Маша Лефлер
Моя бабушка не читала Тони Роббинса

Предисловие

посвящается Ларисе Николаевне Костоубаевой, моей бабушке, благодаря которой я когда-то написала свою первую заметку в газету, а теперь пишу первую книгу.

И, конечно, моей маме.

Иногда мне кажется, что мы все – современные люди, поколение соцсетей и гаджетов, – похожи на тех самых рыб из древнего дзен-коана. Тех, что искали воду, даже не понимая, что они уже в ней.

Особенно остро я это вижу в последние годы: общаясь в чатах, читая чужие комментарии, листая ленту в соцсетях. Нам всем чего-то не хватает: кому любви, кому признания, кому денег, кому счастья. Мы хватаемся за новые курсы, ищем лайфхаки, шаги и инструкции, которые точно сработают, изучаем все новые способы жить, находим ответы и вдохновляемся новыми идеями и концепциями, как будто один из этих бесконечно потребляемых информационных потоков наконец нажмет эту волшебную кнопку “стать счастливым”. Парадокс в том, что эта гонка не делает нас счастливее. Наоборот.

Согласно Global Flourishing Study – масштабному пятилетнему международному проекту, проведённому Гарвардским и Бэйлорским университетами в сотрудничестве с Gallup и Центром открытой науки (COS), – классическая U‑образная кривая счастья, по которой человек в юности испытывает высокий уровень благополучия, затем проходит через спад и вновь находит удовлетворённость к пожилому возрасту, сегодня практически исчезла.

Молодые взрослые в возрасте от 18 до 29 лет демонстрируют самые низкие показатели субъективного благополучия. Причины – растущее чувство одиночества, тревожность и постоянное давление социальных сетей.

Эту тенденцию подтверждают и данные World Happiness Report, и исследования Happier Lives Institute, и работа учёных из Чикагской бизнес-школы, а также материал The Guardian, посвящённый исследованиям Жана Твенджа и Дэвида Бланчфлауэра.

В шести англоязычных странах молодёжь больше не является «счастливой» частью U-кривой. Её форма сглаживается или вовсе ломается. Всё больше людей чувствуют себя пустыми в те самые лучшие и яркие годы, когда должны бы радоваться, наслаждаться и делать глупости.

В общем, возвращаясь к мысли о рыбах, мне не кажется. Данные исследований подтверждают, что мы стали более тяжелыми, тревожными и хрупкими. И при этом – то, что может сделать нас живыми и счастливыми, сейчас ближе, чем кажется.

Я пишу об этом с уверенностью, потому что долгое время сама искала себя и своё счастье, ходила по консультациям в надежде получить пошаговый план с гарантированным результатом: “Скажите, тётенька, кто я? Как мне жить, чего хотеть? Какая я? Как мне найти себя, и как мне найти то, что на сто процентов моё?”

Я долго думала, что формула счастья вот-вот поддастся, разгадается и кааак заживем! Осталось ещё немного, и я всё пойму, всё разберу, всё починю, всё проработаю, и наступит благодать. Но за каждой победой над собой и раскопанной о себе правдой на сессиях с психологами открывался новый уровень сложности, снова и снова. И с каждым разом я чувствовала себя всё менее удовлетворенной, всё более тревожной, и всё безнадёжнее поломанной. Пока в один прекрасный день я не разочаровалась окончательно. Пришлось признать: не проработалась, и ладно. Придется как-то мириться с тем, что есть.

В этот же период по счастливой случайности мне потребовалось окунуться в историю жизни моей бабушки. Оказалось, формула счастья все это время сидела за старым столом с трогательной потертой клеёнкой с газетными вырезками под ней и терпеливо ждала, когда я перестану искать воду там, где её нет.

Оказалось, что для того чтобы найти ответы, иногда нужно просто вспомнить, кто варил тебе суп в детстве, ужасаясь, как можно жить с холодильником, в котором мышь повесилась, когда в доме дети. Кто брал с собой в лес за грибами, учил прикладывать подорожник к разбитым коленкам и срезал самые красивые цветы из своего сада для твоего первого сентябрьского букета. Вспомнить и попросить рассказать о своей жизни, если ещё есть такая возможность.

При этом я абсолютно уверена, что если бы моя бабушка ответила на мои вопросы прямо (а для этого ещё нужно, чтобы я набралась смелости их в себе заметить, сформулировать и задать), я бы не смогла услышать смысл, только советы. А советы мы, как правило, пропускаем – там в голове есть специальный отдел сопротивления, сотрудники которого выгружают в ответ на прямые вопросы конструкции вроде “да, но…”, “им легко говорить”, “вы не понимаете, это другое” и так далее. Советы мы выслушиваем, киваем и продолжаем жить по-своему. Но истории работают иначе. Мы автоматически примеряем чужой опыт, вовлекаемся в контекст, удивляемся, задумываемся. И ответы в таким случае находятся сами собой.

Так вот, эти истории сработали лучше, чем часы психотерапии. Поэтому я и хочу, чтобы их прочитало как можно больше людей. Я думаю, нам не нужен ни ещё один курс, ни ещё один блогер-психолог с быстрыми рецептами, ни даже топовый коуч. Нам всем нужно попить чай с бабушкой.

В этой книге вы можете сделать это со мной.

Момент 1

Под сонный чучу-чучуууух рассыпаюсь на сотни маленьких Маш. Мысли ползут медленно, часто останавливаются и зависают недодуманными, загипнотизированные ритмичным стуком колёс. Глаза видеть не хотят этих ваших интернетов. Благо, за девять часов пути связь может моргнуть только несколько раз, в остальное время – полный цифровой детокс, и я могу с чистой совестью придушить телефон подушкой.

Хорошо. За окном бесконечные и любимые панорамы, которые уже начинают постепенно походить на родные края: понатыканные вдоль железной дороги поселки с трогательными домишками, узкие речки, густые, как с картин, леса, переходящие в просторные поля и обратно. На первый взгляд может показаться, что все эти сцены очень похожи, как-будто кто-то по кругу снова и снова ставит в проектор один и тот же диафильм. Даже маленькие станции одинаковые.

Но я с каждым километром чувствую, как приближается именно моя природа. Это странное ощущение: если я расскажу кому-то, что леса Челябинской и Пермской областей отличаются, чем-то неуловимым, но всё-таки отличаются, то, наверное, меня запишут в кагорту новомодных “ясночувствующих”. Хихикаю сама над своими мыслями, вспоминая, как пыталась объяснить, что и лица у людей, с рождения живущих в Пермском крае, отличаются какой-то невидимой печатью, которую я узнаю с первого взгляда. Тогда собеседники ничего не поняли. Ну и ладно.

Сын, которого я неизменно беру с собой “к бабушкам”, укачался и мерно посапывает. Значит вот оно, золотое время тишины и одиночества, которое можно украсить горячим химическим капучино из пакета и плиткой приторного шоколада. Иду за кипятком – ловлю свой туманный взгляд в качающемся зеркале, и следом ощущение “как-же-я-себе-нравлюсь-в-таком-состоянии”. Я уже в знакомом безвременном портале, в пространстве, которое соединяет моё настоящее и прошлое. И моя Большая Тревога, которая квартирует темной тучей в сознании последние пару месяцев, постепенно укачивается мерным чух-чухом, что-то сонно бурча.

Допиваю кофе, откладываю книгу (всё равно не читается), падаю на подушки. Пятнадцать лет назад я уехала из родного города, и теперь, каждый раз, как я приезжаю в гости, я мысленно возвращаюсь в это время. В моём мире мой родной город – маленькая вечная вселенная, в которой всё остается на своих местах, сколько бы лет мне не было. И как только пейзажи за окном всё больше начинают напоминать лес около родительского дома, на меня обрушиваются без спросу какие-нибудь воспоминания из прошлой, довзрослой жизни.

Летом я часто жила у бабушки и дедушки в саду. Это было самое счастливое время, когда можно было спать, сколько хочется, и просыпаться, как в книжке, от ярких солнечных лучей, заливающих маленькую комнатушку. Бежать в сад, собирать клубнику в эмалированную тарелку по стандартной формуле “две в плошку, а одну, самую красивую – в рот”, возвращаться в прохладный домик и заливать добычу молоком из холодильника. К этому моменту бабушка, как правило, уже занималась огородными делами, а дедушка что-то строгал, пилил и колотил в своей мастерской около бани. А значит, я была предоставлена сама себе. Дальше можно было схватить книжку и завалиться с ней под куст смородины, и читать, периодически выколупывая муравьев из-под футболки и объедаясь синими, плотными, лопающимися во рту ягодами. Можно было послушать пластинки на старом проигрывателе. Можно было зарыться с головой в огромные вещевые мешки на чердаке и наряжаться, перебирая старомодные наряды, играть в “принцессу в башне”. Можно было уговорить бабушку сходить искупаться на речку – правда, всегда был риск, что попадись я ей на глаза, буду сразу обременена трудовой повинностью в виде прополки грядок или службы клубничным барбером, который, пыхтя, избавляет кусты от лишних “усов”. Так проходили мои летние будни – в играх, чтении, наслаждении свежим воздухом, походах за грибами, исполнению мелких поручений по саду. А на выходных приезжали родители, и мы топили баню, выносили стол на веранду, дедушка коптил скумбрию или жарил шашлыки, и был пир.

Смотрю в окно на пролетающий мимо свежий летний лес, и вдруг осознаю, что всё вроде бы осталось таким же. Скоро мы приедем, и обязательно будет пир. Папа запечет дораду или нажарит шашлыков, мы затопим баню, накроем на стол в беседке и проведем выходные так же, как двадцать пять лет назад. Почти так же.

Иногда меня накрывает странная грусть: я понимаю, что являюсь, наверное, одной из последних, кому так повезло. Я – из тех детей, кого растили бабушки. Мою маму растила её бабушка, меня растила моя.

Сейчас тоже лето. Моему сыну, как и мне в воспоминаниях, семь лет. Но он ещё ни разу не оставался жить у бабушки в саду, хотя у моих родителей теперь тоже есть и дом, и сад. Всё потому что я изменила привычному укладу жизни нашего маленького города, и после университета не вернулась домой, а осталась жить в больших городах. Со стороны мой стиль жизни похож на красивую картинку из соцсетей типичной диджитал-номад мамы, которая живет то в Москве, то на Шри-Ланке, то в Грузии. И это, правда, очень классная жизнь. Но у неё есть цена – территориальная разделенность и возможность бывать в родном городе дай бог пару раз в год.

Да и моя мама совсем не бабушка с пирожками: она работает, путешествует, ведёт блог, преподает йогу, выращивает цветы и ходит на курсы английского. В общем, с таким плотным расписанием просто не получится спихнуть ребенка на лето, да он и не привык. Но самое главное – я сама не так уж много усилий прикладывала для того, чтобы они сблизились.

Стыдно признаться, но появление собственного ребенка совпало с периодом моего увлечения популярной психологией, где добрые лекторы рассказывали о том, как ужасно и неумело действовали предыдущие поколения родителей, и как прекрасно надо действовать по-новому.

К моему сожалению, эти лекции и книги очень сильно отдалили меня от женской половины моей семьи, поскольку за каждой главой о правильном воспитании и вылюбливании ребенка я находила слой своих внутренних претензий, детских обид и ощущения какой-то обделенности, несправедливости. Они-то всей этой мудрости не знали, и вот – мы выросли поломанными. Как хорошо, думала я, что мы теперь знаем как правильно, и наши-то дети будут обладать крепкой внутренней опорой, уверенностью в себе и безупречно успешным будущим (спойлер – нет, вдохновленные лекциями и желанием сделать наоборот мы растим поколение эгоистов, способных разрушиться от любого “нет”).

Вдруг меня передергивает от стыдного воспоминания: как первый и единственный раз я покинула родной город, не попрощавшись ни с мамой, ни с бабушкой. Мы тогда поссорились в хлам, так, что стены дрожали от моих криков. Я орала на бабушку, теряя последние остатки контроля, потому что она, по-своему мягко, но при этом прямолинейно, пыталась внушить мне важность строгости: “Нельзя распускать ребёнка, нельзя бежать по первому зову, нельзя потакать всем капризам”.

Помню своё лицо – впалые щеки, огромные темные мешки под глазами, сжатые губы – в запотевшем вагонном окне этого же поезда, только следующего в обратном направлении. Лицо со следами злости, обиды, отчаяния, хронического недосыпа и перманентной тревоги. Рядом спал мой годовалым сын, этот упитанный пирожок, с которым я тогда чувствовала себя такой правильной, такой гордой и такой одинокой. А ещё – очень, очень усташей. Ведь где-то в глубине души я правда ощущала, что всего за год своей жизни он сделал моё существование катастрофически тяжелым, но не потому что плохо спал или часто болел, а потому что я не могла доверить присмотр за ним никому, кроме себя.

В вагоне тогда пахло чем-то тяжёлым, вроде как перегретым железом, осевшей пылью и прелым бельём. Я смотрела в окно, на чернеющий лес за стеклом, и сжимала кулак так крепко, что ногти впивались в ладонь. Была уверена, что уезжаю «по-взрослому», что я строю новые границы, защищаю свои принципы, спасаю себя и своё материнство. По факту – просто убегала.

Стыдно. Стыдно за свою глупость и околдованность новомодными концепциями. Стыдно, что бабушка в первую очередь защищала меня от моих же разрушительных идей. Я стряхиваю это воспоминание и цепляющиеся за него колючие мысли, как крошки от детского печенья с бархатных штанов. За окном уже темнеет. Скоро наша станция. Поезд стоит всего две минуты – надо торопиться.

Проводница с лязгом открывает дверь вагона. Грохочут складные стальные ступеньки, и с порывом холодного вечернего воздуха на меня обрушиваются привычные и успокаивающие запахи. Здесь по-родному как-то топятся бани и жгутся костры, по-другому пахнут лес, дорога, травы. Пахнет домом.

Папа, как всегда, встречает меня у вагона с тем же неизменным хитроватым взглядом и довольной улыбкой: будто я всё ещё та нескладная девочка-кузнечик с огромным рюкзаком за спиной, приехавшая после первой сессии на каникулы. Расплываюсь в ответной улыбке, и тут же, при взгляде на отца, просыпается Большая Тревога привычно сжимает горло, шепчет – “ты не справилась, и они об этом узнают” но я отмахиваюсь – не сейчас. Решаю, что завтра первым делом надо будет наведаться к бабушке.

Момент 2

Утром просыпаюсь от звука работающей кофемашины и сразу улавливаю запах папиного фирменного омлета. Последние годы он взял на себя обязанность готовить завтраки, и, судя по всему, невероятно кайфует от этой зоны ответственности. Так что теперь, когда бы я ни приехала, папин омлет на завтрак – это ещё один островок стабильности, который сообщает о том, что несмотря на все тревожащие, пугающие и сбивающие с ног события у меня есть дом, где по утрам пахнет горячим, по-волшебному пышным омлетом с молоком и ещё чем-то секретным.

Топаем вниз. Лёшка – так зовут моего сына – заглядывает в стоящую на плите сковородку и тут же теряет к ней интерес.

– Не хочешь?

Он пожимает плечами, кривит губы.

– Можно я не буду?

– Почему? Ты же любишь яйца.

– Люблю. Но я хочу кашу. Овсяную.

– Но дедушка уже приготовил завтрак.

– Ну пожалуйста!

Закатываю глаза, глотаю подкативший к горлу ком раздражения, с трудом останавливаю процесс превращения мыслей про маленького избалованного засранца в слова. С ним всегда так, он вырос неудобным ребенком, который не ест только потому что дают и уж тем более не ест из вежливости или уважения. Только если хочется.

Ладно, каша так каша. В конце концов, это тоже полезный завтрак. Открываю холодильник, ящик с крупами – овсянка на месте, масло есть. Ставлю кастрюлю с крупой и водой на плиту, кидаю щепотку соли. Папин омлет остывает на плите.

– Давай я тебе омлета чуть-чуть положу, пока каша варится? – пытаюсь примирить два мира.

– Нет, – бурчит он, уткнувшись лбом в коленки. – Я подожду.

Стою и помешиваю кашу, и мысли мои закручиваются в воронку, как вода с крупой под воздействием ложки. Мой сын может себе позволить хотеть своего, а не то, что есть, и я его в этом поддерживаю. Но не слишком ли сильно? В родительском доме всегда обостряются воспоминания, и я думаю о том, что никогда не просила маму приготовить что-то другое, если в доме уже есть еда. Но вот буквально вчера я открывала холодильник и понимала, что не хочу ничего из того что есть. То есть, буквально, живот урчит, кушать хочется – но всё, что находится в холодильнике, не вызывает абсолютно никакого отклика от моего аппетита. Бесцельно скроллила ленту доставки, ходила по магазину и покупала продукты не потому что хочу именно это, а потому что человеческое тело надо кормить. Хмыкаю, представив, как бы отреагировала бабуля на мои сытые московские капризы: суши не хочу, пицца набила оскомину, тост с авокадо и лососем на завтрак – пресная обыденность.

Вспоминаю, как она рассказывала о своём голодном детстве.

***

Перед глазами появляется желтый деревянный домик, в котором росла бабушка. Он стоял на самой окраине Лысьвы, нашего заводского города, который всегда – и по сей день, оживает и начинает трудиться с воем трубы. Что такое “труба зовёт” они, да и все выросшие в нашем городе дети, знали буквально. Во дворе растет старая груша – кривобокая, с тонкими ветками, которые едва держат плоды; летом дети лазали по ним, шуршали листвой, устраивали там гнезда и рвали кислые, вяжущие грушки прямо с веток, часто не дожидаясь их полного созревания. Как в кино, картинка приближается, и вот я уже вижу внутреннее убранство дома.

Центр притяжения – круглый стол, на нём лежит скатерка с вышитыми гладью цветами по краям, и почти никогда не стоит ничего съестного, естественно, за исключением обеда и ужина. Зато за ним часто сидят домочадцы – кто-нибудь из шестерых детей учит уроки, или мать, ещё молодая, но очень уставшая, шьет детские сорочки, вышивает, поправляет пяльцы, вяжет, вытягивает нитки. С вечера кладет на стол несколько свежесвязанных панамок и стопку сорочек, которые утром, ещё до зова трубы, унесёт на рынок, чтобы успеть до смены в саду выручить хоть немного денег, которых вечно не хватало в тяжелые послевоенные годы.

С утра Лариса, старшая дочь, спешно затянет лентами косы и, не позавтракав, убежит в школу наперевес с хлопающим по бедру портфелем. Жили они в поселке, поэтому дорога до школы весной уходила в размытую грязь и глину, а зимой покрывалась хрустким настом. Идти надо было быстро, но осторожно – чтобы не испачкать комьями летящей из-под ног грязи школьную форму; и при этом уверенно, чтобы не искушать местных собак, которые иногда собирались в голодные стаи. Если приходилось добираться ещё по темноте – на Урале зимой светлеет поздно, – Лариса пела себе комсомольские песни, чтобы бодриться.

К обеду, если повезёт, в школу придёт брат Юрка и осторожно поманит к себе. Это будет означать, что мама вернулась с рынка и принесла купленные на вырученные деньги хлеб, маргарин и сахар. Это будет также означать, что сегодня удастся перекусить этими роскошными бутербродами с маргарином и сахаром. Есть они их будут быстро и тихо, прячась где-то за школой, потому что это уже больше, чем доступно многим.

После школы Лариса, убедившись, что дома все младшие накормлены, умыты и заняты делом, убежит играть во двор. Там всегда шумела большая, разношёрстная шайка – дети с соседних домов и улиц, все как один худые и нескладные, но весёлые.

Они отправятся на своё любимое место: в конце одной из улиц лежали в беспорядке сдвинутые старые брёвна – остатки какого-то ненужного сарая, давно сгнившего под дождями. «На брёвнах» собирались всей гурьбой, особенно в голодные дни. Там было можно сидеть часами, слушать, как Лариса рассказывает свои истории, чтобы отвлечь ребят от урчащих животов. Она выдумывала сказки прямо на ходу – про хитрую, но добрую лису, которая ворует кур из деревни и делится добычей с лесными братьями; про детишек, которые находят в заброшенном летнем доме раскулаченного помещика богатый клад. Временами замирала и смотрела в небо, подбирая новые слова и находя неожиданные повороты сюжета, и все замирали вместе с ней. Порой рассказ прерывал чей-то особенно громкий и требовательный живот, и тогда его юный хозяин клал ладонь на рубашку, будто можно унять пустоту прикосновением.

Иногда Лариса тащила домой двоих-троих ребят, усаживала за тот самый круглый стол и ставила на плиту кастрюлю с последним супом. Суп был жидкий, мама называла его «похлёбкой», но и он казался ребятам богатством. Вечером мама возвращалась с работы, устало развязывая косынку и снимая грубую обувь, открывала холодильник и вздыхала так, что воздух в кухне густел. Лариса знала, что сейчас будет нагоняй: в доме шестеро своих ртов – куда ещё чужих? Но всё равно смотрела матери в глаза упрямо и почти счастливо, как бы говоря этим пронзительным взглядом своих светлых голубых глаз: “пусть лучше в животе пусто, но на сердце тепло”.

***

Кажется, я задумалась, и каша слегка подгорела. Быстро переставляю кастрюльку с горячей конфорки на холодную, выбираю кашу сверху, кладу на тарелку. Захватываю тарелку с омлетом – себе. За столом о чем-то тараторит уже заждавшийся Лёшка, в окне мелькает мамин силуэт. Такая рань, а уже что-то делает в огороде. Папа, судя по звукам, возится где-то в гараже. Здесь так всегда: выходной, но каждый с самого утра занят своим делом. А кухня, когда в доме гости, не пустует практически никогда – завтрак тут может плавно перетечь в обед, потому что всё время кто-то приходит попить чай, и начинаются долгие захватывающие разговоры.

Как будто в ответ на мои мысли на кухню заходит мама: она принесла свежую мяту, чабрец и листья смородины для чая. Я с аппетитом наслаждаюсь папиным омлетом, вспоминая вчерашние терзания и искренне удивляясь тому, почему здесь спится так сладко и естся так вкусно.

– Маш, я позвонила бабушке. Она скоро придёт сама, обещала настряпать шанег.

– Ура, шанежкииии! – Лёша, уже покончивший с кашей, вскакивает со стула и затевает радостный танец.

Сын очень любит шаньги – старинное традиционное коми-пермяцкое блюдо, по сути, булочки с картофельным пюре. Шаньги в нашей семье готовит только бабушка, это её фирменная стряпня, от воспоминаний о которой слюнки текут у всех внуков и правнуков.

– Лёшка, – продолжает мама, – сходи в огород, набери клубнички. Помнишь, где растёт?

Лёша довольно кивает, в нетерпении подпрыгивая. Мама достает для него глубокую эмалированную тарелку с голубой каймой и какими-то фруктами, нарисованными на донышке. Тарелке этой лет тридцать, если не больше, но кроме одного скола на крае ничего не выдает её возраст. Вечная штука, сделанная когда-то в нашем городе, на знаменитом тогда на всю страну заводе эмалированных изделий. Кажется, такая тарелка есть в каждом доме нашего края. И кажется, именно в эту тарелку я и сама в своё время собирала клубнику у бабушки в саду. Глядя вслед довольно ускакавшему в огород ребенку вспоминаю, как буквально на днях у нас на столе закисла дорогущая, крупная и яркая клубника из супермаркета.

Момент 3

Мы сидим с мамой на кухне, напротив друг друга, чашки с чаем горячие, и чай этот пахнет летом, домом и безопасностью. А чисто технически – мятой, чабрецом и смородиновым листом. С первым глотком начинают течь такие привычные домашние разговоры обо всём и ни о чём: какие у нас планы, как собираемся провести мини-отпуск, как дела у каждой из нас. Это один из немногих моментов, когда, кажется, содержание совсем не так важно, как сам факт разговора – вот мы здесь, рядом, и можем в полной мере насладиться живым присутствием друг друга. Мама видит, что я чем-то то ли озадачена, то ли расстроена. Но пока тактично и осторожно обходит эти темы вокруг, зная, что я сама всё расскажу. Какая у меня мудрая мама.

Я отхлёбываю чай, замечая, что кружка почти пустая, а я так и не успела распробовать и понять его вкус, настолько моё внимание рассеяно разговором, мимолетным поглядыванием в окно – как там Лёша – и вышеописанными мыслями. Стараюсь собрать внимание в пучок и попробовать задержать вкус чая во рту чуть дольше обычного. И тут же опять уплываю, думая, как мне повезло иметь в своей нестабильной жизни такой вот островок привычного, родного, и как будто бы вечного. Мои мысли прерывает топот босых пяток – в кухню влетает Лёшка, гордый и счастливый, с полной тарелкой клубники в руках…

– Бабушка, а где яблочки? – выпаливает он, даже не переступив порог кухни.

Мама улыбается:

– Яблочки будут в августе, Лёшенька. Рано ещё.

Ощущаю привычный укол легкой жалости в сердце – у сына на яблоки аллергия, но почему-то именно на эти, мамины садовые, её нет. И он, конечно, это помнит. При условиях абсолютного изобилия и доступности любых фруктов в его жизни, хочет он только их – бабушкины яблоки. Вдруг вспоминаю, как недавно мы с сыном на прогулке слушали аудиокнигу «Том Сойер», разделив наушники напополам. Тогда Лёшка удивился:

– Мама, почему для Тома яблоко – как сокровище? Он его выменял этой хитростью с забром, и это, когда ещё тётя Полли наградила его яблоком за хорошее поведение? Разве это такая уж редкость?

Я тогда пыталась объяснить ему, что раньше жили совсем иначе, было доступно гораздо меньше продуктов, и яблоко, варенье и сахар действительно были лучшими и чуть ли не единственно доступными сладостями. А мама, услышав этот рассказ, добавила:

– Чего далеко ходить. Когда я была маленькая, нам с сестрой папа одно яблоко делил на двоих. Дефицит был… Почти все тогда жили скромно, и яблоки тоже ощущались как деликатес. Не так уж давно это было, вообще-то. Бабушка, моя мама, тогда работала инспектором народного контроля. Ты знаешь, это на самом деле была должность с большой властью, но она никогда ей не пользовалась. Это я сейчас понимаю, что она проводила постоянные проверки, и не раз слышала дома что ей нет-нет да предлагали… Ну, воспользоваться служебным положением. Она страшно злилась из-за этого. Идейная у нас бабуля.

Я слушаю это и вижу её перед собой: молодую, собранную, застегнутую на все пуговицы, с модной взбитой прической и цепким взглядом, в котором несмотря на строгость всегда читается тепло и легкость характера. Вижу, как меняется легкая игривость во взгляде на сверкающий металл в ответ на заискивающее предложение “взять в подарок” палку колбасы или банку сгущёнки из магазина, в котором только что была проведена проверка.

Видение оживает: на пороге кухни стоит бабушка. Но на ней не деловая блузка и не юбка-карандаш, а джинсы, модная толстовка, за спиной всегдашний легкий рюкзачок. Взгляд сияющий, радостный и тёплый. Сейчас будут шаньги.

Момент 4

С приходом бабушки кухня оживает, наполняется суетой, но какой-то дельной, целенаправленной. Минута – и вот уже на столе кастрюля с тестом, которое бабушка заготовила дома и принесла с собой, ещё через мгновение на плите уже зарождаются водяные пузыри над картошкой, а на столе расстилается старый, переживший уже сотни тысяч движений скалки огромный силиконовый коврик.

Бабуля завязывает фартук и принимается за работу. Лёша пристраивается за стол со своей клубничной тарелкой, с обожанием смотрит на прабабушку, спрашивает, когда она уже освободится и они смогут поиграть. Я не знаю, как ей это удается, но только вся её воспитательная строгость совсем не вызывает у ребенка сопротивления, и даже наоборот – каждый наш приезд он больше всего ждёт общения именно с ней, у них даже есть своя очень странная игра “в почтальона”, которая зародилась в лешкином младенчестве. сейчас ему уже не интересно, но он свято чтит ритуал “поиграть с бабушкой в почтальона”.

– Мам, а зачем это тут нарисовано? – спрашивает сын, разглядывая дно допотопной эмалированной тарелки, которое уже проглядывает из-под собранной в нее клубники.

Удивленно отмечаю, что ведь действительно, на всех наших современных тарелках нет таких рисунков на дне, разве что за исключением всяких крафтовых глиняных плошек, которые у нас дома обычно не водятся. Меня снова относит в детство – вспоминаю, как в саду за обедом мне нравилось воображать, что клубнички, петушки или на дне – это зверушки или человечки, которых залило супным потопом или завалило макароновыми валунами, и я, уничтожая обед, спасаю несчастных из-под завалов. За меня, подмигивая, отвечает бабушка:

– Так было модно, Алёшка. У нас на заводе целый цех был – художественный, где мы наносили эти штампы рисунков на кружки, чайники, кастрюли… и тарелки, конечно, тоже. Ты знаешь, что я несколько лет там работала?

Лёша не знал, но это ладно. Я не знала тоже. Всю свою жизнь я думала, что бабушка начинала с работы учительницей, и потом доросла до директора школы. Оказалось, её путь был не такой ровный, как я его воображала…

***

Вижу прохладный осенний лес, обрамляющий небольшую гору, утыканную домами и домиками. Поселок и город разделяет река, скованная плотиной, образовавшей пруд, и эти оба берега служат одному большому хозяину. Вот он – разлёгся вдоль устья, как огромное живое существо, пульсирует и гудит, дышит паром из огромной трубы. Это металлургический завод, построенный ещё князьями Шаховскими в восемнадцатом веке. Сначала здесь отливали чугун, изготавливались пушечные ядра, которые потом летели в войска Наполеона. После – листовое железо, знаменитое и пользующееся спросом не только в России. Ходят слухи, что из него изготовили кровлю Собора Парижской Богоматери и Британского парламента. Потом – ещё до революции – появились металлические изделия и эмалированная посуда. Во времена войны производились стальные нагрудники и знаменитые лысьвенские каски, спасшие не одного солдата. Ну а сейчас, в 1963 году, началась новая эра – налажен выпуск электрических кухонных плит “луч”, которые потом будут носить название “Лысьва”. И, конечно, работают все остальные направления – металлургия, цех эмалированных изделий.

Территория завода – как маленький город в городе, со своими районами, законами, маршрутами, звуками и запахами. Ближе к реке высятся контейнеры на отгрузку, между цехами проныривают рельсы, на которых скрипят узкоколейные вагонетки. К проходной стекаются заводчане – рабочие цехов: кто-то в телогрейках, кто-то уже и в пальто нараспашку, в рядах с ними строгие, на все пуговицы, тёти и дяди с чертежами и накладными. Живое существо завода открывает рот-проходную – аааам, и втягивает их в себя, поглощает на весь день, чтобы в конце смены выплюнуть обратно.

Где-то среди них – спортивная фигурка юной девушки с тонкими, лёгкими, и оттого непослушными, выбивающимися из косы волосами. Она выглядит очень собранной, уверенной и решительной – никто и не сказал бы, что сегодня, собирая сестер и братьев на первосентябрьскую линейку, она прятала слёзы. Лицо строгое, упрямое, с напряжённой складкой между бровями. Там, в этой складке, прячется страх – не выдать бы, что сегодня особенно не хочется идти на смену, не расплакаться над трафаретом, не думать о том, что могла бы сегодня бегать по университетскому корпусу и знакомиться с однокурсниками.

Это Лариса. Ей восемнадцать, и совсем недавно она позорно провалилась – не поступила в институт на иняз, не хватило баллов, подготовки. На самом деле, у неё была довольно слабая школа, но это не отменяло жгучего чувства стыда, от которого она отмахивалась всё лето, успокаивая себя тем, что, наверное, так и лучше. В семье подрастали четверо младших, мама работала на износ, но денег всегда не хватало. Папа-офицер, вернувшись с войны, стал работать “на жести” и очень быстро обмяк. От этих мыслей становилось горько. Поднималась злость, сила, которую можно было взять в кулак, и вернуться на завод, куда устроилась ещё весной вместе с подругами по школе. Кроме как делом, здесь ничем помочь было нельзя.

Но сегодня делать шаг в огромное, дышашее теплом и суетой тело завода, было сложнее обычного. Она напомнила себе о своей цели – хорошенько подготовиться и с новой весной попробовать ещё раз. Она точно вырвется, выберется, и уже в следующем сентябре попадет в университет.

Лариса шумно выдохнула, одернула пальто, вернула выбившийся локон за ухо, поймала взглядом спешащую на смену коллегу по цеху. Широко улыбнулась, просияла, махнула рукой – привет, подожди меня! – и побежала догонять коллегу, которая уже проходила внутрь.

Минута, и завод – ааам, – проглотил и Ларису. На целых пять лет.

После второй провальной попытки поступить в университет она перестала говорить о своей мечте. На заводе дела шли неплохо: деятельная, неравнодушная активистка была в почёте. Она быстро овладела профессией трафаретчицы, сразу же, благодаря баскетбольному прошлому, попала в бюро по спортивной работе.

Скучать было некогда, вся жизнь была наполнена делами: надо было организовывать вылазки в лес, защищать честь завода на соревнованиях, участвовать в субботниках, художественной самодеятельности и партийной работе. Работа требовала большой концентрации, и она трудилась с полной отдачей. С каждым новым петушком, апельсином или цветком на чайнике горечь второго провала отступала, затиралась, забывалась.

Самоотверженность Ларисы не оставалась незаметной, и вот уже её фотография висит на доске почета среди лучших работников месяца, вот её отправляют на городскую комсомольскую конференцию, а затем – легко принимают в городской комитет ВЛКСМ.

Заводской город затягивал её с каждым днём, маня новыми перспективами, пульсируя идеей о служении великому, единому делу. Забываться в этом было даже очень приятно, и общественная “карьера” шла в гору. Мысли об университете посещали всё реже, а их горький след был всё незаметнее: она была нужна тут. Именно тут звала каждое утро на смену труба, вечером младшие требовали заботы, свободные часы, если они образовывались, тут же заполняли постоянные комсомольские дела и проверки. Жизнь услужливо закручивала колесо забвения, посылая всё новые подарки на этом пути. Летом шестьдесят пятого – тогда она уже и не пыталась поступать – Ларису отправили в Москву на съезд работников чёрной металлургии.

Столицу она увидела из окна поезда, когда состав на рассвете входил на шумный, суетливый и почему-то строгий Курский вокзал. Голова закружилась от запахов дыма, угля, пузырчатых чебуреков и румяных пирожков с лотков. Отсюда, прямо с перрона, их повезли на трамвае на съезд. Там было много речей, цифр, графиков, процентов выполнения планов, целей – всё, что нужно для того, чтобы гордо ощущать себя частью общего дела.

Но в перерывах между собраниями в огромных душных залах что-то тихое покалывало внутри. Ни одобрительный взгляд начальства, ни звонкие слова со сцены, ни восторг от величия Красной площади, куда они почти бегом отправились в первый же свободный час, не могли заглушить его. Яркие, как детские леденцы, купола государственного исторического музея (мы его знаем как собор Василия Блаженного), почти светящиеся на фоне чистого июньского неба, тоже.

Не затихло оно и на следующий день, когда их повезли с экскурсией на смотровую площадку на Ленинских горах. Там, над Москвой-рекой, она долго всматривалась вперед, прислонившись к чугунной ограде. Над серой ленивой рекой вырастал из зелени стадион, белый, круглый и аккуратный. Виднелись дома, стройные улицы и кварталы. Лариса старалась запомнить как можно больше, чтобы потом рассказать домашним и подругам, которые обязательно накинутся на неё с расспросами по возвращению. Уже отвернувшись от ограды и покидая смотровую, она вдруг обратила внимание на величественное здание с огромным шпилем, украшенным пятиконечной звездой. Заметив её интерес, сопровождающая прокомментировала: “это МГУ имени  Ломоносова. Здесь учились и теперь преподают лауреаты Ленинских и государственных премий, члены Академии наук…”

Дальше Лариса уже не слышала. Ну конечно, университет. Вот какая идея тихо зудит, вот куда хочется и тянет. Ошарашенная, она садилась в автобус. Университет.

Бабушка Пелагия, которая иногда приглядывала за Ларисой в детстве, частенько приговаривала: “скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается”. Вернувшись из Москвы, Лариса ещё какое-то время обдумывала дерзкую идею попробовать поступить в университет ещё раз. Но колесо забвения заработало с новой силой, добавляя всё больше забот и ответственности. Через год она стала кандидатом в члены КПСС, о ней написали в газете, и мама Тоня бережно сохранила страницу с заголовком “Была комсомольцем – стала коммунистом!” Читая эту заметку, Лариса испытывала странную смесь правильного счастья и неправильного разочарования. Корреспондент, подробнейшим образом распрашивающий её о мечтах, целях и планах, конечно же написал о том, что она готовится к поступлению в университет. Вглядываясь в своё намерение, оформленное в офсетные буквы на желтоватой бумаге, она явственно понимала, что третий провал на вступительных себе не простит.

***

– Правда, сама рисовала? – перебивает историю Лёша, разглядывая на дне пустой уже тарелки тот самый рисунок.

– А как в итоге у тебя получилось поступить? – одновременно с ним задаю вопрос о своём.

Бабушка улыбается.

– Рисовала сама, только не кисточками, а трафаретом. А вот поступила – не совсем сама.

– Это как? – спрашиваем с сыном в голос. Снова – каждый про своё. Через секунду смеемся всей кухней.

– Отвечаю по порядку, от младшего к старшему. Лёша, я тебе потом покажу, что такое трафареты. У меня где-то ещё хранится офицерская линейка с трафаретами, и, кажется, живы ещё трафареты с буквами и цифрами. Мама твоя очень любила с ними рисовать и оформлять тетрадки, когда была маленькая.

А про поступление… Всё очень просто, я понимала, что мне нужна помощь. Тогда пошла к своей школьной учительнице французского, спросила, может ли она со мной позаниматься. И она мне дала другого педагога, я к ней ходила, как к репетитору. Полтора года почти готовилась, и уже после третьей попытки поступила. Главное – добилась своего! Не сдалась! – тут она характерно взмахивает рукой, сжатой в кулак. Это один из её любимых жестов.

Крепко задумываюсь. Получается, у бабушки путь к призванию действительно был тернистым, и, в общем-то, не сказать что каким-то неправильным, растрачивающим время. Активная общественная жизнь на заводе спустя много лет отозвалась очень хорошим бустом в карьере – без этого периода жизни ей вряд ли светило бы попасть в комитет народного контроля из простой учительницы. Да и в университете ей было нелегко – шутка ли, во время учебы на очном отделении родить двух дочерей.

В этот момент что-то сдвигается в моём сознании, и меркнут яркие красивые сказки от коучей из соцсетей о том, что стоит только ступить на свой путь, как сразу тучи расходятся, солнце сияет, цветы распускаются и дорога становится легкой да гладкой, и деньги сыпятся с неба, и помощь приходит со всех сторон, и наступает вечное счастье. Становится даже как-то неловко за собственную глупость – надо же, человек, как говорится, с верхним образованием, а всё равно облучилась этой поп-психологической радиацией.

А ещё становится стыдно за то, что даже незначительная неудача мной стала восприниматься как провал и знак от вселенной, что мне не туда. И я даже не заметила, в какой момент это произошло. Когда моё представление об успехе и достижении цели стало настолько плоским, что любое отклонение от маршрута наносит по моему самолюбию такой болезненный удар? И почему, когда у меня не получается, мне даже в голову не приходит “найти себе репетитора”?

Вздрагиваю. Сегодня мне не дают додумать ни одну стоящую мысль – словно почуяв запах готовящихся шанежек, в дом стали стягиваться гости. Как всегда.