Дарья Лебедева
Креативное агентство «Шумер»

Константину Гордину, коллеге и другу, вдохновившему меня на эту повесть

© Дарья Лебедева, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Предисловие

Я работаю в офисе с девятнадцати лет, сменила множество рабочих мест и за эти годы накопила большое количество офисных впечатлений – смешных, грустных, обидных, нелепых, чуточку безумных, трогательных. Собственных и услышанных от коллег. Если вы никогда не работали в офисе, многое в этой книге может показаться вам абсурдным и преувеличенным. Те же, кто знаком с офисной жизнью, смогут рассказать подобных историй еще на несколько книг. Все персонажи вымышлены, это, скорее, типажи, собирательные образы, и совпадение с реально существующими людьми случайно.

Еще и презентация!

Однажды боги устали работать.

– Боги мы или не боги! – возмутились они и придумали выход.

Они пришли к великой проматери Нинмах и мудрому Энки и взмолились:

– Создайте существ, которые будут трудиться в поте лица вместо нас хотя бы с десяти до семи, а мы на разницу между их нищенской зарплатой и маржой будем летать самолетами бизнес-класса, отдыхать в Бразилии и на Мальдивах в пятизвездочных отелях, жить в шикарных домах, в общем, вести божественную жизнь, которой достойны.

Нинмах и Энки вняли просьбе и как‐то сели в пятничном кабаке создавать людей, чтобы те вкалывали, занимались скучным низкооплачиваемым трудом, разруливали проблемы и никогда не смогли сбросить с себя кабалу работы по найму. Поначалу мудрый Энки и преподобная Нинмах делали все на совесть: из-под их рук выходили существа ответственные, старательные, готовые работать сверхурочно и жертвовать собой ради начальства. Но потом, – слава богине Нинкаси за волшебные напитки, которые так бодрят и веселят! – слегка наклюкавшись, Энки и Нинмах утратили интерес к своим творениям. Тогда из-под их пальцев стали выходить работнички, готовые отлынивать, косячить и делать «на отвали», а также туповатые и жопорукие. Сначала казалось, что первые лучше вторых, но вышло, что идеальные подчиненные быстро перегорали и ломались, тогда как лентяи могли работать годами, худо-бедно выполняя обязанности и поддерживая созданный богами новый миропорядок.

Мы с Юриком были, скорее, из вторых, хотя откровенно не косячили, конечно, и старались все делать хотя бы неплохо.

– Так, я доделал план, пересылаю Леше. Картинки для постов – тебе на почту. Контент-план Леша утвердил – пока меня не будет, спокойно работай по нему. Фотограф выйдет, пока я в отпуске, – познакомься, расскажи, как у нас всё устроено, если получится сразу отснять что‐то на будущее – давайте действуйте. Вроде всё.

Я смотрела, как Юра кликает мышкой, закрывая приложения, и берется за машинку для самокруток. Сейчас он покурит и уедет, а я останусь одна на целую неделю. Я собиралась как следует протупить весь следующий день, благо пятница, в понедельник закинуть посты в планер, чтобы они дальше всю неделю как‐нибудь сами, без меня, и спокойно заниматься несрочными делами, почитывая в перерывах книжечку. Неделя обещала быть спокойной, разве что они наймут какого‐нибудь стремного фотографа. У них бывает. Впрочем, кое-что не дает мне покоя…

– Юр, – вкрадчиво говорю, – Леша еще презентацию по продуктам от тебя хотел, пока ты в отпуск не ушел.

Юра всплескивает ладошками, по столу разлетаются хлопья ароматного табака.

– Черт! Еще и презентация!

Но не садится обратно за стол, и у меня появляется нехорошее предчувствие.

– Сделаешь? Мне еще вещи собирать, завтра в сраннюю срань надо быть в аэропорту.

– Что? Я?

– Давай, ты справишься. У тебя еще целый день на презентацию. Верю в тебя. Пока!

Нисабы писчая братия

Во второй половине III тысячелетия до нашей эры в Шумере трудились несколько тысяч профессиональных писцов. Писцы могли быть мужчинами или женщинами, младшими или старшими, царскими или храмовыми, узкоспециализированными или широкого профиля, высокой или низкой квалификации. Иные достигали общественных высот и занимали значимые государственные должности, остальные занимались обычными повседневными бумажками и документами. Писцы всякие нужны, писцы разные важны.

В современной России, по слухам, насчитывается примерно тридцать пять миллионов офисных работников, но на самом деле нас словно звезд на небе, песчинок в пустыне, нас невозможно сосчитать. Мы тоже бываем младшими и старшими, крутыми спецами и бездарными просиживателями штанов, но молва объединяет нас в группу, именуемую «офисный планктон». Глина сменилась бумагой и монитором, стилусы – клавиатурой, но мы все так же переписываем табличку за табличкой. Прежде всего крупные города – богатые, влиятельные, «жирненькие» – привлекают в свои просторные светлые офисы клерков со всей страны. В Шумере одним из самых могущественных и процветающих городов-государств в свое время был Лагаш: там строились дворцы, храмы и дороги, тротуары выкладывались плиткой, там скапливались богатства, туда стекались обращенные в рабство пленные, там жили влиятельные чиновники и жрецы, а документы фиксировали победы, успехи, реформы, законы и божественные благословения.

В таком вот Лагаше, городе-государстве и столице нашей родины, живу и я – ничем не примечательный писец и рядовой конторский служащий.

Моя судьба была предопределена. Я ходила в школу, чтобы поступить в институт, а после пополнить ряды писчей братии богини Нисабы. Она служит писцом у великих богов, а мы – у богов помельче, называемых бизнесменами. Все происходило одинаково: в школе, в институте, в офисе день начинался с завтрака, потом дорога, потом глиняные таблички: учебные – в школе, посложнее – в институте, отчеты, планы, статьи – на работе. Окончив рабочий день, я иду домой. Что ждет меня дома? Пиво, сериал и уныние. Что будет завтра? Все то же. Утром пораньше надо встать, чтобы не опоздать. Учитель поставит в угол, преподаватель не засчитает посещение, начальник отругает и оштрафует.

Так и проходит наша жизнь с тех пор, как изобрели письменность, чтобы считать деньги. Да, дело в том, что не во имя поэзии, а ради результативного хозяйствования и эффективной экономики, планирования расходов и учета доходов изобрел человек закорючки, из которых теперь складываются презентации, email-рассылки, мотивирующие речи, продающие тексты, описания товаров и услуг, пресс-релизы, коммерческие предложения и посты для социальных сетей.

Мы – офисный планктон, офисный компост и офисная плесень, рабы на зарплате с фиксированной жизнью. Все в нашей жизни регламентировано, взвешено и точно отмерено: время для работы и отдыха, зарплата, премия, KPI и рыночная стоимость. Мы товар – и сами себя продаем. Нас покупают и сгоняют в офисы, в которых мы трудимся с десяти до семи плюс-минус час.

Здесь двери, столы, чахлые лианы и фикусы, кулер в углу, принтер, из которого вылезает теплая бумага (я грею об нее холодные даже летом руки, потому что кондиционер, доводящий температуру помещения до пещерной, тоже обязательный атрибут этого мира). Я пришла сюда сразу из школы. Училась в институте на вечернем и работала. Пыталась вырваться, но ничего не получалось: откуда‐то надо брать деньги на одежду, еду, оплату коммунальных услуг, поездки. Остальные, кто смог увернуться, не попасть в эту ловушку, живут и так. Как? Не знаю. Это совсем другой мир – мир свободных людей, которые пьют вино в кафе в четыре дня, проснувшись часа за три до этого. Которые одеты, накормлены, обеспечены ноутбуками и смартфонами, ездят по городам и странам, но не работают в офисе. Спят по утрам. Могут приходить на концерты, начинающиеся в шесть. Заранее, чтобы занять место. Гулять в парках в будни.

Я смотрю на них и не понимаю, как им удается жить вне этого вечного коридора. Знакомый ушел с работы полтора года назад. Я бы и месяца не протянула. А у него новый айфон, он съездил в Сочи и в Турцию. Как? На что? Возможно, дело не в деньгах. Дело в судьбе. Я не могу уйти отсюда – даже если захочу. Говорят, жизнь можно очистить от накопивших в ней несправедливости, боли и зла, вернув себя, как говорили шумеры, «в материнское лоно», то есть в исходное состояние. Многим дана эта возможность, но нам, наемным труженикам, боги присудили освобождение только на пенсии. А пока ты хоть чуточку бодр и способен работать, ты никогда не вырвешься из офисных коридоров и безотрадных опенспейсов, где утром зарождается тихий шорох клавиатуры, потом разрастается, присоединяются голоса, шум чайника, запах пережженного кофе, чьи‐то ссоры, чей‐то смех. Длится, длится и постепенно стихает. К восьми вечера снова остается только шорох. Потом последний офисный шумер уходит домой. Гаснет свет, наступает тишина.

Наших видно сразу, словно клеймо на них. Вот группа коллег, вижу их в автобусе – после работы вместе едут до метро. Болтают, смеются – а в другие дни устало распределяются по салону, садятся, встают у потемневшего окна, затыкают уши плеером и молчат. В метро – я мысленно вижу их – доезжают каждый до своей, коротко прощаются, выходят из вагона. Кто‐то проезжает вместе еще пару остановок по кольцу. А кто‐то все едет и едет – везунчик, которому удалось найти работу на своей ветке, пусть и на другом ее конце. Воспитанники мудрого бога Энки, служители великой богини Нисабы, а по пятницам – веселой и пьяной Нинкаси, на самом деле мы служим тем, кто выдает нам зарплату и милостиво дает отпуска, прощает маленькие ошибки и не увольняет за большие факапы. Они наши Энлиль и Ан, ради них мы жертвуем девятью часами в день с понедельника по пятницу.

Так вот, в пятницу, изрядно опоздав, я пробираюсь к своему столу, пока остальные, как зомби, не отрываясь смотрят в свои мониторы. Наташа Авченко с бешеной скоростью долбит по клавишам, проговаривая слова шепотом: «…волосами. Ультрапитательный уход, обогащенный незаменимыми полиненасыщенными жирными омега-кислотами три, шесть и девять, обладает интенсивным питательным и восстанавливающим…»

Тут она замечает меня:

– О, пришла! Тебя Леша искал.

Черт. Черт, черт, черт. Набираю Леше, другой рукой быстренько открывая первые попавшиеся файлы на компе, чтобы выглядело, будто я тут давно.

– Аня, да, привет, – манерно, чуть растягивая слова, и так, словно у него вечный гайморит, приветствует меня босс. – Я хотел спросить, успел ли Юра сделать презентацию перед отъездом. Он тебе ее не оставлял? Не выкладывал куда‐нибудь на общий диск?

– Нет, – честно отвечаю я, умалчивая, что он поручил эту работу мне.

Леша горестно вздыхает, как умеет только он.

– Жаль. Ладно. Ничего, – потом, помолчав, добавляет: – Знаешь, тот фотограф, который должен был выйти в понедельник… Он отказался. Мы снова в поиске. Надеюсь, в течение следующей недели найдем кого‐нибудь. В общем, работай, – и вешает трубку.

Ха-ха-ха-ха! Радуется и ликует моя душа. Иду курить на полчасика. Потом можно будет еще сварить кофейку и смаковать его, глядя в ежедневник.

Лайфхак № 1

Сделать обложку, имитирующую переплет ежедневника, обернуть ею книжку. Сидеть на работе и спокойно читать, делая вид, что тупишь в записи. Иногда для правдоподобия можно брать карандаш и черкать что‐нибудь на полях. Например, написать «Как же всё задолбало, блин!» или нарисовать цветочек.

Твой хмель волнует и будоражит!

Иногда я люблю свою работу. Вроде бы нет в ней ничего героического или даже полезного для людей. Но, бывает, мне просто нравится щелкать пальцами по клавиатуре, сочиняя связный текст о крайне далеком от собственных интересов предмете.

Вот приходит очередной заказ: надо наполнить текстами интернет-магазин бытовой техники. Тексты не ценны сами по себе, просто так принято. Они нужны для порядка и для оптимизации в поисковых системах. Людям они вряд ли интересны. Если подумать, сорок часов в неделю я пишу тексты, которые прочитает только «Яндекс». Тем не менее у начальства строгие требования к этой пустопорожней писанине, ведь именно за нее и платят нашему агентству. Мы снимаем с владельцев интернет-магазинов головную боль: им нужно продавать свои товары, а для этого надо, чтобы сайт был заполнен хорошими, качественными, никому не нужными текстами. О Нисаба! Во имя твое мы изучали письмо и науку, но кто готовил нас к такому?

Копирайтеры постоянно бдят, не изменились ли правила. Раньше надо было впихивать в тексты огромное количество ключевых слов, что превращало написание простенькой статьи о товаре в настоящее чудо, ведь ключи должны стоять в именительном падеже, а сам текст оставаться при этом читабельным. Приветствовалась легкость и непринужденность, словно копирайтер, создавая этот шедевр, не сидел, часами собирая паззл из слов и словосочетаний. Потом ветер подул в другую сторону: поисковые системы научились отфильтровывать переполненные ключами статьи и начали вдруг искать в них реальный смысл и пользу (ура, машины встали на нашу сторону, не зря мы столько лет учились премудрости у Энки, письму – у Нисабы, терпению – у Думузи, а лукавству – у его супруги Инанны).

Конечно, мы и сами частенько обесцениваем свою работу, а уж что думают о нас врачи или инженеры, представить страшно. «Просиживатели штанов», «словоблуды», «планктон», «перекладыватели бумажек с места на место». Бывают странные, но хорошие дни, когда мне вдруг начинает казаться, что и моя профессия важна, и моя профессия нужна. Но это быстро проходит, и чтобы утешить себя, я считаю время до пенсии (осталось 8599 дней).

Вот сдаю текст о соковыжималках. Кажется, удачный. До конца рабдня еще часа три, можно потупить в интернет и потрындеть в соцсеточках. За час до отбоя Юре вдруг звонит начальник. Заказчик очень ждал этот текст, срочно надо выложить. Прочитал. Не понравилось. Да что не так‐то? Говорит, мало эмоций. Помилуй, Юрик, это же про соковыжималки! Какие там могут быть эмоции?! Юра подмигивает мне голубым глазом:

– Алкоголь, секс? Подумай!

– «Для получения незабываемых эмоций используйте соковыжималку как вибратор»?

Открываю статью и вписываю в каком‐то случайном месте: «Некоторые модели имеют систему прямой подачи сока – носик, под который можно подставить любую емкость, так что сок лайма попадает в стакан с почти готовым мохито, останется только добавить ром».

На следующий день уныло сижу над текстом про пылесосы для этого же эмоционального заказчика. Часов в двенадцать возвращается с совещания Юрик.

– Поздравляю! – говорит. – Мохито произвело впечатление!

Закатываю глаза в ответ. О Нинкаси, твой хмель волнует и будоражит, и даже соковыжималки пляшут под градусом, печень ликует, сердце радуется, заказчик доволен – вот какова сила твоя, богиня веселящих напитков!

– Давай сегодня выпьем что ли?

Правило № 1

Никогда не пейте с коллегами посреди недели.

Исключение № 1 из правила № 1

Только если это не Юрик. С ним можно: он подержит волосы, когда будешь блевать, вызовет такси и назавтра ни за что не спалит, отчего ты сегодня хмурая и зеленая. Хотя непременно ехидно пошутит наедине.

Нинкаси, твое творение, чудесное пивоварение

Я не люблю менять работу. Тем не менее за четырнадцать лет трудового стажа я сменила уже шесть или семь компаний. Это грустный для меня результат, но каждый раз условно приемлемое существование, когда можно годами, затаившись, терпеть в ожидании пятницы, отпуска и праздников, подвергалось переменам, сотрясавшим основы и заставлявшим устремиться в другое, более спокойное место. Когда Энлиль всемогущий, чьим повелениям послушны и люди, и боги, и менеджеры среднего звена, во гневе насылает бури и разрушения, тогда и мне пора искать другое пристанище для безветренной офисной жизни. Пока рабочие будни тихи, спокойны и предсказуемы, можно забывать о работе сразу, как покинешь контору, и наслаждаться жизнью за ее пределами. Пусть мы рабы с понедельника по пятницу с десяти до семи, но остальное время только наше, целиком и полностью. Мы можем играть музыку в клубах, писать романы, фотографировать и рисовать, гулять, заниматься спортом и быть счастливыми. И ничего, совершенно ничего в это время нас не беспокоит, потому что работа осталась на работе, а зарплата приходит вовремя, стабильно и регулярно.

Конечно, по утрам армия клерков с потухшими глазами не вызывает радости у окружающих – тех, что прозрели, поняли, осознали. Науку писцовую изучай, за это денежки получай. Мудрости мы учились у Энки, теперь в компьютер таращим зенки! Но вот окончен рабочий день, и мы свободны. А если закончилась неделя – о, совсем иначе мы выглядим в пятницу вечером! Толпы хорошо одетых, надушенных, стильных и причесанных девушек и юношей, женщин и мужчин с сияющими глазами вливаются в автобусы, метро, автомобильные пробки, идут счастливым маршем по светлым городским улицам, заполняют трактиры, таверны и кабаки, чтобы отпраздновать временное возвращение в материнское лоно, к первозданной свободе, чтобы очистить время от накопившихся в нем событий, чтобы напиться и забыться и голенькими, новорожденными, невинными встретить выходные. Выходные – всё, что у нас есть.

Я медленно брела по дороге к метро. Вокруг стояли нарядно освещенные дома, лежал пушистый свежий снег, но было совсем не холодно. Нежная теплая зима. Фонари бросали свет на дорожку, деревья, покачиваясь под ветром, роняли вслед мягкие комочки снега. В ушах моих на полную громкость играла музыка. Я любила выбрать «песню недели» и гонять ее на повторе. Обычно это было что‐то, напоминавшее мне о жизни вне работы, мелодия или слова или вместе, которые подтверждали: всё, что происходит в офисе, лишь некая игра, нечто ненастоящее, плата за ту реальность, которая ждет меня потом, вовне. Получалось, что жизнь строго разграничена: всё абсурдное, дурацкое, непонятное, раздражающее втиснуто в девять часов рабочего времени (восемь часов труда плюс обеденный перерыв), а для подлинного, живого, не вызывающего сомнений есть остальная часть суток и двухдневный довесок выходных. Клавиатуре послушны пальцы. Нисаба учила нас очень стараться. ФЫВА ПР ОЛДЖЭ. Когда же пятница уже?

Я шла с работы, слушая музыку, шла медленно, проживая каждый шаг так, словно он был последним. И вдруг мне прямо в шапку, туда, где скрывалась сложная конструкция из уха, наушника, проводка и звукового сопровождения, прилетел снежок. Сделанный из рыхлого, неуверенного в себе снега, он, конечно, сразу рассыпался, не причинив мне вреда. Обернувшись, я обнаружила Юрика с девчонками. Юрик неистово махал мне рукой. Я выключила музыку и побрела к ним, радуясь их компании и нетерпению, которое они так зримо проявляли.

– Васильева, давай уже, двигай жопой, – ворчал Юра, пока я медленно, пиная ногой снежочек, шла навстречу. – Мы идем гулять, а потом, может, в кабак завернем. Давай с нами? Надо новеньким помочь адаптироваться.

Я оглядела его спутниц. Одну из них, кажется, звали Саша, она была тихой и как будто очень застенчивой. Если не было большого копирайтерского загруза, когда требовались все рабочие руки, я поручала ей исключительно подбор картинок – то ли потому, что у нас не было бильд-редактора, а у нее хорошо получалось подбирать, то ли потому, что писала она не очень… Конечно, второе. Интересно, как она вообще к нам попала? Она была почти невидимкой, так что я даже не смогла вспомнить, как и когда она у нас появилась.

Второй была Настя-дизайнер. Сразу, как пришла, она стала часто и подолгу тусить у нас. Кажется, ей не особенно нравились молчаливые и мрачные коллеги-дизайнеры, а у нас всегда было весело. Однажды Юрик по приколу дал ей копирайтерское задание: «Ты все время у нас торчишь, давай хоть поработай!» И тут оказалось, что у Насти дислексия. Поржали и больше не экспериментировали. Настя была крупной и очень веселой. Ее смех разносился по всему этажу, и было немного неловко, когда у Сергея сидели какие‐то серьезные люди в костюмах, а под громогласный хохот из креативного отдела в этот момент раздавался Настин крик: «Ты че такой дерзкий?» или даже «Ни у кого в тумбочке не завалялось бухло?» Но рисовала и верстала она как богиня, и начальство, нервно сощуриваясь, терпело ее.

Третьей была бренд-менеджер Авченко, совсем даже не новенькая, и она нервно перетаптывалась, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Она любила ныть, как ей плохо, как она устала от этой бессмысленной работы, а еще обязательно упоминала, что ее зарплата больше нашей в два или три раза. Не уточняя, чьей конкретно больше и откуда она вообще знает, сколько получает каждый из нас. Вообще‐то такой информацией никто не делился, потому что с каждым о размере компенсации боги договаривались отдельно. Энки присудил каждому его судьбу, а Энлиль оценил, взвесил и отмерил стоимость твою в сиклях серебра. Какова она? То ведомо лишь Энлилю, великому нашему начальнику, без слова которого рыба не пойдет на нерест, птица гнезда не совьет, облака не прольются дождем, трава не прорастет на газоне, плоды не созреют, колосья не дадут зерна, а офисный раб не заработает ни копейки. Еще Наташа любила расследовать всякие запутанные офисные интриги: кто на кого обиделся и за что, кто почему ушел, кого собираются увольнять, на кого дуется Леша и кому скоро прилетит от Сергея. Юра называл это «Расследование ведет Наталья Авченко» и всегда с нетерпением ждал нового выпуска «программы».

Вот такой пестрой компанией мы отправились гулять пятничным вечером по заснеженным бульварам. Настя весело кричала, никто не разбирал что, кидалась снежками. Наташа ежилась в осеннем пальто и ныла о том, как ее не уважают в этой конторе, но вот деньги хорошие… И что вместо брендинга она занимается не поймешь чем, и куда она пойдет дальше с таким странным резюме. А мы с Юрой пытались расшевелить и разговорить Сашу.

Нагулявшись, напрыгавшись в снегу, мы сидим в теплом шумном кабаке, в котором с трудом отхватили последний столик. Кругом бесится, безумствует, напивается, буянит и колобродит офисный планктон. Пятница! Нинкаси, твое творение, чудесное пивоварение, спасает нас каждую пятницу, хотя мы вовсе не пьяницы!

Этого момента все мы – кто в этом кабаке и во всех остальных кабаках сейчас отрываются от земли, изливая в себя пиво, водку, вино, коньяк и закусывая чем придется: бургерами, ребрышками, картошечкой, креветками, салом, – этого момента мы ждали всю длинную рабочую неделю. Это наш момент счастья, надежды и самообмана. Впереди два дня выходных – о, какими огромными, неохватными, бесконечными кажутся они! Сколько всего можно успеть! А пока пятница – надо забыть работу и все связанные с ней огорчения, факапы, обиды и недоразумения. Впереди два дня – целая жизнь! Можно снова пообещать себе начать что‐нибудь с понедельника: худеть, учить французский, быть добрее и прочую хрень, которой никогда не суждено сбыться.

Даже Наташа перестала ворчать – она машет официанту, и мы заказываем еще по одной. Саша сидит тихо, осторожно и любопытно смотрит на нас, слушает. Мы расслабляемся и забываем о том, что она новенькая, а значит, при ней лучше лишнего не болтать. Нинкаси, о чудо, Нинкаси, о диво! Льется по кружкам пенное пиво! Необходимо срочно напиться! А в понедельник снова трудиться.

– Ты не помнишь, какой я заказала сэндвич? – внезапно спрашивает у меня Настя.

– Не, я прослушала.

– Я тоже прослушала, – сокрушается Настя.

– Узнаешь, когда принесут, – издевается Юра, – если принесут.

В кабаке творится ад с неестественно веселой атмосферой. Прямо поперек нашего стола внезапно падает тело, приходит в себя, икнув, вежливо извиняется и исчезает. Ни один предмет на столе не затронут. «Вот это меткость!» – восхищается Наташа. Как официанты умудряются что‐то куда‐то приносить – загадка, так что Настя ловит одного из них за руку, когда тот несет кому‐то полнейшие, с горкой, литровые кружки пива. Кружки опасно накреняются, но официант выпрямляет их, не дав пролиться ни капельке. Настя спрашивает про сэндвич. Официант ничего про это не знает.

– Наверное, это был другой официант.

– А ты сейчас опять заказала сэндвич?

– Не волнуйся, если принесут два, мы их съедим. Даже если пять принесут, сожрем и не подавимся.

Реальность начинает крошиться, распадаться на фрагменты. Всем уже давно плевать на Сашу. У меня путаются мысли, в них промелькивает ужас, как тень из страны Кур: зачем мы так насвинячились, завтра же на рабо… А нет. Слава богу. Сегодня пятница, завтра буду спать часов до пятнадцати утра. Наташа Авченко повеселела и лихо пляшет под заводной рил с каким‐то незнакомым парнем. Юрик пьяно ворчит:

– Вот выйдет она за него замуж, растолстеет…

– Наташа? Она же дрищ.

– Ну, дай помечтать.

– Тебе просто нравятся полные, хочешь всех откормить, носишь ей пирожки.

– …выйдет замуж, бросит работу, и кто будет заниматься этой фигней, которую она так смиренно терпит?

– Так тебя это беспокоит – что мы без Наташи останемся? Ха-ха-ха!

– Выпьем.

– Выпьем, – выпили дружно по полной кружке, как Энки и Нинмах, когда по пьяной лавочке создавали нас, человеков.

Пьяная грустная Саша вдруг произносит пьяную грустную речь:

– А если я уйду, никто даже не заметит. Я была лучшей в универе! Я писала лучшие эссе! Я работала в издательстве детской литературы! А ты, Аня, мне даже маленьких текстов не даешь писать. И толку было просить устроить меня сюда… Вот знайте, связи – фигня, если тебя все игнорируют.

Следующие минут сорок мы утешаем плачущую Сашу. Бар начинает пустеть. Настроение уже не то, да и пора расходиться по домам. В метро – сплошь бухие клерки, компашками или по одному. Мрачные или веселые, сонные или гиперактивные. Это наше время. Это наш подземный мир.

Исключение № 2 из правила № 1

По пятницам можно всё, даже пить с коллегами! Главное, веселиться, а не грустить. Если грустно, лучше поехать домой и напиться в одиночестве. В понедельник, независимо от событий на пьянке, делать морду кирпичом. Да пребудет с нами всеблагой бог Вечерпятницы! Да отступит его злая богиня-сестра Утропонедельника!

Вначале были числа

Учет и отчетность, налоги и взносы, счета-фактуры, ведомости, проводки, деньги, выписки, платежки – что ты об этом ведаешь? Ведь язык письменный, числа были изобретены ради записи расходов, счетов, доходов, накладных, а не для высокого художественного слова. О, как они этим гордятся! Смотрят на нас, как на второсортных. Именно они начисляют нам зарплату. А ведь зарплата – единственная причина, почему все мы здесь ежедневно с десяти до семи.

Правило № 2

Если бы не зарплата – кто бы на нее ходил, на эту работу?

Эту истину открыла мне бухгалтер на моей самой первой работе, куда я пришла юной девчонкой, наивно считающей офисное рабство временным неудобством. Я училась на вечернем, потому что знала, что без работы не протяну и дня. Нет-нет, не без работы, а без зарплаты! Прояснилось – и стало тошно и грустно. Ведь правда. Да, я заставляю себя испытывать к работе интерес. Что‐то мне даже нравится – например, когда после долгой дороги в автобусе, метро, потом десять минут пешком, я прихожу в теплый (или, наоборот, прохладный) офис, сажусь в кресло, включаю компьютер и наслаждаюсь временным покоем. Вот, я пришла. Больше не надо никуда бежать. Но зачем я пришла? Зачем прихожу каждый день, кроме субботы и воскресенья? Ради звонкой эсэмэски дважды в месяц, которая приносит весть о начисленном авансе и официальной части зарплаты. Ради маленького конверта, в котором лежат заработанные мной за месяц денежки. И кто же начисляет мне рублики на карточку? Кто выдает вожделенный конверт? Бухгалтерия. Эти небожители, вечно занятые, с тревогой на лице, они помыкают нами, повелевают нами. Безграничная власть дана им генеральным директором, что велик, как Энлиль, суров, как Нинурта, справедлив, как Энки (но это не точно).

Мы, правда, делаем вид, что их вообще не существует, кроме единственного дня, когда необходимо пройти через Унижение Конвертом. И это в эпоху карточек и интернета! От налогов укрывается руководство, но страдают почему‐то сотрудники, которых о том, что большая часть их зарплаты будет выдаваться наличкой, оповещают на последнем этапе собеседований, когда решение принято с обеих сторон.

К каморке, где сидела бухгалтерия, – так именовались Музыкова, огромная дама лет сорока пяти, и молоденькая, исчезающе худая студентка-практикантка при ней, всякий раз разная, – выстраивалась очередь из желающих получить деньги первыми. Остальные ждали, когда их вызовут. Оба способа были еще унизительнее, чем сам факт получения «серой» зарплаты. Я предпочитала ждать в кабинете. Уверяла себя, что лучше доделаю статью или отчет, пока остальные толпятся в коридоре. Вместо этого кусала губы и нервно вздрагивала, когда звонил чужой телефон. Вот еще один коллега ушел за своим конвертиком. Вот он вернулся – счастливый, словно ему сделали подарок, словно он не горбатился за этот конверт целыми днями, выслушивая крики начальства и ехидные комментарии гламурной секретарши по поводу мятых штанов. Словно вечное пребывание в этом чересчур светлом, заставленном столами, шкафами и коробками душном помещении стоило этих нескольких десятков тысяч, большая часть которых тут же спускалась на быт, транспорт, коммуналку и что‐нибудь модное и страшно дорогое, например на новый айфон. Наконец звонит мой телефон.

– Васильева, подойдите. – Голос бухгалтерши, одновременно бодро-командирский и приглушенный, словно она что‐то жует, может быть даже телефонную трубку.

Встаю и стараюсь как можно медленнее шевелить ватными ногами. Волнуюсь почему‐то каждый раз, словно иду сдавать экзамен в институте, который закончила десять лет назад. Но получение зарплаты у огромной, как шар, Музыковой тревожнее экзамена по теоретической стилистике, на котором даже не помню что отвечала, так громко и где‐то у горла билось сердце.

Когда заглядываю в кабинет бухгалтерии, Музыкова разговаривает по мобильному. Бросает на меня взгляд, значение которого не понимаю. Недовольный? Равнодушный?

– Чтобы в восемь был дома, – кричит на кого‐то в трубку бухгалтерша и бросает телефон в груду бумаг на столе. Кивает в сторону стула и погружается в свои записи, пытаясь отыскать мою фамилию и мой конверт. Пока ищет, начинает жаловаться. Я знаю, что с ней это случается: хоть она и считает нас всех ничтожествами, иногда ей надо выговориться.

– Вот оболтус, – говорит, положив тяжелую руку на ведомость, – шляется с какими‐то своими друзьями, пропускает занятия, торчит вечно в этих торговых центрах, тратит деньги непонятно на что, какие‐то нелепые шмотки! – Я терпеливо жду, когда она даст мне расписаться в ведомости, но Музыкова не спешит. Как только я поставлю подпись и получу конверт, сразу исчезну, и она это понимает. – По древнему шумерскому обычаю разве не должен сын следовать по стопам родителей? Мы с мужем жизнь положили на его образование, он учится в престижном вузе на экономиста, чтобы стать как мы, стать лучше нас! А он прогуливает и картиночки свои рисует. На гитаре играет. Друзей заводит среди художников, музыкантов и прочих бездельников, эх, сгубит он свое будущее!

Наконец я расписываюсь и ухожу, зажав в руках конверт. Мне вдогонку несется бормотание Музыковой, продолжающей ругать сына.

До конца рабочего дня еще так далеко! Я понимаю этого пацана, сына Музыковой. Зачем, думаю, я училась много лет? Чтобы сидеть тут, писать идиотские тексты о стиральных машинах, уставать от бессмысленных разговоров? Но тяжесть отпускает меня. Я снова свободна – впереди целый месяц до нового свидания с Мужиковой. Так ее обычно называют новенькие, пока не запомнят правильно. Как она злится! Еще часто ударение ставят неправильно. О Энки, хранитель знаний, владыка искусств и ремесел, в чьем слове правда, хвала тебе за то, что умеешь ты отомстить за великую власть чисел над нами!

Слово его весомо на небесах и на земле

Наши великие боги-руководители Сергей и Алексей – братья, но старший и главный, конечно, Сергей. Леша возглавляет Swan Cosmetics, свое любимое творение, но лишь маленькую часть огромной Сергеевой корпорации. Когда он пришел к брату со своей такой оригинальной бизнес-идеей, Сергей по-братски предложил ему офис, кадры и крыло. К Леше никто не относился всерьез – все знали, что он мечтатель, сибарит и эстет. Он носил яркие шарфы, обтягивающие водолазки, очки в роговой оправе, а в его кабинете стоял проигрыватель и коллекция пластинок. По вечерам он жег там ароматические палочки и свечи. Он доводил дизайнеров до безумия, когда придумывал идеи для банок, коробок и этикеток, но в итоге получалось по-настоящему стильно. Он мог отвергать коротенькие, в десяток слов, тексты для соцсетей и заставлять снова и снова их переписывать, чем страшно бесил копирайтеров. Но за пределами своего мирка он никакой власти не имел. Если ему срочно что‐то было нужно, а сотрудники были заняты поручениями от Сергея, Леше приходилось смиренно ждать. В нашем корпоративном мире Сергей был велик, как бог Энлиль. Слово его весомо на небесах и на земле, в кабинетах и в электронных письмах, на совещаниях, кропотливо записанное секретарями и писцами его и брошенное походя в офисных коридорах. Велико оно в небе, заполняет все пространство, а на земле оно – основание, которое невозможно разрушить.

Про Сергея ходили самые невероятные истории, и Юрик, работавший здесь уже очень давно, уверял, что все они – правда. В далекие дни, давно прошедшие дни, в те ночи, что давно исчезли в водовороте времен, в годы, что рассеялись в тумане памяти, работал в нашей конторе копирайтер Толян. Писал он отлично: быстро, качественно, с ключевыми словами в именительном падеже и на любые мыслимые и немыслимые темы. Сергей сразу его оценил и завалил работой – да так, что Толян на работе почти ночевал. А зарплату не повышал и сверхурочные не выплачивал, так как Толян был на испытательном сроке. Обещал, что повысит и даже наймет помощников, но строго по истечении трех месяцев. И даже в штат его пока не оформлял – испытательный же. Толян был актером в любительском театре, сам писал пьесы и вообще‐то мечтал снимать кино, а службу в нашей конторе считал, разумеется, временной, каковой ее считали все, кто работал здесь до, во время и после него. Но из-за огромного объема работы он больше не мог ходить на репетиции, на творчество у него не оставалось сил, а в выходные он с горя беспробудно пил и всех ненавидел. Вся жизнь Толяна, и настроение, и дух его стали черными-черными, как туча, богом Ададом насланная. И не доработав испытательного срока, он уволился.

И что же сделал Сергей? Сказал, что Толян нанимался на три месяца согласно договору. Это, знаете, такой договор, который подписывают на испытательном сроке, чтобы не заносить запись сразу в трудовую книжку. Кто вообще читает эти договоры? И там, оказывается, действительно было написано, что Толян не может так вот запросто взять и уйти посреди испытательного срока. То есть может, но тогда ему заплатят только белую часть зарплаты, указанную в этом самом документе за подписью Толяна. А это, понимаете, курам на смех. А если он хочет все деньги, тогда должен доработать еще месяц, хотя бы и удаленно. Вот уж настоящее испытание! И еще целый месяц бедный Толян трудился на Сергея в поте лица, присылая ему пяток текстов в день.

Был и противоположный случай уже на моей памяти. Работала у нас Варя Пархоменко, мечтавшая стать ученым-физиком. Она только что окончила институт, училась в аспирантуре, и ей немного не хватало денег на жизнь, вот и устроилась она в нашу контору ассистентом – это значит обзванивать кого надо, готовить материалы, составлять рассылки, подбирать референсы, в общем, делать всякую мелкую работу, на которую занятым сотрудникам отдела маркетинга некогда было отвлекаться. Она была в своем деле очень хороша, но однажды, когда все копирайтеры то ли разболелись, то ли ушли в отпуска, а внештатники не откликались, я поручила Варе написать пару текстов. И она так хорошо справилась, что я попросила Сергея ее повысить и в должности, и в зарплате. Мол, ассистентом может быть любой, а такого копирайтера поди поищи, тем более она уже знала всю внутреннюю кухню. Сергей согласился и даже воодушевился, а Варя начала чахнуть. Ей понравилось писать, но страдала аспирантура и уже заволакивалась туманом ее мечта о карьере ученого. Она проработала копирайтером почти год, а потом все‐таки ушла. Приняла решение – идти за мечтой, перебиваться случайными заработками, но все‐таки окончить аспирантуру и стать тем, кем хотела.

Когда она ушла, я решила работать с ней удаленно. Я вела внештатных авторов, и мне казалось логичным давать заказы тем, кого я знаю. Варя всё делала хорошо, в срок, и деньги ей были нужны… Выдав первое задание – надо было написать и отредактировать несколько текстов для одного из уже знакомых ей клиентов, – я пошла в бухгалтерию согласовывать гонорар для Вари. Спустя пару дней меня вызвал Сергей. Сказать, что я волновалась, – ничего не сказать. Пыталась вспомнить, где накосячила и что не так сделала или сказала… Но оказалось, дело в Варе. Сергей не разрешил мне работать с ней. Потому что она подло, предательски уволилась.

– Но ведь она хорошо знает материал, отлично пишет, просто предпочла науку, ее можно понять! Не могла же она с такими мечтами вечно работать в нашем агентстве?

– Вот и пусть не работает больше никогда ни у нас, ни на нас, – отрезал Сергей и закрыл вопрос.

Схема ухода от налогов помогала Сергею уходить и от ответственности. Больше всех страдал отдел продаж, набиравшийся хаотично и гнувший шеи под ярмом суровой и властной Алевтины. Их редко оформляли по трудовой, кормили обещанием, что вот-вот, мы только встанем на ноги, ну и вы, ребята, должны себя показать, потерпите немного… Всю свою небольшую зарплату они из месяца в месяц получали в конверте. Если выплату задерживали, то им платили позже всех (кроме Алевтины, конечно, ведь она была полубогиней). Больничные дольше трех дней строго карались вычетами, что уж говорить о серьезных травмах, требовавших длительного восстановления. Когда Наташе Авченко потребовалось лечь в больницу, она, насмотревшись на них, сразу отправилась к Леше с заявлением (у которого была в непосредственном подчинении, но знала, что все решает Сергей и только Сергей). Леша испугался и пошел к Сергею просить за Наташу.

– На сколько ее кладут?! – возмутился Сергей. – Правильно она к тебе с заявлением пришла.

– Но я больше никого не найду, на ее место придется брать двух человек! Она и бренд-менеджер, и в составах разбирается, она мне все линейки придумывает… Может, даже троих придется брать!

Договорились, что за месяц стационара она получит только белую часть выплат по больничному. Наташа была согласна на все, лишь бы не потерять работу в такой сложный момент. Здесь она получала в полтора раза больше, чем могла бы получать в другом месте, но при этом руководству стоила намного дешевле, чем целая команда, которую пришлось бы взять на ее место. Такие доводы действовали на Сергея безотказно.

Но то бесценная Наташа. А вот продажник Петр, однажды зимой сломавший ногу по дороге в контору, выбыл из наших рядов не на три недели гипса, а навсегда. Пару раз он пытался приезжать работать, но его грустный вид на костылях подрывал боевой дух всего отдела. Сергей давил на Алевтину, чтобы она срочно нашла замену. Выйдя с больничного, Петр забрал небольшую компенсацию и исчез из нашего офиса и из нашей памяти.

Была еще странная история с юристом Людмилой: она была в штате и решила уйти в декрет. Мы не понимали раньше, как это Сергей, который не любит платить деньги зря, берет на работу так много женщин и даже не задает никаких вопросов на собеседовании? Оказалось, и на этот счет у него была своя стратегия. Он договорился с Людмилой, что та уволится на время декрета, а потом он возьмет ее обратно. Выплатил ей разово внушительную сумму (но, конечно, меньшую, чем заплатил бы ей по закону в течение полутора лет). Но когда она из декрета вернулась, он не спешил оформить ее обратно в штат. Проработав еще полгода на договоре за меньшие деньги и без каких‐либо гарантий, Людмила уволилась.

Таков наш бог, великий Энлиль, чье слово прочно, как камень, чье властвование и управление незыблемы, приказы неоспоримы, а планы не подлежат обсуждению, отец наш Энлиль, славим тебя! А мы все еще здесь, терпим невзгоды, выполняем волю богов, преодолевая усталость и недомогания. Стараемся приходить на работу каждый день в добром здравии и настроении, откладывая собственные мечты и планы на вечер, на выходные, на потом.

Война секретарш

Мой стол уныл. На поверхности ничего лишнего. Монитор, телефон, стакан с карандашами, лоток для бумаг. Все остальное хранится в тумбочке. У меня нет ни фотографий, ни фигурок, ни календарика, ни дурацких статусов вроде «А когда уже отпуск?» или «Терпение и труд прощаются до понедельника». Ни засохших цветочков, подаренных два года назад на Восьмое марта, ни окоченевшей шоколадки. Порой я вяло думала о том, что можно бы завести растение в горшке. Маленькую лейку и маленький опрыскиватель. Офисные помещения с их белыми стенами, серым ковролином и унылой мебелью чем‐то напоминают пустынные земли, изредка оживляемые слегка подвядшей монстерой на лестнице или подсохшей пальмой, притулившейся в углу. Гибискус на подоконнике рядом с Наташиным столом иногда даже цветет – и тогда взгляд невольно падает на огромные алые цветы на фоне давно не мытого серого стекла, за которым дождь, или снег, или безотрадные панельки соседнего офиса. Но даже самые неприглядные зеленые кустики приносят ощущение свежести, покой и радость. Словно маленькие сады среди злых ветров и песчаных бурь, кажется, они защищают нас, обычных работяг, от гнева богов и богинь. Пока я чисто теоретически прикидывала, где и какое растение купить, чтобы принести на работу, мое желание неожиданно осуществилось. Наша секретарша Вера принесла мне маленький фикус бенджамина в чудесном миниатюрном горшочке. Когда я написала об этом удивительном событии в своем блоге, на который Вера, конечно же, подписана, как подписана она на все соцсети всех сотрудников, чтобы бдить и следить, она написала мне в директ и возмутилась тем, что я назвала ее секретаршей. «Я помощник генерального директора!» – бушевала она. Гнев ее был подобен гневу бога Ана, способного проклясть все земли разом, бога Энлиля, несущего злые ветра, богини Нинмах, обращающей в прах одним взглядом, бога Энки, могущего направить реки вспять, и бога Уту, чей солнечный глаз испепеляет и жжет. Я поняла, поняла. Конечно. Больше не буду, о великий наш ВСЕкретарь Вера, обещаю тебе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.