Нгуен Фан Кюэ Май
Дитя пыли

Посвящается тем вьетнамским потомкам американских военнослужащих и членам их семей, которые делились со мной личными историями и вдохновляли меня своей отвагой. Миллионам мужчин, женщин и детей, которых унесло вихрем Вьетнамской войны. Всем, чьих жизней коснулось насилие. Пусть на нашей планете будет больше сострадания и мира.

Во время Вьетнамской войны от связей между американскими военными и вьетнамскими женщинами родились десятки тысяч детей. Трагические обстоятельства лишили большинство из них общества отцов, а потом и матерей. Впоследствии многие родные так и не нашли друг друга.

Nguyễn Phan Quế Mai

DUST CHILD

Copyright © Nguyễn Phan Quế Mai, 2023

© Н. Фрумкина, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Иностранка®

Дитя врага

Хошимин, 2016 год

– Жизнь – это лодка, – сказала однажды сестра Ня, католическая монахиня, которая вырастила Фонга. – Когда оторвешься от первого якоря, материнской утробы, тебя понесут вдаль неведомые течения. Если сумеешь набрать в свою лодку достаточно надежды, веры в себя, сострадания и любопытства, то сможешь вынести любые шторма жизни.

Ожидая в американском консульстве, Фонг чувствовал, что надежда имеет вес, потому что держал в руках заявления на визы для себя, своей жены Бинь, сына Тая и дочери Зьем.

Вокруг него многочисленные вьетнамцы сидели на стульях или стояли друг за другом и ждали, когда придет их очередь поговорить с одним из сотрудников визовой службы, которые расположились в кабинках за стеклянной перегородкой. Некоторые вьетнамцы косились в сторону Фонга, и он чувствовал жар их любопытных взглядов, воображая, как люди шепчут друг другу: «Полукровка!»

Его всю жизнь называли мусором, ублюдком, черным американским империалистом, сыном врага. Подобные ярлыки навешивали на него с такой яростью, что они с юных лет Фонга засели где‐то глубоко внутри и не забывались. Ребенком, живя с сестрой Ня в новой экономической зоне Ламдонг, он однажды набрал в большую бадью мыльной воды, забрался в нее и стал тереться мочалом из люфы в надежде избавиться от черноты. К тому времени, как сестра Ня нашла мальчика, кожа уже кровоточила. Он не переставал задаваться вопросом, зачем его угораздило родиться сыном американца.

– Не волнуйся, держись уверенно, и все получится, ань [1], – прошептала, потянувшись к нему, Бинь, и он почувствовал, как на запястье легла ее мозолистая ладонь.

Фонг кивнул, нервно улыбнулся и взял руку жены в свою. Эта рука готовила его пищу, стирала одежду и помогала латать жизнь, когда на той появлялись прорехи. Эта рука удерживала на плаву и самого Фонга, и их детей, а ее обладательница танцевала с ними и приносила урожаи с рисового поля. Он любил и эту руку, и каждую мозоль на ней, как любил вообще все в Бинь, и собирался выполнить свое обещание отвезти жену в Америку. Прочь от мусорных свалок, где она работала, сортируя пластик, бумагу и металлы.

Сидевшие рядом с Бинь Тай и Зьем помахали отцу. В свои четырнадцать и двенадцать они были уже почти с мать ростом, унаследовав ее большие глаза и лучезарную улыбку. А от отца им достались цвет кожи и кудрявые шевелюры.

– Не забывайте, какие вы красивые, – сказал детям Фонг, когда им всем еще только предстояло проделать пятичасовое путешествие, чтобы оказаться здесь. Он часто так говорил, зная, какие надменные взгляды нередко бросают на сына и дочь вьетнамцы, почти всегда питающие больше уважения к тем, у кого светлая кожа.

Тай вернулся к своей книге. Сломанные пополам и скрепленные скотчем очки в металлической оправе норовили соскользнуть с переносицы сына. Надо бы еще раз поговорить с соседями, напомнил себе Фонг, предложить более высокую цену за их кусок поля. Тогда к празднованию Нового года он вырастит там маш, а на вырученные от продажи урожая деньги они смогут позволить себе и очки для Тая, и платье для Зьем. Сейчас дочь была в старой одежде брата, и лодыжки девочки торчали из слишком коротких штанин.

В кабинке напротив американский служащий протягивал молодой женщине голубой листок. Этот цвет был слишком хорошо знаком Фонгу. Голубой означает отказ. Женщина отошла, а в душе у Фонга стала нарастать паника.

Он попытался припомнить, что нужно говорить во время собеседования. Вместе с семьей он ходил на подготовку к этому мероприятию, и ответы на вопросы были выгравированы у него в памяти – так мастер вырезает в древесине птиц и цветы, – но сейчас в голове не осталось ничего, кроме пустоты.

– Номер сорок пять, третье окно, – донеслось из громкоговорителя.

– Это нас, – сказала Бинь.

Идя к окну вместе с женой и детьми, Фонг твердил себе, что надо сохранять спокойствие. Пока у него есть семья, он не даст себя запугать. И станет бороться за возможность дать лучшую жизнь Бинь, Таю и Зьем.

Фонг склонил голову, приветствуя сотрудницу визовой службы, белокожую блондинку с прямым носиком, которая выглядела точь-в‐точь как американка из фильмов. Та никак не отреагировала на поклон, не сводя глаз с монитора компьютера. Фонг тоже посмотрел туда, гадая, какие тайны там хранятся. Когда он доберется до Америки, то станет много работать и купит компьютер для Тая и Зьем. Дети как‐то водили его в городское интернет-кафе показать, как работает эта машинка. Они говорили, что, возможно, когда‐нибудь Фонг найдет родителей и сможет послать им весточки через Сеть. Но появится ли у него такой шанс в действительности? Он ведь даже не знает, живы родители или нет.

Служащая повернулась к нему.

– Доп-раи утьро, – старательно выговорил Фонг, надеясь, что правильно произнес приветствие. Много лет назад он учился основам английского, но знания испарились, как капли дождя во время засухи. И добавил: – Chào bà, – чтобы американка не решила, будто он свободно владеет ее языком.

– Cho xem hộ chiếu [2], – ответила она.

У нее хорошо получалось говорить по-вьетнамски, но Фонга беспокоил северный акцент сотрудницы. Он напоминал о горах и офицерах-коммунистах, которые били его в расположенных там исправительных лагерях почти тридцать лет назад.

Фонг аккуратно извлек документы из папки и положил в ящик под стеклянным окном. Они с женой отдали Куангу, визовому агенту, все свои сбережения, чтобы сделать паспорта, заполнить заявления на визы и отправить их по нужному адресу. Куанг заверил, что в Америке им не придется тревожиться о деньгах: ежемесячное правительственное пособие легко позволит выжить.

Женщина проглядывала документы, печатая на компьютере. Потом отвернулась и позвала кого‐то. Появилась молодая вьетнамка, заговорившая с сотрудницей по-английски. Фонг склонил голову набок, прислушиваясь, но звуки напоминали увертливую рыбу и ускользнули прежде, чем он успел хоть что‐то разобрать.

– Что происходит? – прошептала Бинь. Фонг приобнял жену, зная, что это поможет ей успокоиться. Бинь так боялась опоздать на это собеседование, что заставила всю семью сесть в автобус накануне. Они приехали сюда из Бакльеу, ближайшего к ним города, в четыре утра, а потом пришлось ждать у входа, пока консульство откроется.

Вьетнамка посмотрела на него.

– Дядюшка Нгуен Тан Фонг, вы подаете заявление на визу в соответствии с законом о возвращении на родину американо-азиатов?

До чего же славно, что она добавила уважительное обращение «дядюшка» и упомянула закон, на который Фонг рассчитывал! Это вселяло надежду. «Возвращение на родину» – священные слова, от звука которых его сердце начинало биться быстрее. У него есть право поехать в свое отечество, домой. Глаза защипало. А девушка вдобавок назвала его, полукровку, че лай – американо-азиатом. Фонгу всегда было неуютно, когда его обозначали как кон лай, ведь «кон» означает «ребенок», «малыш» или «зверек». А он никакое не животное.

– Да, мисс, – сказал Фонг.

– С вами будет беседовать другой сотрудник. Вот в том кабинете. – Она показала направо. – А члены вашей семьи пусть присядут и подождут снаружи.

Бинь подалась вперед:

– Мой муж не умеет читать. Может быть, вы разрешите мне сопровождать его?

– Я ему помогу, – бросила девушка, удаляясь.

В просторном кабинете горели лампы дневного света, а вот окон не было, и Фонг посочувствовал тем, кому приходится тут работать. Пусть его собственный дом и невелик, зато в нем всегда свежий воздух, который круглый год врывается в распахнутые окна ветерком, приносящим аромат цветов и птичьи трели.

Объектом его сочувствия оказался пухлый белокожий мужчина в голубой рубашке и синем галстуке в тон. Сотрудник восседал за квадратным письменным столом коричневого цвета.

Девушка встала возле стола, а Фонг сел в кресло напротив. На стене справа от него висел большой портрет президента Обамы. Несколько лет назад дети Фонга примчались домой, крича и требуя, чтобы он скорее шел с ними. Все вместе они бросились к соседнему дому, остановились перед оградой и уставились через открытое окно на экран телевизора, где показывали репортаж о том, как мистер Обама стал первым чернокожим президентом Соединенных Штатов.

– Америка – страна иммигрантов, – говорил Обама людям, которые собрались вокруг, чтобы его поприветствовать.

Фонг уже много лет мечтал поехать в Америку, но с того дня это стало целью его жизни. В стране, население которой проголосовало за чернокожего, уж всяко должно быть лучше, чем здесь, где таких, как он, порой называют mọi, что значит «варвар» или «дикарь». Однажды, когда Фонг пытался наняться посудомойщиком в уличный киоск, где готовили традиционные блюда, хозяйка киоска подняла его на смех.

– Посмотри на свою кожу, – зубоскалила она. – Мои покупатели разбегутся, подумают, что от твоих рук тарелки только грязнее становятся.

Тем временем сотрудник визовой службы за столом взял его паспорт.

– Нгуен Тан Фонг, – произнес он, опустив при этом все восходящие и нисходящие интонации. В его устах полное имя Фонга означало «стихший порыв ветра», а не «сила тысячи порывов ветра», как задумывала сестра Ня, называя приемыша.

Фонг поднялся. Человек за столом начал что‐то говорить ему, но смысл слов снова ускользал.

– Поднимите руку и поклянитесь, что вы принадлежите к смешанной расе, являете потомком американского гражданина и не лжете, – перевела вьетнамская девушка.

Агент Куанг подготовил его к этой части интервью. Фонг поднял руку и проговорил:

– Клянусь, что я че лай. Клянусь, что не лгу, и все, что я говорю, – правда.

– Откуда вам известно, что вы действительно наполовину американец? – через переводчицу поинтересовался мужчина за столом.

– Сэр, посмотрите на цвет кожи… Меня с детства дразнят черным американцем.

– Но разве вы не можете быть потомком кхмеров?

– Нет, сэр. Матери-кхмерке незачем бросать своих детей. Я был… я вырос в приюте.

– Значит, у вас есть доказательства, что вы являетесь сыном военнослужащего армии США?

– Я не знаю, сэр, кем были мои родители. Но я наполовину американец, это точно. Кхмеры – народ низкорослый, а у меня рост метр восемьдесят. И борода… Сэр, у кхмеров такой бороды не бывает. – И он коснулся густой поросли, которая сбегала от самых глаз к подбородку, почти целиком закрывая щеки. Хотя зуд порой становился совершенно невыносимым, Куанг настаивал, чтобы перед интервью Фонг не брился хотя бы пару недель.

– А раньше вы обращались в наше консульство за иммиграционной визой?

Фонг моргнул. Проклятье! Куанг уверял, что копать так глубоко никто не станет.

– Вы подавали раньше на иммиграционную визу Соединенных Штатов? – перефразировал вопрос его собеседник.

– Я… я не припоминаю. – Фонг вцепился в папку с документами. Ладони вспотели.

– Не припоминаете? – покачал головой сотрудник консульства. – Тогда позвольте мне освежить ваши воспоминания. В анкете вы указали, что обращаетесь за визой впервые, но вот тут у меня ваше предыдущее обращение. – Он помахал листком бумаги.

По спине Фонга пробежал холодок. Листок пожелтел, но не узнать молодого человека на прикрепленном к нему снимке было нельзя. Это был он сам в те времена, когда думал, что не сможет обзавестись хорошей семьей. Он сам, нетерпеливый и полный надежд. Как раз перед тем, когда господин Кхуат сделал этот снимок, Фонг смахнул с лица слезу счастья.

– Это ваше первое заявление на визу, верно? – уточнил человек за столом.

Фонг вытер потные ладони о штаны.

– Да, сэр. Это было очень давно.

– Больше двадцати лет назад. Скажите, почему тогда вам не дали визу?

Фонг разглядывал столешницу. Гладкую и сияющую, как зеркало. Тот, кто ее смастерил, хорошо постарался.

Если Фонг сможет поехать в Америку, то доведет до совершенства свои столярные навыки. Будет тратить почти все пособие на древесину и делать из нее разнообразную мебель, чтобы иметь возможность послать своих детей в лучшие школы. Он любил запах стружки и радостное чувство, которое возникает, когда доводишь какое‐то дело до конца. И еще ему говорили, что в Америке можно воплотить любую мечту.

Если сейчас станет известна правда, не бывать ему в стране своих грез.

– Я не знаю, сэр, почему мне не дали визу. Наверное… наверное, я принес не все нужные документы.

Человек за столом покачал головой.

– В те времена их требовалось не так уж много. Иммиграционные визы выдавались людям просто на основании внешности. Одних только черт вашего лица должно было хватить. Скажите мне правду.

У Фонга пересохло в горле. Как бы хотелось выхватить пожелтевший листок из рук сотрудника консульства и разорвать в клочья! Уничтожить все, что понаписал этот пройдоха Кхуат.

Его собеседник нахмурился.

– Возможно, вы думаете, что причина нам неизвестна… но из вашего досье следует, что в прошлый раз вы пытались протащить с собой посторонних людей, выдавая их за членов своей семьи.

Эти слова пригвоздили Фонга к полу. Он не мог шевельнуться, не мог поднять головы.

– Дядюшка Фонг, вы должны что‐то сказать. Объяснитесь, – обратилась к нему переводчица.

Фонг прижал к груди папку с документами. В нем пульсировала боль за жену и детей. Он должен бороться за право отвезти их в Америку!

– Сэр, я ведь неграмотный. Все бумаги для меня готовили Кхуаты. Они пообещали, что будут помогать мне в Америке, если я возьму их с собой. Я был молод и глуп, сэр, но в те времена так поступали многие дети американских солдат.

К горлу подступил комок.

– Попыткой вывезти в Америку посторонних людей вы использовали в своих интересах добрую волю нашего правительства. Вы нарушили закон. – Сотрудник консульства посмотрел ему прямо в глаза. – Чтобы мы рассмотрели ваше заявление на визу, теперь требуются веские доказательства. Одной лишь внешности больше недостаточно.

– Доказательства? Сэр, но какие?

– Доказательства, что вы на самом деле сын американского солдата. Например, документальные свидетельства того, что ваш отец состоял на военной службе, а также тесты ДНК, его и ваш.

– ДНК? – переспросил Фонг. Слово казалось каким‐то невьетнамским. Может быть, переводчица неверно его произнесла?

– Есть такой анализ, он называется тест ДНК, – объяснила та. – По нему можно выяснить, кто ваши биологические родители.

Фонг говорил о поисках родителей со множеством народа, но никто даже не заикнулся про тест ДНК. Он уже было собрался спросить, где можно сделать такой анализ, но тут чиновник добавил:

– Если ваш отец – американец, вы должны найти друг друга и предоставить результаты тестов, которые покажут, что вы состоите в родстве.

– Вы говорите, сэр, что сперва я должен отыскать отца? Если вы позволите мне поехать в Америку, я его обязательно найду. – Он знал, что Америка – большая страна, но еще он слышал, что там все возможно.

Сотрудник консульства потянулся за голубым листком.

– Сэр… с моими детьми никто не дружит в школе. Дети из нашего района даже не разговаривают с ними. Тут у них нет шансов. Пожалуйста… – И Фонг показал фотографию детей, сделанную перед семейным домом. Тай и Зьем застенчиво улыбались, склонив друг к другу головы. Утверждение, что у них нет друзей, не совсем соответствовало истине, но Фонгу хотелось, чтобы его мольбы произвели как можно более сильное впечатление.

Человек за столом даже не взглянул на снимок. Он подписал голубой листок и вручил его Фонгу. Когда тот увидел громадное множество слов, то поморщился и отвернулся. Сестра Ня пыталась научить воспитанника читать, но написанные буквы не вызывали у него ничего, кроме страха. Фонг закрыл глаза, покачал головой и передал листок переводчице:

– Скажите, пожалуйста, что тут говорится?

Девушка откашлялась.

– Консульство США в Хошимине после проведения личного собеседования с сожалением сообщает, что ваше заявление о приеме в программу для детей американских военнослужащих не соответствует критериям, определенным в разделе 584 Государственного закона 100–202, поправкам в Государственный закон 101–167, Государственный закон 101–513 и Государственный закон 101–649 о возвращении на родину американцев азиатского происхождения. Если в дальнейшем вы сможете предоставить новые доказательства, подтверждающие ваш статус ребенка американского военнослужащего, дело будет пересмотрено. Чтобы претендовать на американскую визу, вам следует доказать сотруднику консульства, что ваш отец действительно служил в Вооруженных силах США. Ваше смешанное происхождение само по себе подтверждением не является. – Она вернула Фонгу голубой листок.

– Тот факт, что вы не сказали нам всей правды, может негативно сказаться на рассмотрении последующих заявлений, – заявил чиновник. – Сомневаюсь, что у вас хорошие шансы… но если у вас есть доказательства, пришлите их нам. До свидания.

«До свидания»? Нет, не может быть. Наверняка еще не все потеряно. Фонг шагнул вперед.

– Сэр, я сожалею, что оступился, но теперь я совсем другой человек…

Сотрудник посольства остановил его движением руки.

– Когда у вас будут доказательства, пришлите их нам. До свидания.

Возвращение на землю страха

Хошимин, 2016 год

– Дамы и господа, наш самолет идет на посадку. Пожалуйста, удостоверьтесь, что ремни безопасности надежно пристегнуты, а ручная кладь находится под передним сиденьем или в специальных секциях наверху.

Дэн Эшленд глубоко вздохнул и прижался носом к холодному иллюминатору, глядя вниз.

– Что‐нибудь видно? – поинтересовалась Линда, наклоняясь к нему.

– Слишком облачно. – Дэн откинулся на спинку кресла, чтобы жене было лучше видно.

– Не успеешь и глазом моргнуть, как мы сядем, – улыбнулась она и сжала его руку.

Дэн кивнул и поцеловал Линду в макушку. Персиковый аромат ее волос успокаивал. Без нее Дэн бы не справился. Он ведь в свое время поклялся, что никогда сюда не вернется.

Самолет с ревом прокладывал путь через плотную облачность. Линда листала глянцевые страницы журнала вьетнамской авиакомпании, разглядывая снимки роскошных вилл на вершинах покрытых буйной растительностью холмов в окружении белых песчаных пляжей и синих океанских волн. Оба супруга выросли в тесных маленьких квартирках, поэтому Дэн понимал одержимость жены красивыми домами и тот образ мыслей, благодаря которому она стала агентом по продаже недвижимости. Однако вместо того, чтобы просто гнаться за прибылью, Линда часто искала людей или проекты, которые помогали ветеранам с первоначальными взносами на новое жилье. Или помещения, которые по карману ветеранам. Ветеранам Вьетнамской войны. Афганским ветеранам. Иракским ветеранам.

– Среди них слишком много бездомных, – говорила она мужу.

Он любил в ней эту черту.

Облака снаружи по-прежнему обступали самолет, теснили его, несли с собой темноту, от которой внутри у Дэна всколыхнулся старый страх. Все тело напряглось. Взгляд сам устремился к аварийному выходу. До него два шага. Один, если прыгнуть. Еще в аэропорту он обратился к агенту на регистрации:

– Пожалуйста, устройте мне место у аварийного выхода.

– Простите, сэр?

Он показал инвалидное удостоверение ветерана, но агент все‐таки покачал головой:

– Все места у аварийных выходов заняты.

Эшленд шагнул к нему ближе и процедил сквозь сжатые зубы:

– Послушайте, я должен сидеть у выхода, иначе не смогу лететь.

Теперь он был рад, что не отступился и что выход впереди него, а не позади.

Дэн сосредоточился на дыхании и велел себе успокоиться. После нескольких глубоких вдохов и выдохов он ясно понял, каким идиотизмом была эта сцена с местом у выхода. Почему ему вечно нужно соответствовать образу типичного придурковатого ветерана? Он что, собирался выбить дверь и сигануть за борт посреди рейса?

Он надел наушники, собираясь послушать какую‐нибудь успокаивающую музыку, и тут самолет дернулся. Пассажиры вокруг загудели. Кресло под Дэном будто исчезло, он запрокинул голову и вцепился в подлокотники. Самолет терял высоту. Слишком быстро. По телу разлился жар. Вокруг загрохотало, а когда они вошли в зону турбулентности, салон жестоко тряхнуло.

Из громкоговорителей донесся голос капитана, призывающий пассажиров пристегнуться. Отчаянная тряска продолжалась.

Старый страх змеей извивался внутри Дэна, то свиваясь кольцами, то разворачиваясь. Он закрыл глаза и неожиданно вновь оказался в кабине своего вертолета времен войны, а облака снаружи сменились вьетнамскими джунглями, которые дико кружились перед лобовым стеклом.

– Справа от хвостового винта всего полтора фута свободного пространства! – кричал у него в наушниках Хардести.

Внизу, на поляне, виднелись вспышки: палили автоматы Калашникова. Раппа открыл ответный огонь из своего M‐60, плечи у бойца затряслись. Пули калаша дырявили вертолет. В плексигласе прямо над головой Дэна возникло отверстие.

– Шквальный огонь на девять часов! Шквальный огонь на девять! С северного периметра! – вопил на ультракоротких частотах старший пилот Макнейр; голос у него был высоким, паническим, а потом вдруг смолк.

– Дэн? – Рука жены ласково коснулась его щеки. – Что с тобой?

Он открыл глаза. Некоторые пассажиры смеялись от облегчения. Турбулентность осталась позади. Дэн моргнул, лицо у него пылало от злости и смущения. Он мотнул головой, пытаясь вытрясти оттуда образы своего экипажа. Но они жили в его памяти: стрелок Эд Раппа, осеняющий себя крестным знамением и целующий землю после каждого вылета; бортовой техник Нил Хардести, вечно чавкающий жвачкой; старший пилот Регги Макнейр, который всегда надевал на задание «счастливые» носки, сплошь испещренные дырочками. Эшленду хотелось бы сказать им, как ему жаль. Хотелось попросить у них прощения. Почему им пришлось погибнуть, а он выжил? Не сосчитать, сколько раз он задавал себе этот вопрос за последние сорок семь лет.

– Может, дать тебе твои таблетки? – Морщины на лбу Линды стали глубже. Она сильно состарилась за сорок пять лет их брака, и только по его вине. Из-за его приступов ярости, которые быстро сменялись безудержными рыданиями. Его обмороков. И преследующих Дэна призраков войны.

– Нет, все нормально, спасибо. – На глаза навернулись слезы. Он обнял Линду, притянул к себе. Она была его опорой.

– Если вдруг понадобятся, они здесь. – Жена показала на свою сумочку, которая лежала под сиденьем спереди.

Дэн кивнул и посмотрел в окно, мечтая увидеть землю. Больше всего на свете ему хотелось покинуть самолет. А ведь когда‐то давно он любил трепет полета, ощущение полной свободы и неограниченных возможностей.

В девятнадцать лет он пошел в армию и подал заявление в авиацию, хоть и не думал, что у него хорошие шансы на успех. Многие его друзья уже служили или получили повестки, самого Дэна тоже должны были вот-вот призвать, вопрос времени. Он думал, что армия даст ему возможность попутешествовать, а потом, уволившись в запас, он поступит в колледж. Когда пришло письмо, где говорилось, что ему предстоит пройти шесть недель базовой подготовки, месяц углубленной стрелковой подготовки и девять месяцев летной подготовки, он так заорал от радости, что его мама выронила дуршлаг с макаронами, которые сварила на ужин. Она спросила Дэна, в чем дело, и он прочитал письмо вслух, а потом рассказал, что прошел многочисленные проверки и, к собственному удивлению, оказался годен в летчики. По словам занимавшегося отбором офицера, во Вьетнаме американской армии очень нужны были пилоты вертолетов, но Дэн думал, что желающих окажется слишком много, чтобы ему повезло.

Мама ворчала, что не хочет отпускать его в армию, ведь там могут убить, но Дэн попросил ее не беспокоиться, потому что Бог убережет его. Как многие в девятнадцать лет, он считал себя неуязвимым. Месяца во Вьетнаме оказалось достаточно, чтобы развеять эту иллюзию. К моменту демобилизации Дэну было лишь двадцать три, а чувствовал он себя на все шестьдесят. Близкое знакомство со смертью лишило его молодости.

Громкоговорители самолета снова ожили, из них донесся женский голос, произносящий вьетнамские слова. Дэн закрыл глаза и сосредоточился на интонациях, восходящих и нисходящих, мягких и лиричных, словно в песне. Как в тех колыбельных, которые, бывало, пела ему Ким. Некоторые слова казались знакомыми, например xin vui lòng. Вроде бы это значит «пожалуйста». Перед поездкой он постарался освежить в памяти вьетнамский язык, но, похоже, не слишком преуспел в этом.

Линда расстегнула сумочку, вытащила оттуда баночку с кремом и нанесла немного на лицо. Потом подкрасила губы розовой помадой любимого оттенка. В этом году Линде исполнилось шестьдесят шесть, но, глядя на нее, Эшленд до сих пор видел ту девушку, в которую когда‐то влюбился. Они ходили в одну старшую школу, и он начал поглядывать на симпатичную одноклассницу с первого года учебы. И сейчас Дэн по-прежнему мог вообразить, как Линда с раскрасневшимся решительным лицом носится по баскетбольной площадке, как отрываются от земли ее загорелые ноги, когда она бросается за мячом. К счастью, Марианна, младшая сестра Дэна, тоже была в команде, и можно было приходить на ее игры, чтобы понаблюдать за Линдой.

– Довольно, – несколько месяцев назад сказала ему жена после того, как он разрыдался после новостей с войн в Ираке и Афганистане. – На самом деле, милый, «довольно» – это слишком мягко сказано. Стадию «довольно» мы прошли много лет назад. – Она показала чек, который получила за продажу квартиры. – Давай-ка мы с тобой возьмем эти деньги и разберемся с твоими проблемами раз и навсегда.

«Стадию “довольно” мы прошли много лет назад». Линде незачем было говорить, что предстоящая поездка покажет, выживет ли их брак, – Дэн и сам все понял по ее интонациям. Он знал, что жена заслуживает большего счастья, но также знал, что возвращение во Вьетнам станет настоящим адом, когда оживут все его самые страшные воспоминания. Однако ради Линды он должен взглянуть в лицо своим призракам. Когда Дэн уезжал на войну, они были помолвлены, и Линда дождалась его возвращения. Она оставалась с ним вопреки всему. Но что, если она узнает всю правду о Вьетнаме? И о Ким.

Он достал из Линдиной сумочки свой паспорт и пролистал страницы. Вдруг пальцы у него задрожали.

– Да где она, черт ее дери?

– Кто?

– Виза.

Линда показала ему страничку с ярким красным штампом:

– Вот, видишь? На том же месте и по-прежнему действительна.

Дэн тряхнул головой. Вьетнам действовал ему на нервы, и он совершенно не мог себя контролировать.

– Ой, чуть не забыла. – Линда, подмигнув, вытащила из кошелька двадцатидолларовую купюру и сунула ее между страниц паспорта. Оказывается, эту хитрость посоветовали жене ее вьетнамские друзья, Зюи и Ньы. Сами они во Вьетнам не вернулись, говорили, что лишились родины из-за коммунистов, но, наверное, знали, что к чему.

Зюи и Ньы ходили с Линдой в одну церковь, ту самую, где собирали одеяла, одежду, игрушки и еду для вьетнамских беженцев, когда те только появились в конце семидесятых годов прошлого века. Тогда их называли лодочниками, потому что они прибывали в Штаты на лодках. Линда каждую неделю видела друзей во время мессы, но Дэн давно перестал посещать церковь. Во Вьетнаме он пришел к убеждению, что у Бога мало власти над миром, который так превозносит войну.

Искренне любя жену, Дэн все же сомневался, не было ли ошибкой отправиться с ней в эту поездку. Год назад Билл и Дуг летали во Вьетнам и звали его с собой. Тогда он просто не смог заставить себя к ним присоединиться, но теперь думал, что, может, было бы лучше вернуться сюда с друзьями-ветеранами. Они бы поняли его чувства, его страхи. Сейчас, почти прибыв на место, Дэн не сомневался, что плохо подготовился к путешествию. Правда, он ходил в Публичную библиотеку Сиэтла и ближайший книжный магазин, принося домой стопки книг, написанных вьетнамскими авторами. До этого Дэн годами читал произведения американских ветеранов, чтобы разобраться с пережитым и убедиться, что он не один такой. И все же глаза ему открыла вьетнамская литература. Особенно сильно на него повлиял роман Бао Ниня, его бывшего врага, под названием «Печаль войны». Читая ее, Эшленд словно смотрелся в кривое зеркало. Он легко мог представить себя на месте ее главного героя Киена, ветерана войны из Северного Вьетнама. Название романа говорила само за себя. Когда Дэн рассказывал об этом своим друзьям-ветеранам, они искренне удивлялись, почему он выбрал книги, написанные теми, кто когда‐то пытался их убить. И кого когда‐то пытались убить они сами. Но Дэну хотелось понять тех, кого во время войны он даже не считал за людей. Ища в них человечность, он пытался вновь обрести свою.

Первые несколько лет после его возвращения с войны Линда пыталась расспрашивать, как там было, что ему пришлось повидать. Он отвечал, что не хочет об этом говорить. А однажды летней ночью 1983 года ему приснилось, что на него напали вьетконговцы. Сразу несколько человек. Он боролся с одним из них, душил его и вдруг услышал, как кашляет, задыхаясь, Линда. Дэн проснулся и увидел, что сжимает ей горло.

Жена ушла бы от него, но на следующее утро он позвонил психиатру и записался на прием. До этого инцидента Дэн отказывался иметь дело с мозгоправом – не хотел, чтобы ему диагностировали какое‐нибудь психическое заболевание. Вдруг после этого его лишат каких‐то прав, может даже водительских? Но доктор Барнс сказал, что Эшленд – не единственный ветеран с такими проблемами, и попросил его посещать собрания таинственной «Группы 031», которая называлась так, чтобы обеспечить анонимность ее членов. Это порадовало Дэна: ему совершенно не хотелось, чтобы кто‐то узнал, что он ходит на собрания страдающих посттравматическим расстройством. Именно там он познакомился с Биллом и Дугом. После многочисленных консультаций и собраний группы Дэн почувствовал себя лучше, но Линда годами отказывалась спать с ним в одной постели.

На семейных сессиях у доктора Барнса Линда получила кое‐какую информацию о том, каково пришлось на войне ее мужу, но не узнала самого главного. Ей было неизвестно о Ким. О погибших членах его экипажа. О школьниках, кровь которых на глазах Дэна впитывалась в землю. В лучшие денечки ему и самому удавалось убедить себя, что ничего этого никогда не было.

Недавно супруга подружилась в группе поддержки для жен ветеранов войн с доктором Эдит Хох – доктором Э, как звала ее Линда, – которая и сама была замужем за прошедшим Вьетнам человеком. Линда настояла на том, чтобы они встретились перед этой поездкой. Хох постаралась подбодрить друзей. Сказала, что они с мужем побывали во Вьетнаме и это им помогло. Попросила Дэна с Линдой обсудить свои чувства относительно будущей поездки и тех ожиданий, которые они на нее возлагают. Посоветовала, когда прибудут на место, дать себе время на проживание эмоций и не затевать сразу слишком много дел. Написала на своей визитке домашний телефон.

– Если будет какой‐нибудь кризис, сразу звоните мне, – предложила Эдит. – Неважно, ранним утром или среди ночи, просто звоните.

Самолет продолжал снижение, и когда они вышли из облаков, Дэн посмотрел вниз. Рисовые поля. Прошла целая жизнь, но эти рисовые поля не утратили своего изумрудного цвета. Когда солнечный свет падал на зеркальную шахматную доску притопленных плантаций, они по-прежнему сверкали, как лезвия ножей. А реки, протекающие сквозь яркую зелень, все так же напоминали ядовитых змей.

Линда, улучив момент, взглянула в иллюминатор и воскликнула:

– Какая красота!

Сайгон, который теперь назывался Хошимин, постепенно вплывал в поле зрения. Некогда знакомый, как собственная ладонь, вид на город стал совершенно неузнаваемым из-за высоток, сверкающего стекла и забитых машинами улиц.

– Ты только посмотри вон на те небоскребы! – восторженно проговорила Линда.

Дэну захотелось рассказать ей о столбах дыма, которые, бывало, вздымались в это небо, о свистящих звуках, издаваемых летящими на город ракетами, о пожарах в ночи, уличных нищих без рук и ног, но он побоялся тревожить старые воспоминания.

Он вытянул шею, высматривая аэропорт Таншоннят, где ему довелось служить. Сперва Эшленд просто возил больших чинов и гражданских знаменитостей на некие подобия экскурсий.

– Много званых, но мало избранных, мой юный уоррент-офицер [3], – сказал ему старший сержант. – Ты был лучшим в своей группе и хорошо выглядишь на фотографиях: как раз то, что им тут нравится. Так что радуйся и будь благодарен.

Однажды Дэн даже доставил на базу огневой поддержки прославленную звезду Голливуда. Командир его воздушного судна и другие члены экипажа были потрясены, но сам Дэн обнаружил, что присутствие актера лишь усиливает странное ощущение, будто все это происходит на съемочной площадке фильма о войне, а не в реальной жизни. С одной стороны, Дэн радовался, что не участвует в боевых действиях, а с другой – стыдился этого и хотел испытать себя под огнем врага. Иначе зачем я здесь нахожусь, думал он.

Наконец его назначили пилотом и командиром экипажа в летный взвод вертолетов-челноков. Он летал на своем UH‐1D/H, участвовал в боевых операциях, доставлял на позиции пайки, боеприпасы и живых солдат, иногда вывозил раненых и мертвых. И не мог знать, как эти задания навсегда изменят его жизнь.

Аэропорт Таншоннят раскинулся перед взором Дэна. Место выглядело незнакомым, и гора упала с плеч. Тут все изменилось. Незачем так волноваться. Теперь он просто турист. Дряхлеющий американец с сумкой на поясе в сопровождении обладательницы палки для селфи. Никому не нужно знать, что он тут воевал.

Наблюдая, как стюардесса в кресле напротив откинулась на спинку и поправила свой аозай [4], Дэн опять оказался в потоке воспоминаний. Ким часто носила платья такого же фасона из мягкой ткани, ниспадающей от шеи до колен, и с высоким воротом. Однажды много лет назад он в восхищении смотрел, как Ким в белом аозае готовится к буддийской церемонии в пагоде по соседству. Тогда они только‐только переехали в квартиру, которую снял Дэн. Ким стояла у окна, водя расческой вдоль водопада волос, а Дэн лежал на кровати, пораженный противоречивостью страны, в которой он находился, где среди ужаса цветет такая красота и грация.

– Вот и прилетели. Отлично! – сказала Линда, когда самолет остановился. Дэн прижал руку ко лбу. Он пытался стереть Ким из своей жизни. Сжег все ее фотографии. Старался убедить себя, что она всего лишь призрак, греза. Но в его воспоминаниях она упрямо оставалась реальной, и теперь, когда он вернулся в город, который их свел, спешила навстречу возлюбленному.

Дэн снова видел ее лицо – прекрасное лицо восемнадцатилетней девушки. Ее карие глаза. Ее слезы.

Невозможный выбор

Деревня Фуми, провинция Киензянг,

март 1969 года

Чанг высоко подняла деревянную ручку и изо всех сил ударила мотыгой в землю. Раздался стук, откололся большой комок почвы, а правую ладонь пронзила острая боль. Должно быть, мозоли лопнули. Чанг стиснула зубы.

Чуть поодаль ее семнадцатилетняя сестра Кюинь, низко наклонившись, полола сорняки. Ее лицо пряталось под конусом шляпы нон ла. Она была на год младше Чанг и тоже не смогла сдать вступительный экзамен в старшую школу, а значит, диплома ей не видать. Чанг была уверена, что сестренка справится с заданиями, однако каждому известно, что в старшую школу переходит всего треть учеников.

Чанг мечтала о ветерке, но жара льнула к ней, точно вторая кожа. Плечи болели. Четыре урожая риса назад, когда девочка только начала целый день трудиться на семейных полях, она думала, что постоянная боль в теле – признак какой‐то страшной болезни, может даже рака. Но когда она поделилась опасениями с Хиеу – мальчиком, который ей очень нравился, – тот засмеялся и возразил, что, будь у них буйвол, чтобы пахать, их тела так не страдали бы.

Хиеу знал, о чем говорит, поскольку тоже выращивал рис.

Чанг с младшей сестрой работали с рассвета, но сорняки, которые нужно было выпалывать, по-прежнему красовались на большей половине поля. А после прополки все тут нужно будет не раз и не два залить водой, пока почва не станет рыхлой и не напитается воздухом, готовая принять в себя рисовые зернышки.

Когда ставшая совсем коротенькой собственная тень сказала Чанг, что время близится к полудню, девушка взяла высушенную тыкву-горлянку и плеснула из нее воды себе в рот, а потом дала немного сестре.

– Еще столько! – вздохнула Чанг.

– Справимся. – Кюинь вытерла пот с длинной загорелой шеи. – Có công mài sắt có ngày nên kim.

Чанг кивнула. В поговорке, которую процитировала сестра, содержалась истинная мудрость: «Упорство превращает железный прут в иголку».

Кюинь прищурилась от солнечного света.

– Сегодня ночью мне снова приснилось, что на нас напали вертолеты. Прямо здесь! – Она окинула взглядом поле, которое тянулось до самой их деревни. Вокруг почти никого не было, лишь несколько крестьян низко пригнулись к самой земле. В воздух взмыла стая аистов, их белые трепещущие крылья напоминали траурные головные повязки.

– Ты помнишь самое главное? Если они заявятся, стой спокойно. Не беги. – Чанг смотрела, как сестра пьет, и молила Будду о защите. Несколько дней назад американские солдаты гоняли нескольких якобы вьетконговцев по полям соседней деревни. Ходили слухи, будто трех крестьян застрелили с вертолетов.

– Ха, если поблизости что‐то начнется, спорим, ты первая так перепугаешься, что намочишь штанишки, ти хай. – Кюинь допила воду и подобрала свою мотыгу. Она назвала Чанг «сестра номер два», хотя та была старшим ребенком в семье. Люди в их местах верили, что злые духи часто охотятся за старшими детьми, поэтому возникла традиция звать первенцев вторыми.

Сама Чанг не знала, как поведет себя, если военные начнут штурмовать их поле, но после встреч с вертолетами ей удалось выжить. Некоторые из них пролетали так низко, что, казалось, ветер от их пропеллеров вот-вот подхватит ее и унесет, как лист. Но девушка не смела даже пригнуться, а лишь стояла столбом в окружении вихрящейся пыли, крепко зажмурившись, и мысленно бормотала молитвы. Родители преподали ей немало уроков выживания, один из которых касался вертолетов: с них стреляют по каждому, кто бежит. Стреляют и убивают.

– Будда за нами присмотрит. А жить или умереть, решают Небеса, – сказала Чанг младшей сестре и отошла на край поля. Трава защекотала ступни, прогоняя тревоги, от которых было тяжело на душе. Прыгнул и пропал в зарослях мимозы кузнечик, и листва растения мгновенно свернулась, так что на виду остались только пурпурные цветы, похожие на нежные пушистые помпончики. Интересно, подумалось Чанг, а не был ли крестьянином тот человек, который первым дал мимозе ее вьетнамское название cây mắc cỡ, что значит «чувствительное растение».

Кюинь вытерла ноги о траву. Щеки у нее порозовели, из конского хвоста выбились, обрамляя овальное личико, несколько прядок. Чанг почувствовала укол зависти. Как сестра ухитряется всегда выглядеть такой хорошенькой? У нее столько поклонников!

– Все‐таки нужно, чтобы ма готовила больше риса. Я не могу работать, когда настолько голодна. – Кюинь сунула ногу в пластмассовую сандалию.

В животе у Чанг забурчало. Вчера вечером мама съела половину своей обычной порции и заявила, что сыта. А Кюинь скребла и скребла ложкой горшочек из-под риса, хотя там уже ничего не осталось. А позднее, выйдя к колодцу помыть посуду, Чанг увидела, как мать стоит во дворе без единого движения, словно небеса заставили ее врасти в землю, и смотрит на их бывший кирпичный дом. Дом, которого они лишились.

Наконец Чанг и Кюинь ушли с поля. Вдоль деревенской дороги стояли в тени деревьев окутанные тишиной хижины с соломенными крышами. Несколько крестьян несли корзины, ускоряя шаги из-за полуденной жары. Мимо прошла группа солдат из армии Республики Вьетнам, АРВ, и Чанг порадовалась, увидев их винтовки. Меньше чем в двадцати километрах отсюда партизаны-вьетконговцы установили частичный контроль над несколькими деревнями.

В школе ей объяснили, что причиной войны стало нападение Хо Ши Мина и коммунистов, но Чанг знала, что семена конфликта были посеяны за много лет до этого, когда Вьетнам оккупировала Франция. Именно Хо Ши Мин нанес поражение французам, и теперь его правительство контролировало север страны. На юге, где жила семья Чанг, всем распоряжалось правительство Республики Вьетнам и его армия, АРВ, а еще американские войска, которые, по идее, должны были помогать мирным жителям, защищая их. Но вьетконговцы – коммунисты с севера, пробиравшиеся на юг, и поддерживающие Хо Ши Мина южане – скрывались повсюду. Это могли быть и мужчины в черной одежде, прячущие оружие, и невинного вида девушки с гранатами под рубашкой.

Чанг не понимала, зачем людям воевать, но, похоже, противостояние становилось все ожесточеннее. Поддерживающие правительство Южного Вьетнама американцы бомбили Север, и месть не заставила себя ждать. От этих мыслей мотыга на плече девушки словно потяжелела.

Она шла за Кюинь, не сводя глаз с длинных волос сестры, тех самых волос, которые они когда‐то заплетали в толстые косы, сидя в тени бананов и ожидая возвращения отца.

* * *

Четыре года назад, когда отца призвали в АРВ, он принес домой два банановых саженца для их сада.

– Вернусь в тот день, когда они принесут плоды. – Он зачерпнул воды плошкой из кокосовой скорлупы и полил землю.

Чанг вцепилась в сильную, мускулистую руку отца.

– Пожалуйста, ба… не уезжай.

– Он должен ехать, ты же знаешь, – оттолкнула сестру Кюинь. – Не смей плакать, иначе твои слезы принесут ему несчастье.

Отец бросил плошку и обнял обеих дочек.

– Я буду сражаться бок о бок с самыми подготовленными солдатами в мире. Только вообразите, их прислали из самой Америки! У них лучшее оружие, и они меня защитят. Так что не волнуйтесь.

В следующие месяцы Чанг умоляла бананы расти быстрее. Подкармливала их компостом из буйволового навоза, который мать приготовила для рисовых плантаций. Они с Кюинь прыгали от радости и хлопали в ладоши, когда один из бананов зацвел. Вскоре после этого цветки появились и на втором растении. Затем цветущие кисти стали огромными и свисали вниз, как красные фонарики, которыми украшают деревню к празднику Середины осени. Каждый день после школы сестры усаживались под бананами и смотрели на калитку. Чтобы скоротать время, они заплетали друг дружке косы. Потом на месте старых банановых растений появились новые. Однажды дождливым днем Чанг вернулась из школы и увидела мать, сидящую рядом с мужчиной странного вида. Его изможденное лицо наполовину скрывала жесткая борода, глаза смотрели устало и отрешенно. Когда мужчина прошептал ее имя, Чанг выронила бамбуковую корзинку, и белые цветки сесбании, которые она собрала для супа, рассыпались по полу.

Физически отец не пострадал, но он больше не смеялся. И не рассказывал о том, что повидал и чем занимался. Позднее Чанг узнала, что его демобилизовали из-за психического расстройства.

* * *

– Как думаешь, дождь будет? Очень уж жарко, – обратилась Чанг к идущей впереди Кюинь.

Та переложила мотыгу на другое плечо и подняла взгляд.

– Смотри-ка, это же Хан?

Чанг прищурилась. С противоположной стороны им навстречу, пригнувшись, изо всех сил крутил педали велорикша, а в его тележке сидели Хан и ее мать. Хан была лучшей подругой Чанг. Год назад она уехала из деревни в Сайгон, потому что дядя нашел ей работу в американской компании. С тех пор подруга прислала родичам столько денег, что ее мать смогла выстроить кирпичный дом.

– Прячься! – Чанг потянула сестру за руку, оглядываясь в поисках какого‐нибудь куста. Хан стала теперь богатой девушкой, незачем ей видеть их в потрепанной крестьянской одежде с грязными мотыгами на плечах.

Кюинь вырвалась.

– Ти Хан, сестричка Хан! – крикнула она, повернувшись к велорикше. – Когда ты вернулась?

Велосипед заскрипел, рикша остановился. Хан выглядела роскошно в черных шелковых брючках и блузке в цветочек.

– О, привет… с работы идете?

Чанг кивнула, мечтая провалиться сквозь землю.

– Chào cô, – поздоровалась Кюинь с матерью Хан, которая улыбнулась девушкам.

– Поезжай домой, ма. – Хан выпрыгнула из тележки.

– Не забудь, к обеду бабушка придет! – крикнула ей мать, когда рикша тронулся с места.

– Хорошо выглядишь, сестра… Так поправилась. – Кюинь осмотрела подругу с ног до головы.

– Ой, нет ничего хорошего в том, чтобы толстеть, – похлопала себя по животу та.

– Почему? – поразилась Кюинь.

– В Сайгоне модно быть худенькой, – засмеялась Хан.

Чанг покачала головой. Как такое возможно? Толстый значит богатый. Худыми бывают только бедняки.

Кюинь, Хан и Чанг направились к клубничному дереву, возвышавшемуся над деревенской улицей. Его ветви тянулись к ним, как распростертые крылья наседки, защищающей своих цыплят. В зеленой кроне прятались сотни мелких плодов, некоторые уже поспели и алели крошечными звездочками. Чанг знала, что в каждом из них скрывается ароматная сладкая мякоть. Хотелось подвернуть штанины, уцепиться за ветку и карабкаться все выше, пока не удастся до них дотянуться.

Хан встала на цыпочки, потом подпрыгнула, однако смогла сорвать лишь розовую, недозрелую ягодку и забросила ее в рот.

– Ну… как живете?

Сестры побросали мотыги. Кюинь забралась на низкую ветку и сидела, болтая ногами.

– По-всякому. – Чанг сняла нон ла и принялась обмахивать ею, как веером, себя и подругу. Эту коническую шляпу, сплетенную из пальмовых листьев и бамбука, подарила ей мать. Чанг красными нитками вышила внутри свое имя и вступительный стих «Поэмы о Киеу» Нгуена Зу: «Сотни лет, что живет белый свет, у судьбы и таланта согласия нет».

– Утром мне повстречалась парочка приятельниц… они сказали, что вчера у вас дома были какие‐то люди и стоял крик. Это правда? – спросила Хан.

Чанг закусила губу. Ну зачем ее приятельницам понадобилось сплетничать?

– Кредиторы, чтобы они в ад провалились, – объяснила Кюинь.

– Да, пусть катятся ко всем демонам! – выплюнула Чанг.

Выругаться оказалось приятно. Кредиторы повадились в их дом год назад, когда друг детства родителей сбежал невесть куда, не вернув долг. Испарился, прихватив не только все сбережения отца с матерью, но и сумму, равную сотне золотых таэлей, которую они взяли взаймы, чтобы зарабатывать на разнице в процентных ставках. Сперва кредиторы были вежливы, но со временем потеряли терпение. Неужели им непонятно, что родители – просто жертвы, не имеющие средств, чтобы возместить долг?

– Мама рассказывала о мошеннике, который вас одурачил, – вздохнула Хан. – Похоже, он втянул в якобы выгодное сотрудничество с банком кучу народу. Надеюсь, полиция скоро его поймает.

– Он уже больше года в бегах, и я не уверена, что полиция до сих пор его ищет. А кредиторы грозят отобрать у нас поле и дом, хоть они и немного стоят. – Кюинь сорвала ягоду и швырнула вперед с такой силой, что та перелетела через дорогу.

Чанг думала о долгих поездках, которые мать проделывала вместе с другими жертвами мошенничества в попытках найти бывшего друга. Вернувшись в последний раз, она изо всех сил ударилась головой о твердый, как камень, глиняный кувшин, где семья хранила воду, и заявила, что хотела бы покончить с собой из-за своей ошибки.

– Я знаю, как вы стараетесь найти работу, – понизила голос Хан, – но, может, вам поискать за пределами нашей провинции? – Она подождала, пока мимо пройдет несколько деревенских ребят. – Я вам это говорю, потому что мы подруги… Вы обе могли бы зарабатывать в Сайгоне.

– Но у тебя там дядя, а у нас – никого. – Чанг глазела на волосы Хан. Зачем она обрезала их так коротко? А кожа у нее стала такой светлой, что прямо светится. Как ей удалось этого добиться?

– Вам никто и не нужен, – улыбнулась Хан. – Достаточно только выглядеть… ну, понимаете, хорошо. Вы обе красивые. Уверена, у вас отлично получится.

– Но что именно нужно делать? – спросила младшая сестра.

– Пить сайгонский чай, – засмеялась Хан.

– Чай? – спрыгнула с ветки Кюинь.

– Ага. Сидеть в баре, пить сайгонский чай и зарабатывать хорошие деньги.

– А что такое бар? – удивилась Чанг.

– Ну, это такое место, где американским солдатам продают выпивку.

Чанг вздрогнула. Как Хан пришло в голову, что они станут распивать чаи вместе с этими иностранцами, чьи руки зачастую обагрены кровью? Кровь часто преследовала девушку в кошмарных снах.

Хан осмотрелась по сторонам. Вроде бы никого, но она все равно перешла на шепот:

– Клянетесь не говорить никому, даже призракам?

Сестры кивнули.

– Я работаю… не в американской компании, а в баре. Прихожу туда, пью сайгонский чай и получаю деньги.

Ладонь Чанг взлетела к губам.

– Но я думала, твой дядя…

– Нашел мне хорошую работу, так? А вот и нет! Я сделала ему несколько подарков, чтобы он сохранил мою тайну. Просто дальняя родственница тоже этим занимается, ну и мне посоветовала. – Хан подмигнула.

– А остальные родственники знают? – спросила Кюинь.

– Нет, конечно. Я только вам сказала, больше никому.

Чанг уставилась на Хан. Если деревенские узнают, чем та занимается, наверняка станут звать ее шлюхой. Здесь женщинам не позволялось выпивать с мужчинами, даже на вечеринках. И что подумает Хиеу, если Чанг станет чаевничать с американцами?

Прошлой ночью, при свете луны, он взял ее за руку. Тепло его ладони заставило девушку сбежать прочь.

– Послушайте, это не так плохо, как кажется на первый взгляд, – стала заверять Хан. – Мне не приходится работать под палящим солнцем, при этом в неделю я зарабатываю около пятнадцати тысяч донгов.

– С ума сойти! Мы с сестрой за весь сезон в прошлом году заработали всего в два раза больше, – задохнулась Кюинь.

– Знаю, – кивнула Хан. – Вы красивее меня, поэтому точно будете получать хорошие деньги.

– Вовсе мы не красивее! Да и не сможем мы это делать… ну, работать в таком месте, где выпивают. Сама понимаешь, – покачала головой Чанг. Мать учила их с Кюинь тому, что у хорошей вьетнамской женщины есть четыре добродетели: трудолюбие, красота, изысканная речь и безупречное поведение. Уж конечно, она ни за что не позволила бы дочерям пить с мужчинами.

– Ты что, плохо слышишь? – повернулась к сестре Кюинь. – Твоя подруга зарабатывает пятнадцать тысяч донгов в неделю. Представь, что у нас будет хотя бы половина. Тогда мы поможем ба и ма погасить долг.

Хан кивнула.

– С теми деньгами, которые я отсылаю домой, ма живется куда легче, и она может больше дать моим братьям и сестрам.

Чанг вспомнила, как мать Хан лишилась чувств на похоронах мужа. Он ушел, чтобы стать солдатом, а вернулся домой трупом. Но теперь подружкина мама выглядит просто отлично. Вот бы и Чанг так же хорошо позаботиться о маме! И о Кюинь.

– Понимаешь? А ведь это всего лишь сайгонский чай. – Кюинь потянула сестру за локоть, повернулась к Хан. – Ты ведь там чай пьешь, да?

– В основном чай… Поверь, ничего страшного с вами не случится.

– Что значит «в основном чай»? – переспросила Чанг.

– Значит, просто чай, – отмахнулась Хан. – Слушайте… если хотите помочь родителям, подумайте о моем предложении. В баре, где я работаю, ищут новых девушек.

Кюинь ущипнула Чанг:

– Такой шанс на вес золота, ти хай.

Чанг покачала головой:

– Родители не позволят нам там работать.

– Думаешь, мне мать позволила бы? – ухмыльнулась Хан. – Но она никогда ничего не узнает, вот уж точно. С этой проклятой войной, которая становится все тяжелее, нужно подкопить деньжат… ну, знаете, на будущее. – Она вскинула руку, и Чанг поразили золотые часы подруги. – Надо идти: бабушка, наверное, заждалась уже. Xe lôi! Велорикша! – крикнула Хан приближающемуся велосипедисту, обернулась к сестрам и прошептала: – Если захотите узнать больше, приходите ко мне вечером. И помните: никому ни слова.

– Конечно! Вечером увидимся, – сказала Кюинь, словно была старшей сестрой и приняла решение за них обеих.

Хан забралась в тележку. Рикша зазвонил в звонок и принялся крутить педали, увозя ее прочь. Чанг стояла в тени дерева и смотрела на цветочки, украшавшие ткань кофточки Хан, – они вспыхивали на деревенской улице, словно языки пламени. Чанг мечтала о Сайгоне, большом городе с престижными университетами и офисной работой. Но тут речь шла об ином. Она не могла вообразить себя в баре среди американских военных.

– Вид у нее довольный, и она богата. Мы тоже можем стать такими. – Кюинь уставилась на свои потрескавшиеся ступни и ногти пальцев ног, пожелтевшие от долгого и тесного взаимодействия с топкой, илистой почвой. Потом девушки подобрали мотыги и возобновили долгий путь домой.

* * *

– Về rồi đó hả? Nước chanh đó, uống đi con! [5]– велела мать, стоило им только переступить порог. Она как раз приготовила свежий лимонад.

Сестры сполоснулись свежей водой у колодца в саду, и теперь на лице, руках и ногах Чанг еще оставались капельки. Девушка наслаждалась их прохладными поцелуями. Прищурившись, она увидела мать. Та сидела на корточках в углу их хижины и готовила еду.

– Что у нас на обед, ма? – Кюинь выпила полный стакан лимонада.

– То, что ты просила вчера вечером. – Мать протянула ей кусочек золотистой поджаристой рисовой лепешки.

Кюинь взяла ее и принялась с хрустом перемалывать зубами.

– Вкусно!

От этого хруста у Чанг потекли слюнки. Ей нравилось, как мама управляется с огнем в плите и глиняным горшком, чтобы готовить рис множеством способов: хрустящий, который так хорош с жареным луком-шалотом; нежный клейкий рис, который вкусен с вяленой рыбой; мягкий и тающий во рту, к которому полагаются крохотные креветки из ручьев и прудов, приготовленные с рыбным соусом и перцем.

– Чанг, мне никак не наглядеться на твою работу. Ты такая способная!

Это отец подал голос со своей бамбуковой кровати. В руках он держал блокнот, а на исхудавшем лице сияла широкая улыбка.

– Ба, где ты это нашел? – Чанг потянулась к своим рисункам, изображающим человеческое тело. Биология была ее любимым предметом. Девушке всегда хотелось стать врачом.

– Да мама искала бумагу, которую можно сдать в макулатуру…

– Увидев этот блокнот, отец заявил, что твои рисунки нужно вставить в рамочки и повесить на стенку. – Мать поставила на бамбуковый поднос дымящиеся плошки с рисом и шпинатом.

Чанг поглядела на высушенные кокосовые листья, из которых были сделаны стены хижины. Ее рисунки куда лучше смотрелись бы на стене кирпичного дома – того, который родителям пришлось продать, чтобы погасить часть долгов.

– Сегодня заходил господин Ань. Это от него. – Отец протянул Чанг стопку бумаги с заданиями вроде тех, что сдают для поступления в колледж на tú tài, бакалавра. Девушка кивнула, почувствовав благодарность к своему бывшему учителю. Как и ее родители, тот считал, что Чанг с сестрой могут успешно сдать экзамены.

– Мы позанимаемся вечером, ба.

Чанг углубилась в задания. У большинства учеников были репетиторы. Сестрам приходилось стараться, чтобы сравняться с остальными, но к тому времени, когда можно было наконец зажечь кокосовые масляные лампы и усесться на кровать позаниматься, у девушек уже совсем не оставалось сил.

Старшая сестра проверила повязки у отца на ногах. Эта война так жестока: пощадила папу, пока тот был солдатом, но нашла позднее, на городском рынке, когда он покупал семена перед посевной. Прямо перед ним разорвалась мина, убив десятки людей. Куски шрапнели засели у отца глубоко в ногах, и ему требовалось несколько операций. Медицинское обслуживание для ветеранов было бесплатным, но, поскольку ба оказался прикован к постели, жалованье за несколько месяцев, предоставленное ему АРВ после демобилизации, оказалось крупинкой соли в океане их долгов. А пенсии у него и вовсе не было.

* * *

Вернувшись на поле, Кюинь вонзила в землю мотыгу и заявила:

– Хочу поехать в Сайгон. Хочу жить как Хан.

Чанг отшвырнула в борозду пучок травы.

– Не уверена, что это хорошая идея. – Она чувствовала, что лучшая подруга изменилась: в ней появилось нечто загадочное.

– Значит, ты предпочтешь остаться тут и сгнить на рисовом поле? – Не дождавшись ответа сестры, Кюинь бросила мотыгу. – Эти гнусные кредиторы, ти хай, угрожали нам насилием. И вдобавок они подают на родителей в суд. А судьи, я слышала, скорее всего, распорядятся выплатить задним числом проценты по займу вплоть до прошлого года. И если мы не сможем заплатить, родителей упекут в тюрьму!

Глаза Чанг жгли слезы. Несколько месяцев назад она предложила родителям собрать вещички и сбежать, как сделал их должник, но оба лишь покачали головами. Они были буддистами и не собирались прибегать к обману. К тому же куда им идти и как выживать на новом месте?

– Я тебя слышу, – сказала она младшей сестре, – но не хочу становиться шлюхой.

– Ну да, ты боишься, что тебя назовут американской подстилкой, а сама плачешь, когда кредиторы орут на родителей… Мне все равно, что ты там решила, а я поеду.

Чанг посмотрела на сестру. Ноги вязли в илистой почве, по лицу струился пот.

– Я старший ребенок в семье, – вздохнула она, – и это моя обязанность помогать ба и ма. Так что поеду я, а ты оставайся.

– Если в большой город поедет только одна из нас, то это должна быть я. – Кюинь в сердцах пнула свою мотыгу. – Это ведь я не могу дождаться, когда уберусь отсюда.

– Я не могу отпустить тебя одну. Сайгон – город опасный.

– Думаешь, здесь безопасно? – Кюинь показала в ту сторону, откуда доносились отзвуки выстрелов. – Мы сможем пережить войну, если отправимся в Сайгон, ти хай. Там столько американцев, что вьетконговцы не посмеют туда сунуться. Поехали вместе!

– Но мы не можем бросить ба и ма… – Чанг словно спорила сама с собой, чувствуя, что пытается сделать немыслимый выбор.

– Разве взрослые люди не должны сами о себе заботиться? И не забывай, именно они втянули нас в эту неразбериху. – Кюинь подобрала мотыгу и так размашисто ударила ею в землю, что чуть не угодила в собственную ногу.

* * *

В тот же вечер Чанг стояла в саду Хан и затаив дыхание слушала истории о Сайгоне: о кинотеатрах, забитых богатыми модниками; широких бульварах, где снуют американские автомобили; виллах во французском стиле, которые обслуживают армии приехавших из деревень слуг, и о мужчинах-американцах.

– Те из них, что возвращаются с поля боя, совсем обессилены, – шептала Хан. – Достаточно их рассмешить, и тогда они набивают наши карманы долларами.

– Американские доллары. Как раз то, что нам нужно, – ухмыльнулась Кюинь, потирая ладони.

– А еще хорошо, что на работе мы не используем свои настоящие имена, – хихикнула Хан. – Я называю себя Май и говорю, что приехала из Камау.

– Вот здорово, – захлопала в ладоши Кюинь, – фальшивое имя, мне нравится!

– Имя нужно легкое для американцев, с ровными тонами, вроде Лан, Май, Хоа. Или можно взять американское – Сюзи, Тина…

– Звучит совсем неплохо, – признала Чанг. – Но чувствуешь ли ты себя в безопасности, когда находишься в Сайгоне?

– Шутишь, что ли? Сейчас там как раз безопаснее всего. Я живу возле военной авиабазы Таншоннят. Она отлично защищена, и любой вьетконговец в штаны напрудит, если окажется поблизости.

– Расскажи нам побольше про бар…

– Еда готова! – В открытом окне появилась голова матери Хан. – Чанг, Кюинь… поужинайте с нами.

– Спасибо, тетушка, но нам нужно домой, – с улыбкой ответила Чанг. С того места, где она стояла, виднелись красивый диван и радиоприемник. Когда ей тоже удастся купить своим родителям такие вещи?

– Погоди, – потянулась к руке Хан Кюинь, – я поеду с тобой в Сайгон. Когда ты уезжаешь?

– В пять утра послезавтра. С автобусной остановки. – Хан повернулась к Чанг: – Знаю, ты беспокоишься, но там десятки тысяч таких девушек, как я.

Чанг закусила губу. В «Поэме о Киеу», вступительный стих которой она вышила внутри шляпы, героиня жертвует своим счастьем ради родителей и младших детей семьи. Борьба Киеу и ее мужество были настолько поразительны, что множество людей, включая Чанг, выучили наизусть отрывки из 3254 четверостиший, посвященных жизни этой девушки. Есть ли у Чанг хотя бы половина отваги Киеу?

Мысль о Сайгоне захватила ее. Хотелось увидеть асфальтированные улицы и кинотеатры. Она возьмет новое имя, и никто ничего не узнает.

– Если работа не понравится, мы ведь сможем в любой момент уйти?

– Верно, – кивнула Хан.

Пока они с Кюинь шли домой, Чанг согласилась, что нужно рискнуть. Сердце у нее зачастило, когда они проходили дом Хиеу. Она заглянула через ограду в надежде увидеть юношу и одновременно боясь, что он появится.

– Идем! – Кюинь потянула ее прочь.

– Может, нужно все ему рассказать? – прошептала Чанг.

– Ой, да не дури, он тебя отговорит.

Мысленным взором Чанг видела широкое лицо Хиеу, прямой нос, пухлые губы. Каково было бы поцеловать их, подумалось ей. Она не знала, есть ли у юноши чувства к ней, поэтому несколько месяцев назад, когда мама с Кюинь повезли отца в больницу, оделась в лучший наряд и, держа высоко над головой «Поэму о Киеу», торжественно произнесла молитву. Большой палец скользнул в книгу, и Чанг прочла тот фрагмент на открывшейся странице, в который уперся палец. Строфа начиналась с 3095‐й строки. Вот что там говорилось:

     Бесценно целомудрие. Тебе оно мой дар,
     Я, брачным факелом клянусь, не пожалею.
     Цветок пал жертвой бабочек, отдав им свой нектар,
     С тех пор его несчастья с каждым днем все злее.
     Его ветра гнуть не устанут, дождик – поливать,
     Он обречен завянуть, месяц – убывать.

Прочитав этот отрывок, Чанг схватилась за грудь и вскрикнула. Многие люди в ее окружении верили, что по этой эпической поэме можно предсказывать будущее, но Чанг больше не хотелось гадать. Она не поняла, что может означать такое предсказание, но звучало оно мрачно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Дословно «старший брат», обращение к мужчине. – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться

2

Покажите паспорт (вьетнам.).

Вернуться

3

Младший офицер в армии США, равный по чину прапорщику.

Вернуться

4

Традиционная вьетнамская одежда, преимущественно женская. Часто используется в качестве форменной.

Вернуться

5

Вернулись? Попейте лимонадику! (вьетнам.)

Вернуться