболее престижных университетов в стране.

Вернуться

4

В общем составе СС выделялись части «Мертвая голова» для охраны концентрационных лагерей и расправы над узниками, а также войска СС – соединения, которые участвовали в боевых действиях.

Вернуться

5

Джи-ай (англ. G. I.) – прозвище американских солдат. Считается, что своим происхождением обязано аббревиатуре GI (Galvanized Iron – оцинкованное железо) на армейских мусорных баках и других металлических предметах, однако во Вторую мировую войну расшифровка была переосмыслена как Government Issue (казенное имущество).

Вернуться

6

Крипо (нем. Kripo от Kriminalpolizei) – сокращенное название уголовной полиции в нацистской Германии.

Вернуться