Кэри Томас
Язык магии
Книга 2
Узоры тьмы

© И. А. Тетерина, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

Моему мужу Джеймсу Уильямсу, который сопровождает меня среди теней и всегда видит мой свет

Из Хада выход есть.

Поговорка ведьм Хада

Одного увидишь – упадешь,
Двух – заплутаешь,
Трех – что-то вспомнишь,
Четырех – заподозришь,
Пятерых – к сердцу,
Шестерых – ко тьме.
Семерых – умрешь
Или научишься летать.

Песенка о воронах. Песни матушки Метелицы

Ключевые фигуры

Анна Эверделл – наша главная ведьма, выросшая в тени своей тети. Та строго запрещала ей творить магию и приучала подавлять эмоции, завязывая узлы на специальном шнурке – наузе.

Вивьен Эверделл – злая и жестокая тетка Анны. Принадлежит к роще ведьм, известных как наузники, которые верят, что магия греховна и несет опасность.

Мари Эверделл и Доминик Крукшенк – мать Анны, ведьма, и ее отец, коун, трагически погибшие насильственной смертью, когда Анна была еще совсем малышкой.

Селена Фоукс – старая подруга семьи, которая училась в одной школе с Вивьен и Мари; гедонистка и обольстительница, специализирующаяся на приворотных зельях.

Эффи Фоукс – выращенная Селеной, безбашенная и не признающая авторитетов Эффи назначила себя главой школьного ковена. Единственное ее слабое место – это…

Аттис Локерби – лучший друг и не особенно даже тайный любовник Эффи. Отчаянный любитель флирта и дамский угодник; частенько зависает у себя в кузнице.

Роуэн Гринфинч – острая на язык, помешанная на парнях и самокритичная участница школьного ковена; любимица рощи травников, которые специализируются на растительной магии.

Миранда (Мэнди) Ричардс – нервная и амбициозная участница ковена; происходит из семьи коунов.

Соковыжималки – Дарси, Оливия и Коринн – зловредные и безжалостные девчонки из их параллели в школе, прозванные так из-за пристрастия к свежевыжатым сокам, которые они пьют каждое утро.

Питер Ноуэлл – давний школьный краш Анны, один из самых красивых и популярных мальчиков в параллели.

Берти Гринфинч – мама Роуэн, абсолютная легенда среди травников. Умеет чудесно обниматься.

Песахья – человечек, чья кожа покрыта словами. Живет в волшебном книгохранилище, расположенном глубоко под Британской библиотекой. Помог Мари, когда та пришла в библиотеку в поисках способа снять проклятие.

Яга Бабанова – древняя ведьма со склонностью наводить кошмарные иллюзии и с нездоровой любовью к загадкам. Слегка не в себе.

Семерка – самые могущественные ведьмы и защитницы магического мира.

Охотники – существует мнение, что за охотой на ведьм в темные века стояла секта из пяти членов. Однако большинство нынешних ведьм считают, что это всего лишь легенда.

Краткое содержание предыдущей книги

Шесть женщин с одинаковыми лицами обнаружены повешенными в окнах Биг-Бена. Загадка безликих женщин взбудоражила мир обычных людей, коунов, в то время как миру магии известно, что это Семерка, защитницы всех ведьм: шесть найдены повешенными, седьмая бесследно исчезла, – но кто убил их?

Тетка Анны, постоянно живущая в страхе перед тем, что их с племянницей магические способности выплывут наружу, предупреждает Анну, что это может привести к возобновлению охоты на ведьм. Анне в скором времени предстоит пойти по тетиным стопам и тоже стать наузником, подвергнувшись церемонии Связывания, которая навсегда лишит ее магической силы.

Однако устоявшийся уклад их жизни нарушается, когда на пороге их дома появляется старая подруга семьи Селена с дочерью Эффи и закадычным приятелем последней Аттисом. Эта парочка поступает в ту же школу, где учится Анна, и заманивает ее в ковен, убеждая заняться магией. Однако, когда заклинания Анны раз за разом приводят к появлению Ока, спиралевидного узора из семи концентрических кругов, считающегося проклятой меткой, Анна вынуждена подвергнуть сомнению все, что ей известно о смерти ее родителей. Они погибли, когда девочка была совсем крошкой: отец задушил мать, а затем покончил с собой после того, как она обвинила его в измене.

Анна обнаруживает, что ее родители погибли в том самом доме, где она живет, в комнате на верхнем этаже, которую тетя запирает от нее на ключ. В поисках ответов она углубляется в скрытый от глаз простых смертных магический мир Лондона. Однако подозрения о магии с каждым днем все больше и больше просачиваются в новости, а некая загадочная организация начинает расследование смертей безликих женщин, предполагая возможную связь с оккультизмом.

Разрываясь между страхами, глубоко укоренившимися в ее душе благодаря тете, и искушением магии, Анна обнаруживает, что ее магические силы стремительно растут. По мере того как они с Аттисом сближаются, а школу охватывает эпидемия отвратительных слухов, порожденная заклинанием, наведенным ковеном, между Анной и Эффи нарастают напряжение и ревность. Кульминации напряжение достигает на летнем школьном балу, где Эффи предает Анну, переспав с Питером, партнером Анны.

В отчаянии девушка возвращается обратно к тете и начинает готовиться к церемонии, которая назначена на следующее утро, однако ночью она проникает в ту самую запертую комнату на верхнем этаже и обнаруживает там своего «отца» – хотя на самом деле это его точная копия, голем, созданный ее тетей для постельных утех. Тетя вынуждена рассказать ей о том, что Анна и Эффи – близнецы, обреченные влюбиться в одного и того же мужчину, причем одна из них из-за него убьет другую. Это проклятие уходит корнями на многие поколения назад: тетя и мать Анны были обе влюблены в ее отца. Тетя утверждает, что Мари предала ее, как Эффи предала Анну, и что в ходе церемонии проклятие должно быть связано. Она предупреждает, что оно затрагивает не только их; что проклятия несут в себе могущественную магию и, учитывая все происходящее, только привлекут к ним внимание.

Над Анной производят церемонию. Чтобы завершить ритуал и связать проклятие, она должна принести в жертву Эффи и Аттиса. Но вместо этого она развязывает все узлы на своем наузе, выпуская на волю свою сдерживаемую магию, и одолевает наузников. Аттис тем не менее пытается принести себя в жертву, однако Анна с Эффи объединяют свою магию и спасают его. Анна обращает голема против тети, пытаясь ее задушить, однако не может заставить себя пойти до конца… И тогда на церемонии посвящения в наузники одна из присутствующих – Лианна Уизеринг – довершает дело за нее и убивает тетю.

Селена открывает девочке правду: Мари с Вивьен разошлись на почве любви обеих к отцу Анны, Доминику. Тетя примкнула к наузникам, а Мари сошлась с Домиником. Вскоре забеременев, она стала искать способ положить конец проклятию. Однако, после того как Анна и Эффи появились на свет, Вивьен вернулась, чтобы отомстить, связав волю Доминика и заставив его убить сперва Мари, а затем и себя самого. Шантажом она вынудила Селену помочь ей обставить все так, чтобы ни у кого не возникло сомнений в виновности Доминика, и растить Анну и Эффи порознь. Они намеревались свести девочек вместе после того, как им исполнится шестнадцать, чтобы запустить действие проклятия и затем связать его.

Но тетя не знала, что Мари нашла способ обезвредить проклятие – живое заклинание, чья кровь могла остановить его: Аттис. Селена родила его. Аттис с Селеной условились, что он принесет себя в жертву во время церемонии и тем самым навеки покончит с заклятием. Анна клянется, что не позволит ему снова попытаться убить себя.

Заканчивается книга слухами о том, что Семерка вернулась, но утверждается, что на них ведется охота… Тем временем организация, расследующая их смерть, переименовалась в Бюро профилактики и предотвращения колдовских практик и публично заявляет, что безликие женщины были ведьмами и что магия представляет невыдуманную и растущую угрозу для всего человечества. Ведьмам лучше бы залечь на дно и не отсвечивать, но, после того как выходки ковена в школе попадают на первые полосы новостей, не окажется ли, что они очутились в самом центре бури?

Они встретились втайне. Они встретились во тьме. Свет был ни к чему. Звезды слабо мерцали в вышине. Они тоже были ни к чему. Вокруг высились древние стены, толстые и неприступные, – стены из камня, стены, сотканные из кости и магии, стены, возведенные не ради того, чтобы никого и ничто не впустить внутрь, но ради того, чтобы никого и ничто не выпустить наружу. За ними бурлил Лондон, не спящий даже ночью, шумный и враждебный, внутри же царила тишина. Тишина, словно щетинившаяся колючими иглами. Лондонский Тауэр никогда по-настоящему не был частью города.

Один силуэт в длинном плаще в центре, еще четыре по краям. В вышине темнела луна – Темная луна, созданная для самых темных дел. Они подняли голову, но ночь отпрянула от того, что скрывали под собой их капюшоны, – ибо это едва ли можно было назвать лицами. Наполовину плоть, наполовину черепа. Наполовину живые, наполовину мертвые. Одна половина отражала свет, другая засасывала его в темные провалы – пустоту на тех местах, где находились когда-то глаза, носы и губы, теперь же был один лишь тлен, кости и впадины глубокие, как сама смерть.

Они открыли рот – с одной стороны шевелящиеся щека, губы и язык, с другой череп, зубы и бездна – и заговорили, но слова были слишком чудовищны, чтобы их можно было осмыслить. Слова эти способны заставить ночь съежиться, сорвать звезды со своих орбит, заставить Лондон замереть, а всех его жителей обезуметь от страха. Слова, несшие в себе больше смерти, чем жизни. Они загнанным эхом заметались меж стен, отскакивая от них и вновь возвращаясь; они поднимались все выше и выше, голодные и отчаянные, цепляясь за жизнь, за смерть, а потом преодолели стены и вырвались на волю…

И полетели в ночь, черные, точно перья Хада.

Погребение

Не хороните своих мертвых, ибо они живут среди нас. Покуда их души остаются активными в Хаду, их земные тела следует регулярно омывать, кормить и радовать приношениями; их посмертные дни праздновать, а их алтари почитать.

Уход за мертвыми. Посвящение в ведьмы Хада. Стадия первая

Я не стану смотреть вниз.

Я не стану смотреть вниз.

Я не стану смотреть вниз.

Анна растянула науз между пальцами. Теперь это была скорее привычка, нежели что-то еще. Науз больше не приносил ей успокоения; узлов, помогавших держаться, на нем не осталось – лишь грубая шершавая бечевка, потихоньку начинавшая уже истираться, точно воспоминание. А ведь когда-то в нем было заключено столько всего сразу: ее радости, страхи, затаенные горести, подавленные желания, гнев и ненависть и даже, пожалуй, любовь. Ее жизнь с тетей, упорядоченный набор накрепко связанных эмоций, которые ей запрещалось испытывать. Но узлов больше не было. Почему же я все равно ничего не чувствую?

Небо было цвета серой пустоты; вороны, перелетавшие с дерева на дерево, черными росчерками полосовали бесцветную хмарь, их безразличные пронзительные крики единственные нарушали безмолвие. Пришедшие на похороны, в своих черных глянцевых плащах похожие на птиц, сгрудились вокруг открытой могилы; лица у них тоже были серые и безрадостные, будто вырезанные из мороси. Народу собралось всего ничего: кое-кто из тетиных коллег, пара соседей да горстка старых знакомых. И никого из наузников. Селена, в своем фиолетовом наряде, среди них выглядела до странности неуместно, чтобы не сказать неприлично. Ее волосы, самое яркое пятно в радиусе нескольких миль вокруг, были упрятаны под широкополую шляпу. Никто, казалось, не замечал, что под зонтом она совершенно сухая, несмотря на косые струи дождя. Она попыталась перехватить взгляд Анны, но та не нашла в себе сил встретиться с ней глазами. Взгляд ее был устремлен на огромное современное кладбище. Тетя одобрила бы его организованность и порядок – бесконечные ряды ухоженных могил, в точности таких же безликих, как и сама смерть. На некоторых мокли под дождем цветы, пожухлые приношения. Тете цветы никто носить не станет. И ходить к ней на могилу тоже. Очень скоро она будет позабыта и станет одной из множества других таких же.

Я не стану смотреть вниз.

Я не стану смотреть вниз.

Я не стану смотреть вниз.

Анна стиснула безжизненный вялый науз. Мир вокруг плыл и искривлялся. Неужели она в самом деле присутствует на тетиных похоронах? Тетя. Моя тетя. Неужели она в самом деле мертва? Это казалось невозможным. Тетя всегда производила впечатление неуязвимой. Несокрушимой силы. Анна попыталась представить, каково это – чувствовать себя свободной, но перед глазами у нее стояли лишь нескончаемые ряды могил. Как она может жить, когда всю ее жизнь – как содержание, так и форму – всегда определяла тетя? Как она может жить, когда смерть тети на ее совести? Это все я виновата.

Я не стану смотреть вниз.

Я не стану смотреть вниз.

Я не стану смотреть вниз.

Но от земли уже начинал подниматься холод: он расползался от ступней вверх по ногам, точно заскорузлые корни, обвивающие ее, оплетающие все туже и туже, – и в мозг Анны вместе с воспоминаниями хлынула тьма. День, когда она развязала все узлы на своем наузе, воскрес в ее памяти круговертью стремительно сменяющих друг друга мучительных образов: церемония Связывания, усиливающие хватку побеги, облетающие розовые лепестки, брызнувшая фонтаном из груди Аттиса кровь, ее рука в руке Эффи, их объединенная магия, судорожное дыхание Аттиса, оборвавшееся и вернувшееся вновь, – самый прекрасный звук на свете; пальцы голема, сомкнувшиеся на тетиной шее, ее отчаянный хрип – самый чудовищный звук на свете. Мир, в тот день ставший магическим, и Анна в его центре, сплетающая его нити в нечто могущественное и ужасное.

– Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху: в нерушимой надежде на воскресение к жизни вечной в Господе нашем Иисусе Христе.

Священник склонил голову, и присутствующие последовали его примеру.

Я не стану смотреть вниз.

Я не стану смотреть…

Я не стану…

Я не…

Анна посмотрела на небо. На листья, слетающие с деревьев. На отчаянную пустоту внутри. А потом – потом она посмотрела вниз.

На гроб, поблескивавший на дне могилы. В нем, в этом гробу, лежала тетя – в земле, посреди червей и тлена – всего того, что она всегда ненавидела. Анна попыталась отвести взгляд, но не смогла. Тьма протянула к ней свои щупальца – и поглотила ее. Анна теперь тоже была там, внизу, не способная ни видеть, ни дышать. Она падала и падала – и ей не за что было ухватиться.

Тишину прорезал крик.

И еще один. И еще. Теперь крики неслись отовсюду сразу. Анна силилась вынырнуть из этой тьмы – голова ее запрокинулась – в попытке понять, что происходит, но то, что она увидела, не сделало ничего более понятным…

Гости заходились в крике. Все до единого. С выпученными глазами, разверстыми ртами, искаженными ужасом лицами, они кричали и кричали – глухо, утробно. Миссис Чапман, соседка, вопила, обхватив лицо руками; еще одна женщина визжала, упав навзничь; священник выл, рухнув на колени и воздев руки к небесам, как будто у них не оказалось ни одного ответа, которые он обещал. Вороны на деревьях вторили им пронзительным граем, в клочья полосуя небо своими голосами, и их зловещий хор был таким невыносимо громким, что, казалось, они вот-вот поднимут мертвых из своих могил.

Единственной, кто не поддался всеобщему безумию, была Селена. Она ошеломленно посмотрела на Анну, а потом взмахнула руками и выкрикнула:

– Альсамт!

Крик резко оборвался.

Люди начали медленно приходить в себя – закрывали рот, качали головой, поправляли пальто и шляпы и стискивали руки, как будто ничего не произошло. Как будто и не было только что этого всеобщего безумия.

Священник поднялся на ноги и как ни в чем не бывало продолжил:

– А теперь давайте помолимся вместе…

Гости вновь устремили взгляды на могилу, и панихида продолжилась под дождем.

Больше Анна вниз не смотрела.

Поминки устроили в тетином доме на Кресси-сквер. Никогда еще там не было так людно. Гости жевали сэндвичи и потягивали кислое вино, вымученно и неискренне улыбаясь Анне. Какое горе! Анна, как заводная кукла, механически кивала в ответ, произносила полагающиеся случаю слова и ничего не чувствовала. Селена изображала из себя гостеприимную хозяйку – да, мы с ней были давними подругами. Совершенно ужасно – инфаркт в таком молодом возрасте. Нам будет страшно ее не хватать. Анна подозревала, что большинство гостей явились исключительно ради того, чтобы поглазеть по сторонам – осудить и обдать презрением дом женщины, которая осуждала и обдавала презрением их.

Разошлись все очень быстро. Через час все было кончено: тетина жизнь была стерта, как случайное пятно, о котором назавтра никто даже и не вспомнит. Любовь – это все, что остается после нас, а в тебе ее было не слишком-то много, тетя. Анна с Селеной сидели на кухне. Селена то и дело подливала себе в бокал вина из початой бутылки, пытаясь болтовней разрядить молчание:

– Слава Богине, все это наконец позади! Какой-то мужик загнал меня в угол и битых полчаса рассказывал про свою коллекцию удочек. Ненавижу коунские похороны. Все в черном и с унылыми лицами. Черный – цвет соблазнения, а не траура. Я хочу, чтобы на моих похоронах все были в ярком, а мужчины падали на колени. Шампанское рекой. Танцы до упаду всю ночь напролет. Безумные ритуалы под луной. И вообще, что за похороны без обнаженки? – Она улыбнулась, пытаясь перехватить взгляд Анны, но в конце концов сдалась и допила остатки вина из бокала. – Ты точно не хочешь выпить? Алкоголь притупляет ощущения.

Анна слабо покачала головой:

– Это не то вино, что пили на поминках, если тебя это беспокоит. Я стащила его из винного шкафчика. Надеюсь, я выбрала самое лучшее. Представляю себе, как взбесилась бы Вивьен! Одна мысль об этом делает это вино еще вкуснее! – Селена издала смешок, но Анна никак на него не отреагировала. – Спичечка, то, что произошло на похоронах…

Анна напряглась. В ушах у нее до сих пор звенели крики. Они не утихали ни на миг. Она опустила глаза и вжалась в сиденье:

– Я ничего не делала…

– Я знаю, что ты это не нарочно, – произнесла Селена мягко. Слишком мягко. – Но я обеспокоена, малышка. Твои эмоции… твоя магия… они вышли из-под контроля. Ты должна позволить себе горевать. Плакать не стыдно…

Селена протянула ей руку. Анна взглянула на нее, не понимая, как взять ее, как заплакать.

Она встала из-за стола и принялась собирать тарелки:

– Займусь-ка я лучше наведением порядка.

Селена за спиной у нее вздохнула:

– Не волнуйся, малышка, я вызвала уборщиков, они уже вот-вот должны подойти. Ты точно не хочешь, чтобы я организовала вывоз всего этого барахла? Мы могли бы избавиться от этого старья…

– Пока нет, – отрывисто отозвалась Анна.

– Хорошо. – В тоне Селены прозвучало сомнение. – Что ж, почему бы тогда тебе не проверить еще раз, не осталось ли здесь чего-нибудь такого, что ты хотела бы забрать с собой, пока мы не ушли?

Анна обвела взглядом кухню. Тетины посудные полотенца. Тетины бокалы. Тетины кухонные весы. Недописанный список покупок на холодильнике тетиным почерком. Ее запах, до сих пор разлитый повсюду, – духи с ароматом магнолии, садовое мыло, терпкое масло для волос. Анне не хотелось копаться во всем этом, выбирать нужное, складывать его. Хотелось просто закрыть за собой двери и оставить все это гнить.

– Это все теперь твое, – пробормотала Селена зловещим тоном.

Да, все тут принадлежало ей. Анна наконец-то узнала правду. Ее мать Мари втихомолку купила этот дом на деньги, унаследованные от отца. А после смерти Мари право собственности на дом перешло к Анне, хотя сама она об этом даже не подозревала. Тетя, которая стала опекуншей девочки, попросту взяла дело в свои руки и поселилась в нем вместе с племянницей. Зачем? Зачем жить в доме, где ты убила ее? Дом был неплохой, в приличном районе – это тете тоже наверняка понравилось, но нет, причина была не в этом. Анна знала, что тетя жаждала остаться поблизости, купаться в крови своих грехов, жить в тени проклятия, держать пустоглазого голема, вылепленного ею по образу и подобию отца Анны, в комнате на верхнем этаже, где были убиты родители Анны. Наказание и удовольствие. Удовольствие и наказание. Для тети это было одно и то же.

Анна задавалась вопросом, почему ее мать выбрала этот ничем не примечательный дом на этой ничем не примечательной улице в Эрлсфилде. Быть может, эта неприметность и была именно тем, чего она искала, – какое-то место, где она могла бы спрятаться, исчезнуть, чтобы тетя и наузники не смогли найти ее. Но расчет не оправдался. Как только Анне исполнится восемнадцать и она по закону сможет самостоятельно распоряжаться своим имуществом, она продаст этот дом, а до тех пор ей просто хотелось запереть все связанные с ним кошмарные воспоминания.

В дверь позвонили.

– Уборщики! – Селена вскочила, явно радуясь возможности переключиться на что-то другое. – Давай-ка пробегись быстренько по комнатам и посмотри, не хочешь ли ты что-нибудь забрать. Или сжечь. Я большая специалистка по жертвенным кострам.

Анна выдавила из себя первую за весь день улыбку. Однако едва стоило ей выйти из кухни в тишину гостиной, как улыбка замерла на ее губах. Все происшедшее вновь встало у нее перед глазами: наузники, поглощенные своей магией, шипы, вонзающиеся в плоть, Аттис с Эффи, связанные, в центре комнаты, тетя, требующая от нее: Убей их, убей их, убей их…

Перед ней открывалась пустая холодная комната. Все в ней было как всегда – их с тетей фотографии над камином, тетины книги на полках, розы в кадке, уже начинающие увядать.

Анна прошла мимо старого тетиного кресла. Подголовник до сих пор хранил отпечаток ее головы. Она погладила пальцем корешок тетиной Библии на столике у кресла: тетя выбирала из нее стихи, которые они с Анной потом вышивали. Стежок вперед, стежок назад…

Анна бросила прощальный взгляд на пианино. В глубине ее души тренькнула какая-то струнка, но она поспешно запретила себе думать об этом. Инструмент никогда ей не принадлежал. Вся музыка, которую она играла, все счастливые мгновения ее жизни… все это было тетино. Это она всегда всем дирижировала. Анна почти слышала звук метронома, отщелкивающего тетино осуждение. Тетя словно бы стояла у нее за плечом, готовая сообщить девочке о том, что та все делает неправильно, что нужно играть быстрее, медленнее, по-другому, лучше; что нужно больше стараться. Анна всегда старалась недостаточно. Сквозь трещины в клавишах выступила кровь, потекла на пол…

Анна сморгнула, и кровь исчезла.

Она выскочила из гостиной и едва не сбила с ног одну из уборщиц:

– Ой, простите, пожалуйста…

Женщина улыбнулась:

– Хочешь, чтобы я начала отсюда, дорогуша?

– Да, конечно… я… да, пожалуйста…

Анна бросилась к лестнице, страшась, что сходит с ума. Смогу ли я когда-нибудь освободиться от тети? Смогу ли я когда-нибудь снова дышать? Анна опять ощутила приближение тьмы. Она хлынула на нее из комнаты на верхнем этаже, грозя затопить. Анна не была там с того раза, но не было ни одной ночи, когда девушка не видела бы ее во сне. Она пойдет туда и взглянет в лицо своему страху. Запрет дверь на замок и раз и навсегда покончит со всем этим. Единственный выход – пройти через все до конца. Так говорила тетя. Она была не из тех, кто сдается при первом же намеке на трудности, этого у нее было не отнять.

Анна двинулась по ступенькам вверх. Проходя мимо своей старой спальни на первом этаже, она краешком глаза уловила их с тетей тень: в отражении в зеркале тетя расчесывала ей волосы, как делала каждый вечер, сколько Анна себя помнила. Она миновала комнату тети. Тут все осталось точно в таком же безупречном порядке, как было при тетиной жизни. Анна остановилась внизу следующего лестничного пролета. Ноги ее внезапно словно налились свинцом, а ступени сузились и вытянулись, как будто им не было конца. Как будто они были исполнены решимости не дать ей дойти до верха. Шаг за шагом. Я могу это сделать. Анна медленно двинулась дальше. Каждый последующий шаг давался ей труднее предыдущего. Воздух стал казаться каким-то разреженным, у нее закружилась голова; с каждой ступенькой ноги все сильнее наливались тяжестью, как будто она пыталась тащить за собой по грязи два якоря. Тьма давила со всех сторон, не давая дышать. Анна крепко держалась за перила, заставляя себя сделать еще шаг… и еще… и еще один… Перед глазами у нее все плыло. Она наклонилась вперед, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание. Еще шаг… На него у нее ушли все силы до последней капли, а потом…

Анна завернула за угол на верхней площадке и слабеющей рукой нащупала выключатель. Вспыхнул свет, но тени не рассеялись. Вокруг коконом сомкнулась тишина.

Дверь впереди была открыта.

Во всем этом было что-то глубоко неправильное. Эта открытая дверь. Эти выплывшие наружу секреты. Эта комната, где тетя убила родителей Анны. Шестнадцать долгих лет там хранилось под замком их семейное проклятие. А теперь она не заперта. Проклятие вырвалось на волю. Теперь оно живет во мне.

Анна заставила себя подойти к двери. Переступив через порог, она обернулась, ожидая, что сейчас кто-нибудь на нее набросится. Но в комнате никого не было – ни вурдалаков, ни големов, ни поджидающей ее тети. Комната как комната. Кто-то раздвинул шторы и застелил постель. В окно лился дневной свет. И тем не менее Анна ощущала насилие с такой отчетливостью, как будто оно было рдевшими на обоях письменами на языке крови, воплей и ужаса, а отголоски того, что здесь произошло, до сих пор снова и снова отдавались эхом в этих стенах…

Она заметила на туалетном столике свое зеркало. То самое, которое сделала из магии и лунного света и которое помогло ей проникнуть в эту комнату. Оно пошло трещинами, и на столике рядом валялся выпавший острый осколок. Анна взяла его и вставила обратно на место – и ахнула от неожиданности. Трещины на глазах начали затягиваться, зеркальная поверхность на миг стала завораживающе текучей, точно озерная гладь, на которую снизошло затишье после бури. А потом зеркало вновь стало целым. Анна постучала пальцем по стеклу, убедившись, что оно вполне твердое. Лишь в самом низу, там, откуда вывалился крупный осколок, присмотревшись, можно было различить тонюсенькую трещинку. Однако не успела Анна взять зеркало в руки, как чуть было не выронила его снова.

Из зеркала на нее смотрело тетино лицо. На долю секунды Анне показалось, что лицо было ее собственное: выдающиеся скулы, рыжие волосы, зеленые глаза. Но это была тетя. Анна повернула голову, и тетина голова в зеркале сделала то же самое. Внутренности мгновенно превратились в червей, извивающихся и корчащихся от ужаса. Она почувствовала, как с ее лица медленно схлынула вся краска, однако с лицом в зеркале ничего подобного не произошло. Оно искрилось жизнью. Глаза сияли. На губах играла зловещая улыбка. Тетя запрокинула голову и засмеялась. Смех тоже был совершенно тетин: его как будто полили уксусом, чтобы он стал сморщенным, кислым, ожесточенным и издевательским. По стене за спиной у Анны потекла кровь…

– Спичечка…

Анна обернулась и увидела в дверном проеме Селену.

– Дорогая, у тебя все в порядке?

Анна прижала зеркало к груди, чувствуя, как бешено колотится о стекло ее сердце.

– Я… да, все нормально.

Селена нахмурилась сильнее:

– Тебе не стоило сюда приходить.

– Я просто хотела…

– Я знаю, но двери в подобные места следует держать запертыми. Что толку бередить старые раны. Идем, нечего тебе здесь делать. Пошли.

Анна обратила внимание на то, что Селена так и не переступила через порог. И для нее тоже с этой комнатой были связаны тяжелые воспоминания. Селена развернулась к выходу, и Анна поспешно замотала зеркало в старую простыню – в несколько оборотов, как в саван. Зажав его под мышкой, она двинулась следом за Селеной вниз по лестнице.

На площадке Селена замедлила шаги и, снова обернувшись к девочке, пошевелила пальцами:

– Вообще-то, дорогая, я кое-что искала. Возможно, ты сможешь мне помочь?

Тон у нее был небрежный, но в нем угадывалось напряжение.

Анна помедлила, прежде чем ответить. Перед глазами у нее до сих пор стояло тетино лицо.

– Э-э-э… да, конечно. Что это?

– Да одна пустяковина. Колечко. Безделушка. Когда-то оно принадлежало мне. Я уже смотрела в шкатулке Вивьен, но его там не нашлось. Не знаешь, куда она могла его положить?

– У нее в комнате была еще одна шкатулка… Я могу глянуть.

Они вошли в тетину комнату. Анна изо всех сил старалась не обращать внимания на кислый запах тетиных духов, все еще висевший в воздухе, и на тревожное чувство, которое охватило ее, едва она открыла дверцу прикроватной тумбочки, – как будто она делает что-то предосудительное и ее сейчас застукают. Она достала маленькую деревянную шкатулочку, на которую наткнулась, когда обыскивала тетину комнату год назад. В ней тетя хранила всякую всячину.

Селена жадно схватила шкатулочку и принялась рыться в ее содержимом, выкидывая старые чеки и билеты, какие-то безделушки и белый ключ – тот самый белый костяной ключ, который она тайком стащила у Аттиса! Анна подобрала его с пола и сунула в карман, и тут Селена негромко ахнула. В руках она держала толстое гладкое кольцо. Выглядело оно исключительно уродливо – мало того что толстое и неровное, так еще и потемневшее от времени и все в каких-то пятнах.

– Это его ты искала? – с сомнением в голосе спросила Анна.

Селена надела кольцо на палец. Рядом с другими ее кольцами, такими яркими и сверкающими, оно выглядело не к месту.

– Как твое кольцо оказалось у тети?

– Да я как-то дала ей его поносить на время.

Селена устремила на кольцо взгляд, в котором читались одновременно облегчение и озабоченность. Судя по всему, она что-то недоговаривала, но у Анны сейчас не было сил пытаться вывести ее на чистую воду.

Она поднялась:

– Пойду подышу свежим воздухом. Я ненадолго.

– Придется мне тогда открыть еще одну бутылку из запасов Вив, – подмигнула Селена. – Как будешь готова, поедем домой.

Домой. Это слово пронзительной нотой повисло в воздухе. Анна не знала, где теперь ее дом. Точно не здесь, в этих пустых, холодных стенах, хранивших такое количество секретов. И не у Селены в Хакни. Там был дом Эффи и Аттиса. Он ей не принадлежал. Они ей не принадлежали.

Анна пошла в садик в центре Кресси-сквер. Вытащив из кармана костяной ключ Аттиса, она вставила его в замочную скважину. Замок с готовностью щелкнул и открылся. На нее вдруг вихрем внезапного цвета вновь нахлынули воспоминания о том вечере, когда он навестил ее здесь, и серая пелена дня в мгновение ока сгорела в их ярком пламени.

Нет. Она не станет об этом вспоминать.

За последнее время она в совершенстве овладела этим искусством – закрывать двери своей памяти и прятать ключи туда, где даже она сама не могла их отыскать. Она попыталась не думать о них – об Эффи и Аттисе, об Аттисе и Эффи. О том, где они сейчас и чем занимаются. Они ушли куда-то вдвоем. Вместе.

Она привычным маршрутом двинулась по садику. Бессильный ветер вяло трепал чахлые растения, из последних сил цеплявшиеся за жизнь. Анна дошла до дуба и опустилась на землю. Кряжистый ствол был так хорошо ей знаком, что у нее защемило сердце. Дождь прекратился, но земля была мягкой и влажной, капли срывались с листьев невыплаканными слезами. Как будто, умирая, тетя завязала на жизни Анны удушающий узел, отрезая ее от жизни, от самой себя. Последнее наказание.

Взгляд Анны скользнул по траве к тому месту, где они с Аттисом тогда лежали, – в саду и одновременно совсем не в саду. В магическом мире, которой он создал для нее, а потом забрал. Этот мальчик, которого они с Эффи обе обречены были любить.

Эффи. Моя близняшка. Моя сестра.

Эта мысль до сих пор до конца не умещалась у нее в сознании. Всю свою жизнь она считала, что, кроме тети, у нее на свете нет совсем никого, а теперь тетя была мертва, а Эффи была ее семьей. В голове у нее послышался глумливый тетин смешок… из огня да в полымя…

Проклятие окутало Анну, точно пелена черного дыма, – неотвратимое, неконтролируемое, властное.

                                     Связанных лоном,
                                     Дыханьем одним,
                                     Сестер по крови
                                     Свяжу любовью,
                                     Дарованной им.
                                     Но смерть не ждет:
                                     Одна из них
                                     Непременно умрет.

Как далеко в глубь веков уходило корнями это проклятие? Сколько жизней оно уже унесло? Сколько поколений сестер, обреченных полюбить одного и того же мужчину, разрушили ради любви священные узы сестринства и убили одна другую? Анна ни за что не поверила бы в то, что такое возможно, если бы сама не стала тому свидетельницей, не испытала на себе его разрушительную силу.

Тетя убила моих родителей. Мою маму.

А я убила тебя, тетя. Богиня великая, я убила тебя…

Анна упала на колени.

Она посмотрела вверх и закричала, – но с губ ее не сорвалось ни звука. Она смотрела, как с дуба один за другим облетают листья, не отводя глаз до тех пор, пока самый последний не упал на землю, а ветви не оголились, точно кости.

Что со мной происходит?

Анна не могла доверять себе и собственной магии. Она видела, что ее магия способна натворить, она испытала это на собственной шкуре. Анна достала из кармана науз и принялась голыми руками разрывать землю. Как только образовалось достаточное углубление, она бросила туда науз. Земля к земле. Пепел к пеплу. Прах к праху. Она торопливо забросала науз землей и прикрыла ямку палыми листьями.

Похоронила.

Тьма

Семь видов тьмы на свете есть,

Ты все ли сможешь перенесть?

Есть сумрак, звездный свет, мерцанье

Полуночи, и лунный свет,

И тенесвет, и огонька

Свечи несмелое дрожанье,

Есть чернота глубин подземных,

Куда не проникает луч.

Но за пределами вселенных

Простерлась тьма, чей зов могуч.

Ни на земле, ни в этом мире

Ей равных нет в ужасной силе.

Неодолима и страшна

Тьма Хада – истинная тьма.

Истинная тьма. Народная песня. Источник неизвестен

Поезд с грохотом мчался во тьму подземелий Лондона, и Анну вновь стало затягивать в тот ее сон. Прошлой ночью он пришел к ней снова. Начинался он всегда одинаково: она блуждала в тьме…

Анна выставила вперед руки, но пальцы ее натолкнулись на что-то неподатливое, мягкое и обманчиво шелковистое. Она попыталась пробиться наверх, но ее крепко держали чьи-то руки. Нет, не руки – кости. Она с тошнотворным ужасом поняла, где находится. Под землей, среди червей и тлена. Запертая в тетином гробу – вместе с тетей. Ее рыжие волосы оплели Анну, запах смерти стал почти невыносимым…

Ее крики были беззвучными, но она замолотила кулаками по стенам, окружавшим ее, забилась, снова и снова пытаясь вырваться, до тех пор, пока в кровь не ободрала костяшки. А потом вдруг ее кулак пробил преграду – и внутрь потоком хлынула земля. Анна принялась прокладывать себе путь наверх, дюйм за дюймом, срывая ногти, сквозь черную, как ночь, толщу земли, пока кто-то не схватил ее за руки.

Тепло этого прикосновения стало для нее шоком.

Оно вытащило ее из этой черноты. Перед ней, снова и снова повторяя ее имя, стоял Аттис. Анна… Анна… Анна. Голос был как музыка, сотканная из дыма. Совершенно как наяву. И сам он тоже был как наяву. Он был повсюду вокруг. Обволакивал ее огнем своих рук; его губы, казалось, вот-вот окончательно расплавят ее… Анна… Анна… Анна…

Но тут вдруг его голос начал изменяться: мягкость исчезла из него, превратившись во что-то жесткое и царапающее. В ледяное воронье карканье. В пронзительный птичий крик. Из груди у него показалось острие ножа, и он разлетелся в разные стороны облаком черных перьев. Эффи стояла позади с непроницаемой улыбкой на губах. Она протянула руку. Анна взяла ее. Зачем я ее взяла?

Они двинулись следом за перьями по винтовой лестнице, откуда-то взявшейся перед ними. Из перьев материализовались вороны, они уводили Анну с Эффи все выше и выше – сзади доносился голос Аттиса, звавший их, снежинки падали на кожу Анны льдистыми поцелуями, – выше, еще выше, еще и еще – и не было конца тьме перед ними, под ними, вокруг них; в ней невозможно было ни что-либо разглядеть, ни дышать, ни вспомнить, кем она когда-то была…

Ничего подобного этой тьме Анна никогда не видела.

Поезд подъехал к следующей станции метро, и в вагон хлынул свет, вырвав Анну из лап сна. Она попыталась стряхнуть с себя тьму, но та пристала к ней, как будто была всегда, как будто все это время жила где-то внутри ее. Она побывала в комнате на верхнем этаже, но это не помогло ей освободиться. С тех пор как тетя умерла, та лестница преследовала ее повсюду, превратившись в повторяющийся раз за разом кошмар, из которого Анна не знала как вырваться.

Поезд снова начал набирать ход, и тетин смех эхом заметался по вагону. Анна в безмолвном отчаянии принялась озираться вокруг, перескакивая взглядом с одного безразличного лица на другое. Ей хотелось броситься обратно домой и запереть дверь на замок. Спрятаться там, как пряталась все лето, избегая всех и вся – даже себя саму, – не замечая, как мимо, точно поземка, летят дни, не замедляясь ни на миг. Живя с ощущением, что все происходящее не вполне реально. Но теперь бежать было некуда…

Сегодня вечером должны были вернуться Аттис с Эффи.

Тьма вдруг стала непереносимой, подступила вплотную к окнам, грозя раздавить хрупкий вагончик – и ее саму тоже. Анна поднялась и двинулась к дверям. Внутри ее что-то взвилось, готовое вот-вот прорваться сквозь плотный кокон оцепенения. Она не хочет их видеть. Не может. Она не готова.

Аттис из ее снов стоял у нее перед глазами как живой. Кожа цвета меда и пламени, опасно поблескивающая татуировка в виде подковы на груди, глаза, сулящие такое, чему никто не смог бы сопротивляться, – куда более реальный, чем реальный Аттис, который вовсе не считал себя реальным. Он был совершенно уверен в том, что он лишь живое заклинание. И Эффи, со своей непроницаемой улыбкой ведущая ее во тьму. Как она посмотрит им в глаза? Захотят ли они вообще меня видеть? Анна наполовину ожидала, что они не вернутся, исчезнут в магическом мире, оставив ее тут навсегда. Так было бы лучше для всех.

Тетя снова засмеялась. Любовь и магия. В конце концов они всегда все разрушают. А ведь это даже еще не конец…

Поезд подъехал к станции «Ноттинг-Хилл», и Анна выскочила из вагона и бросилась по лестнице к выходу, на миг ослепнув от дневного света, точно существо, выбравшееся на поверхность после многолетнего пребывания под землей. Она принялась озираться по сторонам в поисках Селены, но той нигде поблизости видно не было. Элегантно опаздывала, по своему обыкновению. Анна упала на скамейку перед входом на станцию, недоумевая, каким образом Селене удалось выманить ее из дому. Все лето она как только ни старалась, но Анна каждый раз сопротивлялась ее попыткам. До сегодняшнего дня. Наверное, это потому, что сегодня должны были приехать Эффи с Аттисом, а ей не хотелось при этом присутствовать. А может, потому, что Селена сказала, что хочет подарить Анне подарок на день рождения.

Это была одна из их давних традиций. Если на ее день рождения Селена была в Лондоне, она всегда приносила Анне подарок… магический подарок, неизменно наполнявший девочку изумлением.

Теперь Анна знала, что в магии нет ничего сверхъестественного, и тем не менее где-то на дне ее души всколыхнулись остатки былого любопытства. Вот так и вышло, что она сейчас сидела в Ноттинг-Хилле, не представляя даже, что они будут делать и куда пойдут…

Телефон у нее завибрировал. Пришла эсэмэска от Роуэн:

Привет. Я просто хочу узнать, как твои дела. Как обстановка в Анна-тауне? У нас тут до сих пор льет!!! Еще немного, и я превращусь в болотную русалку!

Анна занесла было пальцы над экраном, чтобы ответить, но не смогла придумать, что написать. Роуэн тоже старалась все лето. Поначалу она часто заходила, иногда вместе со своей мамой Берти, а иногда просто заносила гостинцы от Берти – выпечку и травяные чаи, чтобы помочь справиться с горем и поднять настроение. Все семейство Роуэн принадлежало к роще ведьм, известных под названием травники, которые специализировались на растительной магии.

Мэнди тоже несколько раз удавалось улизнуть от родителей и тайком навестить ее. Они с Роуэн пытались растормошить Анну, заставить ее выйти из своей раковины, подтолкнуть их с Эффи к разговору… Но все их попытки были тщетными. Анне хотелось рассказать подругам, что она раздавлена горем, и поплакать у них на плече, но у нее не выходило. Как она могла объяснить им, что с ней что-то не так? Что она совсем ничего не чувствует? Потом обе девочки уехали: Мэнди против ее воли отослали в церковный лагерь, а Роуэн с семейством отправилась в поход с палатками по Озерному краю. Впрочем, ежедневно засыпать Анну эсэмэсками расстояние ей совершенно не мешало.

– Дорогая, ты никак снова читаешь новости?

Анна подняла голову и увидела Селену. В ореоле солнечного света, облаченная в обтягивающее белое платье, она выглядела как богиня.

– Нет.

Девушка выключила телефон.

Не в состоянии заниматься ни домашним заданием на лето, ни чем-либо еще продуктивным, Анна приобрела новую привычку – без конца проверять новости в Интернете на предмет любых упоминаний о магии и колдовстве, просматривать сайты таблоидов, соцсети, форумы… Это было все равно что расковыривать болячку: чем больше Анна читала, тем сильнее одолевал ее страх. Но каждый раз всплывало что-нибудь новое, какое-нибудь очередное подозрение или обвинение: в лесу в пригороде Лондона обнаружили следы магического ритуала; кто-то утверждал, что соседи навели порчу на их собаку; разборки между бандами связывали с оккультной деятельностью; недавнее убийство было омрачено вопросами колдовства и жертвоприношений. Разумеется, не обошлось и без упоминаний об их школе – в наши неспокойные времена подростки обращаются в сатанизм?

Слухами земля полнится, дитя мое…

– Вот и хорошо. – Губы Селены изогнулись в улыбке. – Я купила тебе телефон для того, чтобы ты делала селфи, переписывалась с подружками, чатилась с мальчиками… а не читала всякие ужасы.

– Прости уж, меня что-то больше не тянет назначать свидания. – Анна не хотела, чтобы ее ответ прозвучал раздраженно, так вышло против ее воли. Она поднялась и пробормотала: – Я всего лишь переписывалась с Роуэн…

– А, ну тогда ладно, – отозвалась Селена и, подхватив Анну под руку, потащила сквозь толпу. – Спасибо, что согласилась приехать. У меня тут неподалеку был деловой завтрак.

Селена ухмыльнулась. Анна знала, что это значило: Селена сегодня ночевала у одного из своих многочисленных любовников.

Впереди показался Портобелло-маркет, и Селена замедлила шаги, вдыхая воздух с таким видом, как будто весь Лондон существовал исключительно ради того, чтобы доставлять ей удовольствие.

– Ну разве тут не чудесно?

Анна едва замечала, что происходит вокруг. Она подняла глаза. С неба лились солнечные лучи, деревья еще не сбросили свою золотистую листву, улица была запружена толпами людей, бродивших мимо колоритных лотков, с которых, точно чертики из табакерок, на мостовые готовы были посыпаться груды самых разнообразных товаров. Дома за ними были выкрашены в самые прихотливые тона пастельной палитры. Вокруг толклись люди, тишина дома, в которой Анна варилась все лето, сменилась расписанной граффити стеной шума – гомоном текучей толпы, выкриками торговцев, предлагающих свои товары, болтовней и визгом компании девочек-подростков, беззаботных и беспечных.

Ряд домов за лотками начал менять цвета, точно переливающаяся огнями карусель в парке развлечений.

Анна ахнула и попятилась назад, но потом до нее донесся звонкий смех Селены, и она сообразила, что это Селена создавала иллюзию. Девочка подошла к ней:

– Селена! Ты что творишь? Люди же увидят. Нельзя, чтобы магию видели! В особенности сейчас!

Селена еле уловимо поморщилась, и Анна немедленно поняла почему. Потому что она говорила тетиными словами.

– Ох, дорогая, – взмахнула рукой Селена. – Коуны таких вещей не замечают. У них просто случился бы взрыв мозга.

Анна окинула взглядом улицу. Все были по-прежнему поглощены рыночной суетой; даже мужчина, который фотографировал улицу, похоже, не заметил проявления магии.

– Вот видишь? Говорю тебе, ты просто слишком долго сидела дома. Во внешнем мире все нормально. Люди живут своей жизнью и нисколько не переживают из-за обвинений в магии, о которых какие-то психи пишут в Интернете. Идем.

Селена потащила ее дальше. Они остановились у двери, которую Анна не замечала до тех пор, пока они не оказались прямо перед ней. Ее существование было невозможным: она располагалась между двумя раскрашенными зданиями, прямо на стыке, зажатая между сувенирной лавкой и маникюрным салоном. Над входом красовалась вывеска из темного дерева, на которой золотыми буквами было выбито слово «Г Е Н З Е Л Ь».

Селена улыбнулась ей, и в ее фиалковых глазах заплясали искорки, точно разразилась космическая буря.

– Вот он, твой подарок ко дню рождения!

Анна нерешительно последовала за ней внутрь. В нос ей немедленно ударил запах, заклубился вокруг – аромат выпечки, и карамели, и… магии, сладкий и искристый, точно сахарная пудра. Кондитерская. Снаружи она выглядела так, как будто была зажата между двумя соседними зданиями, однако внутри откуда-то обнаружились большие окна, выходящие на улицу. Свет, лившийся сквозь них, попадая внутрь, как-то смягчался, сгущался и теплел, словно сбитый в масло. Все тут сверкало и переливалось: мраморный пол, натертые до блеска прилавки, стеклянные шкафчики и медная фурнитура, глазурь на многочисленных тортах и сладостях на витрине. Потолок был разрисован облаками, между которыми проглядывало голубое небо и порхали крохотные разноцветные птички.

Все это было слишком ярким, слишком красивым, но Анна не ощущала этой красоты и яркости. Не как раньше. Теперь этот мир был не для нее.

– Каждая девушка в свой день рождения заслуживает пирожного. – Селена подмигнула ей и направилась к прилавку. – В особенности из «Гензеля».

За столиками там и сям сидели люди. Анна послушно двинулась за Селеной к стойке и, последовав ее примеру, забралась на один из высоких табуретов, стоявших перед ней. Дородный мужчина в фартуке, комплекцией напоминавший бульдозер, водрузил на стойку кулачищи размером с окорока и наклонился к ним.

– Что брать будете? – Его шотландский акцент был таким же густым, как и рыжая борода его владельца. – Только решайте поскорее, у меня мадленки в духовке.

– Ты же знаешь, Донни, в таких делах спешка неуместна.

Селена принялась внимательно разглядывать пирожные на витрине.

Мужчина что-то буркнул себе под нос и повернулся к Анне:

– Она обычно раздумывает целую вечность, но в конце концов всегда берет одно и то же.

– И что же это? – заинтересовалась Анна.

– Капучино и брауни. И я, пожалуй, ее понимаю.

– Сегодня главная героиня не я, Донни.

– Неужели так бывает?

Селена надула губы:

– Завтра у Анны день рождения. Я намерена хорошенько ее побаловать, к тому же нам нужно выбрать торт для завтрашнего празднования.

– Празднование?

Анна устремила на Селену встревоженный взгляд.

Селена как ни в чем не бывало улыбнулась:

– Ну, мы просто обязаны устроить небольшую вечеринку, раз уж все мы снова cоберемся вместе.

Анна повернулась обратно к витрине с тортами. Она не была уверена, что слово «празднование» подходило для того, чтобы передать дух их воссоединения. Она пыталась выбросить Эффи с Аттисом из головы, но все равно не могла забыть того взгляда, который бросил на нее Аттис перед отъездом. В этом взгляде была неловкость. Извинение. Жалость. После церемонии Связывания он всегда смотрел на нее с таким выражением. В тот день Анна и Эффи объединили свою кровь и свою магию в могущественном ритуале. Благодаря ему они спасли Аттиса, который был на краю гибели. Однако потом реальность вернулась на свое место, подобно ведру воды, вылитому в огонь; обиды и душевные раны погасили магию, а ложь и предательство воздвигли между ними троими холодную и непреодолимую стену молчания.

Последующие недели Эффи практически не размыкала губ. Она носилась по дому, хлопая дверьми, и готова была испепелить взглядом любого, кто отваживался посмотреть в ее сторону. Она отсутствовала по ночам, возвращаясь домой лишь под утро, пьяная и смеющаяся или пьяная и вопящая, иногда в компании какого-нибудь мальчика или девочки, которых наутро демонстративно провожала к двери на глазах у Аттиса. Селена, похоже, попросту боялась что-либо ей говорить. Анна думала об этом, но решила, что ее вмешательство лишь усугубит ситуацию. Ведь это она была источником всех проблем Эффи, и вообще, она не знала, что тут можно сказать. Эффи обманула ее, предала… уничтожила все, что было между ними хорошего.

Оставался только Аттис. Он несколько раз пытался: Анна слышала, как они с Эффи орали друг на друга, видела, как та швыряла в него вещами. А потом в один прекрасный день они скрылись в ее комнате на несколько мучительных часов, а когда вышли, то объявили, что Аттису нужно съездить в его старый дом в Западном Уэльсе, а Эффи поедет с ним. Селена рвала и метала, но что она могла сделать, чтобы не оттолкнуть Эффи еще больше? Аттис попытался объяснить Анне, что ему просто нужно в Уэльс, чтобы уладить кое-какие дела, а Эффи не помешает проветриться и остыть… Но Анна не могла не представлять их вместе – в доме, где они, взрослея, провели вместе столько летних месяцев, – не думать о том, как они коротают вечера, вновь и вновь находя утешение друг в друге…

– Так что брать-то будете? – вывел Анну из задумчивости густой бас Донни.

Она принялась рассматривать пирожные, не зная, на каком остановить выбор. Их было так много, и все выглядели исключительно аппетитно: обсыпанные сахарной пудрой пончики, истекающие начинкой; песочные корзиночки с яркой желейной сердцевиной, в которой дрожали кусочки фруктов; крошечные пирожки с такими затейливыми украшениями, что невозможно было представить, что все они были сделаны огромными ручищами хозяина; стеклянные банки с воздушным безе или печеньями в снежном вихре посыпок; торты, утопающие в облаках взбитого разноцветного крема или громоздящиеся грудами пышных коржей, – а в самом центре высился впечатляющий бисквитный вулкан, из жерла которого извергался растопленный шоколад.

Донни выбрал капкейк, облитый глянцевитой оранжевой глазурью, и поставил его перед Анной. Потом взял с одной из полок за спиной свечку и воткнул в центр. Она сама собой вспыхнула. Огонек горел ярко, потрескивая и искрясь.

– Капкейк на желание.

Он кивнул.

Селена захлопала в ладоши:

– Давай скорее! Наведи желание.

Наведи. Анна отпрянула. За все лето она практически ни разу не творила магию. Когда у нее возникало такое желание… Ей начинало казаться, что магии у нее внутри не осталось больше ни капли – лишь пустота, отзывавшаяся на прикосновение ноющей болью, глухой, непроходящей, изматывающей, но скрытой слишком глубоко, чтобы можно было до нее дотянуться, как глубокий темный колодец, дна которого она не могла видеть. Не хотела видеть. Как она могла довериться своей магии настолько, чтобы загадать желание? Даже самые мелкие желания способны вырваться из-под контроля и обернуться неудержимой лавиной. К тому же то, чего она желала, было невозможно – чтобы между ними с Эффи и Аттисом все стало опять как тогда, когда они были просто друзьями, а не сестрами, врагами… И кем Аттис с Анной были друг другу теперь. Разве может желание совладать с проклятием?

Селена ободряюще кивнула. Анна наклонилась и задула свечку, и на ум ей пришло одно-единственное слово… Свобода… я хочу быть свободной…

Огонек взмыл в воздух, покружил у них над головой и куда-то улетел. Но внимание Анны привлек дым – плотный, чернильно-черный, он вился в воздухе, образовывая силуэты и узоры, которые расползались во все стороны, точно тьма из ее снов…

Голос Селены вывел ее из транса:

– Ну и где мой капучино с брауни?

Донни, покачав головой, поставил перед ней тарелку с брауни и налил капучино. На пенке красовалось сердечко, которое еще немного увеличилось в размерах, после чего его пронзила стрела.

– Для такого большого мальчика ты слишком сентиментален, – фыркнула Селена.

– Понятия не имею, о чем ты.

Здоровяк скрылся за дверью, и по залу поплыли ароматы свежей выпечки.

– Попробуй-ка подними эту тарелку.

Селена указала на стоящий перед ней брауни.

Анна озадаченно покосилась на нее, но протянула руку к тарелке и с удивлением обнаружила, что с трудом может оторвать ее от столешницы. Брауни оказался весом с хороший кирпич.

– Донни печет самые плотные и самые неприлично вкусные брауни во всем Лондоне. За них душу можно продать.

Селена не без усилия выдернула из пирожного вилку и, откусив кусочек, сладострастно замычала и запрокинула голову.

На них начали оглядываться. Анна фыркнула и воткнула вилку в свой капкейк. Пожалуй, она и впрямь не ела в своей жизни такого бисквита: вкус был насыщенным, но при этом легким; сладким, но не приторным, и в желудке у нее зародилось необычное щекочущее ощущение, наполнившее ее странной надеждой.

Селена улыбнулась:

– Видишь, моя дорогая? Что бы ни происходило в реальном мире, магический мир никуда не денется. С ним нельзя ничего сделать.

Анна отправила в рот еще кусочек капкейка, страстно желая поверить в слова Селены, мечтая перенестись обратно в тот мир, который та когда-то для нее создала. Но у нее не получалось.

– Я просто думаю, что нельзя игнорировать все то, что происходит, – произнесла она ровным тоном, стараясь не выказывать страха, от которого внутри у нее все сжималось и переворачивалось, страха, которым тетя кормила ее столько лет. – В Интернете постоянно пишут о новых и новых подозрениях в магии. Вот только вчера…

– Поэтому-то я и не хожу в Интернет, моя дорогая, – взмахнула вилкой Селена. – Это как вечеринка, на которую приглашено слишком много народу: повсюду дикие толпы, все непременно желают высказать свое мнение, которое совершенно тебя не интересует, у кого-то обязательно случается истерика, – и у тебя просто не остается другого выхода, кроме как напиться, чтобы как-то все это пережить.

Анна не знала, то ли смеяться, то ли биться головой о столешницу. Селена легкомысленно отмахивалась каждый раз, когда она заводила разговор о том, что в обычном, или, как называли его ведьмы, коунском, мире все чаще подозревают о существовании мира магического. Тетя предупреждала ее о слухах, говорила, что они обострятся и приведут к ним, таким как она сама и Селена. Тетя обожала быть правой. А вдруг она и впрямь была права?

– В этих слухах фигурирует наша школа, Селена.

Воспоминание заставило Анну вздрогнуть. Она и ее ковен – ее подруги – сломали чужие жизни и привели слухи о магии прямо к своему порогу…

– В том, что случилось в прошлом году, нет твоей вины. – Селена сделала попытку заглянуть девочке в глаза. – Ситуация вышла из-под контроля.

Концепции вины и угрызений совести были Селене совершенно чужды. Они скатывались с нее как с гуся вода. Но Анне менее чем через неделю предстояло вернуться в школу и разгребать последствия. Какие – она пока не представляла.

– Я знаю, в последнее время все идет кувырком, но, честное слово, когда Семерка окончательно вернется и восстановит Равновесие, все снова возвратится к состоянию нормальности, ну или к чудесной ненормальности, что для магического мира предпочтительней.

Селена сверкнула зубами в улыбке, но Анна не купилась на нее; в уголках ее губ таилось напряжение. Селена предпочитала отвлечение внимания обсуждению.

– Ну и где же они?

На сей раз Анна не стала избегать взгляда Селены.

Семерка ведьм, самая могущественная из всех существующих рощ, была убита год тому назад во время проведения ежегодного ритуала в Биг-Бене, призванного создать магическую защиту для страны. Шесть были на следующее утро найдены повешенными в окнах Биг-Бена, еще одна бесследно исчезла. Свидетелями этого происшествия стали все – как магический мир, так и мир простых смертных. Оно породило вал слухов и толков… Коуны были озадачены необъяснимой загадкой гибели безликих, как пресса окрестила этих женщин на том основании, что у всех шести было одно и то же странное лицо. Усугубило положение еще и то обстоятельство, что некая организация, не так давно переименовавшаяся в Бюро профилактики и предотвращения колдовских практик, инициировала собственное расследование и объявила этих женщин ведьмами.

– Они… – Улыбка застыла на лице Селены. – Объявятся. Всему свое время.

Ответ ее был по обыкновению уклончивым. Утверждалось, что Семерку невозможно убить по-настоящему и что она уже возродилась, но Селена так ни разу и не смогла ответить Анне, почему они до сих пор не объявились.

– Наузники все еще находятся среди нас, – напомнила Анна Селене, глядя на поток людей за окном и представляя среди них лицо миссис Уизеринг, с ее вечно кривящимися в презрительной улыбке губами, похожими на двух розовых червяков.

Она так до самого конца и не догадывалась, кто был подлинной главой тетиного ковена наузников – тетя или миссис Уизеринг. Потом-то это стало понятно. Анна обратила против тети голема, но, когда решимость на миг покинула ее, в бой вступила миссис Уизеринг. Анна до сих пор не могла забыть слова, с которыми она прикончила тетю.

Грядет война, нельзя оставлять никого из вас в живых…

Наузники тогда едва не убили их с Эффи. Они и сейчас сделали бы это. Для них это было как чашку чая выпить.

Селена яростно воткнула в брауни вилку.

– Этот вопрос решается, ты же знаешь.

Анне сказали, что команда из травников и стражей – членов рощи, специализирующейся на магической защите, – занята выслеживанием каждого наузника из тетиного кружка с целью взять их под контроль, недвусмысленно дать понять, что за ними наблюдают и что об их деяниях непременно будет сообщено Семерке. Анна не была уверена, что этого будет достаточно:

– Они так просто не сдадутся.

– Наузников больше не осталось, Анна, – твердо произнесла Селена. – С ними покончено. Тебе не о чем волноваться. Все позади. Ты юна и свободна…

Свободна. Анну разобрал смех.

– Проклятие никуда не делось, – прошептала она.

Кондитерская исчезла. Теплая тяжесть капкейка в животе улетучилась. Мир Анны скукожился, задушенный тьмой. Все заслонил собой он – страх в центре всех страхов, обволакивающий ее своими липкими щупальцами, лишающий воли. Селена напряглась. Все лето они старательно избегали любых упоминаний о проклятии, но больше обходить его молчанием было невозможно – уже вечером оно вернется обратно, темной тенью проникнет в дом следом за Эффи с Аттисом.

– Им нельзя возвращаться, – пробормотала Анна, разглядывая раскрошенный капкейк. – Снять проклятие невозможно. Его может нейтрализовать только тот, кто его наложил, – а этот человек давным-давно мертв – или же заклинание более могущественное, а Аттис и есть это заклинание, и я не позволю ему снова принести себя в жертву.

Выхода нет.

Селена рядом с ней тяжело вздохнула – должно быть, в поисках ответа, которого у нее не было. Она не смогла спасти ни мать Анны, ни тетю.

– Вы с Эффи сестры, – произнесла она наконец. – Вы должны присутствовать в жизни друг друга.

– А должны ли? – отозвалась Анна.

Они с младенчества росли порознь. У них не было совместных воспоминаний и дорогих сердцу моментов, за которые они могли бы держаться. Их нити были разделены с самого начала. И то обстоятельство, что они оказались сестрами, вовсе не отменяло того, что сделала Эффи.

– Моя дорогая. – Голос Селены дрогнул от внезапных эмоций. – Я не могу видеть тебя такой. Я уже забыла, как выглядит твоя улыбка.

– Я улыбаюсь, – сказала Анна, но вышло не очень.

– Называть это улыбкой все равно что пытаться выдать газировку за шампанское. Твой огонек загасили, моя спичечка.

Анна отвернулась, стыдясь своей боли.

– Рано или поздно тебе станет легче, вот увидишь. Я знаю, что сейчас тебе очень плохо. Я знаю, тебе кажется, что твое сердце разбито, но…

Анна положила вилку на стол, чувствуя, как ее грудь словно опоясал железный обруч.

– Мое сердце не разбито.

Брови Селены изогнулись.

– Разбитое сердце может принимать множество форм, моя спичечка, – любовь, утрата, иногда потеря себя…

Анна пыталась отгородиться от ее слов, не слышать их. Железный обруч теперь стягивал грудь так туго, что было больно, слишком многое рвалось наружу.

– Моя мама всегда говорила, что для того, чтобы впустить в сердце свет, оно должно быть разбито, хотя я сама не слишком-то хорошо справлялась с разбитым сердцем… Но у тебя, думаю, получится лучше. Ведь ты унаследовала сердце своей матери. Знаешь, пирожное – не главный подарок к твоему дню рождения. Я привела тебя сюда потому, что это было любимое кафе твоей матери.

Анна замерла. С тех пор как девочке стала известна правда о смерти матери, Мари стала для нее реальной как никогда прежде, и от этого думать о ней было еще больнее. Она посмотрела на Селену:

– Правда?

– Это я показала Мари это место. Она тогда училась в Лондоне, а я спала с рок-звездой – он, разумеется, жил в Ноттинг-Хилле. Я случайно наткнулась на эту кафешку и сразу подумала, что Мари здесь понравится. Так оно и вышло. Знаешь, что она взяла?

– Что?

– Капучино и брауни. – Селена криво улыбнулась. В уголках ее губ таилась грусть. – Вот почему я всегда их заказываю. Мари тогда по уши перемазалась в шоколаде и с глупым видом мне улыбнулась. Мы не виделись несколько месяцев и проболтали несколько часов кряду, смеясь и одно за другим поедая пирожные. – Селена фыркнула, что-то вспомнив. – Она, разумеется, отправилась домой с коробкой капкейков, которые ей вручили в подарок. И такое случалось с ней повсюду, куда бы она ни пошла. Не знаю, было ли причиной тому ее очарование, или ее магия, или все вместе, но ей достаточно было улыбнуться, и все сразу падали к ее ногам.

– Прямо как ты.

– Нет-нет. Я очаровываю, я обольщаю. – Селена приподняла безупречную бровь и повела глазами, цвет которых был воплощением очарования. – А Мари… она завладевала сердцами. И ты станешь такой же.

– Сомневаюсь.

– Ну а я нет! А я знаю все! – Она с торжествующим видом отправила в рот последний кусок брауни и глупо улыбнулась Анне перемазанными в шоколаде губами.

Анна против воли прыснула, а когда Селена принялась облизывать коричневые от шоколада губы, рассмеялась в голос.

– Вот видишь! Стоило тащить тебя сюда, чтобы услышать твой смех!

– Для меня еще есть надежда.

Селена покачала головой. Глаза у нее сияли.

– Надежда – недостаточно громкое слово для того мира, который тебя ожидает, моя спичечка. Может, сейчас тебе и кажется, что повсюду вокруг тьма, но я по-прежнему вижу твой свет… – Из подсобки вернулся Донни, и Селена немедленно приняла свой обычный легкомысленный вид, словно и не было этой минуты искренности. – Так, погоди! Ты же еще не пробовала фирменный чизкейк Донни. Это такая вкуснятина, что ты забудешь, как тебя зовут!

– Не волнуйся, минут через пять ты снова это вспомнишь, – совершенно серьезно отозвался Донни.

Он принялся накладывать им в коробку пирожные. Анна улыбалась, слушая их с Селеной шутливые препирательства.

– Вот тех, пожалуйста, еще парочку! И этого кусочек побольше!

Донни взмахнул в воздухе щипцами:

– Почему бы тебе не заняться этим самостоятельно?

Наконец он водрузил коробку на стойку перед ними:

– Она вместительнее, чем кажется с виду. – Донни кивнул Анне, пока Селена оплачивала счет. – И я там положил для тебя еще коробочку капкейков – в подарок.

– Ой, – произнесла Анна изумленно. – Спасибо большое.

– Не за что. С днем рождения!

Селена многозначительно подмигнула Анне, и они, помахав Донни на прощание, вышли на улицу. Анна оглянулась, представляя свою мать посреди этого кондитерского рая, и неожиданно поняла, что ей не хочется уходить.

– Спасибо тебе, Селена, за то, что привела меня сюда.

Селена широко улыбнулась:

– Мари сама привела бы тебя, если бы могла.

Анна отвела взгляд. Внутри у нее снова что-то готово было лопнуть, в горле начинал смерзаться тугой протестующий ком.

– Идем. Давай прогуляемся до центральной улицы, а там поймаем такси. Мне нужно купить эрогенные свечи, их продают тут в одном киоске.

Это отвлекло Анну.

– Что-что тебе нужно купить?

– Свечи. Их зажигают, когда нужен огонь в определенных частях тела… ну, ты понимаешь. У моих клиентов они пользуются большим спросом.

Анна обвела лотки взглядом:

– Здесь продают магические свечи?

– Дорогая, для того, кто знает, куда смотреть, магия повсюду. На Портобелло маленькие секретики на каждом шагу. Видишь вон тот магазинчик? – Селена указала на витрину за лотками, в которой искрился и переливался изящный хрусталь. – У них там есть целый магический отдел, битком набитый прекрасными вещами – заклинаниями, застывшими в хрустале, люстрами, загорающимися от лунного света… Как-то я купила там изумительную вазу – она меняет форму и цвет в зависимости от того, какие цветы в нее ставишь. Поразительная вещь. Еще у них там есть потрясающий отдел магического винтажа. Сходи загляни туда. Встретимся на центральной улице в пять.

Анна проводила Селену взглядом. Ее белое платье в последний раз мелькнуло и исчезло в толпе. Анне хотелось броситься за ней, попросить Селену вновь наполнить все ее существо ощущением чуда, сделать ее той девочкой, какой она когда-то была. Разве не этого Анна всегда хотела? Разве не мечтала жить с Селеной? Быть свободной? Но она не была больше той девочкой, да и Селена оказалась совсем не такой, какой считала ее Анна, какой рисовала ее в своем воображении. Ибо Селена всегда была для нее образом – ярким мимолетным видением, время от времени мелькающим на ее небосклоне, сулящим ответы… спасение. Но она все это время скрывала от Анны правду об Аттисе с Эффи и о проклятии. Спасения не существовало, а Селена осталась все таким же мимолетным видением. Большую часть лета она постоянно где-то пропадала – встречалась с друзьями, не показываясь дома по нескольку дней, появляясь в жизни Анны и вновь исчезая из нее, подобно солнечному зайчику, который невозможно поймать, сколько ни старайся, – вот он вспыхнул на стене, и вот уже нет его…

Анна медленно пошла по улице. Мысль о том, что здесь на каждом шагу незримо присутствует магия, давила на нее, – казалось, все видят ее насквозь. Мир вокруг погружался во тьму. Слишком людно, слишком шумно. Со всех сторон ее плотной толпой окружали люди, они задевали и толкали ее. В многоголосом шуме Анне то и дело чудился тетин смех. Ей хотелось домой, обратно в холодный кокон ее страхов.

Огонь никогда не гаснет; остерегайся дыма на ветру…

Наверное, она все-таки сходит с ума. Медленно, но верно превращается в тетю, становится параноидальной истеричкой. Наверное, проклятие уже начало просачиваться в ее мысли, выплескивая тьму ее души в окружающий мир, делая все вокруг извращенным и зловещим…

– Э-э-эй!..

Голос доносился непонятно откуда.

– Э-э-эй!..

И снова этот голос. Анна проигнорировала его. Он никак не мог обращаться к ней.

– Э-э-эй! Не хотите на что-нибудь взглянуть?

Она повернула голову и поняла, что голос принадлежит владельцу лотка сбоку от нее. Это был коротышка, который переминался с пятки на носок и пылко ей улыбался.

– Мм… нет, спасибо, мне ничего не нужно.

Кивнув, Анна двинулась дальше, но через несколько шагов ее вновь догнал его оклик.

– Э-э-эй!.. – Пронзительный настойчивый голос больше всего напоминал свист сдувающегося воздушного шара. – Вы точно-точно в этом уверены?

Анна снова повернула голову. Он по-прежнему стоял за своим лотком, что было совершенно невозможно… если только… если только его лоток каким-то образом не… не следовал за ней. Она ускорила шаг, миновав еще несколько лотков, и тут – ее снова догнал его голос…

– Я могу предложить вам большой выбор новых средств для мытья пола, которые наверняка очень вас заинтересуют…

Анна остановилась и обернулась к нему, испытывая тревогу и раздражение.

– Ага! – Он торжествующе поднял палец. – Что, мне все-таки удалось привлечь ваше внимание? – Продавец поднял бутылку. – Что скажете о моем новом изгоняющем средстве для мытья пола? Оно сделает ваш пол чистым и одновременно избавит ваше жилище от всей негативной энергии! Или искореняющее споры средство для мытья пола? Незаменимая вещь в перебранке!

Анна знала, что ей следовало бы уйти, попытаться оторваться от назойливого коротышки, однако же сделала шаг в направлении его лотка, разглядывая ассортимент. Он, похоже, торговал самыми разнообразными хозяйственными товарами. С виду в лотке не было ничего особенно магического… до тех пор, пока нож сам по себе не застучал по разделочной доске. Анна опасливо оглянулась по сторонам, но все вокруг, похоже, преспокойно шли себе по своим делам, ничего не замечая.

– Или вот средство для мытья, изменяющее цвет вашего пола…

– Меня совершенно не интересуют никакие средства для мытья полов, – процедила Анна сквозь стиснутые зубы. – Кто вы такой?

Коротышка улыбнулся, и улыбка его вызвала у Анны мысль о чем-то скользком, тонущем в трясине.

– Я Джерри Тинкер, торговец магическими хозяйственными товарами, – представился он, приложив руку к груди. Его квадратная голова была гладкой и безволосой, а плоский нос и широкие влажные губы напомнили Анне жабу. – А тебя как зовут, моя маленькая Золушка?

– Анна, – ответила девочка неохотно.

– Анна. – Коротышка даже причмокнул, перекатывая ее имя на языке, отчего ей стало не по себе еще сильнее. – Посмотрим, посмотрим. Ага! Что скажешь насчет нового набора кухонных ножей? – Он жестом фокусника извлек их откуда-то и водрузил на прилавок. – Точатся сами во время резки – тебе никогда больше не придется иметь дело с тупым ножом! Или возьми форму-самопечку! Ставишь ее в печь пустой, а вынимаешь идеальную буханку! В доме мир и согласие, и муж счастлив и доволен!

Анна состроила гримаску:

– Нет у меня никакого мужа!

– Ну, тогда тебе совершенно необходим этот утюг, чтобы в личной жизни все было гладко! Или возьми этот фартук – он, где надо, убавит тебе дюймов, а где надо – прибавит…

Внезапно на прилавок перед Анной откуда ни возьмись плюхнулся тостер, и из него вылетели два письма. Она даже отшатнулась от неожиданности.

– Тостер для твоей корреспонденции? – протараторил коротышка.

– Мне ничего не нужно, спасибо большое, – отрезала Анна и попыталась уйти, но палатка принялась расширяться в такт ее шагам, на прилавке возникали все новые и новые вещи: кастрюли и сковородки, чайники и чашки, тряпки и полотенца, иглы, наперстки и катушки ниток…

Внимание Анны привлекла одна блестящая катушка, но девочка не стала останавливаться.

– Так ты у нас рукодельница, да? – послышался пронзительный голос. – У меня есть самовдевающиеся нитки, поющие катушки, бездонные наперстки… – Коротышка взял маленький серебряный наперсток и, вытащив из него розу, протянул Анне.

Ее взгляд неодолимо притягивала та катушка, блестевшая ярче других. Она горела ярче солнца, свет был совершенно иного качества – он казался мягче, приглушеннее, как будто не имел никакого отношения к краскам дня. Анна подошла к прилавку и протянула руку, чтобы ее потрогать, но пальцы Джерри сомкнулись на ее запястье.

– Руками ничего не трогать! А я посмотрю, у нашей маленькой Золушки губа-то не дура.

Анна убрала руку, и коротышка взял катушку и отмотал небольшой кусок нитки.

– Лунная нить! – провозгласил он. В его загрубевших пальцах она замерцала. – Никогда не заканчивается! Никогда не путается! Никогда не рвется! – Он резко дернул за кончик, и нитка слегка натянулась, но не лопнула. – Она всегда будет светить ярче яркого, какой бы мрак ни творился вокруг… Двадцатку я, так уж и быть, готов тебе скинуть, так что три сотни – и она твоя!

– Триста фунтов!

Анна едва не расхохоталась.

Улыбка Джерри скисла, позеленела по краям, но он удержал ее на месте.

– Да, но так ведь и товар не самый заурядный…

– Спасибо, мне не нужно, – произнесла Анна, усилием воли отводя от катушки взгляд.

– Конечно, я мог бы отдать ее тебе бесплатно… а ты мне за это кое-что другое.

Теперь настал черед Анны сузить глаза.

– Что?

– Секрет.

– Секрет…

– О, я торгую и секретами тоже. Хорошими, сочными секретами. – Джерри вновь сладострастно причмокнул. – А я думаю, у тебя как раз такой имеется, маленькая Золушка… – Ноздри его раздулись и затрепетали, как будто он пытался ее обнюхать. – И не волнуйся – я умею держать язык за зубами. У меня твой секрет будет в полной безопасности.

Анна попятилась, внезапно охваченная страхом. Этот коротышка вызывал у нее отвращение – он и то, что он в ней разглядел.

– Мне ничего от вас не надо.

Он принялся приплясывать на месте, напевая:

– Выдавай-ка, не таи все секретики свои! Предлагаю только раз, не прощелкай этот шанс, будь ты мне хоть друг, хоть враг, не то будешь сам дурак!

– Прекратите! – рявкнула Анна, вспомнив, что они находятся на улице посреди Лондона.

Джерри прекратил свою джигу:

– Я всего лишь пытаюсь помочь, Золушка. Вот, держи, на тот случай, если вдруг передумаешь. – Он достал из кармана визитку и протянул ей. На ней было напечатано: «Джерри Тинкер. Магические хозяйственные товары для ведьм, на которых свалилось слишком много всего сразу!»

Анна взяла визитку, надеясь, что надоедливый коротышка наконец от нее отвяжется.

– Если ты, конечно, не…

– Нет! – отрезала она, не дав ему даже договорить.

Улыбка сползла с лица Тинкера и вновь скрылась в зловонной трясине.

– Сама себя наказала, – пожал он плечами.

Анна поспешно зашагала прочь, но в ушах у нее эхом звучало:

Ты пропала. Ты пропала. Ты пропала.

Когда она оглянулась, его лотка среди остальных больше не было.

Тени

Главное – не то, из какого ты теста, а из какого теста твои тени.

Гарвен Макиннес, ведьма Хада и дух-хранитель. 1636–1691–1704

Аттис был внизу. До Анны доносился приглушенный рокот его голоса. Они с Эффи вернулись.

Сердце у нее учащенно забилось. Она принялась расхаживать туда-сюда по своей комнате, пока не споткнулась о коробку – все ее вещи до сих пор так и стояли нераспакованными. Она и сама не знала почему. Ей нравилась ее комната – верхний этаж, белые крашеные стены и деревянный пол, окна, выходящие на разномастные крыши Восточного Лондона. Она просто до сих пор не свыклась с тем, что теперь это ее дом.

Анна в очередной раз взглянула на себя в зеркало. На ней был новый наряд из тех, что Селена накупила ей за лето, – черный джемпер, заправленный в замшевую юбку. Волосы она при помощи золотого гребешка Селены уложила гладкими волнами. Несмотря на то что она воздерживалась от магии, волосы ее горели ярко, как никогда, цветом напоминая пылающее золото. Она подняла подбородок и попыталась изобразить на лице улыбку. Ей не хотелось выглядеть так, как будто она все время их отсутствия только и делала, что хандрила.

Она еще несколько раз прошлась по комнате, потом остановилась перед дверью, отдавая себе отчет в том, что рано или поздно ей придется спуститься. Ну или выбираться через окно. Заманчивая перспектива…

Она тряхнула головой, сделала глубокий вдох и отправилась на кухню. Снизу неожиданно донесся смех Эффи.

Этот смех Анна не спутала бы ни с чем – негромкий, дерзкий, презрительный. Непостоянный и загадочный, этот смех одновременно завлекал и держал тебя в заложниках, заставляя гадать, то ли смеются с тобой, то ли смеются над тобой.

– …Ну и в общем, я послала их к чертовой матери! – Эффи увлеченно что-то рассказывала. – Они уехали, а мы с Аттисом остались торчать на этой горе на краю географии. Все проезжают мимо, потом Аттис наконец пускает в ход магнетическое заклятие и тормозит огромный грузовик. Водитель не может сообразить, что происходит. Я стучу ему в окошко, и тогда…

Анна вошла в кухню, и Эффи умолкла на полуслове. Они собрались там все втроем: Эффи сидела на столешнице, водрузив ноги в массивных черных ботинках на табуретку; Селена, покачивая бокал с вином, который держала в пальцах, внимательно ее слушала; Аттис, скрестив руки на груди, небрежно прислонился к плите. Атмосфера в кухне была неожиданно и пугающе дружеской.

– Привет.

Анна помахала им рукой. Жест вышел на редкость неловким. Взгляд ее скользнул по Аттису, не задерживаясь на нем, и остановился на Эффи. На несколько напряженных секунд глаза их встретились. Подруга. Врагиня. Сестра. Мое проклятие. Анна ощутила, как ее стены начинают рушиться, но не понимала, что и как чувствовать перед лицом всего того, что на нее свалилось. Она напомнила себе обо всем, что сделала Эффи, и ее захлестнуло волной гнева: заманила ее в ковен и устроила из этого мстительное развлечение; переспала с парнем, который пригласил Анну на школьный бал, просто забавы ради и оставила ее разгребать последствия в одиночестве…

Прежде чем Анна успела что-то произнести, Эффи подошла к ней и неожиданно стиснула в объятиях – крепко, но ненадолго.

– Моя дорогая сестрица, – пропела она, и Анна поняла, что смеются точно не вместе с ней. Эффи улыбнулась своей загадочной полуулыбкой, которая все это время преследовала Анну в ее снах. Последовавшие за улыбкой слова, впрочем, оказались куда более ранящими. – Ты за время нашего отсутствия вообще хоть раз была на солнце? Ты такая бледная!

Анна еще не успела отойти от шока, в который повергло ее неожиданное объятие:

– Я всегда бледная.

– И то правда, – фыркнула Эффи.

Сама она, напротив, выглядела отдохнувшей и посвежевшей, но в то же самое время внешность ее стала брутальнее. Она обесцветила волосы, и резкая граница между этой пергидрольной белизной и темными корнями бросалась в глаза. В носу появилось колечко-пирсинг, а глаза блестели, как зеркала, не пропуская свет внутрь и отражая все наружу, как будто намерены были видеть мир исключительно так, как им хотелось.

– Не все из нас уезжали на каникулы, – добавила Анна скорее с горечью, нежели с ядом в голосе. – С возвращением!

Она попыталась произнести эти слова жизнерадостным тоном.

– О да, что может быть лучше!

Ямочки на щеках Эффи буквально источали сарказм.

Селена подняла свой бокал:

– Наконец-то мы все снова вместе. – На Аттиса она даже не посмотрела. – Не могу передать, как я счастлива, – и к дню рождения Анны…

– Вообще-то, это и мой день рождения тоже. – Эффи кивнула в сторону Селены. – Разве не так?

Вид у Селены сделался смущенный.

– Ну… я подумала, что ты не захочешь отмечать свой день рождения в другой день…

– Но сегодня же мой настоящий день рождения, нет? День, в который моя мать родила меня на свет, а не тот, который ты от балды назначила днем моего рождения?

Все напряглись.

– Да. – Селена подняла обе руки над головой. – Что ж, тогда устроим двойной праздник! Я подумала, можно посидеть на крыше, как в старые добрые времена.

– Клевая идея.

Эффи пугающе широко улыбнулась.

Аттис оттолкнулся от столешницы:

– Кому принести выпить?

Звук его голоса, низкий и мелодичный, неожиданно перенес Анну в ее сны, в которых присутствовал и он тоже, и это застало ее врасплох. Да еще этот его выговор, какой-то нездешний, трудноуловимый, точно карта, на которую нанесено слишком много дорог.

– Наверху есть шампанское, – сказала Селена. – Но ты можешь принести газировку. Идем, девочки!

Одной рукой подхватив под локоть Анну, а другой Эффи, она потащила их наверх, на крышу, как будто они втроем были лучшими подружками. «Так вот, значит, как это будет, – подумала Анна. – Притворство и сказки». Как будто вечеринка с шампанским может залатать трещины.

Селена, впрочем, превзошла самое себя. Крыша выглядела потрясающе – стены представляли собой каскады мерцающих огоньков, в воздухе плавали светильники-луны, в креслах ждали подушки и пледы, а на столе в центре громоздилась груда пирожных и угощений из «Гензеля» и нарядные пакеты с логотипами магазинов. На заднем плане, точно и он тоже был частью праздничного декора, переливался огнями вечерний Лондон. Единственное, что было неподвластно Селене, что не в ее силах было сделать впечатляющим, – это небо: низкое и затянутое сизыми облаками, оно плавно перетекало в чернильную ночную синь.

– В Уэльсе ночное небо совершенно потрясающее, – произнесла Эффи, гладя пальцами столешницу.

– Зачем нам звезды, когда у нас есть игристое шампанское! – Селена щелкнула пальцами, и к ним по воздуху подплыли три бокала и пузатая бутылка. Шампанское полилось в бокалы, в буквальном смысле играя и искрясь. – За семью! – провозгласила Селена, и они чокнулись, льдисто звякнув бокалами.

– За семью, – эхом отозвалась Эффи и, залпом проглотив свой напиток, отрывисто улыбнулась Анне.

Та вдруг поняла, что слишком крепко сжимает в пальцах свой бокал.

– За семью, – выдавила она.

Эффи плюхнулась в одно из садовых кресел:

– Богиня, до чего же я устала. У меня такое чувство, как будто я не спала с самого отъезда.

– Ну уж нет, не вздумай уснуть сейчас! – прощебетала Селена. – У нас тут пирожные, подарки, да и наговориться нужно за все лето.

Селена принялась раздавать пирожные, и тут появился Аттис с напитками.

– Тебе чего-нибудь налить? – учтиво спросил он у Анны.

– Спасибо, не… не нужно… у меня есть…

Она подняла бокал с шампанским, устремив взгляд на него, лишь бы не смотреть на Аттиса, и не понимая, почему она вдруг двух слов связать не в состоянии.

– И разумеется, наш вечер не был бы полон без…

Селена хлопнула в ладоши, и свечи, расставленные вдоль края крыши, вспыхнули, но звезд на небе по-прежнему не было. Облака упрямо оставались на своем месте. Аттис начертил в воздухе какой-то символ, и в жаровне ярко запылал огонь.

– Как же хорошо снова оказаться вместе! – продолжала упорствовать в своем энтузиазме Селена. – Ну, разве это не чудесно? Как прошла ваша поездка?

– Клево. – Эффи повела изогнутой бровью в сторону Аттиса и впилась зубами в клубничину. – С ночной жизнью там, конечно, совсем швах, но зато весь пляж был в полном нашем распоряжении.

Анна почувствовала, как пузырьки шампанского у нее в желудке начинают превращаться в острые иголки, и попыталась запретить себе представлять этих двоих в одиночестве на пляже, загорелых и глянцевых…

– Мы подружились там с одними ребятами, у которых была лодка.

– Эффи ее украла, – сообщил Аттис, опускаясь в кресло по соседству с той.

– Подумаешь, всего-то одолжила на денек. Ну или на два.

– Пока я не заставил тебя ее вернуть.

– Для этого я тебя и держу. Ты не даешь мне делать всякие глупости, например воровать у людей лодки. – Она подтолкнула его локтем. Это был совсем крошечный жест, в сущности пустяк – и тем не менее его непринужденность говорила сама за себя. Они снова стали теми, кем были раньше, единым целым, общаясь друг с другом на своем личном языке из понятных лишь им двоим шуточек и таких вот маленьких интимных жестов.

– А вы тут без нас чем занимались? – поинтересовался Аттис.

– О, мы прекрасно проводили время, – отозвалась Селена. – Гуляли по Лондону, устраивали роскошные ужины…

Анне внезапно надоело все это притворство.

– На тетиных похоронах тоже было клево.

Все умолкли.

Аттис повернулся к Анне.

– Мне жаль, что мы на них не присутствовали… – мягким тоном произнес он.

– Ну а мне ничуть. – Эффи скрестила руки на груди. – Туда ей и дорога.

– Эффи! – одернула ее Селена.

– Что? Она была чудовищем. И пыталась убить нас всех. Я рада, что она сыграла в ящик.

– И тем не менее она была Анниной тетей… и твоей тоже, и…

Анна подняла бокал:

– За ящик.

Они с Эффи вновь впились друг в друга взглядами поверх бокалов, и в воздухе между ними внезапно возникло отчетливо уловимое напряжение. Анна была зла на себя за то, что ощущает его – воздействие Эффи, притяжение, которое всегда существовало между ними, желание перестать быть для нее пустым местом, стать частью ее спектакля. Она так и слышала, как тетя неодобрительно цокает языком, и представляла, как та осуждающе взирает на все происходящее, стиснув костлявые пальцы и бросая в их сторону недовольные взгляды. Вся эта вызывающая роскошь тетю возмутила бы – потворство собственным прихотям – это разновидность страха, Анна, попытка заполнить пустоту в своей душе.

– А теперь подарки! – все с тем же преувеличенным воодушевлением объявила Селена.

Теперь, когда Эффи потребовала, чтобы они устроили празднование и ее дня рождения тоже, Селена разделила приготовленные для Анны подарки на двоих. Впрочем, их там была целая куча. Одежда. Обувь. Сумки. Духи. Украшения. На Эффи все это изобилие, казалось, не произвело особого впечатления; Анна же не получала столько подарков никогда в жизни. Испытывая неловкость за свою недавнюю вспышку, она старательно изображала восторг и по очереди хвалила все подарки. Они перепробовали все десерты – и пропитанные сиропом пирожные, от которых у Анны склеились зубы, и макаруны со странными названиями, которые тем не менее на удивление соответствовали их вкусу: затерянные в море, танец с феями, сладкая месть, полуночные тени. Анна отрезала себе ломтик радужного торта, из которого выпорхнула стайка разноцветных засахаренных бабочек и принялась кружить у нее над головой.

Селена поймала одну на лету и отправила в рот. С каждой минутой она пьянела все больше и больше. Не давая молчанию воцариться ни на минуту, она рассказывала им истории о том времени, когда их с Мари арестовали в день семнадцатилетия последней за то, что они проникли в местный бассейн после закрытия.

– Мы просто хотели поплавать без посторонних – хотя, пожалуй, пытаться надеть наручники на полицейских не стоило…

Эффи засмеялась, Анна же отвлеклась на Аттиса, который нагнулся подкинуть дров в огонь. До сих пор ей не удавалось посмотреть на него, сейчас же ее внимание привлекли его руки, то, как они двигались – плавно, как песня, но в то же самое время четко и выверенно, маня языки пламени то в одну сторону, то в другую длинными сильными пальцами. В снах Анны эти руки играли музыку на ее коже.

– А теперь гвоздь программы!

Селена повела руками в направлении главного украшения стола – вулканического торта в исполнении Донни. Она начала подниматься, но Эффи сорвалась с места первой.

– Я поухаживаю за всеми, – бросила она и, подойдя к столу, взяла в руки нож.

А потом вдруг без предупреждения бросилась к Аттису и приставила лезвие к его горлу.

Ошеломленная, Анна вскочила на ноги:

– Что ты делаешь?

Эффи расхохоталась, и ее смех блеснул, точно острие ножа в ее руках.

– Я-то? Приступаю к новой части празднования под названием «А теперь давайте повеселимся по-настоящему».

Аттис, который все это время стоял неподвижно, несмотря на впивающееся в кожу лезвие, между тем не проявлял ровным счетом никаких признаков беспокойства. Анна замерла в напряженной позе, пытаясь понять, что происходит.

Эффи снова расхохоталась и опустила нож:

– Ты что, в самом деле думала, что я его убью?

– Эффи, – произнесла Селена строгим тоном, – что это за выходки?

Та обернулась к Селене:

– А что, разве ты не порадовалась бы, если бы я убила его? Довершила начатое тобой?

Селена посмотрела на нее. Бокал в ее пальцах покачивался туда-сюда, но ни капли шампанского не пролилось.

– Дорогая, не надо, не порти вечер…

– А, вечер. – Эффи саркастически взмахнула рукой в воздухе. – Я и рада бы не портить вечер, только как быть с тем, что ты испортила нам всем жизнь? – Селена вздрогнула, как от удара, и Анна осознала, что притворная вежливость Эффи была уловкой, прелюдией к спектаклю. Эффи вновь повернулась к Аттису. – Я просто пытаюсь определить, насколько Аттис незаменим для каждой из нас. Думаю, неплохо было бы это выяснить, прежде чем приступать к обсуждению проклятия, как считаешь?

Селена громко ахнула. Ну вот. Весь вечер они старательно пытались избегать этой темы, обходя на цыпочках трещины, игнорировать которые было невозможно, – а Эффи взяла и одним махом взорвала почву у них под ногами.

– Эффи… – начала было Селена.

– Ой нет, простите, пожалуйста, и давайте продолжим дальше есть торт, жечь свечи и любоваться бабочками, а все дурное забудем. Или лучше мне перерезать горло Анне и покончить с этим? Так это работает, да? Я имею в виду наше проклятие.

– Эффи! – В голосе Селены прорезались жесткие нотки. – Ты нарываешься. Вовсе не обязательно затевать этот разговор прямо сейчас.

– Ты говорила то же самое в начале лета, а сейчас оно уже практически на исходе. Нет, разумеется, можно еще подождать, вдруг все само как-нибудь рассосется. – Эффи повертела нож в руке. – Но у мамы с тетей ничего не рассосалось, так ведь? Проклятие начало действовать. Мы должны с ним разобраться.

Анна внезапно осознала, как сильно все это время скучала по Эффи.

– А у меня право голоса в этом вопросе имеется? – вклинился в разговор Аттис. – Потому что я сам оценил бы собственную незаменимость примерно в два балла из десяти. Если с большой натяжкой, то в три.

Эффи ткнула ножом в его направлении:

– Нет, тебе слова не давали.

Он покачал головой и продолжил есть торт:

– Ну да, пожалуй.

Селена со вздохом взяла бутылку шампанского.

– Какой вообще во всем этом смысл?

– А смысл во всем этом такой, что у нас есть план. Аттис согласился не приносить себя в жертву, пока мы будем искать другой способ снять проклятие. Да, Аттис?

Она ткнула его локтем.

– Я взял отпуск. – Он поднял тарелку с тортом в шутливом салюте. – Больше никаких жертв. По крайней мере, пока, – добавил он тоном, который совсем Анне не понравился.

Селена бросила на них сердитый взгляд:

– Это не смешно.

– А никто и не смеется, – отрезала Эффи с улыбкой, в которой теперь не было ни намека на теплоту.

Селена всплеснула руками, и бутылка шампанского повисла в воздухе.

– Это же проклятие! Оно ждать не станет!

– А, так, значит, нам все-таки стоит поспешить?

– Я никогда не говорила, что не нужно разбираться с проклятием, я просто думала, что самый первый вечер после вашего возвращения домой – не самый подходящий для этого момент! – огрызнулась Селена.

– Пока что все идет неплохо. Во всяком случае, мы с Анной за вечер ни разу не попытались друг друга прирезать, – заметила Эффи небрежным тоном. – И меня даже не особенно тянет. А тебя, Анна?

Пауза, которую сделала Анна, была не настолько долгой, чтобы кто-то успел ее заметить, но этот вопрос занозой сидел у нее в голове все лето, не давая покоя, – разница между той, кем она себя считала, и той, кем боялась оказаться на самом деле. Я убила тетю. Да, может, довела дело до конца не она, а миссис Уизеринг, но начала-то она. А Эффи я тоже смогла бы убить? Это казалось немыслимым, но Анна видела, что проклятие делает с людьми, и слишком многое в ней теперь отсутствовало, чтобы она могла себе доверять.

– Нет, – произнесла она, молясь про себя, чтобы это было правдой.

– Ну вот, пожалуйста. – Эффи указала на нее рукой. – Проклятие под контролем.

– Под контролем! – рассмеялась Селена. Нечасто смех ее казался таким пустым. – Проклятия – не обычные заклинания, их невозможно контролировать. Они не подчиняются ничьим планам. У них нет срока действия. Это не контракт, который можно подписать и убрать в папочку. Это проклятие! Оно превращает любой контракт в пепел! Оно выворачивает наизнанку твои обещания и не оставляет от твоих слов камня на камне. Оно стремится исполнить свое предназначение – и сделает все, чтобы его исполнить. Тебе может казаться, что у тебя все под контролем, но это потому, что проклятие хочет, чтобы ты так считал, в то время как оно сооружает лабиринт и заманивает тебя в его сердце. – Она перевела дух; губы у нее дрожали. Анна вцепилась в кресло, чувствуя, как слова Селены резонируют с хаосом в ее душе. Селена бросила взгляд на Аттиса, потом произнесла негромко: – Он – единственное наше оружие… И если мы не воспользуемся им, он станет причиной гибели вас обеих.

Аттис поморщился – его бравада дала трещину.

– Ну разумеется, в нашем соглашении имеется дополнительный пункт, – произнесла Эффи невозмутимо, как заправский юрист. – Пока мы будем искать другой способ положить конец проклятию, ни я, ни Анна не можем быть с Аттисом. А если ни одна из нас не может с ним быть, у нас не будет повода поссориться из-за него, и мы не сможем… – Она изобразила удар ножом. – Поубивать друг друга из-за любви.

Темный купол неба внезапно стал казаться крышкой гроба. Любовь. Эффи произнесла это слово с таким выражением, как будто это было что-то незначительное, Анна же почувствовала себя погребенной заживо под его весом. Всю жизнь ее учили относиться к любви со страхом и презрением, но это отношение переменилось: Анна развязала все узлы и выпустила ее на волю – и теперь была над ней не властна. Ей нельзя его любить. Она не станет его любить. С чего они взяли, что она вообще захочет с ним быть? Страх в ее душе мешался с унижением и гневом. Они что, обсуждали ее в таком ключе? Как будто ее любовь к нему – это данность? Это нечестно. Он обманом заманил ее в ловушку. Поцелуй в обмен на проклятие.

Анна наконец-то заставила себя взглянуть на него. Он с отсутствующим видом смотрел куда-то вдаль, абсолютно реальный и настолько же иллюзорный, как Аттис из ее снов.

Перед глазами у нее вновь встала картина, пронзившая насквозь все ее существо: Аттис, всаживающий нож себе в сердце.

Живое заклинание. Жертва. Их проклятие и одновременно способ покончить с ним; яд и противоядие.

Как он может считать себя всего лишь жертвой и ничем более? Анна не понимала этого, она не понимала его. Существует ли вообще тот парень, которого она знает? Знает ли она его вообще?

Силуэт Аттиса выделялся на фоне ночной темноты, подсвеченный огоньками, но она и так помнила каждую его черточку: глубоко посаженные глаза, прямой нос, плавный изгиб губ. За лето волосы у него отросли и выгорели на солнце, и огонь вызолачивал их, а отблески пламени плясали у него на лице, так что Анна не могла понять, хмурится он или улыбается. Аттис повернулся к ней, и у нее свело живот. Их глаза встретились: у него они были застывшие, но с пляшущими в них искорками; молодые, но бесконечно старые; реальные, но нереальные; и не такие, и не другие; серые и зыбкие, как дым…

Ей вспомнился их поцелуй, и ее вновь, как тогда, словно ударило молнией. В ту ночь, после бала.

Твое предательство… – вкрадчиво прошелестел у нее в голове тетин голос.

Это была правда. Может, Эффи и предала ее, но ведь и она тоже предала Эффи. Поступила бы я так снова?

– Ну так что? – произнесла Эффи, и Анна не сразу нашла в себе мужество встретиться с ней взглядом. – Мы все пришли к соглашению?

– Если что, – объявил Аттис, – у меня тут имеется нож, и я не испугаюсь пустить его в ход. Вилка, наверное, тоже справится с задачей, но будет больнее.

Анна бросила на него сердитый взгляд.

– Анна? – нетерпеливо подстегнула ее Эффи.

– Нет! – вырвалось у той.

– Что?!

Щеки у Анны покраснели еще сильнее. Она пожалела, что не обдумала ответ заранее.

– То есть да. Да, я согласна не… что мы не можем быть с Аттисом. Ни одна из нас. И тем не менее. – Она произнесла эти слова твердым тоном. – Я считаю, что мы в принципе не должны рассматривать смерть Аттиса как возможный вариант. Получится, что одну жизнь просто обменяли на другую.

– Возможно. – Он пожал плечами. – Или на две другие. Проклятие вполне может в конечном счете погубить вас обеих. И потом, моя жизнь на самом деле не жизнь, поскольку я, строго говоря, не человек. Я всего лишь живое заклинание.

– Это чушь собачья, – не выдержала Анна. – Если ты появился на свет при помощи магии, это еще не значит, что ты не настоящий. Я видела, как ты истекал кровью, – выглядело это вполне по-настоящему.

Аттис был явно ошарашен.

– Ну, надо полагать, никому не хочется, чтобы Аттис умер, – нетерпеливо произнесла Эффи. – И мне в первую очередь. Поэтому мы и должны найти другой способ.

– Он – единственный способ! – воскликнула Селена срывающимся голосом. Анну выводило из себя то, что она даже не смотрела на него, что она говорила о нем так, как будто он был не более чем орудием. – Он ради этого и был создан…

Эффи медленно повернулась к Селене:

– Вот только тебе на самом деле неизвестно, так это или нет, правда, Селена?

Та съежилась под безжалостным взглядом Эффи.

– Судя по тому, что мне удалось вытянуть из Аттиса, – произнесла Эффи тоном, в котором недвусмысленно читалось обвинение, – мы знаем только половину истории. Ты никогда не видела заклинания, которое нашла Мари и при помощи которого он появился на свет. Мари сказала тебе только, что понадобится его кровь, а все прочее – это уже твои интерпретации…

Селена устремила взгляд на горизонт, словно пыталась найти там выход. Когда его там ожидаемо не обнаружилось, она заговорила:

– Я умоляла Мари уйти от Доминика, но было уже слишком поздно. К тому времени они уже по уши влюбились друг в друга, а потом она забеременела. Ваша тетя уже попала в лапы наузников, жаждущих катарсиса, отмщения… Мари была полна решимости разрушить проклятие – прямо как вы двое. Решительная, упрямая, наивная… – Селена поднесла пальцы к губам, и Анна заметила, как сильно они трясутся. – Я свела ее с одним моим другом – гадателем, – и он помог ей найти в их с Вивьен семейном древе поколение, с которого все началось. Всех подробностей я не знаю, мы говорили по телефону, и Мари сходила с ума от страха, что наузники напали на ее след, поэтому почти ничего не рассказала. Я в то время была в отъезде – хотя мне следовало бы находиться рядом с ней. – Селена сделала глоток шампанского. – Следующий наш разговор состоялся, когда она пришла ко мне, чтобы рассказать, что ей удалось найти текст одного заклинания, – оно было создано одновременно с проклятием. В нем был подробно описан процесс создания живого противоядия, обладающего способностью уничтожить проклятие. Ты права… Я не видела текста заклятия, но Мари рассказала мне, что в нем говорится о камне, который, как она считала, был частью старого ожерелья, фамильной ценности, передававшейся из поколения в поколение, хотя Мари не знала о его существовании до того, как начала искать способ справиться с проклятием. Она нашла его в вещах своей матери, когда поехала навестить ее. После того как у миссис Эверделл обнаружили болезнь Альцгеймера, Вивьен упекла ее в дом престарелых. Мари хотела сама ухаживать за матерью, но тогда невозможно было бы скрывать от Вивьен ее местонахождение. Мы точно не знаем, не… не приложила ли Вивьен руку к внезапной болезни вашей бабушки. – Селена перевела печальный взгляд с одной девочки на другую. – Она, скорее всего, каким-то образом узнала, что Мари ищет ответов, и хотела затруднить ей поиски, отсечь все семейные контакты. Сперва внезапно умер ваш дед, а потом у вашей бабушки ни с того ни с сего вдруг обнаружился Альцгеймер в продвинутой стадии. Причем она тогда была совсем еще не старой. Слишком уж удобное совпадение.

У Анны вдруг закружилась голова. Неужели ты и их тоже убила, тетя? Женщина, которая вырастила ее, которая каждый год пекла ей торт на день рождения, которая заклеивала пластырем ее разбитые коленки, которая вышивала узоры на ее коже, которая каждый вечер перед сном расчесывала ей волосы, травя ее. Скорее всего. Анна была уверена, что Вивьен унесла с собой в могилу множество секретов.

Селена между тем продолжала:

– Мари дала мне камень из ожерелья и сказала, что мне нужно проглотить его, а потом… заняться сексом с каким-нибудь мужчиной, и тогда я забеременею. – Анна не помнила, чтобы Селена прежде хоть раз смущалась, тем более в разговорах о сексе. Она принялась крутить потемневшее кольцо, которое носила на пальце. – Она сказала, что мальчик, который появится на свет в результате, станет тем, кого вы полюбите, и что его кровь снимет проклятие. Это все, что я знаю. Мы думали, что у нас есть еще время. Мари с Домиником собирались переехать за границу и прятать вас там до тех пор, пока вы не вырастете, а я должна была присоединиться к ним позднее…

Заканчивать свой рассказ Селене нужды не было; всем им было прекрасно известно, чем все закончилось.

– И ты решила, что кровь означает смерть? – процедила Эффи.

Селена заерзала в кресле:

– В моем понимании это было так. Капли крови вряд ли достаточно, чтобы справиться с проклятием! Это подразумевает…

– Жертву, – закончил за нее Аттис. – Кровавую жертву.

Необходимость пожертвовать его жизнью была единственным, в чем они с Селеной на памяти Анны когда-либо сходились во мнениях.

– Когда Вивьен рассказала мне о церемонии Связывания у наузников, мне показалось, что все отлично укладывается в эту схему, – сказала Селена. – Они собирались объединить свои силы, направить их в проклятие и принести в жертву мальчика, которого вы обе любите. Все казалось предопределенным.

– Как удобно, – фыркнула Эффи. – Ты наверняка жалеешь, что этот план не сработал. А ведь как все хорошо вышло бы, если бы они связали меня и Анну и убили Аттиса.

– Да! – выкрикнула Селена. – Жалею! И вас не связали бы – невозможно связать проклятие, которого больше не существует. Вы получили бы свободу. Свободу любить кого пожелаете. Свободу жить нормальной жизнью, как я обещала Мари.

Аттис отвернулся, и из горла у него вырвался какой-то нечленораздельный звук. Эффи же только головой покачала:

– Какая же это свобода, если ты все решила за нас.

– Ты забываешь, что он с самого начала был в курсе всего!

Эффи хрипло рассмеялась:

– Ему было четырнадцать, когда ты забрала его! Когда ты рассказала ему о его предначертании. Ты с самого начала манипулировала им. Твои руки тоже были на том клинке.

Эффи оттолкнула кресло и подошла к краю крыши.

– Дорогая моя, пожалуйста… – В голосе Селены не осталось ни намека на прежнюю горячность. – Я сделала то, что сделала, чтобы спасти вас обеих…

– Она права, Эффи. Это был единственный возможный вариант, – сказал Аттис.

Та стремительно обернулась:

– Даже не начинай! Вы оба обманывали меня… нас! Вся наша жизнь была враньем!

Теперь Анна почувствовала исходивший от Эффи ледяной гнев. Какую бы боль они ни причинили друг другу, предательство всех тех, кто их окружал, было неизмеримо большим.

Эффи устремила на Селену взгляд сощуренных глаз:

– Ты всю жизнь твердила мне, что ведьма должна быть хозяйкой своей жизни, однако мне в этом праве почему-то решила отказать. Ты могла бы посвятить нас в свой план. Наша настоящая мать не стала бы скрывать от нас правду. Она сделала бы больше.

Селена закрыла глаза.

– Мари всегда была лучше меня, – пробормотала она.

Выражение лица Эффи стало несколько менее разъяренным.

– Мы должны выяснить, что узнала наша мать и что было в том заклинании, при помощи которого Аттис появился на свет… Кто создал его, – сказала Анна, разряжая напряжение. – Как выглядел тот камень?

Селена перевела взгляд на Анну, словно вынырнув из своих воспоминаний обратно в реальность:

– Э-э-э… камень? Он был небольшой, чтобы его можно было проглотить, но при этом яркий. Темно-красного цвета. Теплый на ощупь. Не похожий ни на один другой камень из тех, что мне доводилось видеть.

– Это все, что тебе о нем известно?

Селена кивнула.

– Ну что ж, хотя бы какие-то зацепки у нас уже есть, – подытожила Анна. – Мы знаем, что Мари побывала в библиотеке и познакомилась с Песахьей, а потом нанесла визит Яге Бабановой. Осталось только найти твоего друга-гадателя, Селена, если разговор с ним стал для Мари отправной точкой.

Селена долго молчала, крепко сжав губы и с потерянным видом переводя взгляд с пирожных на столе на подарки и обратно. Бабочки бестолково порхали в воздухе над ее головой.

– Ладно, – произнесла она наконец, и все ее тело как-то обмякло, как будто ее разом покинул боевой дух. – Мы попытаемся найти другой способ, но вы должны соблюдать собственные правила. – Она бросила предостерегающий взгляд на Аттиса. – Никаких заигрываний, никакого флирта, никакого… чего-нибудь еще.

– Хорошо, сейчас пойду принесу наши пояса целомудрия, – кивнул тот, чем заслужил еще один недовольный взгляд со стороны Селены.

– Что ж, я рада, что мы разобрались с этим вопросом, – произнесла Эффи с нажимом, как будто призывала остальных оспорить ее слова. – И раз уж наша маленькая вечеринка окончена, пойду-ка я спать. С днем рождения, систер[1], – бросила она со смешком, проходя мимо Анны. На Селену она не смотрела.

Они остались сидеть c ощущением ее присутствия. Это походило на море, утихающее после шторма, но все еще бурное, все еще неспокойное, и Анна барахталась в его волнах: внутри ее что-то всколыхнулось и начало меняться, что-то такое, что не могло сдвинуться с места все лето. Может, Эффи и взяла их в оборот, накричала и обвинила во всех смертных грехах, но в то же самое время она кое-что дала Анне – крохотную ниточку, пробившуюся сквозь отчаяние… какой-то план…

– Так что` у нас выходит, – произнес Аттис, некоторое время помолчав. – У меня, оказывается, имеется биологический отец. Это новость.

– Что? – рявкнула Селена.

– Ты сказала, что после того, как ты проглотила тот камень, тебе пришлось заняться сексом с неким мужчиной. Об этом ты никогда раньше не упоминала. Кто он? Это ведь не был… один из моих отцов, да?

Он произнес это со слабой ухмылкой, но Анна не могла не заметить ни того, как напряглась его челюсть, ни промелькнувшей во взгляде боли. Селена отдала его на воспитание своему старому другу и его партнеру. Аттис всегда говорил о своих отцах с любовью.

– Нет. Человек, который… которого я выбрала, не был твоим отцом. Ты существовал внутри заклинания; он был необходим исключительно в силу биологических причин.

– А я-то все это время воображал, что ты Дева Мария, а я появился на свет в результате непорочного зачатия…

Селена бросила на него неодобрительный взгляд:

– Он был одним из моих давнишних любовников, вот и все. Ни в какие подробности я его, разумеется, не посвящала. Он даже к миру магии никакого отношения не имеет. Где он сейчас, я не знаю.

Аттис устало покачал головой:

– Не суть важно. Пойду-ка я на боковую. – Он собрал пустые тарелки и стаканы и двинулся к лестнице, отпихивая с дороги фонари в виде лун, но остановился перед Анной – не скрытый больше в полумраке, но на мгновение подсвеченный лунным мерцанием, единственным, что было способно запечатлеть его. – С днем рождения тебя, Анна.

Прежде чем она успела что-либо ответить, он ушел, и Анна осталась думать о том, как прозвучало в его устах ее имя – так тепло и печально, точно дотлевающий уголек.

Теперь они с Селеной остались вдвоем. Облака наконец-то начали расползаться, и между ними, словно цветы, пробивающиеся сквозь трещины в стене, выглянули звезды.

Селена попыталась выдавить из себя смешок, но вышло у нее неестественно:

– М-да, все пошло не по плану. – Она подлила себе еще шампанского. – Я просто хотела тебя… вернее, вас обеих… порадовать в честь дня рождения.

– Хочешь верь, хочешь нет, но это был один из лучших моих дней рождения, – сказала Анна.

– Даже и не знаю, что же тогда сказать про все остальные. – Селена уныло рассмеялась. – Думаешь, Эффи теперь всю жизнь будет меня наказывать?

– Ну, не всю… – произнесла Анна не слишком-то убедительным тоном.

Эффи была не из тех, кто останавливается на полпути.

– Кажется, мать из меня вышла так себе.

Анна вполне могла бы сыпануть соли на рану, которую нанесла Селене Эффи. Она могла бы спросить Селену: «Почему? Почему ты ничего нам не сказала? Почему не позволила нам всем вместе противостоять тете?» Но Селена и без того выглядела совершенно раздавленной, так что вместо этого Анна произнесла:

– Ну, как по мне, для матери поругаться с дочерью-подростком дело совершенно обыкновенное.

– Наверное. – Селена попыталась улыбнуться, потом посмотрела на Анну глазами, полными боли. – Я просто… Ох, Анна, видит Богиня, я просто не вынесу, если такое повторится еще раз. Я просто этого не вынесу.

– Это не повторится, – твердо сказала Анна, хотя сама не знала, верит ли в собственные слова.

– Эффи такая упертая, вся в Мари…

Вся в Мари. Это был болезненный удар. Эффи была вся в Мари – обе были черноволосые и с ямочками на щеках, упрямые и горячие. А я? В кого я? Узнать ответ Анне не хотелось.

Селена наклонилась вперед и впилась в Анну горящим взглядом:

– Пожалуйста, спичечка, пообещай мне держаться от него подальше.

– Я вовсе не намерена…

– А! – Селена предостерегающе подняла палец. – Беда в том, что любви плевать на твои намерения. Любовь на замок не запрешь, помнишь? Ее не всегда возможно обуздать. – Она устремила на Анну ласковый взгляд. – Я же видела, как ты на него смотришь.

– Что? – Анна запнулась. – Нет. Я… Все равно он влюблен в Эффи. Это ради нее он пожертвовал собой.

– Он всегда был влюблен в Эффи, но любовь не подчиняется правилам. Поэтому-то ее так любят проклятия.

– Думаю, это не обо мне тебе стоит беспокоиться. Если любовь на замок не запрешь, то Эффи не запрешь и подавно. Она давным-давно расплавила все ключи смеха ради.

Селена издала смешок:

– Я буду беспокоиться о вас обеих. Как всегда. Таков уж материнский крест.

– Ну, тогда тебе следует беспокоиться еще и об Аттисе. Он не просто заклинание. Ты же сама сказала, тебе пришлось создать его биологическим способом, родить его…

– Анна! Пожалуйста! Прости, я просто… Я не могу… Давай не будем об этом, ладно? Мне и без того сегодня хватило переживаний.

Анне не хотелось оставлять эту тему, но она уступила.

– Что ты думаешь о том, чтобы заесть наши горести шоколадным тортом? – предложила Селена.

– В меня, по-моему, не влезет больше ни крошки.

– В меня, по-моему, тоже, но я готова попробовать.

Селена взяла нож, который Эффи оставила на столе, и отрезала от торта два ломтика – себе и Анне. Анна вспомнила, как острие упиралось в шею Аттиса, и вздрогнула.

– И как, вас тогда выпустили?

– Что?

– Ты так и не рассказала нам, что случилось после того, как вас с Мари задержали за то, что вы вломились в бассейн.

Селена прыснула себе под нос:

– Нет. Мари пригласила полицейских к нам в камеру. Они были всего несколькими годами нас старше, и, как я уже говорила, ей никто не мог отказать. В общем, мы с ними всю ночь веселились в камере. А потом мы улизнули, а их заперли внутри.

Обе как по команде фыркнули.

– Хотя, – продолжала Селена, – если уж рассказывать всю историю целиком, – Вивьен тогда тоже была с нами. Это ведь был и ее день рождения. Поначалу она беспокоилась, что мы вляпаемся в неприятности, но потом поддалась всеобщему веселью. Тогда она была такой же любительницей вечеринок, как и мы с твоей мамой. Я знаю, что это трудно представить, но раньше она была совсем другим человеком…

Пока Анна спускалась по лестнице в свою комнату, в ушах у нее звучали слова Селены. Если тетя не всегда была такой, какой девочка ее знала, как же она такой стала? Это проклятие превратило ее в чудовище или она позволила проклятию превратить ее? Был ли ее злой и жестокий характер результатом действия проклятия, или тетя с самого начала отравляла все вокруг себя? Как они могли отделиться от проклятия, которое контролировало их? Ее мать попыталась распутать его, а тетя – связать, но оно поразило обеих, несмотря на все их усилия. А теперь оно втянуло Анну, Эффи и Аттиса в свое игольное ушко и готовилось вышивать следующую главу своего мрачного узора. Удастся ли им найти способ распороть этот узор?

Анну начали одолевать мрачные мысли, затягивая ее в темную пучину, но она пыталась удержаться над поверхностью этой черной воды, исполненная решимости не впасть обратно в состояние беспросветной апатии, во власти которой находилась все лето. Вечеринка не удалась, но, по крайней мере, они взглянули в лицо происходящему: Эффи заставила их сделать это. Теперь у них было какое-то подобие плана. Крохотная искорка надежды. Анна не знала, рада она этому или нет. Надежда причиняла боль. Она медленно убивала. Зато проклятие способно было убить их быстро. Нужно было что-то делать. По тропке, проторенной их матерью, углубиться вслед за ней в мрачнейшую из чащ. Но ступать придется аккуратно и внимательно, следя за каждым шагом, чтобы ни в коем случае не сойти с тропки. Будет ли этого достаточно? Возможно ли переломить проклятие, или все их усилия обречены на провал?

В голове у Анны послышался тетин смешок…

Она проигнорировала его попытки прорваться наружу и устремила взгляд на сборник сказок, лежавший в куче других книг на полу у нее в комнате. Это был прошлогодний подарок Селены на ее день рождения – сборник самых известных волшебных сказок. Когда Анна была маленькой, тетя иногда рассказывала их ей и разные другие истории тоже. Анне вспомнилось, как она до смерти испугалась, когда тетя как-то раз, рассказывая ей сказку, устроила на стенах комнаты театр теней, и они внезапно ожили, придя в движение: переплетения ветвей, смутные темные силуэты, пугающе искривленные фигуры, рты и клыки…

– Тебе страшно, дитя мое? – спросила ее под конец тетя. – Так и должно быть. Ибо наши тени знают нас лучше, чем мы сами…

Анна подошла и вытащила книгу из кучи. Потом забралась с ней обратно в постель, но некоторое время колебалась, не решаясь открыть: эта книга подарила ей заклинание лунного зеркала, которое привело ее в ту самую комнату на верхнем этаже, зеркала, показавшего ей правду о проклятии, которую она так жаждала узнать – пока не узнала. Помогла она мне? Или это из-за нее все началось? Выглядела книга вполне невинно. Выцветший ветхий переплет с вытисненным на нем золотыми буквами названием «На восток от Солнца, на запад от Луны». Под ним были выгравированы два дерева – одно кроной кверху, другое книзу, в зеркальном отображении. Корни их переплетались между собой, а с веток свисали яблоки – по семь на каждом. И сказок в сборнике тоже было семь.

Анна осторожно раскрыла книгу – и завизжала.

Из книги прямо на нее вылетела тень. Анна вновь услышала тетин смех и, зажав рот ладонями, потрясенно смотрела, как тень пляшет над ней в воздухе. Нет, не тень. Черное перышко. Того оттенка черного цвета, который настолько темный, что отливает белым. Она поймала его и немедленно почувствовала, как по руке начал разливаться холод. Как оно там оказалось? Анна потеребила его между пальцами – перо было остроконечное, со стержнем из страха и жесткими крепкими остями. Она провела большим пальцем по краю, и оно отозвалось еле слышным шелестом, напевом тени. Ей вспомнились вороны из ее снов, и она едва не ахнула при виде страницы, на которой раскрылась книга. Четвертая сказка, «Семь воронов».

Анна знала, что пернатое знамение – не случайное совпадение, что книга обладала собственными намерениями, но можно ли ей доверять? И есть ли у Анны выбор?

Она сделала глубокий вдох и начала читать.

Не тут и не там, где камни еще не образовались, а слова текли, подобно воде, жила-была девушка с незрячими глазами. И до того она боялась гнева своей мачехи, что исполняла все, что бы та ей ни наказала. Каждый день злая мачеха сажала ее подле колодца на краю сада с прялкой, и пряла она до тех пор, покуда из пальцев у нее не начинала сочиться кровь.

И вот как-то раз из темного леса, что начинался за садом, прилетел ворон, выхватил у девушки из пальцев веретено и бросил в колодец. Когда девушка рассказала мачехе, что случилось, та взбеленилась и велела падчерице лезть в колодец и без веретена не возвращаться.

Пошла бедняжка к себе в горницу, вымылась чистой водой и переоделась в белое платье. Потом вернулась к колодцу, а он такой темный да глубокий, что ужас берет! Да только мачехин гнев еще страшнее. Постояла-постояла девушка да и прыгнула вниз.

Падает она и падает, а дна все нет и нет. Уж стала она думать, что никогда не остановится, потому что мир вывернулся наизнанку, но тут приземлилась она все-таки. Вокруг темным-темнешенько, но она впервые в жизни вдруг прозрела. Видит – снег идет, а сама она в лесу, только деревья в нем белые, листочки на них из тени, а яблоки чернее безлунного неба. Побрела она через лес, но очень скоро сбилась с дороги и начала ходить кругами. А тени вокруг все гуще да темнее, и деревья тянут к ней свои ветви, рвут одежду да лицо расцарапать норовят.

Совсем отчаялась бедняжка. Глаза к небу подняла и вдруг видит – над деревьями ворон летит. Поспешила она за ним, и вывел он ее на поляну, а на поляне огромный замок стоит, а вокруг него ров темный и широкий. Девушка, измученная жаждой, подумала: «Дай-ка передохну немножко да напьюсь вдоволь», но не успела она опустить руки в воду, как подле нее на берегу приземлился ворон. Начал он пить, пьет-пьет, все никак напиться не может, а потом упал в воду и исчез совсем. Испугалась девушка, не стала пить и поспешила скорее ко входу в замок.

Открыла она ворота и проскользнула внутрь. В замке не оказалось ни души, но из-за двери впереди доносились какие-то звуки. Пошла она на шум и обнаружила за дверью огромный зал, а в зале пир горой, столы от яств ломятся, вина льются рекой, люди в ярких нарядах вокруг танцуют. И тут подходит к ней прекрасный принц и протягивает руку. Стали они танцевать, все танцуют и танцуют, пока не почувствовала она, что остановиться больше не может. И все остальные вокруг тоже не останавливаются. Так кружились и кружились они в танце, а потом вдруг взревел огонь в огромном камине, так что заметались по стенам тени, и стало видно, что люди-то на самом деле никакие не люди, а чудища кошмарные. Вырвалась девушка из рук принца и бросилась за тенью ворона к крошечной дверце в углу зала. Упала она на четвереньки и только так протиснулась в дверцу.

Очутилась она во дворе замка. Там под деревом сидела родная ее матушка. Подбежала девушка к ней, обнялись они, заплакали и стали говорить, все никак не могли наговориться. Только когда ворон на дереве закаркал, вспомнила девушка, что пора ей уходить. С тяжелым сердцем поцеловала она матушку на прощание и пошла дальше, к следующей двери.

И так было за ней темно и холодно, что, казалось, тьма и холод наперегонки друг с другом бегают. Вышла ей навстречу старуха с большущими зубами, а лицо у нее такое страшенное, что девушка наша с трудом удержалась, чтобы не броситься от нее наутек. А старуха, видя ее страх, рассмеялась злобно.

«Я матушка Метелица, а это мои владения! Если хочешь домой вернуться, поживи тут да послужи мне!»

Девушка от ужаса дар речи потеряла и только кивнуть смогла. И стала она служить старухе, день за днем без устали выметая сор из ее комнат, стирая ее одежду, стряпая для нее еду и каждую ночь стеля ей постель, так что вскоре потеряла всякий счет времени.

А матушка Метелица знай себе пальцем ей грозит да приговаривает: «Смотри у меня, перину мою хорошенько взбивай, чтобы пух и перья летели! Когда они летят, в моих владениях идет снег!»

Однажды, когда девушка взбивала перину, среди белых перьев показалось одно черное. А потом оно превратилось в ворона.

«Ты освободила меня! – каркнул он. – В благодарность за это я освобожу тебя. Сегодня ночью. Я покажу тебе дорогу домой».

Спрятала девушка у себя ворона до вечера, а ночью он полетел в комнату к матушке Метелице. Девушка бросилась за ним следом, и ворон показал ей дверцу, скрытую за гобеленом на стене. Хотела она уже было открыть ее, как вдруг над ней нависла какая-то тень. Обернулась она и увидела разъяренную матушку Метелицу. Но ворон налетел на старуху и принялся рвать ее своим острым клювом и царапать когтями.

Девушка бросилась к дверце, протиснулась сквозь нее и побежала по ступенькам на самую высокую башню.

На окошке сидел еще один ворон. Он вылетел наружу. Девушка подбежала к окну и посмотрела вниз… Башня была очень высокая, но она понимала, что другого выхода нет. Забралась она на окошко и уже собиралась спрыгнуть вниз, как услышала за спиной свое имя.

Она оглянулась.

«Ха!»

Матушка Метелица схватила ее.

Девушка бросилась из окна вниз, но матушка Метелица оторвала от нее ее тень с криком: «Теперь часть тебя навсегда останется здесь и будет до скончания веков бродить тут во тьме!»

Девушка стала падать вверх, обратно через колодец, и вскоре очутилась у себя в саду. В руке она держала веретено и по-прежнему могла видеть: мир вокруг нее был ярким и прекрасным. Она поспешила от дома мачехи прочь, в лес.

Анна дочитала сказку и захлопнула книгу, но слова продолжали кружить вокруг нее, точно тетины тени по стенам. Она ждала какого-то озарения, но ничего не происходило, лишь тени кружили все быстрее и быстрее… Все ближе и ближе…

Она схватила перышко и, подбежав к окну, приоткрыла его и разжала пальцы. Порыв ветра подхватил перышко и понес его неведомо куда… подальше отсюда… на свободу…

Вороны

Ворона обыкновенного, именуемого на латыни сorvus corax, окружает множество суеверий. В старину тех, кто понимал их пение, считали безумцами, пораженными помешательством, от которого нет спасения.

Зов ворона. Книга мертвых. Том 10465

Не успела Анна проснуться, как на нее немедленно обрушились события вчерашнего вечера. Эффи с ножом у горла Аттиса. Предложение найти способ справиться с проклятием. Отблески пламени в глазах Аттиса.

Анна снова видела его во сне. Его губы почти уже коснулись ее губ, но в самый последний миг он растаял как дым, оставив ее в одиночестве на лестнице слушать надрывные крики воронов.

Воспоминание о том их поцелуе… о том вечере после школьного бала преследовало Анну, точно самый прекрасный в мире призрак. Эхо мгновения, когда она почувствовала себя живой как никогда. Это все было не наяву. Не наяву.

Анна потянулась взять книгу, которая все еще лежала на кровати, но рука ее потрясенно застыла. Рядом с ней, запутавшись в белоснежном облаке одеяла, чернело перышко – словно оброненное вороном, вылетевшим прямиком из ее снов. Но как? Вчера вечером она выбросила перышко в окно… и своими глазами видела, как оно улетело. Это новое? Или вчерашнее вернулось обратно? Анна положила его в книгу и захлопнула ее, не зная или, скорее, не желая знать, что оно пытается ей сказать.

В телефоне обнаружились две вчерашние эсэмэски от Роуэн:

Как дела? Я только что потратила четыре часа, обсессивно разглядывая фотки Дэниела Серкиса в Интернете. Я ненормальная?

Еще час. Ну точно, ненормальная. Ты как? Ответь мне!

Кухня до сих пор хранила следы вчерашнего празднества: бокалы из-под шампанского, грязные тарелки, бенгальские огни и продолжавший извергаться прямо на столешницу шоколадный вулкан. На заднем плане провокационно переливались и подмигивали с полок разноцветные магические принадлежности ремесла Селены, словно хотели поинтересоваться: «Ну и что ты теперь будешь со всем этим делать?»

После отъезда Эффи с Аттисом первые несколько дней Анна только и делала, что исступленно приводила дом в порядок: драила, вытирала пыль, раскладывала вещи по местам и наводила лоск на комнату за комнатой; упорядочивала по цветам, типам и назначению содержимое полок. От старых привычек было не так-то просто избавиться. Однако все эти занятия не принесли ей успокоения, на которое она так рассчитывала. Забыться за уборкой не удалось; дом, казалось, со злорадным удовольствием сводил все ее усилия на нет, а на полках Селены сам собой вновь радостно образовывался кавардак.

Она понимала, что теперь пытаться поддерживать в доме порядок совсем без толку. Эффи с Аттисом вернулись, и их возвращение нарушило все что можно. Придуманный ими план при свете дня казался вовсе не таким уж и надежным… Другой способ положить конец проклятию. Осуществимо ли это? Им с Эффи нужно было восстановить все, что удалось разузнать их матери. Как возникло проклятие? Кто наложил его? Почему? Кто создал заклинание, благодаря которому на свет появился Аттис? Каким образом он был создан? Стояло ли за этим нечто большее? Все эти вопросы вихрем пронеслись у нее в голове, некоторое время роились вокруг, но потом камнем ухнули на землю. Что имеется у них в распоряжении? Заклинание, которое, вполне возможно, больше не существует, гадальщик, чье местонахождение им неизвестно, и Песахья с Ягой Бабановой, которые позволяли себя отыскать, лишь когда сами того хотели.

Анна распахнула заднюю дверь, ведущую в сад. Небо было обложено низкими неподвижными облаками. Она подбросила сена козлу Аттиса Мистеру Рамсдену – это был школьный маскот, которого Аттис украл в прошлом году и назвал в честь своего самого нелюбимого учителя. Козел подбежал к ней и принялся тыкаться носом в ладони. Анна прижалась лбом к его голове, вдохнула мускусный запах шкуры. В воздухе тянуло дымком из кузницы: Аттис снова развел огонь в горне.

Анна закрыла глаза. А вдруг все это притворство? Аттиса их план, казалось, не слишком убедил. А вдруг он согласился только для отвода глаз, а сам поджидает подходящего момента, чтобы снова попытаться принести себя в жертву?

– Нет! – воскликнула Анна вслух, обращаясь к козлу.

Мистер Рамсден заблеял в ответ.

Не может же Аттис снова сделать такую глупость. С другой стороны… сделал же он ее однажды. Он ненормальный, с него станется повторить. А может, они все ненормальные, если поверили в то, что существует другой способ? Или это я ненормальная, что поверила им всем? Может, единственная цель их плана – убедить ее в том, что Эффи с Аттисом не вместе, хотя на самом деле это не так. Может, они в эту самую минуту сейчас вдвоем в комнате Эффи, в ее постели…

Вот увидишь, дитя мое, они обдурят тебя, – прошелестел на ветру ехидный тетин голос.

– Спасибо, что кормила Мистера Рамсдена, пока я был в отъезде.

Анна обернулась и увидела Аттиса.

Дверь кузницы выходила в сад, и она не слышала, как он поднялся по ступеням. Она попыталась взять себя в руки, смущенная подозрительным пике, в которое свалились ее мысли, и насмешливым выражением, с которым Аттис смотрел на ее пижаму. Она была в клеточку. Ее купила тетя. Анна обхватила себя за плечи руками. Оставалось только надеяться, что Аттис не видел, как она вела беседы с козлом.

– Я думала, я одна не сплю в такую рань, – пробормотала она смущенно, отворачиваясь обратно к Мистеру Рамсдену.

– Ты же меня знаешь, я никогда не сплю.

На нем уже был его всегдашний наряд: темные джинсы и белая футболка.

«А знаю ли?» – очень хотелось спросить Анне, но она прикусила язык.

Мистер Рамсден снова ткнулся ей в руку.

– Кажется, Мистер Рамсден переметнулся к тебе.

Аттис протянул руку и погладил козла по носу.

– Он сказал мне, что теперь я у него любимица.

Аттис рассмеялся. Смех у него был звонкий и бархатистый.

– Что ж, этого и следовало ожидать.

Анна развернулась, чтобы идти:

– Пойду я, пожалуй… надо переодеться.

– Я бы на твоем месте не стал. Клетчатое тебе к лицу.

Теперь ласковая насмешка звучала в его голосе. Но Анна не рада была ее слышать. Зачем он вообще пришел сюда, застав ее врасплох, и шутил, как будто… как будто и не было никогда того поцелуя. Как будто он не сказал ей неправду. Как будто он никуда не уезжал.

Видимо, он почувствовал ее отстраненность, потому что улыбка сползла с его лица. Анна двинулась мимо него, но он шагнул к ней:

– Анна… – Он запустил руку в спутанные волосы. – Я просто… – Он кашлянул. – Я хотел извиниться за все то, что случилось вчера вечером. Это было уж слишком. Я не знал, что Эффи собирается выкинуть что-нибудь такое…

– Ты же знаешь Эффи, – отозвалась Анна чересчур поспешно и чересчур высоким голосом. – Она времени даром не теряет. Со мной все нормально. Я думаю, это хорошая идея. Разобраться с нашими делами.

Разобраться с нашими делами. Как будто они могли запихать проклятие обратно в горшок, из которого оно вырвалось. Здесь, при свете дня, Аттис казался более реальным, а его границы – более четкими. И тем не менее в нем и впрямь сквозило что-то… не вполне человеческое. Какая-то кипучая энергия, которая делала его непохожим на весь остальной мир. Как будто он был не менее живым, чем все остальные, а более. Быть может, дело было в заклинании, благодаря которому он появился на свет и которое призвано было сверкать, манить и отвлекать. Одни эти его глаза чего стоили – один светлый, как заклинание, второй темный, как капкан.

Губы его шевельнулись, как будто он хотел сказать что-то еще, но не знал, с чего начать. Молчание, повисшее между ними, стало казаться непреодолимым, наэлектризованным до предела; так много всего стояло за ним, о чем нельзя было говорить и невозможно исправить. Анне невыносимо было видеть зарождающееся выражение жалости на его лице.

– Мне надо идти, – произнесла она и бросилась прочь.

Не нужна ей его жалость. Ей вообще ничего от него не нужно. Она не может себе позволить зависеть от него.

Едва очутившись у себя в комнате, Анна пожалела о том, что не нашла в себе сил ретироваться не настолько поспешно. Все еще продолжая переживать, она открыла ящик прикроватной тумбочки и нашарила костяной ключ Аттиса. Она знала, что его следует вернуть, но почему-то не могла заставить себя сделать это. Не сейчас. Анна некоторое время сжимала его в руке, потом вернула обратно в ящик и решила распаковать еще несколько коробок с вещами. Нужно же было чем-то себя занять. Она наткнулась на фотографию, которую Селена подарила ей в прошлом году: на ней ее родители были запечатлены в саду на Кресси-сквер. Ее мать держала на руках двух спящих младенцев. Эффи и я. Счастливые и довольные, ничего не подозревающие о том, что очень скоро вся их жизнь разлетится вдребезги.

Анна коснулась лица матери, жалея, что ей не довелось увидеть его в движении. Гадая, какого цвета были ее глаза на свету. Анна почувствовала, что ее решимость готова дать трещину, и взяла себя в руки. Она должна попытаться не только уничтожить проклятие, но и найти способ быть сестрами с Эффи. Ради их матери. Нельзя допустить, чтобы ее смерть оказалась напрасной. Анна откопала среди вещей рамку и, вставив в нее фотографию, пристроила на прикроватной тумбочке.

Когда она снова спустилась, Эффи с Аттисом были вдвоем на кухне.

Аттис рылся в холодильнике:

– В этом доме нет ничего съестного, кроме торта. – Он обернулся к Анне. – Вы с Селеной что, все это время тут святым духом питались?

– Практически.

Он покачал головой:

– Нужно сходить в магазин.

– Меня лично торт на завтрак вполне устраивает, – заявила Эффи.

Она сидела на столешнице, уткнувшись в телефон и жуя остатки вчерашнего праздничного угощения.

– Тебя всегда все устраивает, главное – чтобы еда была не твоей заботой, – поддел ее Аттис.

– Совершенно верно.

Анна опустилась на стул рядом с ней и улыбнулась утренней улыбкой, но Эффи даже не оторвалась от телефона. Тогда Анна решила разобрать почту – среди прочего там обнаружилось письмо из школы. Она с опаской вскрыла его, предчувствуя что-нибудь нехорошее, но это оказалась обычная организационная информация о начале занятий и поздравление с началом учебного года от нового директора, мистера Рамсдена.

– Это что? – поинтересовалась Эффи, но тут же с отвращением сморщилась. – Фу-у. Школа. А нам обязательно туда возвращаться?

– По закону – нет, – отозвался Аттис. – Но в таком случае Селена может перестать давать тебе деньги.

Эффи закатила глаза.

– Наш директор теперь мистер Рамсден, – сообщила Анна. – Что не может не радовать, учитывая то, как сильно он нас всех ненавидит. Вернее, главным образом Аттиса.

Аттис притворился уязвленным в лучших чувствах:

– Ненависть – это слишком сильное слово. У нас сложные отношения. Думаю, в глубине души он питает ко мне слабость, несмотря на все его испепеляющие взгляды и угрозы.

– Я уверена, мы сможем неплохо над ним позабавиться, – произнесла Эффи, в глазах которой, похоже, перспектива возвращения в школу заиграла новыми красками.

– Эффи, – Анна с серьезным видом посмотрела на сестру, – в этом году никаких шуток над директором. Ты же в курсе, что Конноти будут судить по обвинению в отношениях с Дарси?

На этот раз у Эффи хотя бы хватило совести изобразить на лице виноватое выражение, прежде чем снова уткнуться в свою тарелку.

– А Дарси от своих обвинений не отказывается…

– От своих бредовых обвинений, – фыркнула Эффи.

– Самая убедительная ложь – та, что перемешана с правдой, – сказала Анна.

Угрызения совести, мучившие ее все лето, тошнотным комом всколыхнулись в желудке. Эффи сняла на камеру Дарси Дьюлейси, самую популярную и, наверное, самую жестокую девочку в их параллели, с предыдущим директором, а потом показала видео на школьном балу. Репутация Дарси была мгновенно и безвозвратно погублена, после чего та заявила, что подпала под влияние сатанинского ведьминского культа, процветающего в стенах школы, который и толкнул ее на этот роман. Чувство вины не отступало, не давая Анне дышать. Они не были сатанинским культом, но они были ведьмами и действительно пустили в ход заклинание слухов, которое вышло из-под контроля и в итоге привело к злополучному роману.

– Дарси недвусмысленно дала всем понять, что обвиняет во всем нас, – пробормотала Анна. – Все взгляды будут прикованы к нам.

– Я очень на это рассчитываю.

Эффи слизнула с пальцев глазурь.

Анна изо всех сил пыталась сохранить видимость самообладания:

– Ты что, забыла прошлый год? Мы сколотили ковен, распустили отвратительные слухи, спровоцировали роман между ученицей и директором и попали в новости…

– Ничего я не забыла. – Эффи нахмурилась. – В этом году мы должны поставить себе намного более амбициозные цели.

Анна не хотела смеяться, честное слово, но не выдержала и рассмеялась. А что еще ей оставалось?

– Мне что, пора подыскивать себе новую школу, да?

– Ты только дашь Эффи новую цель, – заметил Аттис.

– Он прав, – согласилась Эффи, не отрываясь от телефона.

– Я серьезно, – запротестовала было Анна, но тут по лицу Эффи пробежала судорога.

– Вороны… – вырвалось у нее.

Сердце у Анны оборвалось.

– Что такое?

– Они в новостях.

Эффи развернула экран телефона так, чтобы Анна с Аттисом могли прочитать заголовок.

ВОРОНЫ В НЕБЕ НАД ЛОНДОНСКИМ ТАУЭРОМ

ВЕДУТ СЕБЯ СТРАННО

Анну охватило странное чувство, как будто мир вокруг нее замедлился и начал растягиваться. А может, она до сих пор спит, и все это ей снится?

Эффи повернула телефон, и Аттис подошел к ней, чтобы прочитать новость. Анна, не чуя под собой ног, бросилась в гостиную, взяла ноутбук и, вернувшись с ним в кухню, поставила на столешницу. Она открыла новости и кликнула на историю, которая содержала видеорепортаж. Все сгрудились перед экраном. На видео вороны, собравшись в кольцо, кружили в небе над Тауэром, круг за кругом, круг за кругом… как в детской песенке.

Репортер заговорил, и Анна прибавила громкость.

– …Вороны кружат над печально знаменитым Лондонским Тауэром вот уже несколько часов кряду. В соответствии с древней традицией на территории Тауэра постоянно обитают семь воронов, но никогда прежде они не были замечены в столь необычном поведении. По сообщениям очевидцев, птицы взлетели в воздух сразу же после того, как в шесть утра смотрители выпустили их из клеток, и с тех самых пор не прекращают своего странного кружения…

Анна не могла отвести от птиц глаз. Черные крылья бесшумно рассекали серую хмарь облаков в вышине над известными всему миру шпилями, как будто эти шпили были веретенами, а вороны пряли незримые нити. Круг, другой, третий…

– Это ненормально, – прошептала она, пригвожденная к месту этим зрелищем.

Оно пробирало до самых костей, так что кости у нее, казалось, заледенели. Сны про воронов, перышко в книге… А теперь они кружили в небе над Лондоном у всех на глазах, как будто ее сны каким-то образом вклинились в реальность. А может, они были предостережением?

– Не вполне нормально, – согласился Аттис.

Картинка на экране сменилась – теперь там показывали архивные кадры с воронами, вальяжно расхаживающими по лужайкам Тауэра среди туристов. Это были величественные птицы, лучшие представители своего рода: крупные и грозные, с глянцевыми черными перьями и мощными загнутыми клювами, хищно заостренными к концу.

– Огромные толпы людей собрались у стен крепости, чтобы своими глазами увидеть это зрелище, хотя Тауэр сегодня закрыт и раньше завтрашнего дня для посетителей не откроется. Отмечается также, что это странное происшествие знаменует собой ровно год со дня смерти женщин, которых пресса окрестила безликими женщинами Биг-Бена…

На экране вновь появились кадры прямого включения. Птицы продолжали неутомимо кружить над башнями. Анне показалось, или с каждым кругом их крылья двигались все быстрее и быстрее?

Эффи наклонилась поближе к экрану и сощурилась, внимательно наблюдая за происходящим на видео, потом распрямилась.

– Ха, – произнесла она и вновь принялась поедать торт.

– Ха? – повторила Анна, глядя на сестру с таким видом, как будто не могла поверить своим глазам. – И это все, что ты можешь сказать? Ха? Это магия! Магия в новостях, где ее может увидеть кто угодно!

– Возможно, – пожала плечами Эффи, нимало не взволнованная.

– Это вовсе не обязательно магия, – возразил Аттис. – Не нужно делать скоропалительных выводов.

Анна перевела взгляд с одного на другую:

– Ровно год с того дня, когда безликие женщины были обнаружены повешенными! Не кажется ли вам, что это не простое совпадение? С каких это пор птицы взмывают в воздух и часами описывают круги в небе? Нет, это какая-то магия, и вы оба это знаете. – Анна пробежалась еще по нескольким новостным сайтам, но на всех это была новость номер один. – Вороны просто везде…

– Ну, это и впрямь довольно странно, – произнесла Эффи.

Анна всплеснула руками:

– Значит, даже ты признаешь, что это странно.

– Я никогда и не говорила, что это не странно. Но, с другой стороны, это всего лишь… птицы, летающие кругами. Не та новость, из-за которой я могла бы потерять сон.

Анна раздраженно засопела, не зная, как объяснить, что всю ночь не спала из-за воронов, и в то же время не желая показывать степень своего страха.

– Но почему это происходит? Кто за этим стоит?

– Ну, может, кто-то просто решил так пошутить? – предположила Эффи и с ухмылкой посмотрела на Аттиса. – Помнишь, как тогда в Нью-Йорке какая-то ведьма-приколистка на одну ночь превратила все светофоры в цветомузыку? Коуны нашли этому объяснение. Они всегда придумывают какую-нибудь унылую правдоподобную чушь.

Анна перевела взгляд обратно на экран. Теперь репортер интервьюировал одного из знаменитых тауэрских стражников, йомена, облаченного в канонический пышный тюдоровский мундир – черный в алую полоску, с королевскими инициалами на груди. На голове у него красовался черный же головной убор. Он отвечал на вопросы репортера с встревоженным и озадаченным видом, пытаясь объяснить, что все птицы ручные и очень умные и что у них нет никаких причин вести себя подобным образом.

Анне вспомнилась ее единственная поездка в Тауэр вместе с классом несколько лет тому назад. В памяти остались высокие каменные стены, крепкие ворота и ощущение островка средневекового Лондона, со всех сторон зажатого современными небоскребами. Некогда полностью окруженный водами Темзы, теперь он стоял среди дорог, автомобилей и толп туристов. Йомен в точно таком же мундире провел для них экскурсию, рассказав о пестрой истории Тауэра, который успел побывать и крепостью, и дворцом, и тюрьмой, а теперь стал прибежищем призраков и нечистой силы. Они увидели сокровища Британской короны, оружейную палату, темницы, прошли Вратами изменников, через которые сюда привозили узников на пытки и казнь. Анна помнила, как услышала, что некоторых из них подозревали в колдовских практиках, и забилась в уголок, как будто кто-то мог запереть ее в одной из темниц Тауэра и выбросить ключ.

Она вновь устремила взгляд на экран. Вороны определенно кружили быстрее, чем раньше. Бесшумно и без устали рассекая воздух своими крыльями, на фоне белых облаков они казались такими черными, как будто на самом деле их вовсе не существовало, как будто они были всего лишь силуэтами, прорезями в небосводе, за которыми скрывалась непостижимая тьма. Толпы людей внизу завороженно наблюдали за их полетом, запрокинув голову и нацелив телефоны на небо: черные точки птиц отображались на сотнях крохотных экранчиков. Сотни крохотных кружков. Набирающих скорость все больше и больше…

У Анны внезапно закружилась голова, как будто это она кружила в воздухе.

Я не стану смотреть вниз.

Я не стану смотреть вниз.

– Тебе нехорошо?

Анна поймала на себе пристальный взгляд Аттиса:

– Все в порядке, я просто…

Эффи склонила голову набок:

– Почему ты так болезненно на это реагируешь?

– Потому что…

Анна запнулась. Что она может сказать, чтобы это не прозвучало как бред сумасшедшего? Как что-то, что могла бы сказать тетя?

Потому что тетя приучила меня бояться любых проявлений магии.

Потому что мне кажется, что мои кошмарные сны начинают сбываться наяву.

Потому что мне кажется, что я схожу с ума.

– Потому что. – Анна приложила все силы к тому, чтобы ее голос не дрожал. – Последнее, что нужно сейчас магическому миру, – это лишние напоминания о себе. И беспокоюсь не я одна. Селена в последнее время сама не своя. Роуэн говорит, что и Берти тоже встревожена. В новости все чаще просачиваются слухи о магии… – Анна ткнула в экран. – Это последнее, что нам нужно. Проявления магического мира у всех на глазах! У меня такое ощущение, как будто…

Она закусила губу.

– Как будто что? – подтолкнула ее Эффи.

– Как будто… как будто… это все взаимосвязано, как будто все то, о чем предупреждала тетя, начинает сбываться…

Взгляд Эффи стал более жестким.

– Твоя тетя какой только чепухи не говорила.

Она сказала, что ты предашь меня. И оказалась права.

Эффи словно почувствовала нерешительность сестры:

– Она мертва, Анна. Не надо ворошить прошлое.

Анна сжалась. Она понимала, как звучат ее слова, и ненавидела себя за это.

– Я в курсе, что она мертва, – произнесла она холодно, и в ушах у нее тут же прозвучал тетин смешок. – И я знаю, что она была чокнутая, но что, если она не во всем ошибалась?

– Наузники считали магию причиной всех бед. Они связывали магию юных ведьм исключительно по своей прихоти. – В голосе Эффи прозвучала острая как нож ненависть. – И все это ради того, чтобы защитить нас от какой-то могущественной и таинственной организации, которая якобы намерена вернуть времена охоты на ведьм. По-твоему, я должна в это поверить?

Темные времена надвигаются вновь…

– Да. Нет. – Анна запнулась. – Я не говорю, что они были правы во всем. Я не знаю, что происходит, но кто-то убил Семерых, и в магическом мире явно творится что-то непонятное.

– А что тогда ты говоришь?

– Что мы должны быть готовы ко всему… и смотреть в оба. Мы должны быть осторожны в школе… и вообще везде, в особенности принимая во внимание то обстоятельство, что мы с тобой… прокляты.

Эффи сощурилась:

– А это тут при чем?

– Тетя говорила, что проклятия – могущественная магия, которая привлекает внимание… – И прежде чем Эффи успела вставить хотя бы слово, Анна добавила: – И Яга Бабанова сказала то же самое.

Краем глаза Анна видела воронов на экране ноутбука: они продолжали неутомимо кружить в небе. Все быстрее и быстрее.

– Еще одна заслуживающая доверия ведьма, – пренебрежительно фыркнула Эффи.

– Ладно, пусть и не заслуживающая доверия, но могущественная – древняя ведьма, специализирующаяся на языке проклятий. Уж всяко она должна худо-бедно разбираться в том, о чем говорит.

Анна подумала о пророчестве, о котором упоминала Яга. Оно все лето то и дело всплывало у нее в памяти, оставляя после себя темную рябь: Охотники воспрянут вновь, когда родится проклятие – проклятие, что повлечет за собой крах всего мира. Тетя тоже о нем знала. Обладало ли оно какой-то силой в магическом мире? Анна как-то обмолвилась о нем в разговоре с Селеной, но та отмахнулась, как будто это была полнейшая чушь.

Анна решила, что не станет затрагивать сейчас еще и эту тему из опасения, что ее слова прозвучат как полный бред.

– Мы должны приложить все усилия к тому, чтобы наше проклятие осталось тайной.

– Ну, я лично не то чтобы трублю о нем на каждом углу. Это не слишком удачная тема для подката. «Эй, перепихнуться не хочешь? Да, кстати, я часть странного проклятого любовного треугольника с моей сестрой и этим парнем».

Эффи ткнула большим пальцем в сторону Аттиса.

Анна почувствовала, что краснеет. Аттис закашлялся и устремил взгляд в окно.

– Но, насколько мне известно, – Эффи подняла палец, – о нашем проклятии и так уже знает куча народу – Роуэн, Мэнди, травники, Яга, Песахья и наузники.

– Наши друзья никому ничего не скажут, и наузники тоже – для них не дать магии просочиться наружу – дело всей жизни… А вот за Ягу и Песахью поручиться не могу. В любом случае нам нужно их отыскать.

Аттис скрипнул зубами, как будто перспектива новой встречи с Ягой его не обрадовала.

Эффи погрузила палец в алую начинку одной из фруктовых тарталеток, оставшихся со вчерашнего вечера. Потом перевела взгляд с Аттиса на Анну:

– Помните наш договор, скрепленный кровью?

Анна кивнула. Разумеется, она помнила. Тот вечер, когда они после вечеринки в «Равноденствии» смешали свою кровь. Заключили нерушимый союз. Дурацкая пьяная шутка. Она до сих пор помнила свои чувства… пульсацию и зов их крови, ощущение чего-то большего, нежели каждый из них, какого-то могущества.

– Вместе навеки. – Эффи произнесла эти слова наполовину насмешливо, наполовину угрожающе, но глаза ее блеснули, как будто и она тоже помнила это чувство. – Сейчас, оглядываясь назад, должна признаться – я не осознавала, что все это окажется настолько… настолько пророческим, однако же так оно и есть. Это проклятие – наше, и только наше. Оно останется между нами.

Они переглянулись. Их связь больше не была вопросом выбора: теперь это было нечто неизбежное, запутанное и зафиксированное намертво. Анна задалась вопросом: возможно ли вообще сдержать проклятие, или оно всегда найдет способ вырваться на свободу?

С экрана послышались крики. Все трое как по команде обернулись. Теперь вороны кружили так быстро, что сливались в одно большое черное кольцо. Слишком быстро. Невероятно быстро. Они прильнули к экрану. Репортер умолк, толпа затихла. Черное кольцо, казалось, затягивало всех внутрь.

А потом оно вдруг начало рассыпаться – разваливаться – расползаться в разные стороны, отчаянно хлопая крыльями, как будто давление стало невыносимым…

Вороны, внезапно разразившись пронзительными криками, разом спикировали вниз. Толпа завопила и бросилась врассыпную. Птицы неслись вниз, их когти скребли по воздуху, точно сломанные ногти по школьной доске. На мгновение Анне стало страшно, что вороны сейчас нападут на людей, однако они влетели прямо в землю…

И Анна тоже куда-то летела.

Я не стану смотреть вниз.

Я не стану смотреть вниз.

Я не стану…

За спиной у них что-то взорвалось. Послышался звон, как будто разом лопнула сотня стеклянных бутылок.

Они оторвались от экрана и обернулись на шум. Вся кухня была в крошечных осколках, которые не осыпались вниз, а застыли в воздухе, точно снежинки в снежном шаре. Все вокруг было припорошено разноцветными порошками, с полок стекали какие-то жидкости и масла.

Это взорвалась коллекция Селениных магических ингредиентов.

Спрятаться от тетиного смеха было невозможно нигде.

Аве сатана

Палки и камни вам кости сломают.

Хад же обгложет их дочиста.

Перевод текста общей молитвы. Книга мертвых. Том 12890

– Прости… Я тут просто… Ладно, ты проходи, а я потом…

Анна вжалась в стену, пропуская Аттиса, который просочился мимо нее по лестнице, в одном только белоснежном полотенце на мускулистых бедрах.

По металлическим нитям вытатуированной у него на груди лошадиной подковы стекала вода.

– Прости. – Он провел рукой по влажным волосам, отчего в разные стороны полетели капли. – Я-то думал, что встану пораньше и приму душ, пока все спят.

Анна, не отрывая глаз от его лица, поплотнее запахнула халат и пожалела, что в доме нет еще одной ванной.

– Мне не спалось.

– Волнуешься, как пройдет первый день нового учебного года?

– Что-то в этом роде.

Он ухмыльнулся:

– Что ж, надо будет установить график пользования душем. Чтобы не сталкиваться больше на лестнице.

Анна кивнула.

– Так, ладно. Завтрак. – Аттис двинулся по ступеням вверх, потом остановился и, развернувшись, поднял палец вверх. – Ой. Не туда.

Анна против воли улыбнулась. Пожалуй, он был смущен больше, чем пытался показать.

Она проскользнула в ванную и, тяжело дыша, прислонилась затылком к двери. Жизнь с ним под одной крышей оказалась кошмаром наяву. Случайные столкновения, оканчивающиеся взаимной неловкостью. Вымученные диалоги. Напряжение, висящее между ними, как будто оба перестали понимать, как вести себя друг с другом. Но по крайней мере, они с Аттисом хотя бы общались, если это можно было так назвать, а вот Эффи Анна практически не видела: та или где-то пропадала, или спала, или снова где-то пропадала. А чего она, собственно, ожидала? Что после того их разговора о проклятии, когда они в открытую все обсудили, они, возможно, могли бы попытаться… что? Анна рассмеялась над собственной наивностью. Попытаться быть сестрами? Делать вид, что все снова нормально?

Во всем происходящем не было ничего нормального.

Сегодня им предстояло вернуться в школу и делать вид, что слухи о колдовстве не имеют к ним никакого отношения, в то время как магия Анны до сих пор самопроизвольно прорывалась наружу в непредсказуемые моменты. Она включила душ, и обрушившийся на нее поток не успевшей еще нагреться воды отогнал будоражащие видения Аттиса в полотенце на бедрах, но в плеске воды Анне слышался звон стекла разлетевшихся вдребезги бутыльков и флакончиков с Селениными зельями. Тетин смех. Тишина, наступившая после, ее страх, прячущийся обратно в свою скорлупу.

После того инцидента Селена пришла в ужас, но никто не смог ничего ей объяснить. Аттис с Эффи время от времени поглядывали на Анну со странным выражением, но та упорно делала вид, что ничего не понимает и о происшедшем ей известно ничуть не больше, чем им. Селена все поняла. Как и тогда на похоронах, магия Анны вырвалась на свободу, круша и уничтожая все вокруг. Анна и без того чувствовала себя ненормальной и даже не пыталась ничего объяснить Эффи с Аттисом – оцепенение, тьму, которую она чувствовала каждой клеточкой своего тела, как будто что-то рвалось из нее наружу…

Анне вспомнились вороны, кружившие в небе над мрачной громадой Тауэра, – крылья широко раскинуты, перья встопорщены, словно пытались вырваться на свободу, но какая-то темная сила удерживала их на месте.

Круг за кругом – пике – смерть.

Круг за кругом – пике – смерть.

Почему?

Она выключила воду. Думать об этом сегодня было ни в коем случае нельзя. Хватит с нее взрывов и разрушений. «Я никто», – упорно твердила она себе, но выходило не слишком убедительно. Анна больше не была никем, она была ведьмой с внушительным багажом тайн, которые нужно было скрывать от окружающих.

Час спустя она втиснулась в крошечный «пежо» Аттиса. Тетя была бы недовольна состоянием ее формы: юбка помята, блейзер, все лето пролежавший в коробке, в заломах. Анна попыталась пригладить волосы перед зеркалом, но, как она ни старалась, они не желали становиться не такими яркими. Неестественно яркими. Она завязала их в хвост.

– ЭФФИ! – закричал Аттис от входной двери. – Если ты сейчас не выйдешь, я возьму тебя в охапку и вынесу!

Эффи наконец появилась, облаченная в форму в своем неповторимом стиле: рубашка не застегнута, кружевной лифчик выставлен на всеобщее обозрение, под глазами осыпавшаяся вчерашняя тушь. Аттис сунул ей в руки стаканчик с кофе и потащил к машине.

Она плюхнулась на переднее сиденье.

– Неужели уроки в самом деле начинаются в такую рань? Вам не кажется, что это злостное нарушение прав человека?

– Не уверен, что тебе удастся отстоять свои права в суде, учитывая, что ты всю ночь где-то шлялась, – заметил Аттис, садясь за руль.

– Ах да! – засмеялась Эффи. – Кажется, я что-то такое припоминаю.

– Нам пора ехать. – Анна изо всех сил попыталась сделать так, чтобы голос не выдавал ее напряжения. – Пожалуй, сегодня не стоит опаздывать.

– Ты права. – Эффи подмигнула ей в зеркало заднего вида. – Мы должны появиться с помпой.

– Я не это имела в виду.

Аттис включил радио. Шел выпуск новостей.

Представитель Лондонского Тауэра подтвердил, что тауэрские вороны не будут заменены в обозримом будущем. «Мы хотели бы лучше понимать причины, стоящие за гибелью наших воронов, прежде чем задумываться о замене. В настоящее время мы работаем с приглашенными экспертами с целью определить точную причину…»

Эффи переключила канал на музыку. Анна принялась теребить пуговицы на рукаве блейзера, затем устремила взгляд в окно. Небо было ясное, того оттенка синего цвета, какой способна вообразить себе только осень.

– Вы видели, что БППКП выпустило заявление относительно происшествия с воронами?

– Напомни мне, что это за БППКП такое? – с притворным равнодушием произнесла Эффи.

– Раньше они назывались Институтом исследования организованного и ритуального насилия, но потом переименовались и стали Бюро профилактики и предотвращения колдовских практик, помнишь?

– А, точно. Пусть идут в задницу вместе со своими заявлениями.

– К сожалению, я не думаю, что они последуют твоему совету. В последнее время они высказываются все громче и громче, что придает весомости всем этим историям в новостях. А теперь еще их так называемый ведущий специалист, Маркус Хопкинс заявил, что происшедшее с воронами было вопиющим актом пагубы, – этот термин они используют для обозначения магии. И что они пытались предупреждать, что нечто подобное непременно произойдет, и это только начало…

Брови Аттиса в зеркале заднего вида сошлись на переносице.

– Основная версия – это что вороны страдали от зоохоза.

– Что такое зоохоз? – нахмурилась Эффи.

– Это когда животные в неволе демонстрируют нехарактерное, повторяющееся или агрессивное поведение. Примерно как ты в образовательных учреждениях.

Эффи ткнула его локтем и обернулась к Анне:

– Вот видишь? Коуны уже придумали всему самое что ни на есть прозаическое объяснение.

Анна уже знала, что превалирующая версия – зоохоз, но она не выдерживала никакой критики. Вороны содержались отнюдь не в неволе. Их каждый день выпускали из клеток, и они никогда прежде не были замечены в подобном поведении. Зоохоз за одну ночь возникнуть не мог.

– Может, официальные источники это и говорят, – пробормотала она. – Но им мало кто верит.

Ей вспомнились комментарии, которые она видела в Интернете:

Вороны – вестники смерти. Может, это предупреждение всем нам?

За всем этим, несомненно, стоят безликие ведьмы! А ведь БППКП пыталось до нас достучаться…

Яд. Как бы не так! Эти птицы демонстрируют явные признаки одержимости демонами.

Говорят, что, если вороны когда-нибудь покинут Тауэр, Лондон падет. Этот город определенно проклят…

Последнее утверждение Анна даже погуглила. Оно оказалось правдой. Существовало древнее поверье, которое утверждало, что если тауэрские вороны когда-либо покинут его, то Лондон, а возможно даже, и вся Британская империя, падет…

Она уже собиралась сказать об этом остальным, когда Аттис въехал в ворота школы Святого Олафа, и во рту у Анны мгновенно пересохло. Перед ними в лучах утреннего солнца простирались идиллические лужайки: трава аккуратно подстрижена, тополя, растущие вдоль подъездной дорожки, отполированы ветром до рыжей бронзы. Впереди показалась школа, строгая и величественная, как всегда, и являющая собой мрачный контраст с окружающей обстановкой. Выглядела она со своими толстыми кирпичными стенами, маленькими окошечками и остроконечными башенками и шпилями не слишком гостеприимно.

Надеждам Анны подъехать незаметно было не суждено сбыться, поскольку Аттис залихватски загнал «пежо» на крохотный свободный пятачок на уже заставленной машинами школьной парковке под аккомпанемент оглушительного салюта из выхлопной трубы и включенного на всю катушку радио. Эффи распахнула дверцу и выпорхнула наружу.

Все глаза мгновенно обернулись в ее направлении, после чего, расширившись, торопливо отвернулись в другую сторону. Ученики начали перешептываться, родители поджимали губы, одна из мамаш поспешила отвести дочку подальше. Анна выбралась из салона, низко наклонив голову и жалея, что не может остаться в машине. Аттис помахал им рукой и уехал в направлении школы для мальчиков, которая располагалась чуть дальше по дороге. Заведения были отдельными, но взаимосвязанными, в особенности в выпускном классе, где все уроки и мероприятия были общими.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Sister – сестра (англ.).

Вернуться