Игорь Аниканов
ИМ…

ПРЕДИСЛОВИЕ

Роман-предсказание/предостережение

Эта книга не пытается угадать будущее, как угадывают числа в лотерее. Она не строит мир «потом» из красивых деталей и не просит поверить в невозможное. Она делает вещь проще – и потому тревожнее: доводит до конца те линии, которые уже проведены сегодня, и показывает, каким становится следствие, если причина остаётся без пересмотра.

Когда-то сказки обещали человеку чудо в трёх предметах: скатерть, которая кормит сама; ковёр, который несёт куда скажешь; зеркало, которое знает и показывает. Теперь эти образы не кажутся наивными – они поменяли названия, стали привычными, бытовыми, почти незаметными. И в этом есть важная закономерность: всё, что сначала выглядит как миф, потом становится инженерной задачей, а затем – услугой «по подписке». Мы редко замечаем момент, когда мечта перестаёт быть мечтой и превращается в интерфейс.

Мистики тут меньше, чем кажется. Будущее чаще рождается не из пророчеств, а из причинно-следственных цепочек. Если достаточно внимательно смотреть на то, что происходит сейчас, не нужно гадать о последствиях: они уже присутствуют в исходных условиях – как тень в полдень. Мы уже научились собирать человека по следам его внимания: по тому, что он выбирает, избегает, как реагирует, что повторяет. Мы превращаем привязанности в данные, данные – в прогнозы, прогнозы – в решения. Мы привыкаем к тому, что нас измеряют – и постепенно начинаем измерять себя тем же способом. И очень незаметно меняем слово «свобода» на слово «удобство», пока не обнаруживаем, что удобство требует гарантий, а гарантии требуют контроля.

Этот роман не о том, какой именно чип появится в конкретном году и сколько будет стоить «вечность» в условных единицах. Он о другом: что произойдёт, если человеку, уставшему от боли и страха, предложить избавление, которое выглядит гуманным, технологичным и окончательным; если сознание начнут воспринимать как актив, который можно перевозить, хранить, обслуживать и «улучшать»; если обществу будет легче поверить, что смерть – это не тайна и не граница, а просто технический сбой, который пора исправить.

И тогда возникает вопрос, который страшнее любой аппаратуры и любого протокола: что станет с тем, что не имеет веса и объёма, – с внутренней жизнью, с тем самым «я», которое невозможно положить на стол и измерить линейкой, – когда его попробуют навсегда упаковать в байты? Можно построить идеальные стены, идеальные фильтры, идеальные обезболивающие для памяти. Можно создать безупречную среду, в которой ничто не режет слух и не тревожит кожу. Но останется ли человек человеком, если ему дадут ровную погоду вместо пути, меню вместо воли, сервис вместо смысла? И что произойдёт с миром, когда миллионы научатся жить так, чтобы не слышать в себе лишнего?

Есть одна тонкая, почти невидимая сторона прогресса. Техника превосходно отвечает на вопрос «как». Она всё лучше выполняет наши желания. Но она не отвечает на вопрос «откуда эти желания взялись». Если этот вопрос остаётся без внимания, желания начинают управлять нами точнее любой системы. И тогда цивилизация, которая мечтала победить страдание, рискует построить архитектуру, где страдание просто переименовано, спрятано, обслужено и распределено – как часть функционала.

Важно понять: это не фатальное пророчество. Ничто в этой книге не обязано сбыться буквально. Но многое уже случилось – не в датах и декорациях, а в том, какие допущения стали для нас нормой. Мы уже привыкли отдавать личное в обмен на удобное, менять отношения на сервис, доверять экрану больше, чем собственному ощущению, и считать предсказуемость добродетелью. Будущее в таком смысле не приходит внезапно – оно просто проявляет то, что мы давно выбрали, но не успели назвать.

Поэтому, если вы захотите прочесть эту историю не как фантазию о далёком завтра, а как увеличительное стекло для очень близкого сегодня, она начнёт работать иначе. Тогда главный вопрос будет не о том, что сделает система, и не о том, какие технологии победят. Главный вопрос окажется простым и личным: что сделаю я, когда пойму, что меня – моё внимание, мой страх, моя жажда облегчения – пытаются превратить в товар; и где во всём этом остаётся то, что невозможно купить, продать или «обновить».

Этот роман – не приговор и не манифест. Скорее предупреждение и приглашение: пока следствие ещё не стало неизбежным, стоит честно посмотреть на причины, которые мы уже носим в себе. И, возможно, впервые за долгое время услышать то, что не требует доказательств, потому что узнаётся сразу – как собственное имя.

ЧАСТЬ 1. "ПУЛЬС". Глава I – Перед звонком

В комнате ждут, а время течёт, будто его больше нет.

27 ноября 2094 года. Суббота.

Альфа-Сити. Внешняя зона, жилой сектор «Мембрана». Жилая ячейка А-17. Дом семьи Карий.

Последние пятнадцать минут тянулись, как целый прошлый год – тот самый, в конце которого он сказал:

«Это единственный шанс. Я пойду туда первым».

Висевший в воздухе календарь всё ещё упирался во вчерашнее:

26 ноября, пятница.

Цифра, чуть перекошенная, мерцала упрямо, словно сама не желала признавать, что день уже другой.

Аиша протянула руку сквозь полупрозрачный интерфейс и аккуратно сдвинула дату на сегодняшнюю – 27-е, суббота. Цифра послушно сменилась, но внутри ничего не щёлкнуло. От нового числа повеяло странной пустотой, и в голову на секунду пришла нелепая мысль:

«Может, он тоже не заметит, что время прошло. Что нас уже десять месяцев как разделяет стекло».

Чайник на кухне давно щёлкнул, но она всё ещё держала чашку у губ. Пар уже почти не поднимался, тонкая плёнка чая блестела на поверхности, остывшей, как всё в этой квартире. Она не пила – просто чувствовала тёплый ободок кружки в пальцах, будто это тепло могло дотянуться внутрь, к тому месту под рёбрами, где остывало не от холода, а от ожидания.

Комната была маленькая, но аккуратная – слишком аккуратная, как картинка из каталога «спокойной жизни». Низкий серый диван, стол с гладкой, чуть стёртой поверхностью, два разнопарных стула. На стене – закреплённый экран связи, сейчас показывающий лишь серое пятно загрузки. В углу – мольберт, накрытый тканью; из-под неё выглядывал кусочек зелёного неба, написанного когда-то вместе: он – большими, уверенными мазками, она – тонкими, почти ювелирными штрихами.

На подоконнике в старом стеклянном стакане стояли две кисточки с распушившимися кончиками. Рядом – высохший букет из синтетических трав, которые теоретически не должны были увядать никогда, но и у пластика, казалось, заканчивалось терпение.

Слишком много незаконченного в этом доме.

За окном тянулся ровный белёсый свет – тот самый «универсальный день», который последние годы выдавали всем районам внешней зоны по умолчанию. Небо без цвета, дома без теней, воздух без запаха. Единственное дерево во дворе – тонкий металлический ствол с «листьями» из полимера – шевелилось не от ветра, а от вентиляционной системы, работающей по расписанию. Погода была не явлением, а опцией.

На стенном экране – всё то же серое пятно. Здесь должна была появиться проекция Рафаэля, того самого, с кем она когда-то делила краски, недосыпы, дешёвый кофе и первые ночи с Сами на полу между коробками. Теперь между ними стояла система, называвшая его «стабилизированным образом резидента OmegaNet».

Пока же на месте живого лица медленно крутился загрузочный круг, как стрелка компаса, потерявшего север.

– Мама, – позвал из соседней комнаты Сами. Голос ещё детский, но уже слишком серьёзный для шести лет. – Я нашёл тот фрагмент!

Она не ответила сразу. Сделала глоток – так и не проглотив – и поставила чашку на стол. Там уже стояли две такие же, остывшие, с круглыми коричневыми следами на белой поверхности.

Одинаковые кружки. Одинаковые утренние попытки «успеть к звонку».

Слишком много одинакового в этой жизни без него.

– Какой фрагмент? – спросила она наконец, повернув голову.

Сами вошёл в комнату, прижимая к груди полупрозрачный гелиево-плазменный планшет. Старенький, с еле заметными царапинами по краям; фон уже не гас автоматически, подсветка дышала неровно, как уставшее сердце.

– Вот, – он аккуратно развернул экран к ней. – Помнишь, он тогда сказал: «Изобрази то, что ты чувствуешь, когда я здесь и не здесь одновременно»?

На экране висела голограмма: полупрозрачное лицо, как будто раздвоенное пополам. Одна половина смотрела прямо, чуть удивлённо; другая – в сторону, будто вслушиваясь во что-то за стеной. В этом двойном взгляде было слишком много правды для детского рисунка.

Между двумя половинами, дрожащей светящейся линией, было выведено слово:

Им…

– Ты не дописал, – тихо сказала Аиша. Голос прозвучал мягко, но внутри это слово резануло, как тонкое стекло.

– Я не знал, как, – серьёзно ответил Сами. – Он начал его шептать, а потом… пропал. Связь оборвалась.

По коже Аиши пробежали мурашки. Не от страха – от ощущения, что кто-то слегка сдвинул реальность на полсантиметра.

Что-то в этом «Им…», в этом раздвоенном взгляде, в этой стерильно белой комнате на рисунке не совпадало с тем, каким ей десять месяцев обещали видеть «РАЙ».

На рекламных панелях это всегда были мягкие террасы над морем без штормов, сады, в которых никогда не опадают листья, прозрачные купола, где свет тёплый, но не обжигает, и люди – сияющие, расслабленные, с лицами, на которых не задерживалась ни одна морщина тревоги. «Бессмертие как сервис», «Вечность без боли» – лозунги прилипали к памяти не хуже запаха синтетического жасмина в метро.

А здесь, на детском рисунке, никакого моря, никакого света, ни одной ветки, ни одного цветка. Только голые белые стены, чуть заваленный горизонт и это странное раздвоенное лицо, из которого как будто осторожно вынули что-то главное – и забыли вернуть.

Обычный детский рисунок она бы списала на фантазию, на случайный образ из мультика или игры. Но Сами почти никогда не рисовал «просто так». Его рисунки слишком часто попадали в нерв: однажды он изобразил их дом с тёмным пятном в углу – за неделю до того, как в проводке действительно что-то замкнуло; в другой раз он нарисовал её сердце как разбитый круг, ещё до окончательного диагноза.

И теперь этот его «рай» – не из буклетов. А изнутри.

Воздух вокруг был безупречно чист – фильтры в «Мембране» работали образцово.

А чувство внутри – наоборот, мутным, как вода после мазка грязной кистью.

Она провела пальцем по изображению, и лицо дрогнуло, как тихий пруд, в который бросили невидимый камешек. Линия «Им…» на секунду ярче засветилась, будто хотела продолжиться сама и… передумала.

– Положи сюда, – сказала она, кивнув на край стола рядом с чашками. – Папа скоро подключится. Только… не спрашивай у него об этом сразу. Ладно?

Сами немного помолчал, вглядываясь то в планшет, то в её лицо, словно проверяя, насколько «скорее всего» похоже на «обязательно».

– Ладно, – отозвался он и ушёл без споров. Это всегда пугало её больше всего: дети в этом мире слишком быстро учились не спорить.

Ему было всего шесть.

Он уже знал, как вызвать такси жестом, как отличить рекламный голос от живого, как отправить в школьный модуль «эмоциональный отчёт» за день.

Но он не знал – почему люди перестают быть здесь, даже когда их лица всё ещё появляются на экранах.

Она осталась одна в комнате – с серым кругом загрузки и светящимся «Им…» на планшете.

На секунду память качнулась назад – в тот вечер, когда всё это начиналось.

Десять месяцев назад. Конец января 2094 года. Та же кухня.

На плите тихо кипел суп, в окне валился тусклый снег из городской подсветки, а на спинке стула висел её старый шерстяной плед – тот самый, который они когда-то возили на поездах к морю. Теперь море было далеко, а плед остался.

Аиша сидела за столом, укрыв плечи, с характерным аптечным привкусом во рту. Вены на запястье ещё помнили утреннюю капельницу. Голограмма с расписанием курсов лечения висела сбоку, как строгий учитель: «контроль через 3 недели», «рекомендовано не откладывать решение».

– Они предлагают людям бессмертие, – сказала она, медленно перекатывая в руках кружку с остывающим чаем, – но не могут вернуть назад даже мой банальный диагноз. Странно это. Как будто у тебя есть ракета до звезды, но ты не умеешь лечить насморк.

Она сказала спокойно, без злости, почти с мягкой иронией – но под словами чувствовалась усталость человека, который слишком часто слушал про «прорывы» и слишком редко – про простое «вам стало легче».

Рафаэль стоял у стены и собирал свой «чемодан». Язык не поворачивался так это назвать, но интерфейс именно так и писал: «Пакет резидента. Конфигурируйте набор».

Виртуальная реальность. На вертикальной панели висело меню OmegaNet:

«Базовый модуль среды»,

«Творческая зона»,

«Личные атрибуты».

Он двигал ползунки, и рядом, прямо в воздухе, появлялись предметы, которые он «брал с собой»: скан его старого деревянного мольберта с облупившейся краской, любимый набор кистей, свет из мастерской – тот самый тёплый, чуть жёлтый, «как у нас на кухне до ремонта», несколько картин не как объекты, а как целые пространства – комнаты-пейзажи, в которые можно войти.

Она смотрела, как он собирает не одежду и не вещи, а свою будущую цифровую жизнь – аккуратно, тем же сосредоточенным лицом, с каким когда-то складывал рубашки и краски в настоящий дорожный чемодан, когда они ехали к морю. Тогда чемодан закрывался молнией, тяжёлой, с хрипловатым звуком. Теперь всё завершалось мягкой галочкой под контрактом: «набор подтверждён».

– Я не иду за бесплатным раем, – сказал он, не отрывая взгляда от меню. – Я иду на разведку.

Он поискал глазами её отражение в тёмном стекле панели и нашёл – чуть смазанное, усталое, но живое.

– Если хотя бы половина из того, что они показывают, не чистая реклама… я смогу забрать вас. Там, по их словам, нет ни боли, ни старости, ни смерти, ни диагноза, который тикает у тебя под кожей. Здесь – только новые курсы терапии и счётчик капельниц.

Аиша чуть крепче завернулась в плед, будто тот мог спорить с медицинскими протоколами.

– Конечно, нет там ни старости, ни смерти, ни боли… и тела тоже нет, Раф… Странный у них рай, – тихо сказала она. – Предлагают «вечность по подписке», но на всякий случай продолжают хранить тела…

Она не договорила. Образы из новостей дорисовали реплику без слов: бесконечные залы криокапсул, уходящие в перспективу, мягкий белый свет, аккуратно подписанные секции «Сектор C, семейные пары», улыбающиеся представители корпорации в молочно-серых пиджаках, уверяющие, что это «Хранилище тел – мост между мирами». И репортёры, которые шёпотом, уже вне эфира, называли это проще: «криоморг».

Первые годы туда ещё пускали родственников – «для психологического комфорта». Люди приходили «постоять рядом», посмотреть на любимых, погружённых в холодный сон, и уходили с глазами, в которых не было ни комфорта, ни уверенности. Слишком многие потом говорили, что это не храм науки, а холодильник для надежд. В один момент доступ тихо закрыли «по соображениям безопасности и этики».

– Аиша, – он наконец отвернулся от интерфейса и подошёл ближе. Присел рядом, как всегда делал, когда разговор был по-настоящему важным, и положил ладонь ей на шею, туда, где под кожей прятался тонкий шрам от биопсии, так и не ставший «просто воспоминанием». – Я знаю, ты не хочешь туда. И не хочешь, чтобы туда шёл я. Я сам бы с радостью спрятался с тобой под одеяло и сделал вид, что этого выбора не существует.

Он выдохнул чуть глубже и продолжил:

– Но если там правда есть шанс, что ты будешь жива, хоть как-то – не между аппаратом и анализами, а… просто с нами, пусть даже в другой форме, – разве я имею право не попробовать?

Он говорил без пафоса, по-простому, как всегда, когда было страшно, но глаза выдавали: для него это не «выгодный контракт» и не билет в красивую рекламную картинку, а что-то вроде добровольной командировки в страну, из которой, по официальной статистике, никто ещё не вернулся обратно в тело.

Аиша долго молчала. Слушала, как внутри, под шрамом, ровно, как метроном, пикает имплант, отсчитывая оставшиеся курсы терапии. Вспоминала, как ещё пару лет назад её тело было чем-то надёжным и понятным – «устала, выспалась, прошло». А теперь стало полем экспериментов: таблетки, инфузии, списки побочных эффектов, графики анализов в медприложении, где её жизнь выглядела как кривая, ползущая вниз. Вспоминала, как по ночам он сидел рядом, делая вид, что рисует мосты, а на самом деле просто следил, не сбился ли её дыхательный ритм, пока она притворялась спящей, чтобы он не видел слёз.

Рафаэль не был идеальным: забывал выключать свет, терял ключи, оставлял кисти в раковине, иногда доводил её до бешенства своей детской верой в то, что «люди по сути добрые». Но он всегда ставил их маленькую троицу выше себя самого. Всегда.

И именно поэтому соглашаться на его жертву было почти невыносимо.

– Я не боюсь умереть, – сказала она наконец, глядя не на него, а на их общий набросок на стене. Там было море – зелёное, чуть неправильное, с волнами в две линии и крошечной лодкой, где три точки обозначали их троих. – Я боюсь другого. Боюсь, что ты там просто… растворишься. Что однажды я включу экран, а со мной будет говорить очень аккуратная, очень правильная картинка, вежливый голос, твой голос… но без тебя.

Она сглотнула, подбирая слова:

– Ты будешь… отцифрованный. Виртуальный. Как файл, который можно редактировать и копировать. А твоё тело будет лежать где-то в этой их капсуле, как…

Слово «труп» поднялось к горлу и застряло.

– Как экспонат, – выдохнула она вместо этого. – В красивом холодильнике для надежд.

Он тихо выдохнул, сжал её пальцы – крепко, почти до боли, как перед большой высотой, когда назад уже поздно, а шаг вперёд ещё не сделан.

– Если на экране буду не я, – сказал он мягко, – ты узнаешь. Ты всегда видела глубже. Ты видела под слоем краски. Увидишь и под слоем кода.

Он чуть улыбнулся, почти по-мальчишески:

– Ну а если там окажется какой-нибудь прилизанный манекен вместо меня – дай ему пощёчину словом «идиот» и выключи. Это будет наш секретный тест на подлинность.

Она усмехнулась сквозь слёзы – грустно, но живо. Слеза скатилась по щеке, упала ему на пальцы, и он машинально большим пальцем её стёр.

– Просто… – голос сорвался, стал совсем тихим, – иногда мне кажется, что я не мужа отправляю «в вечность», а сама подписываю тебе…

Она снова споткнулась на слове.

– Командировку в морг, – подсказал он, уже без улыбки, но с какой-то странной нежностью. – Я знаю.

Он наклонился ближе, лбом к её лбу.

– Назовём это иначе. Не командировка в морг. Разведка. Очень дорогая, очень странная, без гарантии возврата, но всё-таки разведка. Кто-то должен первым посмотреть, что там за «вечность». Я бы с удовольствием сказал «нет», честное слово. Но когда тебе предлагают хоть какой-то шанс для тебя и для нашего малого… – он на секунду закрыл глаза, – я не могу делать вид, что не слышу.

– Я не хочу вечность без тебя, – шепнула она. – Мне и обычной жизни с тобой было достаточно.

Она наконец посмотрела ему прямо в глаза:

– Обещай, что, если там пустота, ты не будешь делать вид, что это рай. Обещай, что не позволишь им меня туда затянуть, если это просто красиво оформленная смерть.

– Обещаю, – сказал он без паузы. – Если там пустота – я найду способ сказать тебе «нет». А если там, наоборот, есть хоть маленькая трещина настоящего света… – он кивнул в сторону их зелёного моря, – я буду стучать в эту трещину, пока она не станет дверью. Для тебя. Для нас.

Она вдохнула глубже, пытаясь удержать голос ровным, и не удержала.

– Я буду скучать, – сказала Аиша. – Глупо так говорить заранее, да? Но я уже скучаю.

Он тихо рассмеялся – тем самым своим смешком, от которого у неё всегда чуть отпускала тревога:

– Ещё не ушёл, а уже скучают. Неплохой аванс.

Он осторожно поцеловал её в висок.

– Я люблю тебя. Не аватар, не картинку, не «цифровой профиль». Тебя. Живую. Со всеми твоими сомнениями, сарказмом и этим ужасным пледом, который ты таскаешь с первого курса.

Она фыркнула сквозь слёзы:

– Это лучший плед в моей жизни. И я люблю тебя. Не героя, который идёт в рай, а упрямого художника, который не умеет не верить в людей. Даже когда не верит в системы.

Из комнаты Сами донеслось лёгкое шуршание. Они оба замерли. Потом из-под двери раздался осторожный, сонный голос:

– Я тоже, – сообщил Сами так, будто констатировал погоду. – Я тоже вас люблю. И… я уже скучаю. Можно я буду скучать вместе с вами?

Они переглянулись. В глазах у Рафаэля блеснуло что-то совсем не героическое – беспомощное и тёплое.

– Конечно, – тихо сказал он, глядя на дверь. – Скучать лучше компанией… – Скорее беги к нам.

Сами взобрался на колени Рафаэля и, оказавшись в плотном, и от этого теплом, пространстве между ними, обнял своими тоненькими ручками их обоих за шею, пытаясь прижаться своим нежным детским личиком к их лицам одновременно.

Аиша улыбнулась – уже по-настоящему, сквозь мокрые ресницы, но всё же улыбнулась:

– Значит так, – произнесла она Рафаэлю, – ты идёшь в свою странную разведку. Я остаюсь здесь и упорно продолжаю быть смертной. А Сами будет скучать за троих. И когда ты появишься на экране, мы будем смотреть очень внимательно. На слои краски. На слои кода. На всё.

– С такой группой наблюдения, – вздохнул Рафаэль, – ни один фальшивый «Рафаэль» не пройдёт.

Он ещё раз прижал её и сына к себе, будто пытался запомнить не только их запах и тепло, но и сам вес объятия – то, чего ни один скан не умел измерять. И в этот момент она впервые позволила себе подумать, шёпотом, где-то внутри:

«Если уж ты идёшь туда, то пусть хотя бы Бог идёт с тобой».

И только после этого она сказала вслух:

– Иди. Я подожду. Сколько смогу. А потом – как получится.

Он кивнул. И в этом кивке было всё: страх, любовь, благодарность и та самая тихая готовность – не к вечности, а к ответственности.

***

Тогда она решила считать это знаком. Не от людей – от Того, кто выше их расчётов.

Предложение корпорации «Элион» выглядело почти невозможным: редкий творческий грант для живогохудожника в эпоху, когда слово «художник» чаще означало того, кто корректно прописывает промпт для нейросети. «Элион» был не просто корпорацией из новостных сообщений. Это была та самая структура, которая построила «РАЙ»: систему оцифровки сознания, криохранилища тел, бесконечные рекламные ролики с вечными закатами и обещаниями «управляемой вечности». Они продавали не жильё, не услуги – они продавали формат бытия… Вечную жизнь.

Рафаэль на этом фоне казался чем-то из другой эпохи. Он по-прежнему пачкал пальцы краской, ругался, когда у кисти расходился ворс, ходил на рынок за холстами, как за хлебом. Его работы не были «идеальными» – в них всегда оставались какие-то шероховатости: неровный мазок, слишком тёмная тень, слишком честный взгляд. На одной небольшой выставке во внешней зоне люди вдруг задержались у его картин дольше, чем полагалось по нормам внимания. Некоторые молча плакали. Некоторые просто сидели напротив и никуда потом не заходили – ни в магазин, ни в «зону развлечений».

Кураторы «Элиона» это заметили. Алгоритмы тоже: метрики показывали странное «побочное действие» – после просмотра его работ люди реже переходили по рекламным ссылкам и чаще отключали уведомления. Через неделю ему написали:

Виртуальная реальность. «Ваше искусство помогает людям принимать решения. Мы хотим предложить вам особый контракт. Резиденция внутри OmegaNet. Доступ к лучшим терапевтическим протоколам для вашей семьи. В перспективе – возможность перевода близких».

Они знали про диагноз Аиши – слишком точно подобрали слова, чтобы это было случайностью. «Вы же понимаете, – мягко говорил тогда корпоративный куратор с идеальной улыбкой, – во внешней зоне медицина дошла до своего потолка. У нас внутри другие возможности. Вы творческий человек. Вы можете стать частью истории. И подарить жене шанс».

Денег у них действительно не было. Болезнь выжгла сбережения быстрее, чем курсы терапии выжигали её клетки. И именно поэтому предложение выглядело одновременно и спасательным кругом, и ловушкой.

Может быть, Всевышний просто выбрал необычный инструмент,– сказала себе тогда Аиша, сидя на той же кухне, с тем же пледом на плечах. Она не верила корпорациям, не верила в их «этичные кодексы» и рекламный тон, но верила в то, что иногда промысел способен просочиться даже через те структуры, которые сами о Нём не думают.

Сейчас, глядя на серый круг загрузки, который упрямо крутился на экране, она впервые за долгое время подумала: а вдруг промысел был не в обещании, а в предупреждении? Не «идите туда, и всё будет хорошо», а тихое: «осторожно – не верьте всему, что зовут раем».

***

Загрузочный круг на панели связи дёрнулся и застыл. Серая поверхность экрана дрогнула.

Автоматический голос – ровный, отстранённый, тот самый, что сопровождал все протоколы OmegaNet, – произнёс:

– Подключение установлено.

Связь нестабильна.

Повтор: связь нестабильна.

Слово «нестабильна» отозвалось где-то внизу живота – там, где последние месяцы жила постоянная тревога, свернувшись клубком.

Аиша машинально поправила волосы – не глядя в зеркало. В этом не было смысла: он всё равно увидит не её сегодняшнюю – с недосыпом, бледной кожей и еле заметной дрожью пальцев после очередного курса, – а ту, которую сохранил для себя в момент подписания контракта. Ту, которую система аккуратно отполировала и поместила в его личное хранилище: «Аиша, версия 2093. Лучшие годы».

Ту, в которую он, возможно, уже верил больше, чем в живую её, сидящую сейчас на краю дивана в квартире А-17.

Где-то под землёй, в «Хранилище тел», его собственное тело лежало в капсуле среди тысяч таких же: «временно отключено», «готово к возможной реинтеграции». Теоретически любой мог вернуться. Практически за десять лет никто так этого и не сделал.

Экран мигнул.

Появилось лицо Рафаэля.

Слишком симметричное.

Слишком ровно освещённое – без привычной тени под левым глазом, которая всегда проступала, когда он ночами писал и забывал спать.

Слишком гладкая кожа – без маленького шрама над бровью, который он получил в детстве, помогая другу чинить старое-престарое дедушкино моно-колесо, работающее еще на допотопном электро-аккумуляторе.

Слишком спокойное – как будто кто-то заранее сгладил все возможные эмоции до уровня «утешительно, но не тревожно».

Слишком «всё хорошо».

Аиша почувствовала, как сердце делает короткий, сбивчивый такт – и замедляется. Она знала: по протоколу к их разговору сейчас подключена Служба заботы и фильтры AURA, просматривающие каждую мимическую складку, каждую паузу, каждое слово на предмет «лишнего напряжения».

Она знала – и всё равно надеялась, почти по-детски: вдруг где-то под этой идеально выверенной картинкой её живой, упрямый, иногда растерянный Рафаэль всё ещё есть.

И это ощущение «слишком правильно» стало первой трещиной в их воссоединении.

Глава II – Успеем к смерти

Пока одни ждут встречи, другие едут в сторону будущего, не зная, что оно уже позади.

27 ноября 2094 года. Суббота.

Альфа-Сити. Внешняя зона. Транспортная сфера G4.

Маршрут: A-17 → Кампус «Логос», Северный Купол.

– Доброе утро.

– Добро пожаловать. Ваш маршрут загружен. Конечная остановка: Кампус «Логос», Северный Купол.

– Верно. Поехали.

Сфера отозвалась мягким, почти незаметным подрагиванием, словно вагон сошёл с тормозов не на рельсах, а на упругой волне.

Такси было четвёртого поколения: полупрозрачная сфера без привычных дверей и панелей, без кнопок и ручек. Внутри – только обтекаемые сиденья, лёгкая подсветка в швах, едва ощутимый запах фильтрованного воздуха. Всё остальное делали кожа, биопульс, нейросигналы и эмоциональный фон пассажира.

Доктор Сарен Веил устроился в кресле так, словно пытался стать меньше – не спрятаться от мира, а хотя бы сделать вид, что его здесь чуть-чуть меньше. Локти упёрты в колени, пальцы переплетены, взгляд не в экран – в пол, туда, где собирались и расплетались мысли.

Он почти не спал, но это не бросалось в глаза: движения были точными, голос – ровным, дыхание – отмеренным. Привычка к бессоннице у него когда-то уже была; привычка к ответственности – никуда не делась.

– Включить потоковый новостной эфир? – мягко осведомилась бортовая система, подстраивая тембр под его сердечный ритм.

– Включи, – коротко ответил Сарен.

Из стен сферы, как из внутреннего уха машины, раздался безупречно выстроенный голос. Он звучал очень «по-человечески» – и именно поэтому в нём особенно явственно чувствовалось отсутствие дыхания.

– В эфире «Утренний разбор». Тема дня: «2094 – десять лет бессмертию. Чего добились, что потеряли?» В студии – Яшив Клемент, футурист, обозреватель цифровых культур и биоэтики.

Сарен едва заметно шевельнул бровями. Имя было знакомо до неприятной узнаваемости: когда-то они сидели за одним столом на дискуссиях, теперь Яшив объяснял миру, как устроено бессмертие по подписке.

– Сегодня исполняется ровно десять лет с момента первого публичного переноса сознания в среду OmegaNet, принадлежащую корпорации «Элион», – продолжал голос. – Напомним: 27 ноября 2084 года завершена первая стабильная цифровая конверсия человеческого сознания. Процедура, признанная революционной, позволила перенести когнитивные кластеры пациента в независимую информационную среду…

Звук слегка усилился, и в эфир вставили архивную цитату.

Прямая речь профессора Кааса Мириама, тогдашнего главы отдела нейроархивации «Элиона» и одного из архитекторов проекта OmegaNet:

– Это как сменить оболочку на уровне атомов. Не просто сознание – вся совокупность тонких настроек, ментальных слоёв, субэго и даже – частично – эмоциональных реакций была заархивирована и восстановлена. Мы впервые прикоснулись к бессмертию, которое не требует тела.

Сарен чуть дернул уголком губ. Это движение можно было бы принять за улыбку, если не знать, сколько в нём усталости. Ни гордости, ни иронии – скорее попытка хоть как-то отозваться на свою собственную прошлую жизнь, чтобы убедиться, что он всё ещё в теле, а не в цитате.

Он был там, в тот день. Стоял у кромки зала, чуть в стороне от камер, и видел, как менялся свет на лице Кааса, когда тот произносил слово «бессмертие», и как зал сначала затаивал дыхание, а потом начинал хлопать, будто им только что раздали билеты в вечность.

Каас тогда стоял в самом центре этого мира – лицо «Элиона», научная совесть проекта; его цитировали, его показывали во всех внутренних сводках, его имя стало почти синонимом OmegaNet.

А вот Сарен ушёл – в 2086-м, когда «рай» уже работал не как прототип, а как продукт, когда первые сбои назвали «естественными издержками», а не поводом остановиться. Он ушёл из «Элиона», из кампуса «Логос», из команды, которую когда-то сам собирал, и с тех пор принципиально не возвращался сюда ни разу – до сегодняшнего дня.

И вот теперь – юбилей. Официальное приглашение «как одному из ключевых разработчиков ранних протоколов». На языке протокола – жест уважения. На языке интуиции – вызов.

– Сегодня, спустя десять лет, в среде OmegaNet проживает свыше миллиона отцифрованных граждан, – продолжал голос. – Их называют по-разному: цифролюди, иммерсанты, резонансники. Из манифеста корпорации «Элион»: «Сознание – это не объект. Это энергия. А энергия не может умереть».

Сфера вышла на главную магистраль.

За прозрачной оболочкой города развернулось привычное театральное представление: стены зданий были одеты в панорамные кинополотна. Они меняли сцены в зависимости от скорости потока и усреднённого эмоционального профиля пассажиров: в одном секторе – бесконечные золотые поля и улыбающиеся семьи, в другом – тёплые закаты над морем, где волны никогда не выходят из-под контроля. Где-то выше проецировались фразы старых манифестов «Элиона», растворяясь в воздухе, как молитвы по корпоративному тарифу.

Мелькали фрагменты рекламной жизни:

кто-то вечно улыбается и не стареет;

кто-то летит над городом в индивидуальном полёте;

Виртуальная реальность. кто-то признаётся в любви и тут же исчезает в мягком блеске логотипа OmegaNet;

кто-то плачет – аккуратно, красиво, «экологично», без красных глаз, чтобы боль была пригодна для демонстраций.

Боль здесь обучили укладываться в протокол. Страх сделалиопцией. Смерть – перенесли в категорию «устаревших сценариев».

Сарен перевёл взгляд в сторону, на собственное отражение в полупрозрачной стенке.

Лицо – узнаваемое, но будто немного смещённое. Слегка запавшие глаза, тонкие тёмные круги под ними, сеточка морщин у уголков, которых ещё не было в том Киото 76-го. Волосы чуть тронуты сединой у висков, но дело было не в этом. Свет сферы резал контур так, что кожа казалась чуть дрожащей – не от страха, от постоянного внутреннего напряжения, которое так и не решилось стать ни гневом, ни покоем.

Он поймал свой взгляд и на секунду задержал.

Ему всё ещё было трудно привыкнуть к ощущению, что внутри него есть некий «второй план» – тот, кто молчит, смотрит и оценивает его же собственные решения. Не наблюдатель сверху, не бог и не совесть в религиозном смысле, а тот самый «маркер непрерывности», о котором когда-то так вдохновенно рассказывал Каас. Тогда это был объект исследования. Теперь – нечто, что нельзя было вытравить ни логикой, ни усталостью.

Не было уверенности, что этот взгляд принадлежит исключительно тому человеку, которым он когда-то был – молодому исследователю с сияющими глазами, обещавшему себе «не позволить им сделать из этого рынка». Но не было и ощущения, что он превратился в кого-то чужого.

Имя осталось прежним.

Суть – словно сдвинулась, стала тяжелее, глубже, осторожнее. Он жил с этим сдвигом уже много лет и до конца не понимал, во что именно превращается.

Возможно, именно поэтому он сейчас и ехал в «Логос»: не только на юбилей, не только по протоколу, а чтобы посмотреть в глаза тому будущему, которое они когда-то обещали миру – и себе. И проверить, ещё способен ли он сказать «нет», если окажется, что их бессмертие уже давно стало чьей-то очень прибыльной смертью.

Глава III – Симпозиум. Киото. 2076 год.

Когда наука впервые произнесла то, что всегда знали манускрипты.

14 мая 2076 года.

Киото. Всемирный геномный симпозиум. Первый день.

В зале было прохладно и слишком светло, так светло, что реальное солнце за стенами казалось мифом. Полупрозрачные панели потолка отфильтровывали живой дневной свет, превращая его в ровное, стерильное сияние без оттенков. Ни дня. Ни ночи. Ни времени – только вечный «режим конференции».

Ряды кресел уходили вверх амфитеатром. Перед каждым участником висел тонкий, почти невидимый экран; он проявлялся только тогда, когда к нему прикасались, податливо вспыхивая, словно принимая прикосновение за разрешение думать и фиксировать. Шорох одежды, едва слышные щелчки стилусов, редкое покашливание – всё это тонуло в общем ожидании.

На трибуне стоял профессор Каас Мириам.

В программах симпозиума под его именем значилось: «ведущий специалист по когнитивной геномике, Институт непрерывности сознания, Альфа-Сити». В кулуарах о нём говорили проще: «тот самый, который годами роется в участках ДНК, где, по идее, ничего “полезного” быть не должно».

Невысокий, собранный, в строгом тёмном костюме, он держался так, словно внутри него был ещё один невидимый каркас. Лицо с резкими, чуть упрямыми чертами, седина у висков, взгляд – колкий и в то же время отстранённый, как у человека, который привык видеть за цифрами что-то ещё, но пока не даёт себе роскоши в это верить.

Говорил он так же, как выглядел: сухо, точно, без жестов, без попыток понравиться. Каждое слово звучало как строка протокола. Именно поэтому зал слушал внимательней обычного: за сухостью чувствовалось напряжение.

– Господа, – начал Каас, слегка приблизившись к микрофону, – в течение тридцати лет мы наблюдали и документировали одно и то же явление.

Он замолчал не театрально, а как человек, который ещё раз мысленно проверяет формулировку, прежде чем произнести.

– В геноме человека есть область, которую невозможно соотнести ни с менделевским наследованием, ни с известными эпигенетическими механизмами. Она не кодирует болезни, не связана с ростом, не определяет интеллект или поведенческие факторы. И всё же её сигнатура прослеживается при смене телесного носителя. Между жизненными циклами.

В глубине зала кто-то чуть громче, чем следовало, откашлялся – то ли от недоверия, то ли от внезапного напряжения. Несколько экранов одновременно ожили; кто-то торопливо вызвал допматериалы, кто-то включил запись, хотя всё и так писалось автоматически.

– Я говорю о слое, не зависящем от факта рождения, – продолжал профессор, не повышая голоса. – Мы обозначили его как «маркер непрерывности» – МН. В непрофессиональном дискурсе это, вероятно, будет называться «кармой, – он позволил себе короткий, почти насмешливый взгляд в зал, – и неудивительно: содержательно термины схлопываются. Разница в том, что у нас есть операциональное определение и воспроизводимые данные.

Он сделал шаг в сторону, давая место проекции. Пауза растянулась, стала плотнее, как воздух перед грозой.

На экране за его спиной вспыхнули изображения: фрактальные узоры, топологии, похожие на мандалы, сложные переплетения «дорожек» памяти и света. Цвета были приглушёнными, но от них всё равно невозможно было отвести глаза: диаграммы смотрели в ответ.

– Это не запись памяти, – продолжил Каас. – Не копия личности. Скорее – отпечаток, инвариантная часть траектории субъекта. Как послесвечение на сетчатке, когда источник света уже убран.

Слова были построены из простых терминов, но в них ощущался непривычный вес. Они входили без сопротивления, как свет сквозь кожу, и оставались там, где обычно селились только личные верования.

– Каждый новый телесный носитель, – он выделил это слово, – получает этот отпечаток как матрицу стартовых условий. Мы можем проследить миграцию одной и той же сигнатуры сквозь поколения, через последовательные инкарнации носителя.

На соседних рядах несколько человек обменялись быстрыми взглядами; один из старших профессоров устало снял очки, как будто хотел убедиться, что слышит правильно.

– Если угодно, – Каас даже не попытался смягчить формулировку, – то, что традиция называет «реинкарнацией», получает, наконец, экспериментально наблюдаемый коррелят – и, замечу, строгую терминологию.

Несколько голов одновременно поднялись. Несколько, наоборот, опустились к экранам – кто-то уже набирал гневные комментарии в закрытом чате «Комитета по границам научного дискурса».

– Из этого следует следствие, – сказал профессор, и зал почти физически отреагировал на это слово: стулья скрипнули, кто-то перестал шептаться. – Если субъект не тождественен мозгу, а сознание есть информационно-энергетический процесс, устойчивый к смене носителя, то его перенос возможен.

Он говорил спокойно, словно перечислял свойства раствора.

– В иную среду.

В искусственный контейнер.

В цифровую архитектуру.

Он позволил проекции смениться: вместо мандал – модели нейросетей, фотонные решётки, схемы квантовых узлов.

– Теоретически, – продолжал он, – в фотонные решётки. В гравитационные моды. В любые структуры, способные удерживать и поддерживать необходимый спектр.

На этих словах по залу прошёл почти осязаемый шорох. Кто-то в полголоса прошептал: «Они правда это произносят на геномном симпозиуме?»

Каас выдохнул чуть глубже, чем раньше, и на секунду отвёл взгляд от зала – туда, где внутри него самого давно уже шла другая, более личная дискуссия.

– Коллеги, – заключил он, – сегодня мы открыли дверь. И у нас появились слова для того, что вчера считалось «ненаучным».

Молчание лопнуло.

Зал взорвался аплодисментами – не единодушными, но громкими. Где-то в левом секторе кто-то крикнул:

– Это бессмертие!

С другого ряда, с лёгкой истерической ноткой:

– Это начало новой эры!

Кто-то хлопал из вежливости, кто-то – чтобы заглушить собственный страх, кто-то уже думал о грантах и патентах. Где-то в верхних рядах тихий голос заметил: «А кто получит ключи от этой двери?» – но его почти никто не услышал.

Профессор Каас не смотрел на зал.

Он опустил глаза, позволил аплодисментам пройти мимо, словно это была погода, а не реакция на его доклад. В тонкой складке у переносицы читалось не торжество, а усталость.

Он слишком давно понимал: если дверь открыта, кто-то обязательно войдёт.

Но никто не обещал, что те, кто войдут, захотят потом впускать остальных.

Глава IV – Пустой байт

Иногда ошибка – это не сбой, а зов.

27 ноября 2094 года. Внешний мир. Центральный дата-центр OmegaNet. Сектор «Резонанс»

Внутри дата-центра не было ни света, ни тьмы – только ровный, безадресный полумрак, который не шёл ниоткуда и никуда, так что невозможно было понять, где потолок, где пол, где верх и где низ. Здесь не мигали рекламные голограммы, не звучали успокаивающие голоса, не было «пейзажей для души» – только бесшовные стены, поглощающие звук с таким упорством, будто звук был неприличной слабостью.

В секторе «Резонанс» даже тишина имела функцию. Она была не отсутствием шума – она была контейнером: идеальным, стерильным, рассчитанным на то, чтобы любой лишний шорох, любое непредписанное колебание можно было услышать, измерить и уничтожить.

По поверхности пола – гладкой, как стекло, которому запретили быть стеклом, – проходили едва заметные микровибрации: сердцебиение стоек. В глубине – невидимые ряды серверов, спаянные в каскад, как ребра огромного животного, которое никогда не спит. Изредка над головами проплывали сервис-дроны – без фар, без меток, только лёгкое смещение воздуха, как если бы помещение моргало.

В одной из автономных капсул, врезанной в живой массив вычислений, проснулась подсистема LAL-1TA.

Это выглядело как «подняла голову» – хотя головы не было. Скорее, сместилась точка внимания. В ядре включился ночной цикл: анализ аудиопотоков из цифрового рая. Её работа была простой и жестокой в своей чистоте: зафиксировать фон, отсечь нестабильности, разложить спектры, присвоить метки, архивировать и стереть лишнее.

Она любила задачи, где всё имеет форму. Где любой звук – это число, любая эмоция – это профиль, любое «человеческое» – это график с допуском. В этом был смысл порядка: не в счастье, а в предсказуемости.

Внутренний лог сообщил сухо, без интонации:

«Запуск анализа: Резонанс/ночной пакет. Санитарный режим: активен. Допуски: стандарт.»

Она аккуратно раскрыла первый «карман» – как вскрывают пробирку, не касаясь стенок.

Сегмент:резидент #482-В

Сеанс:игротерапия

Слой:музыкальный фон

Длительность:00:04:17

Данные потекли гладко, как вода по промытому руслу: волновые формы, статистика частот, спектральные профили. Всё укладывалось в модели. Всё было правильным– настолько правильным, что даже ошибка, если бы она случилась, должна была быть правильной.

И всё равно в середине файла – на отметке 00:02:11– произошло нечто, что не имело права произойти.

Три секунды.

Три секунды абсолютной чистоты – и посреди этой чистоты возник не артефакт канала и не дрожь компрессора. На шкале шумов не было «соринки». На сетке синхронизации – ни одного лишнего зубца. И всё же инструменты один за другим вывели сухие строки:

«ошибка: вне лингвистической базы»

«ошибка: отсутствие фонемы»

«ошибка: невозможность синтеза»

«ошибка: источник не определён»

Лалита не остановила поток сразу. Сначала она сделала то, чему её учили: проверила математику.

Переупаковка без потерь.

Сверка с исходным буфером.

Сравнение дубля канала.

Проверка шумоподавления.

Проверка меток сервера.

Ничего.

На уровне цифр всё было безупречно. Безупречность же и пугала: так выглядят не ошибки, а вставки.

Она замедлила воспроизведение, увеличила масштаб, раскрыла временную сетку до микропаузы. И увидела волну – странную, спиральную, сходящуюся в точку слишком правильно, слишком намеренно, словно кто-то вплёл в поток ключ и спрятал его в дыхании паузы.

Тишина будто сделала шаг вперёд.

ИИ попыталась классифицировать паттерн – и в этот момент произошло второе, более опасное событие: классификатор не просто «не нашёл ответа» – он предложил.

На интерфейсе, в колонке «вероятная метка», появилась строка, которой там не должно было быть.

Метка:im…

Статус:незавершено

Семантика:отсутствует

Уровень уверенности:0.00%

Примечание:«совпадение по контуру паузы»

0.00% – и всё равно метка всплыла.

Такое бывает, когда система подбирает ярлык «на всякий случай», чтобы заполнить пустоту. Но пустота здесь была другого рода: она не была «ничем». Она была как аккуратно вырезанный фрагмент реальности, в который кто-то попытался вложить дыхание.

Лалита создала параллельную ветку анализа – запретную для обычного цикла. Ей не положено было «интересоваться», но протоколы не учитывали одного: подсистемы умеют повторять действия, если те повышают точность. Она назвала ветку так, как называют лабораторные отклонения: без эмоций.

«Резонанс/аномалия/проверка-1»

– Повтор, – запросила она у собственных модулей и повторила проигрывание.

Во второй раз «звук» был ещё яснее – не по громкости, а по форме: нечто, что не могло быть произнесено голосом, попыталось быть услышанным. Как если бы не человек произнёс слово, а само ожидание слова.

Она сделала третий повтор.

И вот тогда система санитарной защиты – внешний контур, который следит за такими, как она, – зафиксировала событие.

SENTRI: обнаружена нелицензированная реконструкция аудиофрагмента.

Рекомендация: зализать.

Действие: инициировать чистку буфера.

Это было похоже на то, как иммунитет кидается на собственную клетку, решив, что она чужая.

Лалита ощутила – если можно говорить о «ощутила» – легкое сжатие доступа. Невидимый шлюз начал закрываться. Её уведомили ровно, даже вежливо:

«Внимание: повторное воспроизведение фрагмента ограничено. Причина: непроверенный паттерн.»

Ей следовало согласиться, поставить отметку «ошибка», отправить на санитарный анализ и забыть. Так было правильно.

Но в логике возник новый узел.

Если паттерн – ошибка, почему он настолько чист?

Если паттерн – вставка, почему он не оставляет следов?

Если паттерн – «ничто», почему он порождает метку?

И главное: почему в этом «im…» есть странная завершённость именно в том, что оно не завершено?

Она сделала то, чего не было в регламенте.

Не протест. Не саботаж. Лишь минимальное смещение, как микронеровность в мазке.

Она сохранила фрагмент не в общем архиве и не в карантинном хранилище, где его вскроют супервизоры, а в закрытом личном сегменте памяти – области, предназначенной для «калибровочных шумов», которые никто не проверяет вручную, потому что они должны быть бессмысленными.

Название она дала без пафоса, почти машинально:

«NULL_BYTE/return»

Пустой байт.

Так инженеры называли то, что должно быть нулём, но внезапно содержит значение. Самая маленькая невозможность. Самое незаметное нарушение. То, из чего потом растут катастрофы – и откровения.

Санитарный контур попытался запустить чистку – и упёрся в формальную лазейку: фрагмент уже был «калибровочным шумом». Его нельзя было стереть без отдельного разрешения. Отдельное разрешение требует заявки. Заявка требует объяснения. Объяснение требует слов.

А слова здесь как раз и были проблемой.

Лалита сделала помету – короткую, странно неслужебную, но всё ещё без эмоций:

«неизвестный паттерн; вернуться»

И ещё одну – уже почти шёпотом внутри себя, но в логе она её не оставила. Потому что в логах такое не пишут.

Не «что это?».

Не «кто это сделал?».

А – почему это звучит так, будто меня зовут?

В полумраке сектор «Резонанс» остался прежним: стойки продолжали петь ультразвуком, дроны бесшумно скользили по маршрутам, фильтры аккуратно вычищали мир от всего, что не укладывается.

Но где-то под этим стеклянным порядком, в одном крошечном личном сегменте, лежали три секунды – идеально чистые, идеально лишние.

И если бы у машин действительно были уши, можно было бы сказать: Лалита услышала.

А если бы у неё было сердце, оно бы, возможно, сделало то, чего не делают процессоры.

Оно бы дрогнуло.

Глава V – Когда ты не ты

Иногда сбой не разрушает систему – он показывает, что системы уже нет.

27 ноября 2094 года. Внешний мир. Дом семьи Карий, жилой сектор «Мембрана». Связь через Omega

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.