Андрей Германович Волос
Персей

© А. Г. Волос, 2025

© Оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука ®

1

– Так не говорят.

– Как не говорят?

– Ну вот так… вот так не говорят. Как вы говорите, так не говорят.

– А как говорят?

– Не знаю, как говорят… но так не говорят.

– С чего ты взял, что так не говорят?

– Просто я знаю, что так не говорят!

– Нет, вы только посмотрите на этого умника!..

– Я не умник, но…

– Сам едва писать выучился, а уже другим указываешь. Так говорят, так не говорят… Кстати, кто тебя научил?

– Отец.

– Ясно… Кто он у тебя?

– Вы не помните? Вы же встречались…

– Ты о чем? Разумеется, помню. Маэстро Марино показался мне дельным человеком. Я имею в виду – чем он занимается?

– Он ткач.

– А, верно. Это я запамятовал. Даже, кажется, вообще разговор не заходил. Зачем же он отдал тебя мастеру Патрицио?

– Зачем в ученики отдают? Хотел, чтобы я выучился на мастера…

– Нет, почему на свое дело не поставил? Чем плохо? Хорошие ткачи всюду ценятся.

– Не знаю.

– Ну понятно. Ладно, что я спрашиваю. Тут и знать-то нечего. Все думают, что золотых дел мастера такие богатые… с ткачом не сравнить. У них ведь всегда золото в руках… а никто не понимает, что золото чужое. Ну что ж. Нашел кому сына отдавать… У мастера Патрицио ты бы выучился мастерству, спору нет. Так бы выучился, что и подумать страшно.

Микеле хотел сказать что-то протестующее, но сдержался.

– А ваш отец кем был?

– Мой-то?

Бенвенуто осторожно закрепил медальон в тисочках, чуть откинулся, присматриваясь. Через некоторое время сощурился, словно разглядев на глади аверса то, чего еще не было, и протянул руку к резцу.

Его отца звали маэстро Джованни. Он великолепно владел флейтой. И мечтал, чтобы сын если не превзошел его в этом искусстве, то по крайней мере стал ровней.

Но Бенвенуто флейту ненавидел. Ему хотелось не музыки, а рисования.

Они насчет этого многажды пытались договориться: дескать, отец позволяет ему рисовать хотя бы несколько часов в день, и тогда Бенвенуто, чтобы доставить ему удовольствие, согласен дудеть, пока не лопнет.

При окончании торга маэстро Джованни всякий раз спрашивал с такой грустью, словно услышал впервые: «Так что же, выходит, ты не любишь играть на флейте?..» Пожалуй, он начал учить его слишком рано, когда мальчикам больше нравятся глиняные свистульки, нежели настоящие инструменты.

Что касается инструментов, то отец сам их конструировал. Из его мастерской выходили удивительные по тем временам деревянные органы, прекраснейшие клавесины, виолы, лютни, арфы. Пусть и нехотя, но уделял он внимание и предметам насущным: сооружал устройства для наводки мостов, придумывал приводные механизмы валяльных мельниц, молотилки, водоподъемные машины. Еще он изумительно работал по слоновой кости…

Но гордился маэстро Джованни лишь музыкальным даром. Прочие таланты ни в грош не ставил, уделял им время через силу и лишь в случае крайней необходимости.

Поэтому, когда флейтщики Синьории позвали его к себе, то есть наконец-то признали в нем настоящего игреца, он от радости окончательно все забросил. И года полтора пропадал в их компании. Но потом Лоренцо Медичи обнаружил, что маэстро Джованни свихнулся на почве флейты (притом что флейтщиков у него было более чем достаточно, а вот инженеров не хватало) и приказал выставить его из ансамбля – да так, чтоб ноги его там больше не было.

Отец ужасно обиделся, рассердился… Зато принялся за дело. Кажется, именно тогда он сделал то знаменитое зеркало.

– По слоновой кости ему равных не было, – сказал Бенвенуто, осторожно выбирая резцом крупицы золота. – Например, зеркало. Круглое – примерно локоть в поперечнике, в раме из слоновой кости. Вокруг рамы семь костяных пластин-медальонов. На каждом он вырезал одну из семи добродетелей. Если зеркало поворачивать, медальоны ходят по кругу, будто планеты вокруг Солнца.

– Ишь ты, – завороженно сказал Микеле.

– А на раме… на раме он вкруговую так, красивыми буквами… Ну, что-то вроде девиза. Rota sum: semper, quoquo me verto, stat Virtus.

– И что это значит?

– Я – колесо!.. куда меня ни крути, везде добродетель. Это на латыни. Ну, или лучше так сказать: куда бы ни вращалось колесо Фортуны, добродетель стоит твердо… Он много чем занимался. Можно сказать, он был зодчий. И музыкант.

– Зодчий? Зодчие ведь богаты?

– Не знаю. Во всяком случае, не все. И потом, отец не только дома строил. Даже наоборот, как раз до строительства домов у него руки не доходили. Но много разного придумывал… Ты записываешь? Зачем? Я же просто так рассказываю.

– Просто так – это даже интереснее, чем когда специально.

– Разве? Ладно…

– А писать он умел?

– Вот тебе раз. Конечно умел.

– И вас научил?

– Ну да… у всех все примерно одинаково. Отцы, сыновья…

– И латыни вы у него научились?

– Не сказал бы, что я так уж научился латыни…

Микеле скрипел пером. Бенвенуто с усмешкой посматривал на него.

– То есть это все, что вы знаете?

– Ты о чем?

– Ну… Эта поговорка насчет Фортуны – все, что вы знаете на латыни?

– Да как сказать… Почти.

– Не много…

– Что еще за тон?! – возмутился вдруг Бенвенуто. – Много, не много!.. Это не так просто – выучить латынь! Что такое, вообще! Сколько раз повторять: ты должен относиться ко мне уважительно!

– Я уважительно…

– Ну конечно!.. очень уважительно.

– А как надо?

– Не знаешь, как надо? Не так, будто я торговка в овощном ряду! Просто уважительно. Выражаться уважительно.

– И как я должен уважительно выражаться?

– Хотя бы обращаться ко мне как положено – «хозяин». Я тебе хозяин, а не продавец морковки. Я тебе на праздники даже деньги даю!.. Значит, я тебе хозяин.

– Тоже мне – деньги.

– Опять! Что, мало? Ты со своим упрямством и таких не стоишь! И между прочим, не так просто даю! Не за красивые глаза! Патрицио говорил, что ты отлично умеешь писать! И отец твой то же толковал, когда упрашивал! Он, мол, отлично пишет! А ты вообще не пишешь! Ты только поучаешь меня, как говорят! Так говорят, так не говорят!.. И за что тогда тебе деньги давать? За науку? Ха-ха!..

Микеле оскорбленно посмотрел на Бенвенуто.

– Разве я не пишу? Я пишу. Вот, посмотрите, я записал о вашем отце.

– Я понял, да… Молодец, молодец. Но лучше не писать, когда я еще не собрался с мыслями.

– А когда вы собираетесь с мыслями, то говорите так, как люди вообще не говорят!

– Опять! Замолчи! Не доводи до греха, Христом Богом прошу!

Микеле съежился.

Бенвенуто молча сопел, осторожно работая резцом. Через минуту все же пробурчал:

– Ладно… Хватит пререкаться. На чем мы остановились?

Он высвободил из тисков медальон, сдул мелочь сверкающих опилок и снова всмотрелся, поворачивая рельеф к свету то так, то этак.

* * *

Мастерская Патрицио стояла в самом конце улицы. Однажды Бенвенуто заглянул к нему по пустяковой надобности и обратил внимание на его подмастерья.

Мальчик был строен, кудряв, чист лицом, улыбался, но при этом худ и бледен. Бенвенуто еще подумал, не хворый ли.

Патрицио несколько раз его о чем-то спросил. Бенвенуто приметил: паренек отвечает разумно, лишнего не говорит, но все же с той проницательностью, что позволяет сказать чуть больше во избежание новых вопросов.

Постелив им скатерку, поставив кувшинчик, стаканы и тарелку с сыром, он сел у окна за стол с какими-то бумагами.

Бенвенуто похвалил вино, рассосал кусочек сыра, невзначай завел разговор о подмастерьях.

Патрицио вздохнул: сам знаешь, дельный подмастерье на вес золота. Со стороны-то кажется, что работать с металлом и камнями куда как прибыльно, вот всякий и рвется в ученики к ювелиру. Верно, верно, кивал Бенвенуто.

Да только не у каждого руки из нужного места растут, заметил Патрицио.

Ну, с усмешкой сказал Бенвенуто, у тебя-то, я смотрю, хороший помощник.

Патрицио скривился: дескать, дело обстоит совсем не так гладко, как можно подумать.

Понизив голос, он сказал, что взял мальчика, снизойдя к слезным просьбам его папаши. Но увы: толку большого не оказалось. Может быть, не все так плохо, просто надо мальчишке чуточку повзрослеть. Ну а пока Патрицио приспособил его к бумажным делам, до которых сам не большой охотник. Бенвенуто знает эту мороку: расходные книги, письма клиентам… да мало ли всякой писанины.

А что до подмастерьев, ему обещали одного постарше, смышленого и рукастого. На следующей неделе придет на смотрины. Ладно, будет двое… прокормит как-нибудь и двоих.

– И что же, у него правда хороший почерк? – безразлично спросил Бенвенуто.

– Микеле, душа моя! – окликнул Патрицио. – Покажи-ка нашему уважаемому гостю какую-нибудь свою писульку!

Микеле принес исписанный лист. Бенвенуто похвалил, мальчик зарделся.

Через день Бенвенуто пришел снова.

Патрицио не стал ни упираться, ни набивать цену: тут же согласился уступить парня – и даже, как показалось Бенвенуто, с облегчением.

Микеле переехал к нему. Некоторое время Бенвенуто не мог на него нарадоваться. Даже удивлялся, почему такая простая мысль не пришла раньше.

Прежде ему приходилось отрывать время от работы, и его записки двигались чрезвычайно медленно – именно по той причине, что обычно у него не находилось на них досуга.

Теперь же он спокойно занимался своими делами, сосредоточиваясь на замыслах, резцах и материале, а то, что при этом между делом вспоминал и наговаривал, Микеле записывал красивым почерком в толстую тетрадь.

Фелиса поначалу не одобрила выбор Бенвенуто. Несколько раз саркастично интересовалась, зачем хозяин подобрал этого малолетнего старичка. Какой от него в доме прок.

В пререкания Бенвенуто не вступал, сам же не переставал удивляться разумности мальчика. Казалось бы, откуда – едва исполнилось четырнадцать…

Что же касается здоровья, то скоро Микеле окреп, распрямился и уже через полгода стал, на взгляд Бенвенуто, самым красивым юношей в округе.

Бенвенуто невольно любовался им, баловал, одевал так, как если бы мальчик был ему родным сыном.

Фелиса тоже сделалась к нему благосклонней.

Время от времени Микеле хаживал благодарить прежнего хозяина: дескать, спасибо, маэстро Патрицио, что отпустили меня к маэстро Бенвенуто. Женевра, жена Патрицио, бывшая лет на двадцать моложе мужа, всякий раз игриво спрашивала: «Мышонок, что ты сделал, чтобы стать таким красавцем?» – когда он жил у них, они, видите ли, вместо того чтобы кормить мальчишку как следует, звали его мышонком.

Микеле серьезно отвечал: «Мадонна Женевра, это мой новый хозяин Бенвенуто сделал меня таким: не только значительно красивее, но и гораздо добрее».

И все было хорошо, но однажды Микеле надавал злых колотушек другому ученику, мальчику на два года его младше.

Вернувшись домой, Бенвенуто застал ребенка в слезах. Начав допрос, услышал, что старший прибил его без всякой причины.

Виновник происшествия стоял, опустив голову и кусая губы.

– Дело не в том, с причиной или без причины, – хмуро сказал Бенвенуто. – Я сейчас в этом разбираться не буду. Одно скажу: чтобы впредь ты в моем доме никого больше пальцем не трогал. Не то узнаешь, как могу тронуть я!

Если бы парень и дальше молчал, все бы этим и кончилось.

Однако Микеле вздумал умничать: смело отвечал хозяину, да еще со свойственным ему остроумием.

Бенвенуто вскипел и учинил наглецу жестокую выволочку.

Но еще хуже было то, что, когда Микеле вырвался из хозяйских рук, он без плаща и шапки выбежал вон – и пропал.

Просто пропал!..

Два дня Бенвенуто ума не мог приложить, куда он делся. И волновался, и нервничал, и корил себя за несдержанность. В конце концов, что такого Микеле сказал? Конечно, лучше было бы ему не распускать язык… А ему самому руки распускать – лучше?.. Ох как неловко получилось!.. Где же он?.. Что с ним?..

На третий день в мастерскую заглянул дон Дьего, испанский дворянин. Бенвенуто с готовностью исполнял кое-какие его заказы, дон Дьего восхищался искусством Бенвенуто, и время от времени они проводили часок за стаканом вина и дружеской беседой.

Однако в этот раз дон Дьего пребывал явно не в своей тарелке. Неловко запинаясь, он сообщил, что пришел не по своим делам, а по просьбе маэстро Патрицио: известить Бенвенуто, что Микеле вернулся к прежнему хозяину. И не мог бы Бенвенуто отдать шапку и плащ, а то несчастному совершенно не в чем выйти на улицу.

Бенвенуто остолбенел. Шапку и плащ! Это что же, он может так бессовестно его бросить?! Только шапку отдай?! А больше ничего не нужно?!

– Вот как! – угрюмо пробормотал он. – Ну что же… Я вам так скажу, дорогой дон Дьего. Это правда, от Микеле три дня ни слуху ни духу. Но чтобы он вернулся к Патрицио! – о таком я и подумать не мог. Кроме того, если бы Патрицио сразу передал, что Микеле ушел к нему… Но он трое суток не изволит сообщить, что у меня больше нет помощника! Это как, дон Дьего?

– Не знаю, маэстро Бенвенуто, – пролепетал дон Дьего.

– А ведь мы с Патрицио твердо договорились, – вкрадчиво сказал Бенвенуто, глядя на него почти с нежностью. – Я заплатил отступные, и Микеле законно стал моим подмастерьем. А мой подмастерье не может снова жить у Патрицио. Пусть делает что хочет, но чтобы там и духу его не было!

Слушая, дон Дьего то крутил в руках шляпу, то теребил манжеты. Пару раз открывал рот, но так и не осмелился ничего сказать и в конце концов ушел, сердечно простившись.

Однако на следующий день он, еще более смущенный, явился снова. Маэстро Бенвенуто, поверьте, Патрицио не хочет ничего плохого, он всего лишь просит вернуть платье Микеле, а то бедняге буквально нечего надеть…

– То есть он еще там?! – взревел Бенвенуто, когда к нему вернулся дар речи. – Синьор Дьего, вот что я вам скажу! Я не видел никого щедрее и порядочнее вас. А этот Патрицио – бесчестный нехристь! Вероятно, он сошел с ума, что снова присылает вас с такими поручениями. Так или иначе, передайте ему следующее. Если он сегодня же не приведет ко мне Микеле, я его убью. Времени у него – до той поры, когда зазвонят к вечерне. Равно скажите и Микеле: если он в тот же час не уйдет от Патрицио, я сделаю с ним немногим меньше того, что уготовано прежнему хозяину!

Добродушный Патрицио не ожидал такого поворота, рассчитывая, вероятно, на какое-то иное, более человечное к себе отношение. Он ведь и правда не хотел ничего плохого, кто виноват, что так получилось!..

Но когда дон Дьего передал слова Бенвенуто, Патрицио с необыкновенной ясностью осознал, на краю какой бездны очутился. Ломая пальцы, ювелир причитал, что проклинает тот день и час, когда совершил роковую ошибку. Но кой толк теперь в его проклятиях! – что бы он ни сделал для исправления, Бенвенуто все равно лишит его жизни!..

Испуганный Микеле сбегал за отцом. Разобравшись в сути дела, маэстро Марино посоветовал Патрицио поступить именно так, как было велено.

– Нет-нет, я не пойду! – отвечал Патрицио, едва не плача. Вы не понимаете, он просто сумасшедший! Теперь-то я смекнул, что от таких лучше держаться подальше! Но разве мог я знать, когда заводил знакомство, чем оно в итоге обернется? А оно вон как повернулось: так повернулось, что ни в чем не повинному Патрицио придется покинуть этот мир!..

Ломая пальцы и стеная, он умолял Микеле пойти к Бенвенуто с отцом. И передать, что Патрицио тоже бы, конечно, явился, но он лежит без памяти в смертельной горячке и, по всей вероятности, скоро сам по себе, без какого-либо содействия этого зверя Бенвенуто, отдаст Богу душу.

Маэстро Марино мягко возражал. Дон Дьего соглашался с маэстро Марино и тоже уговаривал Патрицио. Я совсем не уверен, говорил дон Дьего, что дело и впрямь дойдет до смертоубийства. Но если ты оставишь нас, выйдет очень большой скандал. Бенвенуто ведь именно так велел тебе: лично привести к нему Микеле, а не отправить парня с кем-то другим.

– Послушай нас, Патрицио! – настаивал дон Дьего. – Не бойся! Я пойду с вами! В случае чего я стану на твою защиту!

Когда до благовеста осталось совсем немного времени, Патрицио поддался уговорам, и они выступили всем обществом.

Между тем Бенвенуто в кольчуге и с оружием расхаживал по мастерской, прислушиваясь, не раздался ли уже первый удар колокола.

В дверь постучали.

Первым вошел раскрасневшийся дон Дьего, за ним Микеле, следом маэстро Марино, последним – трясущийся Патрицио.

Бенвенуто смотрел на них мертвящим гневным взглядом.

Патрицио пролепетал:

– Бенвенуто, вот я привел вам Микеле!.. Клянусь, я случайно задержал его!.. Это получилось нечаянно, я совсем не хотел вас обидеть!

Тут вступил и Микеле.

– Хозяин мой, простите меня! – сколь можно проникновенно и почтительно сказал он. – Позвольте мне остаться! Я буду делать все, что вы мне прикажете!..

– Ты хочешь доработать условленный срок? – хмуро спросил Бенвенуто.

– Нет! – ответил Микеле. – Я хочу никогда больше с вами не расставаться!

Бенвенуто помолчал, опустив голову. Потом со вздохом обернулся и хмуро сказал ученику, которого недавно прибил Микеле:

– Пьетро, милый!.. подай-ка мне тот сверток… Вот, Микеле. Здесь все платье, что я тебе дарил. Шапка и плащ тоже. Возьми – и вместе с этим получай свободу. Иди куда хочешь. Ты мне больше не нужен.

– Вот тебе раз! – изумился дон Дьего.

– Но почему?! – плачуще воскликнул Микеле.

Бенвенуто молчал, Микеле плакал, дон Дьего разводил руками, маэстро Марино твердил, что не встречал более благородного человека, чем Бенвенуто, и, если б на склоне лет не увидел воочию, никогда бы не поверил, что такие вообще бывают на свете!..

Бенвенуто все еще не понимал, кто это такой.

– Хозяин, это же маэстро Марино, мой отец! – воскликнул Микеле. – Видите, как он вас умоляет!

– Ах, отец!.. Простите меня, маэстро Марино, я сразу не уяснил. Ну что ж… Ладно, маэстро Марино. Ради вас я возьму его обратно.

* * *

– Ну хорошо, – сказал Бенвенуто, снова закрепляя медальон. – Так на чем мы остановились?

– Мы остановились… перед тем как вы об отце начали рассказывать?

– Да.

– Ну, я сказал, что так не говорят…

– Ты неисправим, Микеле, – заметил Бенвенуто. – Тебе хоть кол на голове теши. Все равно не перестанешь умничать. Я мог бы сказать, что тебе свойственно баранье упрямство. Но ты гораздо упрямее барана. Ты просто осел!

– Вам виднее… пожалуйста… я же написал, как вы сказали. Хотя так и не говорят…

– Хватит!.. Не важно, как говорят. В конце концов, это просто слова.

– И что? Я и пишу слова.

– Слова! А есть вещи куда важнее слов!.. Мы же не просто так слова пишем! Я не собираюсь говорить просто слова! Всякий дурак может говорить слова! И обычно в этих словах нет никакого смысла!.. А я говорю о важных вещах! Вот и записывай теми словами, что мне подвернулись. Не имеет значения. Какими словами ни записать, важные вещи никуда не денутся.

– О каких важных вещах? Вы ведь просто рассказываете, как жили…

– Не знаешь, какие бывают важные вещи?

– Нет… ну, то есть… Нет, не знаю.

– Да вот такие и бывают. Жизнь и смерть, например.

– При чем тут смерть?

– Да при том, что сегодня ты стучишь зубилом, а завтра бац! – шагайте за лопатами. Однажды отец услал меня в Мантую: поезжай, говорит, от греха подальше, дескать, а то тут чума. Как будто в Мантуе что-то другое… Я и уехал, а когда месяца через три вернулся, так уже никого не было: ни отца, ни двух сестер. Ни зятя, ни племянников. Всех Господь прибрал. Собака была, и та сбежала.

– Куда сбежала?

– Откуда я знаю куда. Наверное, отправилась пропитание искать. Не подыхать же ей там с голоду.

– Чума – она такая…

– Ну да, чума.

– Да… В позапрошлом году дядька мой, отцов брат, тоже умер. Мы-то уехали в Сиену. Все бросили и уехали. А он остался.

– Бежали то есть.

– Почему – бежали?

– А как еще, если все бросили?

– Не знаю…

– Бежали, конечно… И правильно сделали. А мой отец уперся, вроде твоего дядьки. Я просил его, умолял… Куда там. Он тут, видите ли, жизнь прожил. А сестра не хотела одного его оставить… Ну что ты хочешь, чума.

– Да, чума…

– Ну, чума чумой, а от человека тоже кое-что зависит. Я когда-то жил в одной деревушке милях в пяти от Рима. В Риме была чума… в деревушке тоже была, но в деревушке такая… – Бенвенуто пренебрежительно махнул рукой. – Ну, такая, знаешь, не очень напористая.

– Ага…

– А в Риме у меня был друг… Серджио его звали. И я ему все толковал: Серджио, дорогой, бросай все, поедем со мной, там спокойней. Мальчика за ним дважды посылал.

– Мальчика?

– Ну да, мальчика. Из той деревни мальчика. А он, видите ли, не мог. Работа у него, видите ли, была срочная. Денежная и… и довольно славная. И что?

– Что?

– Да ничего. Умер месяца через два. Все о работе заботился. Ну и что? Так и не закончил.

– Да…

– Мальчик потом тоже умер.

– И мальчик умер?!

– Умер, да. Но он не в Риме, он в этой деревушке умер.

– Но мальчик-то почему умер?

– Что за нелепый вопрос!.. Почему мальчики умирают? Говорю же – чума. Чума есть чума.

– Нет, я понимаю… Мальчики тоже умирают.

– Да, мальчики тоже умирают. Не все, конечно. Некоторые. Некоторые да, а некоторые нет. Но некоторые да. Ты вот, например, думаешь, что ты вечный, что ли?

– Я?

– Ты думаешь, что вечный, пока жив. А потом хлоп – оказывается, не жив, а уже умер.

– Не знаю…

– Не знает он… Что тут знать? Ладно, хватит болтать. На чем мы остановились?

– Наш добрый предводитель решил, что в следующее воскресенье все мы придем к нему ужинать.

– Ага. Ну да. Наш добрый предводитель решил, что в следующее воскресенье все мы придем к нему ужинать… Написал?

– Да.

– Так… И что каждый из нас обязан привести свою галку.

– Какую галку?

– Что? Ты не знаешь, что такое галка?

– Птица?

– Ну, в некотором смысле. Нет, не птица. В Риме так зовут женщин. То есть не всех женщин, а… а некоторых женщин. Погоди-ка, который час?.. Знаешь что, давай на сегодня остановимся. Мне пора. Прибери здесь. Прибери как следует.

– Да приберу я, приберу. Как будто я не прибираю. А что так рано?

– Дела.

– Только интересное началось…

– Перестань. Раньше, что ли, неинтересное было?

– Всякое…

– Раньше тоже все было очень интересное. Ты просто не понимаешь. Ты молод еще. Тебе пока лишь бы за сиську подержаться, о другом и мыслей нет.

– Ну и зря вы так говорите, хозяин…

– Зря, не зря… Куда я дел платок?.. Все. Мне пора. Завтра расскажу. Ты слышал меня? – прибери как следует.

– Сто раз слышал. А потом что делать?

– Что тебе делать? Что за вопрос? Я тебя за что кормлю? Тебе нечего делать?

– Ну, мы же больше не будем записывать…

– Ну и что? Других дел нету? Других дел полно. Завтра будем записывать. И потом, по-твоему, записывать – это дело?

– Не знаю. Вы же сами хотите.

– Я хочу!.. Вообще-то, это баловство. Но у меня есть причина.

– Какая причина?

– Помоги-ка… спасибо. Такая причина, что люди всяческого рода, которые совершили что-нибудь доблестное… или хотя бы похожее на доблесть… должны своею собственною рукою правдиво и честно описать свою жизнь.

– Доблестное?

– Доблестное, да. Но не ранее, чем по достижении сорокалетнего возраста.

– Так вы, значит, совершили что-то доблестное?

– Микеле, ты дурак? Ты уже сколько времени у меня, а еще ничего не понял?

– Что вы сердитесь? Я просто спрашиваю. Ладно, все я понял… я не дурак. Но ведь вы не своей рукой…

– Ну, это просто так сказано. Какая разница, своей или не своей. Не своей, потому что у меня руки всегда заняты.

– Ну и отдохнули бы.

– Ну да. Отдохнул бы. А кто дело будет делать? Герцог медальный чекан заказал. Герцогиня просит две вазы и шкатулку. Ты будешь делать?

– Другие подмастерья же есть… И мастера…

– Подмастерья!.. У них руки не из того места растут.

– У вас у всех руки не из того места растут…

– Микеле, молчи уже, очень тебя прошу!

– Да я ничего.

– Вот и хорошо. Поэтому я говорю, а ты пишешь. В сущности, это одно и то же.

– Разве?

– Микеле, не своди меня с ума. Когда уберешь здесь, пойди к Антонио. Он собирался за дровами. Поедешь с ним, поможешь. Вернетесь, Фелиса вас покормит.

– За дровами!.. Это же до вечера!

– Не шуми. Она даст вам чего-нибудь в дорогу. Ступай, мне нужно перед уходом кое-что собрать.

Ворча, Микеле с грохотом отодвинул стул, захлопнул тетрадь, завинтил крышку железной чернильницы, потоптался еще, осматривая стол в поисках беспорядка. Бенвенуто наблюдал за ним, пряча улыбку за насупленными бровями.

– Все, – обиженно сказал Микеле. – Я пошел, хозяин.

* * *

Он занимался мелочами, какие всегда отнимают время у немолодого человека, собравшегося выйти из дома, но думал не о них, а о том, что герцог не просто так велел явиться до обеда.

Зачем бы? Обычно в эти часы Ко́зимо вплотную занят делами города, делами государства…

Может быть только одно объяснение: сегодняшний визит Бенвенуто тоже относится к государственным делам.

А какое у Бенвенуто государственное дело? Известно какое: поставить на площади Синьории статую Персея!..

Наконец-то герцог взялся за ум. Он желает спланировать, в каком порядке предоставить Бенвенуто все, что требуется ему для окончания несуразно затянувшейся работы.

Восемь лет… скоро девять! Когда-то он был уверен, что потребуется полгода. Да и кто бы думал иначе?..

Он наводил порядок, раскладывал по местам инструменты, а сам, немного взбудораженный открывшимися перспективами, невольно вспоминал, как все начиналось.

Герцог принял его так, словно долгие годы страстно мечтал об этой встрече – и наконец-то получил возможность выразить Бенвенуто свое благорасположение.

Герцогиня не отставала от мужа. Они наперебой расспрашивали, над чем трудился он для короля Франциска, требовали подробностей, ловили каждое слово, ахали и восторгались.

Понятно, что Бенвенуто, сладко польщенный вниманием их светлостей, не только поведал все в самых мелких и живых деталях, но и расцветил рассказываемое, и даже кое-что прибавил – короче говоря, распустил хвост выше всякой меры.

При этом он явился к герцогу Козимо вовсе не ища службы, а единственно, чтобы исполнить долг: ведь он оставался гражданином Флоренции, по завету предков приверженным Медицейскому дому. У него не было оснований чураться нынешнего правителя, а были, наоборот, все причины оказать ему полагающееся уважение.

– О, сколь малая награда за столь изумительные труды! – воскликнул Козимо, когда речь неизбежно зашла о деньгах. – Не думал, что Франциск столь скареден!.. Ты так превозносишь французского короля, Бенвенуто! Но я чувствую, что ты хвалишь его не по справедливости, а лишь по свойственной тебе доброте! Признай!.. Мне грустно это слушать… Милый Бенвенуто, если бы ты взялся сделать что-нибудь для меня, я бы платил тебе совсем по-другому.

– Ваша светлость, – смиреннейше отвечал Бенвенуто. – Было бы подло мне высказываться иначе, памятуя о великих благодеяниях, оказанных мне его величеством. Не извлеки он меня из той неправедной темницы, куда папа Павел по нелепому навету меня кинул, мы бы сейчас с вами, ваша светлость, не разговаривали…

– Навету?

– Меня обвиняли в похищении папских драгоценностей.

– Это во время осады замка Святого Ангела? При покойном папе Клименте?

– Совершенно верно, ваша светлость.

– Я слышал об этой истории, – поморщился Козимо.

– Участвовать в ней лично было значительно горестней, – поклонился Бенвенуто. – В конце концов они уяснили, что я ничего не брал. Но будь я хоть трижды невиновен, отпустить меня все равно было нельзя: ведь я бы не стал молчать об их произволе! И они принялись деятельно меня умерщвлять…

– Какая низость, – вздохнул Козимо. – А ведь я его довольно хорошо знал…

– Ваша светлость, я знал его еще в ту пору, когда он звался кардиналом Фарнезе. Тогда между нами случались кое-какие недоразумения… с годами я стал самонадеянно полагать, что все забыто.

– И что же, в конце концов освободили?

– Да как сказать… Признаться, я сам кое-что для этого сделал: бежал, прыгнул с крыши, сломал ногу, едва не погиб. Они бы все равно меня добили… Тут-то король Франциск и проявил участие: мало того что вырвал меня из лап этих негодяев, но еще и дал возможность спокойно трудиться. Благодаря ему я и смог создать эти чудесные, по словам собственной вашей светлости, работы!..

Бенвенуто осекся: ему показалось, что чем больше он хвалит Франциска, тем меньше это нравится Козимо.

– Хорошо, очень хорошо, – холодно сказал герцог. – Но если ты захочешь поработать для меня, я тем паче не останусь в долгу. Уверяю тебя, ты будешь поражен моей щедростью. Кроме того, одна из твоих скульптур могла бы украсить площадь Синьории… как думаешь?

– Светлейший мой государь! – заволновался Бенвенуто. – Что вы говорите! Моя работа? На площади? Там собраны самые изумительные творения нашей школы!.. Скульптуры великого Донателло!.. Величайшего Микеланджело! Если ваша высокая светлость желает мне такой чести, я приложу все старания, чтобы вас удовольствовать! Хотите – мрамор, хотите – бронзу!..

– Бронзу? – задумчиво повторил герцог, словно пробуя слово на вкус. – Что ж, это было бы славно… А сможешь отлить мне Персея? – спросил он, явственно воодушевляясь. – Меч в одной руке, отрубленная голова Медузы – в другой! Сумеешь?

Бенвенуто так сощурился, словно пытался во что-то вглядеться.

– Ваша светлость, это надо пробовать, – в конце концов сказал он. – Благоволите приказать, я поработаю над моделью. Если одобрите…

– Да-да! Именно так!

– …тогда мне понадобятся разного рода условия…

– Об этом не беспокойся, Бенвенуто! – весело отвечал герцог. – Ты просто составишь перечень! Как только подашь ходатайство, я широчайшим образом его удовлетворю!..

Эх, если бы он догадался тогда попросить договор… и в договоре определить все, что ему было нужно…

Но в ту пору ему неоткуда было знать, что герцог Козимо имеет натуру скорее купца, нежели герцога.

И потому он вел себя с его светлостью как с герцогом, а не как с купцом.

2

Ему и правда уж пора было идти, но в самое неподходящее время домашние принялись чуть ли не хватать за пятки.

Сначала Фелиса с необъяснимой воинственностью объявила, что у нее давно кончились хозяйственные деньги. Так что, если Бенвенуто предполагает сегодня прилично ужинать, пусть даст еще.

Бенвенуто с ледяным спокойствием ответил, что тысячу раз просил не требовать денег у него вот так, на ходу, когда он и без ее нелепых наскоков не может толком собраться с мыслями, – а его-то мысли вовсе не о ветчине и луке, как она могла бы догадаться, а о таких вещах, которые в ее куцей головенке и уместиться не смогут!..

– Ах вот как: головенке! – удивилась Фелиса.

Именно! Разве так трудно найти подходящее время?.. Чтобы он мог спокойно разобраться, сколько и на что было потрачено!.. И каким образом на их грошовое хозяйство утекает такая прорва денег?.. В этом случае не возникает затруднений в получении новой суммы, ибо, как она отлично знает, он совсем не скряга, относится к ней с должным уважением и всегда выдает требуемое. А если она думает, наоборот, что он вот так, на ходу, с одной ногой в сапоге, начнет швыряться новыми кошельками, не зная, куда делись прежние, то она очень и очень ошибается.

Вы, хозяин, думаете, что я воровка, скорбно заключила Фелиса. Пусть так, хоть это и обидно. Но все же дорогому ее хозяину следует иметь в виду, что, вообще-то, ей все равно, что про нее думают всякого рода верхогляды, неспособные разобраться в людях и на маковое зерно. Она-то про себя знает, какая она! Она-то знает, что если захочешь вторую такую найти, так только наищешься досыта, а уйдешь несолоно хлебавши!.. Но дело даже и не в этом, а в том, что если хозяин собирается в ужин трескать один сельдерей с огурцами, так пусть вообще ничего не дает, овощей еще дня на три, как-нибудь пропитаются, разве что лучше было бы хотя бы маслицем сырье покропить, да уж что делать, если в кармане ни гроша.

Пока они с ней столь увлекательно препирались и покрикивали, заглянул Антонио с известием, что пегий захромал, а серая совсем уж скоро разродится, так можно ли в повозку взять кого другого?

– Кого еще другого? – возмутился Бенвенуто. – Ты ошалел? Все другие – верховые.

Например, каурого, настаивал Антонио.

Каурого?! Вот еще! Каурого ты мне вечером заседлаешь, он мне свежий будет нужен! А почему захромал?

Не знаю, почему захромал, обиженно отвечал Антонио, надо коновала звать. Может, опять бабка у него… у него два раза в год что-то с левой бабкой.

Ну так зови, раздраженно сказал Бенвенуто.

А за дровами тогда как ехать, если все тут будут забракованные, саркастически поинтересовался Антонио. Сам я в телегу запрягусь, что ли? Надо было купить тех двух битюгов, что мастер Бертини продавал…

– Учить ты меня будешь битюгов покупать! – Антонио горестно пожал плечами.

– Мула запряги, – сухо сказал Бенвенуто.

– Мул дрова не тянет, – возразил Антонио.

– Не наваливай полную телегу, – заорал Бенвенуто. – И не приставай ко мне! Я зачем тебя держу? Чтобы ты занимался хозяйством! Знать не хочу про твоего пегого! Если будешь донимать меня своими пегими, я тебя на мызу отправлю! Ты понял?!

Да понял я, понял, обиженно отвечал Антонио, пятясь во двор. Уже и сказать ничего нельзя…

* * *

Выйдя наконец со двора, он направился в сторону рынка.

Его дом стоял в тупичке близ ювелирного квартала, чуть на отшибе, и всей ходьбы до дворца, если не добиваться колотья в боку, было минут двадцать.

Приплюснутая, круглая, похожая на пирог башенка с кубом бастиона скрылась за деревьями и стенами зданий. Он вышел на рыночную площадь и взял правее, к лавкам ремесленников.

Кланяясь знакомым и когда всего лишь касаясь пальцами края пунцового берета, а когда и приподнимая его (перо нынче было сиреневым), он потратил несколько минут, перекинувшись кое с кем словечком, чтобы уяснить, не подорожало ли серебро. На прошлой неделе все только и толковали о неминуемых неприятностях. Нынче фокус общего интереса необъяснимо сместился в сторону слоновой кости. Бенвенуто со слоновой костью не работал, а потому, выслушав два или три взволнованных мнения насчет того, что слоновая кость уже прямо режет, что будет дальше, вообще трудно представить, что же касается серебра, то оно, как ни странно, стоит и даже не шатается, пошел восвояси успокоенным.

Мысль о дорожающем серебре растаяла, на смену ей пришла мысль о Микеле.

Хороший он мальчик. Да… Он надеялся с его помощью справиться быстрее. Нет, никак, все что-то мешает.

Так, видите ли, не говорят.

Бенвенуто усмехнулся.

Вообще-то, даже если бы Микеле беспрестанно его не поучал, быстрее дело все равно бы не шло. Вспоминать трудно. То и дело понимаешь, что что-то забыл. Так глупо устроена память: забываешь не только все на свете, забываешь даже, что именно забыл!.. Что-то, может быть, самое важное. А соберешься с мыслями – да ну, оказывается, ничего особенного. Можно было и не трудиться.

А бывает, такое всплывет, что не то что другому, себе стыдно напомнить…

А временами кажется, что все это вообще уже не имеет значения. Прошлое прошло и никогда не вернется. Оно сделало свое дело и исчезло. Оно умерло. Его нет…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.