Адель Малия
Дикая Охота: Легенда о Всадниках

Плейлист

1. Riders on the Storm – The Doors – вся книга

2. Lucid Dream – Arkaea – Глава 1

3. The Deal – Mitski – Глава 2

4. Cumberland Gap – David Rawlings – Глава 3

5. Demons – Imagine Dragons – Глава 4

6. Again – Earshot – Глава 5

7. Pompeii – Bastille – Глава 6

8. Yellow Flicker Beat – Lorde – Глава 8

9. After the Fall – Chelsea Wolfe – Глава 9

10. Breathe me – Sia – Глава 11

11. Sacrifice – Fight or Flight – Глава 12

12. Toxicity – Reedom – Глава 13

13. Paint It Black – The Rolling Stones – Глава 15

14. Fade Into You – Mazzy Star – Глава 17

15. Zombie – The Cranberries – Глава 18

16. Wait – Earshot – Глава 19

17. Under – Alex Hepburn – Глава 20

18. Sweet Dreams – Marilyn Manson – Глава 21

P.S. В дальнейшем отдельным главам будет соответствовать отдельная песня. По мере выхода глав плейлист будет обновляться

(Неполная версия)

Глава 1: Семь ударов по стеклу тишины

Трек: Lucid Dream – Arkaea – Глава 1

Последний отсвет умирающего дня, густой, как остывающий мёд, цеплялся за колючие соломенные макушки крыш, окрашивая мир в цвета запекшейся крови и ржавого золота. Деревня тонула в сумерках, и её очертания размывались, превращаясь в скопище усталых теней. Покосившиеся дома, словно старые калеки, подпирали друг друга, вглядываясь в мутную дорогу пустыми глазницами окон. Воздух, пахнущий сырой землёй, прелыми листьями и близким дождём, оседал на плечи невидимой тяжестью. Эта осень была колыбельной нашего существования: горьковато-сладкий дух увядающей травы, едкий, до слёз щекочущий ноздри дымок из очагов, и под всем этим – въевшаяся в самую суть деревни пыль. Пыль разбитых дорог, пыль пустых полей, пыль нашей жизни, вытянутой в бесконечную, серую нить. Я вдыхала её с рождения, и она стала частью моей плоти, оседая в лёгких горьким напоминанием: день окончен. Мы жили в одном сплошном, натянутом до звона ожидании. В ожидании рассвета, в ожидании скудного урожая, в ожидании чуда… или в леденящем кровь предчувствии того, что приходит вместе с ночью.

Я сидела на грубо сколоченной лавке у стены нашего дома, прижавшись спиной к холодной глине, которая казалась живой, впитывая остатки дневного тепла и выдыхая вековую усталость. В пальцах, что знали мозоли лучше ласки, я сжимала осколок кости, превращённый в иглу. Она послушно ныряла в истёртую ткань отцовской рубахи – грубой, пропахшей потом, пашней и той особенной, тихой отцовской печалью. Каждый стежок был безмолвным оберегом, за которым я прятала свои мысли. Я помнила эту рубаху другой. Яркой, синей, как васильки во ржи. Помнила, как отец надевал её по праздникам, как подхватывал меня, маленькую, на руки, и ткань казалась мне прочной и надёжной, как весь мир. Теперь от синего цвета остались лишь блёклые разводы, а сама ткань истончилась до паутины. Латая её, я будто пыталась залатать прорехи в нашей жизни.

Я отпускала свои мысли лететь прочь отсюда. Туда, где города строят из вечного камня, где по вечерам вместо лучин зажигают созвездия огней, и где страх – не постоянный сотрапезник, молча сидящий во главе стола.

Из сумрака дома доносился усталый звон посуды и тихое, надтреснутое мурлыканье матери. Она напевала старую колыбельную, ту, что пела мне, а до этого – ей её мать. Но сейчас в её голосе не было и тени нежности; он скрипел, как не смазаное колесо телеги, измученное безнадежной дорогой. Её тень, костлявая и ломаная, метнулась по стене, и вскоре голос, оборвавшийся на полуслове, обрёл плоть.

– Всё штопаешь? – донеслось из темноты. – Там заплат больше, чем самой ткани. Одни воспоминания. Дай-ка лучше сюда, на половики изрежу. Хоть какая-то польза будет.

Я не подняла глаз, сосредоточенно укладывая стежок к стежку, вживляя новую нить в старую ткань, будто сшивая рану.

– Нет, – тихо, но с упрямством ответила я. – Она ещё хранит его тепло. Отцу жаль её выбрасывать. Говорит, на удачу.

Из темноты донёсся короткий, сухой звук – не то смешок, не то сдавленный кашель.

– Удача… – она выплюнула это слово, как горькую косточку. В нём было столько лет отчаяния, что у меня свело сердце. – Какая тут удача? Ночь бы пережить, вот и вся удача. В дырявой рубахе её не убережёшь. Иди ужинать, стынет.

Наш дом был не жилищем, а норой. Четыре стены из глины и соломы, низкий, почерневший от копоти потолок и крошечные оконца, сквозь которые свет сочился неохотно, словно и ему было тошно смотреть на нашу нищету. Здесь пахло дымом, кислой похлёбкой и застарелой тревогой. Это была наша вселенная, хрупкая и тесная, и мы, как слепые щенки, жались друг к другу в её сердцевине, пытаясь согреться собственным дыханием.

В дальнем углу, на жёсткой лежанке, спал отец. Свернувшись под рваной овчиной, он дышал тяжело, с хриплым стоном, вырывающимся из самых глубин измученного тела. Он был сильным – его руки, покрытые узловатой сетью вен и шрамов, похожих на старую кору, могли согнуть подкову. Но годы работы на чужих полях под чужим солнцем согнули его самого. Он собирал урожай, который никогда не попробует, и приносил домой мешок зерна да смертельную усталость. Я видела, как она точит его изнутри, как с каждым днём его плечи опускаются всё ниже, а в глазах, когда-то ясных, как летнее небо, поселилась растерянность загнанного зверя, осознавшего, что западня захлопнулась навсегда.

Напротив меня, по другую сторону грубого стола из растрескавшегося дуба, сидел Йен. Мой брат. Он точил нож о щербатый брусок, и этот звук – злой шёпот стали о камень – кромсал тишину на лоскуты, впиваясь в виски острой иглой. Я подняла глаза. Его взгляд, цвета замёрзшей воды в луже, скользнул по моему лицу, задержался на сбитых работой пальцах, и с холодным, почти брезгливым безразличием вернулся к лезвию, в которое он всматривался, как в единственную в мире правду.

Тишина, пронзаемая этим скрежетом, становилась пыткой.

– Йен, прекрати. Умоляю, – не выдержала я. – От этого звука кости ломит. Будто ты не сталь точишь, а саму душу скоблишь.

Он не поднял головы, а лишь с новой силой нажал на клинок. Звук стал яростнее.

– У каждого своё дело, – пробормотал он. – Ты латаешь прошлое. Я готовлюсь к будущему.

Тень матери замерла у печи. В её голосе зазвенела острая тревога.

– К какому ещё будущему, Йен? – спросила она. – День за днём одно и то же – нож да камень. Дров бы лучше принёс, пока луна светит. Нож и так острее бритвы.

– Дрова нужны, чтобы согреться, – отрезал Йен. Лезвие с пронзительным шипением чиркнуло по камню, высекая сноп короткоживущих искр. – А мне нужно, чтобы кровь не стыла. Нужно быть готовым.

– К чему? – голос матери дрогнул, срываясь на шёпот. – К чему, сынок? К тому, перед чем бессилен даже Господь? Молился бы лучше.

– Молитвы? – он замер. Его широкие плечи напряглись под холщовой рубахой. – Они давно утонули в грязи. Никто не слышит их, мама. Они глохнут в этой тишине.

Между нами выросла стена. Не из глины или дерева, а из его ледяного молчания, из его глухой ярости, которую он копил годами, боясь, что одно неверное слово – и она прорвётся, сметая всё.

Я помнила другого Йена – мальчишку с россыпью веснушек на носу и смехом, звонким, как родниковая вода. Мы, сбив колени в кровь, неслись к реке; он учил меня ловить скользкую рыбу голыми руками и хохотал до слёз, вытаскивая меня из тины. Помнила вечера у костра, когда он, таинственно понизив голос, рассказывал о солёных морях и крылатых кораблях, о землях, где нет ни Всадников, ни страха. Эти воспоминания были болезненно яркими, как призрак другой, украденной жизни. Всего год назад он был другим. Когда староста объявил, что налог снова повышен, Йен единственный осмелился возразить. Я помню его голос, звенящий от гнева, и то, как стражники старосты отшвырнули его в грязь. В тот вечер он впервые взял в руки точильный камень. Он не сломался. Мир сломал его. Наша жизнь, этот бесконечный круг выживания, где каждый день – копия вчерашнего, выжгла в нём всё, оставив лишь горький пепел бессилия.

Мы сели ужинать. Ели молча, вслушиваясь в стук деревянных ложек о глиняные миски. Это молчание было тяжелее любых слов. Мать смотрела в свою тарелку так, будто пыталась прочесть в мутной похлёбке ответ на свои страхи. Отец, разбуженный запахом еды, ел быстро и жадно, не поднимая глаз. Йен же едва притронулся к еде, его рука лежала на столе рядом с ножом.

После ужина мать начала беззвучно убирать со стола. Её руки мелко дрожали, и глиняная миска едва не выскользнула из пальцев.

– Только бы сегодня… – прошептала она в пустоту, вперив взгляд в тёмное, слепое окно, словно пытаясь разглядеть в нём надежду. – Только бы сегодня пронесло. Слышите?

Отец, не глядя ни на кого, провёл широкой ладонью по лицу, будто стирая с него прожитый день.

– Пронесёт, – хрипло выдавил он. Это прозвучало не как уверенность, а как заклинание, в силу которого он и сам уже не верил. – Всегда же как-то… проносило. Не кличь беду.

Она покорно кивнула, но в глазах её плескался всё тот же бездонный ужас. А я извлекла из тайника за печью своё единственное сокровище. Книгу. Старую, с разбухшим от времени переплётом и пожелтевшими, пахнущими пылью и травами страницами. Подарок бабушки, не знавшей грамоты, но верившей в магию слов. Это был мой побег. Моё окно. Я открывала её, и буквы сплетались в живые образы: вот рыцарь в серебряных доспехах, вот принцесса у окна высокой башни, вот паруса, полные солёного ветра. Я читала о мире, в котором не было… Их.

Даже мысленно это слово обжигало, отзываясь в висках мерным стуком копыт. Они приходят. Всегда. Мы не знаем, когда. Но каждый вечер, когда солнце тонет за горизонтом, я молюсь, чтобы небо над нами оставалось чистым.

Но сегодня… сегодня тишина сгустилась. Затихла ночная птица, умолк сверчок за очагом. И небо на глазах чернело, будто на него пролили краску, поглотившую все звёзды.

И тогда раздавался Первый Удар. Не звук, а беззвучный разряд чистого ужаса. Хищная, иссиня-белая молния вспарывала тьму, оставляя на сетчатке кровавый ожог. Сердце замирало, а потом пускалось вскачь, бешено колотясь о рёбра. Я вжалась в стену, чувствуя, как по спине побежал ледяной пот.

– Нет… – выдохнула мать. – Господи, нет… только не сегодня…

– Тише! – звериным шёпотом прошипел отец, вскакивая. Его лицо в полумраке стало серым, как пепел. – Всем молчать! Ни звука!

Второй Удар. Раскат грома, от которого задрожали стены. Мать осеклась, её губы беззвучно зашевелились в старой молитве, пальцы добела сжали нательный крестик. Отец рванулся к ней, обнял, прижал к своей широкой груди. Я увидела, как дрожит его сильная рука. Эта дрожь была страшнее любого крика. Дрожь скалы, которая вот-вот рассыплется в прах.

Третий Удар. Я зажмуриваюсь, вжимаюсь в глиняную стену, пытаясь стать частью её, маленькой и незаметной. Я пытаюсь убежать туда, в мир своей книги, представить себе шум прибоя, крики чаек, что угодно, лишь бы не это. Но невозможно. Грохот, похожий на удар гигантского молота по наковальне мира, сотрясает стены нашего хлипкого убежища, мелкая пыль сыплется с потолка мне на голову и забивается в волосы. Земля гудит под ногами, как огромный барабан, отбивающий такт нашему концу.

Четвёртый Удар.

– Селеста… – слышу я шёпот отца, и в этом одном слове – вся его беспомощность, вся боль, вся унизительная горечь мужчины, не способного защитить тех, кого он любит больше жизни. Этот шёпот ранит больнее, чем самый громкий рёв.

Пятый Удар. Чья-то сильная и шершавая рука грубо хватает мою. Пальцы Йена сжимают моё запястье с такой силой, что кости трещат, и острая, живая боль пронзает оцепенение. От боли я открываю глаза. Он смотрит на меня, и в его глазах, этих серых осколках льда, я не вижу страха. Я вижу дикую, первобытную ярость. Ненависть. Готовность ринуться в бой.

Шестой Удар. Мы замираем в кромешной тьме, превратившись в статуи ужаса. Не дышим. Сердце – единственное, что выдаёт жизнь, бешено колотясь где-то в горле. Мы ждём. Это самая мучительная пауза в мире, растянутая между громом и неизбежностью, между жизнью и тем, что страшнее смерти.

Седьмой Удар. Небо разверзается. Ослепительная вспышка, на мгновение превращающая ночь в день, выхватывает из мрака жуткий, отточенный ритуал. Они здесь.

Их появление – это чёткий, неумолимый алгоритм кошмара. Сначала, в разрыве света, возникает Один. Одинокий, величественный и оттого ещё более жуткий силуэт. За ним, будто из ниоткуда, материализуются ещё Трое, встав по бокам, словно свита. Затем – Двое, замыкая призрачное каре. И снова, завершая строй, как точка в конце смертного приговора, появляется последний, Один. Всегда один и тот же порядок. Один. Трое. Двое. Один. Никогда не бывало иначе.

Они восседают на конях – огромных, угольно-чёрных жеребцах, чьи мускулы переливаются под кожей, как жидкая сталь. Эти твари никогда не ржут, не бьют копытом от нетерпения. Они стоят в полном, неестественном молчании, и лишь их глаза горят тусклым, багровым огнём, как тлеющие угли в пепелище ада. Копыта, подкованные невесть каким металлом, бьют по земле, словно молоты по наковальне. Я чувствую этот мерзостный стук не только ушами – он отдаётся в костях, в зубах, в самом нутре, выворачивая душу наизнанку.

Их фигуры укутаны в чёрные, поглощающие свет плащи. На головах – широкополые шляпы, отбрасывающие лицевые тени. И маски. Гладкие, без единой черты, скрывающие и нос, и рот. Ни намёка на лицо, на человечность. Видны лишь глаза, но и те скрыты ночной тьмой, так что кажется, будто ты смотришь в пустоту. В их руках – длинные, гибкие кнуты, сплетённые из тёмной кожи. Они не двигаются, просто держат их, и от этого они кажутся ещё страшнее – намёк на боль, которая ещё не причинена, но уже неизбежна.

Забирают ли они людей? О, да. Это единственная причина их визитов. Но логики в их выборе не было никогда. Они – слепая коса судьбы, косящая без разбора. Они забрали старого кузнеца Горма – угрюмого, но честного труженика, кормившего полдеревни. Забрали и нищего пьяницу Роланда, от которого все давно отвернулись. Сначала мы искали закономерности. Строили теории. Может, они забирают самых сильных? Но потом забрали хромого соседа. Может, самых красивых? Но забрали старуху, лицо которой было избороздено морщинами. Может, грешников? Но следующей жертвой стал наш добрый пастор, отдававший последнюю краюху хлеба страждущим. Может, святых? Но тогда зачем им пьяница Роланд? С каждым новым визитом любая теория рассыпалась в прах. Мы перебрали всё: возраст, пол, богатство, репутацию, род занятий. Ничего не сходилось. Не было ни причины, ни смысла. Лишь абсолютная случайность, от которой стыла кровь. Понимание этого было хуже самой участи. Если нельзя вымолить пощаду, нельзя и заслужить её. Можно лишь ждать, когда роковой палец укажет на тебя.

Говорили, что в других деревнях и даже в далёких городах появляются такие же Всадники. Те же ли это самые семь призраков, преодолевающие невероятные расстояния за одну ночь, или это другие, такие же безликие и безмолвные – никто не знал.

Были те, кто пытался бороться. Когда забрали Лину, мою двоюродную сестру, её отец, мой дядя, с рёвом, в котором смешались боль и безумие, бросился на Всадника с вилами. Тот даже не повернулся. Лишь отмахнулся кнутом, будто от назойливой мухи, и дядя отлетел в сторону, ударившись виском о край колодца. Я до сих пор помню тупой, костяной звук удара и то, как затих его крик, будто его перерезали ножом. Другие пытались прятать своих близких в погребах, на чердаках, в пещерах в лесу. Бесполезно. Всадники всегда знали, куда идти. Они безошибочно подъезжали к нужному дому, их чёрные маски поворачивались к нужной двери. Они входили и выносили свою добычу. Сопротивление было не просто бесполезно. Оно было кощунственно перед лицом этой бездушной силы. Они забирали того, за кем пришли. Точка.

Их появление несёт с собой физический холод. Воздух леденеет, дыхание превращается в пар, губы немеют. Я чувствую, как стынет кровь в жилах, а кожа покрывается пупырышками. Я смотрю на Йена. Он всё ещё сжимает мою руку, и сквозь боль я чувствую его жар, его кипящую кровь. Он смотрит в окно, и в его взгляде – вся ненависть этого мира. Но в глубине, на самом дне этих ледяных озёр, я вижу что-то ещё. Какую-то странную, почти безумную решимость. И это что-то заставляет моё собственное сердце сделать не страшный, а странный, предательски-надеющийся прыжок.

Я знаю, он не смирился. Его естество восстаёт против этого. Он – единственный, кто ещё смотрит на них не с покорностью раба, а с вызовом врага. Но он бессилен. Мы все бессильны.

Стук копыт начинает отдаляться. Ритмичный, размеренный, всё тише, тише… пока не растворяется в ночной тишине совершенно, оставляя после себя лишь оглушённую пустоту. Йен разжимает пальцы. На моём запястье остаются багровые следы, как клеймо этого вечера. Он молча, отчуждённо встаёт и подходит к окну, вглядываясь в непроглядную, поглотившую всё тьму. Я следую за ним, мои ноги ватные и непослушные. Снаружи – ничто. Пустота. Они пришли и ушли, как внезапный шторм, оставив после себя только выжженную душу и тихий, всепоглощающий ужас.

– Всё, – пусто и бесстрастно произнёс отец, и его голос прозвучал как скрежет по камню. – Ушли. Ложимся спать.

– Как спать? – прошептала я, всё ещё не в силах пошевелиться, ощущая, как мелкая дрожь бежит по коже. – После такого… Как можно просто… лечь и закрыть глаза?

– А как жить? – резко, с горькой усмешкой огрызнулся Йен, отходя от окна и отворачиваясь. – Ты знаешь? Научи. Поделись знанием. Или ложись и делай вид, что ничего не было. Как все.

Отец, тяжело вздыхая, словно каждый вздох даётся ему ценой неимоверных усилий, разжигает огонь в очаге. Пламя, жадное и неровное, освещает его лицо, по которому беззвучно, по бороздам многолетней усталости, текут слёзы. Мать прижимается к нему, и её плечи мелко дрожат. Они плачут. От боли, от унижения, от облегчения, что на этот раз пронесло. А я не могу. Во мне нет слёз. Только зияющая пустота. Чувство, будто из тебя вынули всё нутро и набили ватой и пеплом. Я онемела от ужаса и от той странной искры, что мелькнула в глазах брата.

Мы ложимся спать. Я долго лежу, уставившись в почерневшие балки над головой, и слушаю, как ворочается Йен. Я думаю о Всадниках. О Лине. О том, кого забрали сегодня. Я не думаю о «почему». Этот вопрос умер здесь давно, как умирает всё живое в бесплодной почве. Я просто хочу, чтобы это кончилось. Или чтобы что-то изменилось.

Сон, когда он наконец приходит, оказывается хуже яви. Мне снится, что я скачу. Подо мной – угольно-чёрный конь, его мышцы играют под кожей, как налитые силой стальные канаты. На мне – тяжёлый, не по моим плечам, плащ, шляпа, надвинутая на лоб, и маска, от которой пахнет озоном и холодным железом. В руке я сжимаю кнут, и его удар рассекает воздух со свистом, который я чувствую кожей. Я слышу гулкие, сокрушающие всё на своём пути удары. Это бьют о землю копыта моего коня. Я поднимаю голову и вижу вспышки. Одна. Две. Три. Семь. Я вижу нашу деревню с высоты. Вижу освещённое окно нашего дома. И в нём – себя. Испуганную, маленькую, с огромными глазами, полными слепого ужаса. Рядом – Йен. Его лицо искажено гримасой ненависти, которую я видела сегодня. Я вижу отца и мать, прижавшихся друг к другу. И я слышу. Я слышу их тихие, прерывистые рыдания. Они смотрят на меня. И я просыпаюсь.

Моё сердце колотится, выпрыгивая из груди. Вся простыня влажная от холодного, липкого пота. Я сажусь на кровати, обхватываю руками колени и пытаюсь унять дрожь, сотрясающую всё тело. В кромешной темноте, на цыпочках, я подхожу к маленькому осколку зеркала, висящему на стене. В его глубине на меня смотрит бледное, испуганное лицо с огромными глазами. Глазами, полными страха. Но не только. В них, в этих бездонных зрачках, отражающих скупой лунный свет, живёт ещё что-то. Что-то твёрдое, скорее семя, брошенное в самую глубь моей души сегодняшней яростью брата. И я не знаю, ужасаться этому или цепляться за это. Но я знаю, что это – моё. И это – правда. И, возможно, это единственное, что у нас осталось.

Если вам понравилась глава и вы ждете продолжения – подписывайтесь на мой телеграм-канал: Адель Малия | автор. А ещё там много информации о других книгах и расписание выхода глав❤️

Глава 2: Прах и пустые гробы

Трек: The Deal – Mitski – Глава 2

Солнце встало нехотя, словно и ему было стыдно освещать мир, осквернённый ночным кошмаром. Его водянистый свет безучастно лизал стены наших домов, не в силах прогнать тяжёлую прохладу, оставшуюся после Всадников, – прохладу, что впитывалась в самые камни фундаментов и в кости спящих, заставляя сжиматься сердце ледяным, негнущимся комом. Воздух, обычно наполненный по утрам плотными ароматами хлеба из пекарни, сладковатым дымком из глинобитных труб и терпким запахом скотины, теперь пах лишь пустотой и страхом, едким, как дым тлеющих углей, смешанным с сыростью утра и чем-то ещё, неуловимым и чуждым, будто сама материя мира была надломлена.

Мы молча двигались по нашему небогатому, но привычному дому, совершая заученные движения, лишённые всякого смысла, кроме одного – заполнить гнетущую тишину, что давила на уши тяжелее любых слов, густея в углах и под потолком. Мать, не поднимая глаз, опухших от слёз или просто от усталости, расставила на столе, исцарапанном годами и горем, глубокие миски с овсяной болтушкой, а отец сидел, сгорбившись и уставившись в столбики пыли, что лениво танцевали в единственном слабом солнечном луче, пробившемся сквозь крошечное и мутное оконце, будто наблюдая за неким таинственным ритуалом. Его пальцы, медленно, с каким-то бессмысленным упрямством, разминали крошащийся, чёрный хлеб, и крошки падали на скатерть, как песок в часах, отсчитывающий наше общее время. Тишина была густой, её можно было резать на куски и чувствовать её безвкусицу на языке. Эту тишину нарушал лишь скрип старой, протоптанной половицы под чьим-то неверным шагом, да жалобное позвякивание глиняной посуды, да прерывистое, слишком громкое дыхание.

Йена за завтраком не было. Он вышел рано, ещё до рассвета, хлопнув тяжёлой дубовой дверью так, что задрожали стены нашего старого жилища и с полки свалился, рассыпаясь в пыль, пучок чабреца, наполнив на мгновение спёртый воздух горьковатым, неуместно живым и напоминающим о лете ароматом.

– Селеста, – голос отца прозвучал хрипло, будто сквозь ржавую, давно нечищеную трубу. Он шершавой ладонью провёл по лицу, тщетно пытаясь стереть и память. – После… нас ждут на площади. Все собираются. Как всегда.

Я лишь кивнула, механически поднося деревянную ложку ко рту. Еда казалась безвкусной, словно мелкий, едкий пепел, она липла к нёбу. В горле стоял комок, и каждый глоток давался с трудом. Всех ждали на площади. Всегда. Это был наш жуткий, отточенный годами ритуал, следовавший за каждой бурей, что приходила неизвестно когда, делая саму её непредсказуемость частью затяжной пытки, ломающей волю.

– Может, в этот раз всё закончится? – тихо, почти шёпотом, проговорила мать, её тонкие, вечно нервные пальцы бесцельно перебирали застиранный край фартука, будто ища на нём ответа. – Может, теперь они уйдут надолго? Насовсем? Может, забудут про нас?

Отец ничего не ответил. Он лишь тяжело поднял на неё взгляд, и в его глазах была отражена вся безнадёжность наших долгих, тёмных лет. Он не верил. Никто из нас уже не верил в «надолго» и «насовсем». Мы научились верить только в «пока».

Дорога к деревенской площади, вымощенная кривыми, утоптанными в грязи тропинками, была вымощена и нашим молчанием. Из домов, словно тени, вызванные не солнцем, а какой-то иной, тёмной силой, выходили люди. Бледные, с подурневшими, осунувшимися лицами, с красными, опухшими от бессонных слёз или просто от безысходности глазами, которые они опускали в землю, словно боясь встретиться взглядом с соседом. Лишь тихий и прерывистый плач, похожий на вой затравленного зверя, доносился из дома на самой окраине, из дома лесника Барна.

Сердце моё упало, ударившись о рёбра холодным комом, и замерло, отказываясь биться. Значит, забрали его. Сильного, молчаливого Барна, от которого всегда пахло хвоей, смолой и свежесрубленным деревом. Он всегда, возвращаясь из чащи, приносил мне горсть лесных ягод, молча протягивая свою огромную, исцарапанную сучьями, шершавую руку, и в его глазах теплилась улыбка. Теперь этих рук не стало. Теперь оттуда, из-за наглухо закрытых ставней, доносился только этот звук.

Площадь, немощёная, пыльная летом и грязная, вязкой осенней грязью, теперь постепенно заполнялась людьми. Они сбивались в тесные и безликие группы, больше похожие на стадо. В центре, на импровизированном, шатком возвышении из старой, рассохшейся бочки, стоял наш староста, Хенрик. Рядом с ним, чуть поодаль, выстроились в ряд трое мужчин в поношенных плащах. Хроники. Они записывали каждое исчезновение, пытаясь найти закономерность там, где её не могло быть. Самый старший из них, седой и сутулый Элиас, вёл свои скорбные записи ещё с первого визита Семёрки, девять долгих лет назад.

Рядом с Хрониками, опершись на массивный, увесистый дубовый посох, стоял глава деревни, старый Тобиас. Его лицо, испещрённое глубокими морщинами, было похоже на карту всех наших бед и потерь. Но если приглядеться, в глубине его старческих, уставших от постоянного напряжения глаз стояла та же знакомая всем до боли усталость, что и у нас. Усталость от вечного ожидания удара, который невозможно предугадать.

Я искала в толпе глазами Йена и нашла его почти сразу, почувствовав его напряжение. Он стоял в стороне ото всех, прислонившись спиной к шершавой стене кузницы. Его взгляд был пристальным и остекленевшим, устремлённым куда-то внутрь себя, в какую-то свою собственную, неведомую мне бездну ярости, боли и отчаяния. Он казался напряжённой, готовой лопнуть в любую секунду струной, что могла рассечь всё вокруг острым, звенящим осколком своей непокорности и своей боли.

Один из Хроников, Лоран, поймал мой взгляд, будто почувствовал его на себе. Слишком молодой для такой мрачной и безнадёжной работы, с умными, не по-деревенски живыми, пытливыми, но теперь потухшими глазами, которые, как мне иногда, краем сознания, казалось, всегда искали меня в толпе. Он быстро отвёл взгляд, опустив его к своему кожаному, потрёпанному блокноту, но я успела заметить на его обычно спокойном, сосредоточенном лице немой вопрос, искреннее участие и что-то ещё, трепетное, неуловимое и тёплое. Его тихая симпатия ко мне была одним из тех немногих, хрупких явлений, что ещё оставались в нашей жизни, запертой меж двух огней – страха и забытья, надежды и отчаяния.

Тишину, наконец, нарушил старший из Хроников, Элиас. Он откашлялся сухо, безжизненно, и звук этот был похож на шелест страниц старой, пыльной книги.

– В эту ночь, – его слова разнеслись над притихшей площадью, заставляя людей вздрогнуть. – Тёмные Всадники посетили нашу деревню. Их визит унёс одного из нас. Барна, сына Гарри, лесника.

Из толпы вырвался сдавленный, душераздирающий стон. Жена Барна, опёрлась на плечо своего сына-подростка, её тело содрогалось от беззвучных рыданий. Плечо её сына было напряжено, а он смотрел прямо перед собой, не видя ничего. Его юное лицо исказила гримаса немого гнева и непрожитой ещё, неосознанной до конца потери, смешанной с ужасом.

Староста Хенрик сделал шаг вперёд, на самый край зыбкой, ненадёжной бочки, едва удерживая равновесие. Он откашлялся, его речь была выучена наизусть, как заклинание, в которое уже давно никто не верил, но которое нужно было произносить.

– Соблюдайте комендантский час, – начал он, и его слова падали в толпу, как камни в болото. – С закатом – по домам. Не выходите без острой, смертельной нужды. Не зажигайте ярких огней, не шумите, не пойте, не кричите. Будьте смирны. Особенно… – он сделал паузу, и в его голосе впервые за всё это утро прозвучала неподдельная тревога, от которой толпа замерла ещё больше, – …особенно мужчинам следует быть настороже. Не проявляйте излишней силы, не демонстрируйте её попусту. Не поддавайтесь гневу. За последние девять лет из одиннадцати забранных девять были мужского пола. Сила, возможно, привлекает их. Или ярость. Или что-то иное, чего мы не понимаем. Мы не знаем. Но будьте осторожны. Ваша жизнь – это всё, что у вас есть. Берегите её.

Он говорил это каждый раз. Слово в слово. И каждый раз это были пустые, беспомощные слова, брошенные в неподвижные воды нашего всеобщего страха. Они ничего не меняли. Никто не мог быть достаточно осторожен против Всадников.

Затем наступила самая тяжёлая, самая циничная и горькая часть нашего проклятого ритуала. Староста снова вздохнул, и его плечи, и без того сгорбленные, опустились ещё ниже, будто на них давила невидимая, но неподъёмная тяжесть всех наших прошлых и будущих потерь, всех пустых гробиков.

– По обычаю, мы проводим в последний путь того, кого лишились, – произнёс он, и его голос, наконец, дрогнул. – Завтра, на рассвете. Мы предадим земле прах… то, что осталось от Барна. Его память.

Никто не рыдал громко. Не было воплей, истерик. Лишь придушенный плач и прерываемое дыхание. Мы хоронили пустые гробы. Мы хоронили память, хоронили надежду, хоронили саму возможность возвращения.

Люди начали нехотя, будто против своей воли расходиться, не глядя друг на друга, поникшие, разбитые, каждый в своём горе. Ритуал был соблюдён. Церемония отчаяния завершена. Можно было вернуться к своим печкам, к своему скоту, к своей попытке просто жить, существовать. До следующего раза. До следующего визита. До следующей потери.

Я уже хотела повернуться и побрести обратно к дому, как меня окликнул знакомый и мягкий, но сейчас напряжённый и озабоченный голос, прозвучавший совсем рядом.

– Селеста.

Я обернулась, уже зная, кто это, заранее чувствуя и ловя его взгляд. Это был Лоран. Он подошёл быстро, но без суеты, а его лицо, обычно спокойное и сосредоточенное на работе, было теперь серьёзно, но в глубине глаз, этих тёмных, умных, всё видящих глаз, таилась тревога, обращённая конкретно ко мне, что заставляло моё сердце биться чаще.

– Селеста, – он повторил моё имя, и оно в его устах звучало мягче и звонче, будто он вкладывал в него особый смысл. – Подожди минутку. Ты… как ты? Как твои?

Он всегда спрашивал именно так, понимая, что наше горе – общее, что удар по одному дому отзывается эхом во всех остальных, что боль одного – это боль всех.

– Целые, – ответила я, и мои собственные слова показались мне плоскими и пустыми. – На этот раз.

Он кивнул, его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на моих глазах, будто пытаясь увидеть больше, чем я готова или могу сказать, разглядеть ту боль, что я прятала глубоко внутри.

– Это… это всегда тяжело. Невыносимо тяжело. Каждый раз кажется, что привыкнуть нельзя. Что этот удар… он всегда новый. Что рана открывается заново. – Он помолчал, перебирая в тонких и длинных пальцах небольшой, потрёпанный, но дорогой ему кожаный блокнот – неизменный атрибут Хроника, его крест и его проклятие, его долг. – Твой брат… Йен… он сегодня… – Лоран запнулся, тщательно подбирая слова, чтобы не сказать лишнего, не ранить, не напугать, не обвинить. – Он выглядел нехорошо. После того как все разошлись, он… он подошёл к нам. К Хроникам.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось, превратилось в тот самый маленький, ледяной и твёрдый комок страха за него. «Йен, что же ты опять наделал?»

– И что? – прошептала я, чувствуя, как подкашиваются ноги.

– Он требовал показать ему книги. Наши записи. Списки. Все отчёты за все годы. Говорил, что мы что-то упускаем, какую-то мелочь, деталь, что должна быть какая-то связь, закономерность, которую мы не видим из-за своей… осторожности или своей слепоты. Он был на грани, Селеста, – Лоран понизил голос до доверительного шёпота и нервно переступил с ноги на ногу. – Глаза горели таким безумием… Потом он чуть не набросился на старосту Хенрика. Кричал, что мы как стадо покорных, запуганных овец, что нужно что-то делать, действовать, а не хоронить пустые ящики и прятаться по ночам, дрожа от каждого шороха. Что следующей может быть его семья. Его дом. Ты.

Его слова, тихие и чёткие, обрушились на меня. Я с предельной ясностью представила эту картину: мой брат, мой яростный, непокорный Йен, один против всей этой серой, покорной, сломленной массы, его ярость, не находящая выхода, бьющаяся о непробиваемую стену всеобщего равнодушия, страха и апатии.

– Что вы ему ответили? – прошептала я, чувствуя, как подкашиваются ноги, и желая только одного – чтобы этот разговор поскорее закончился.

– Староста сказал, что бунтовать и проявлять непокорность – значит подписывать себе и всем нам смертный приговор. Что единственный проверенный способ выжить – это быть тише воды, ниже травы. Элиас… – Лоран кивнул в сторону старшего Хроника, который медленно уходил с площади, – Элиас просто покачал своей седой головой и сказал, что за девять долгих лет не нашёл ни одной закономерности. Ни одной зацепки. Что это слепая, беспричинная удача. Или неудача.

Лоран вздохнул, и в его вздохе слышалась вся тяжесть их бесполезного труда, всей их безнадёжности.

– Йен ушёл. Он выглядел… сломленным. Уничтоженным. И от этого, знаешь, ещё более опасным. Как разъярённый, загнанный в угол зверь, который не знает, куда броситься.

– Спасибо, Лоран, что сказал мне, – я кивнула, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы. Я смахнула их тыльной стороной ладони, грубой и шершавой от постоянной работы. – Я поговорю с ним. Попробую до него достучаться.

– Селеста, – он снова окликнул меня, когда я уже собралась уходить. Он сделал шаг вперёд, и расстояние между нами сократилось, я почувствовала лёгкий, но устойчивый запах старой кожи, дорогих чернил и чего-то чистого, что исходило от него. – Я… я тоже иногда думаю, что он прав. Твой брат. Что нельзя просто ждать сложа руки, хоронить пустоту и слепо надеяться на чудо, что это кончится само собой. Мы, Хроники, мы не просто записываем. Мы ищем. Всё время ищем. Перебираем факты, сопоставляем даты. Пусть и безуспешно. Но если… если у тебя самой появятся какие-то мысли, что-то, что покажется тебе странным, необычным, какой-то пустяк, на который другие не обратили внимания… приходи. Ко мне. В архив. Поговорим. Обсудим. Иногда свежий взгляд со стороны… – Он не договорил, смущённо потупился, покраснев, словно выдал какую-то страшную, запретную тайну, пошёл против устава, против правил.

Я посмотрела на него – на его умные, усталые, но такие живые глаза, на его тонкие, сжатые в твёрдую, но красивую линию губы, на его высокий и ясный лоб. Он был не похож на других деревенских парней, на их грубую, неотёсанную силу и простые, примитивные мысли. В нём была какая-то внутренняя тишина, глубина, в которую хотелось смотреть и смотреть, какая-то надежда на иной, лучший исход.

– Хорошо, Лоран, – я сказала тихо, и в груди что-то потеплело, пробиваясь сквозь лёд страха. – Спасибо. Я обязательно приду, если что-то покажется… странным.

Мы стояли в неловком, но каком-то живом, трепетном молчании, два маленьких островка в море всеобщего горя и страха, не зная, как достучаться друг до друга, как перебросить этот хрупкий, зыбкий мостик через пропасть, что разделяла нас всех. Потом он кивнул, ещё раз бросил на меня ободряющий взгляд и нехотя пошёл к другим Хроникам, которые уже собирались уходить, затерявшись в расходящейся толпе. Я смотрела ему вслед, и впервые за эти тяжёлые сутки в самой глубине моей души шевельнулось что-то маленькое и хрупкое, но отдалённо напоминающее тепло и надежду.

Если вам понравилась глава и вы ждете продолжения – подписывайтесь на мой телеграм-канал: Адель Малия | автор. А ещё там много информации о других книгах и расписание выхода глав❤️

Глава 3: Шепот запертых дверей

Трек: Cumberland Gap – David Rawlings – Глава 3

Сон отступил нехотя, как обманчивый прилив, который забирает с собой кусок берега, оставляя лишь мутный осадок реальности и похмелье от пережитого ужаса. Сознание возвращалось по крупицам: сначала – ледяная влажность простыни, мерзко прилипшей к коже; потом – густая, как чёрная смола, тишина; и лишь потом, с пронзительным уколом в сердце – осознание: ещё одна ночь прошла, и мы чудом остались живы.

Я медленно открыла глаза. Скупой, подёрнутый дымкой серый свет пробивался сквозь узкие щели ставней, рисуя на неровном глиняном полу бледные полосы. Воздух в комнате был спёртым до тошноты, пропитанным кислым запахом пота и страха, который не смогло выветрить даже утро. Я инстинктивно, ещё не до конца осознавая себя, потянулась рукой к соседней лежанке, ища привычный тёплый бугорок – подтверждение, что он здесь, что он цел, что он дышит.

Его не было. Лежанка была пуста и холодна. Сердце моё дрогнуло и замерло, а в груди зародился тот самый, знакомый до отвращения, ледяной холод, предвещающий беду.

Я приподнялась на локте. Йен сидел на самом краю своей кровати, согнувшись в три погибели, будто невидимый груз придавил его к земле. Его мощные, всегда такие уверенные и прямые плечи, сейчас были скованы жёстким, неестественным напряжением, голова бессильно опущена, так что я видела лишь чёрные, спутанные волосы и позвонок, резко выпирающий под мокрой от пота тканью. В этой его позе, в этом надломленном изгибе спины читалась такая бездонная усталость, что у меня внутри всё сжалось в один сплошнойкомок. Он пил воду из глиняного ковша жадными глотками, и его спина судорожно вздымалась в такт этому животному движению. Рубашка, тёмная от пота, прилипла к лопаткам и позвоночнику, делая его похожим на человека, которого только что вытащили из ледяной реки.

– Йен? – мой сиплый голос грубо разорвал паутину утренней тишины. – Что случилось?

Он вздрогнул, будто я ударила его кнутом по спине, и медленно, с мучительной неохотой, стал поворачиваться ко мне. Лицо его было землистым, осунувшимся и постаревшим за одну эту бесконечную ночь, кожа натянулась на скулах, обтягивая череп и заострив черты. Но хуже всего, в тысячу раз хуже, были его глаза. Глубокие, чёрные синяки под ними, а в самих глазах – выжженная пустота. В них не осталось ни искры привычной ярости, ни тлеющего уголька вызова – лишь холодное пепелище.

– Ничего, – он отвёл взгляд, уставившись в пустой глиняный ковш, который сжал до побелевших костяшек. – Так… Кошмары. Забудь.

Но это была очевидная ложь. Я сбросила с себя одеяло, и холодный пол обжёг босые ступни. Я подошла к нему, и он не отстранился. Я прикоснулась к его лбу. Кожа была раскалённой, как печь.

– Йен! Да у тебя же жар! – воскликнула я. – Весь лоб горит! Это не просто так!

Он слабо мотнул головой, пытаясь стряхнуть и мою руку, и моё беспокойство.

– Пустяки, – просипел он, глядя куда-то в сторону. – Простудился, наверное, или сквозняк. Не забивай голову ерундой.

Но я не могла не «забивать». Я видела, как его сильные, привыкшие к труду руки мелко дрожат. Видела, как тяжело, с присвистом, даётся ему каждый новый вздох. Это было не просто недомогание. Это было полное истощение. Его тело и дух, исступлённо боровшиеся с невыносимой реальностью, наконец-то начали сдавать. Мой брат, всегда бывший для меня скалой, теперь напоминал лишь потухший уголь.

– Ты вообще спал? Хотя бы час? – спросила я тише, вглядываясь в его измождённое лицо.

Ответом мне стала лишь гнетущая тишина. Он не посмотрел на меня. Лишь снова поднёс ко рту пустой ковш, застыв в этой немой позе. Эта его отрешённость, эта странная, пугающая покорность были в тысячу раз страшнее любой его вчерашней ярости.

И в эту самую секунду, разрывая напряжённое молчание, в дверь постучали. Три чётких вежливых, но неумолимых удара, которые прозвучали громче любых выстрелов в хрупкой утренней тишине. Мы оба вздрогнули, наши взгляды встретились – и в них вспыхнула одна и та же старая, изъеденная ржавчиной тревога. Визиты в наш дом на рассвете никогда не предвещали ничего доброго.

Я, сжавшись внутри от холодного предчувствия, подошла и, сделав глубокий вдох, отворила тяжёлую дверь. На пороге, залитый резким утренним светом, который заставлял щуриться, стоял Лоран. В своём сером, практичном, без единой лишней складки плаще Хроника, с лицом, ещё более серьёзным и замкнутым, чем вчера. Но в его глазах, которые сразу же, выборочно, нашли меня в полумраке комнаты, теплилось и пульсировало что-то неуловимо тёплое и живое.

– Селеста, – кивнул он мне, и его взгляд, одновременно мягкий и невероятно оценивающий, скользнул за мою спину, к неподвижной фигуре Йена. На мгновение в его глазах стало читаться понимание и безмолвная жалость. – Йен. Я к вам по делу. Можно?

– Входи, – сипло пробормотал Йен, не глядя на гостя.

Лоран переступил низкий порог, слегка склонив голову, чтобы не задеть притолоку. Он принёс с собой целый шквал запахов – холодного утреннего воздуха, дешевой кожи портфеля и чего-то мыльного и свежего.

– Приношу ещё раз соболезнования о вчерашнем, – начал он тихо, но чётко. – Для всех нас это тяжёлый удар. Барн был… хорошим человеком. Честным.

– Что тебе нужно, Лоран? – голос Йена прозвучал пусто. Он не хотел ритуалов, не хотел соболезнований.

Лоран на секунду замялся, перевёл взгляд на меня, и я заметила, как его длинные, тонкие пальцы быстро перебирают ремешок его служебного блокнота.

– Собственно, дело к тебе, Селеста, – сказал он, обращаясь ко мне, и его тон чуть смягчился. – Сегодня, после полудня, к нам пожалует делегация из столицы. Главы администраций, важные чиновники. Как это всегда водится после… после подобных ночных «визитов». Ты понимаешь.

Я молча кивнула. Да, я понимала. Это был ещё один жуткий и отлаженный ритуал нашей изуродованной жизни. Всадники – пустой гроб – чиновники. Столичные приезжали всегда на следующий день. Как стервятники. Инспектировать, составлять кипы бесполезных отчётов, демонстрировать свою призрачную власть над тем, что было им абсолютно неподконтрольно. Иногда, крайне редко, спустя сутки после их визита, Всадники возвращались и забирали кого-то уже из них. Случалось такое считанные разы, но этого было достаточно, чтобы столичные гости всегда приезжали с опаской, а уезжали – с заметным, плохо скрываемым облегчением.

– Так вот, – продолжил Лоран, его слова вновь стали деловыми, но взгляд, обращённый ко мне, по-прежнему старался быть мягким. – Они будут в «Последнем причале» с самого обеда и до глубокой ночи. А наша Мия, которая там обычно подаёт и помогает, слегла. Температура, сильный кашель. Не выйдет. Гаррет, хозяин, в панике – ему срочно нужна замена. И я… я сразу подумал о тебе.

Я удивлённо, даже растерянно посмотрела на него, потом перевела взгляд на брата. Йен уставился в одну точку на полу, его лицо не выражало ровным счётом ничего, оно было каменной, непроницаемой маской.

– Обо мне? – переспросила я, не веря своим ушам. – Но я… я никогда не работала в таверне. Я не умею обслуживать, не знаю, как… Я только всё непременно переверну и разобью…

– Ничего сложного, – мягко, почти отечески, перебил меня Лоран. – Подать еду, унести пустую посуду, быть смирнной, незаметной и быстрой. Гаррет, он строгий, но справедливый, всему научит и всё покажет. И заплатит, – сделал он смысловую паузу. – Хорошо заплатит. Наличными, зерном, товарами – как сама захочешь. Тебе и твоей семье эти средства сейчас явно не помешают.

Он сделал ещё одну, меньшую паузу, и его голос стал доверительным, почти заговорщицким.

– А ещё… это шанс послушать. Они, эти столичные, когда расслабляются, пьют много, языки у них развязываются. Болтают такое, чего потом в их гладких, прилизанных отчётах и близко не сыщешь. Любые слухи, любая, даже самая малая информация сейчас… может оказаться ценной. Незамыленный взгляд со стороны – это то, чего нам всем сейчас очень не хватает.

Последние слова он произнёс с особой, подчёркнутой значимостью, и его острый, цепкий взгляд на мгновение снова переметнулся на Йена, на его согнутую спину. И я всё поняла. Это был не просто жест доброй воли или помощь в трудоустройстве. Это была продуманная попытка помочь. Попытка дать нам, дать ему, Йену, хоть какой-то, даже самый призрачный шанс, хоть крупицу знания, за которую можно было бы ухватиться.

Я посмотрела на Йена, ища в его глазах поддержки, совета, хоть малейшего намёка. Он медленно, очень медленно поднял на меня глаза. В его потухшем, мутном взгляде не было ни одобрения, ни запрета, ни даже доли интереса. Лишь всё та же усталая, леденящая душу покорность судьбе, которая пугала меня куда больше любого его гнева. Он просто кивнул, один раз, коротко и обречённо, и снова опустил голову, будто это простое движение стоило ему последних, уже собранных в кулак сил.

– Хорошо, Лоран, – я выдохнула, чувствуя, как на мои плечи ложится новый, совершенно незнакомый и пугающий груз ответственности. – Я согласна. Спасибо тебе.

На его обычно непроницаемом лице мелькнуло искреннее, ничем не прикрытое облегчение, и он улыбнулся – не той холодной, официальной улыбкой Хроника, которую все знали, а какой-то другой, более настоящей, более человечной, которая на мгновение совсем преобразила его строгие черты.

– Отлично. Это правильно. Тогда собирайся. Я подожду у входа, провожу тебя и представлю Гаррету.

Пока я накидывала своё самое простое, но чистое платье, старательно поправляла волосы, закалывая их покрепче, чтобы хотя бы внешне соответствовать, Йен не пошевелился, не проронил ни слова, полностью погружённый в свои тяжёлые мысли, в свою болезнь, в своё отчаяние. На прощание, уже выходя, я на мгновение остановилась и положила ладонь ему на плечо – оно всё ещё пылало жарким огнём сквозь тонкую ткань пропитанной потом рубахи.

– Ложись, – тихо, почти шёпотом сказала я. Слова звучали такими беспомощными перед лицом его горячки и горя. – Пожалуйста. Попробуй поспать.

Он ничего не ответил. Не кивнул, не вздохнул. Лишь закрыл глаза, будто отрезав себя от меня, от этого мира, от всего происходящего окончательно и бесповоротно.

***

Дорога до «Последнего причала» показалась бесконечной. Деревня медленно просыпалась, но её пробуждение было тяжёлым. Из-за закрытых ставней доносился приглушённый плач. Мужики кучковались у колодца, переговариваясь вполголоса, их лица были мрачны, а глаза – потухшие и уставшие. Воздух был наполнен невысказанным вопросом, витавшим над крышами, как дым: «Кто следующий?»

Лоран шёл рядом, и его присутствие было странным утешением. Он не пытался заполнить тишину пустыми словами, и это мне нравилось. Он шёл собранно, держась прямо, его плечо лишь изредка задевало моё, и от этого простого, неосознанного контакта по моей руке пробегало едва уловимое тепло.

– Спасибо, что согласилась, – сказал он наконец, когда мы свернули на главную улицу. – Я знаю, это… не самое желанное предложение.

– А что у нас желанное? – горько усмехнулась я, сгребая с дороги пыльный подол платья. – Сидеть и ждать следующей ночи? Нет, спасибо. Лучше уж работа. Ты прав – деньги лишними не будут.

– Дело не только в деньгах, – он посмотрел на меня, и в его взгляде была та самая глубина, которая всегда меня смущала и притягивала. – Йен… С ним всё будет хорошо? Выглядел он… ужасно. Не похоже на обычную простуду.

– Он сломлен, Лоран, – прошептала я, и слова сами сорвались с губ, такие горькие и такие правдивые. – Вчерашняя ночь, всё это… Он всегда боролся. Бунтовал. А вчера понял, что бороться бесполезно. Что мы все здесь – как мыши в клетке. Это ощущение… оно хуже, чем самая страшная болезнь. Оно выедает человека изнутри.

Лоран кивнул, его лицо стало сосредоточенным, глаза сузились, будто он мысленно что-то записывал.

– Я понимаю его. Больше, чем можешь предположить. Мы, Хроники, тоже ведь боремся. Бесполезно. Мы составляем списки, строим графики, ищем закономерности там, где их, возможно, и нет. Но мы ищем. Потому что перестать искать – значит сдаться. Может, ответы есть не здесь, а там? – он кивнул в сторону, где за лесом лежала дорога на столицу. – Может, они что-то знают, но скрывают? Боятся сеять панику? Или… или сами боятся больше нашего.

Он говорил тихо, но уверенно, и его слова находили во мне отклик. Он не предлагал слепого бунта, как Йен. Он предлагал знание. Метод. И это казалось гораздо более разумным, почти надеждой.

– Ты думаешь, сегодня я что-то услышу? Какую-нибудь зацепку?

– Всякое возможно. Они пьют. Страх делает людей болтливыми. Одни хвастаются, другие – жалуются. Главное – уши нараспашку, а самому – быть тенью. Смотри, но не привлекай внимания. Слушай, но не встревай. Запомнишь?

– Как забыть? – я попыталась пошутить, но получилось неуверенно.

– Просто будь собой. Ты умеешь слушать. Это редкий дар.

Мы уже подходили к таверне – самому большому и крепкому зданию в деревне, сложенному из грубого камня. У входа стоял невысокий, широкоплечий мужчина с умным, хитроватым лицом и фартуком, заляпанным мукой и чем-то тёмным. Это был Гаррет, хозяин «Последнего причала».

– Вот и наша палочка-выручалочка! – приветственно хлопнул он в ладоши, окидывая меня быстрым, оценивающим взглядом опытного торговца. – Ну что, девочка, готова к настоящей работе? Не испугаешься важных господ?

– Я научусь, мистер Гаррет, – покорно сказала я, опуская глаза.

– Брось этого «мистер», – он махнул рукой, и в его голосе вдруг прорвалась усталость, родная, деревенская. – Здесь все друг другу братья по несчастью. Зови дядей Гарри, все так зовут. Лоран, спасибо. Покажу ей всё, не бойся. Проходи, девочка, смотри в оба!

Лоран задержался на мгновение на пороге. Утреннее солнце золотило его волосы.

– Я вернусь вечером, когда они начнут собираться в таверне. Если что… я рядом. Дядя Гарри – свой, он поможет, но если что-то пойдёт не так… просто ищи меня взглядом.

Он улыбнулся – тёплой, уверенной улыбкой – и ушёл, оставив меня на пороге таверны, пахнущей пивом, жареным мясом и чужими разговорами.

Гаррет оказался строгим, но справедливым хозяином. Он провёл меня по всему заведению коротким, деловым туром: ткнул пальцем в кладовую с бочками («Пиво – отсюда, вино – вон с той полки, не перепутай!»), на кухню, где уже хлопотала его жена Магда («Слушайся тётю Магду, она тут главная!»), и в главный зал – просторное помещение с грубыми дубовыми столами и скамьями, которое сейчас было пустым и казалось особенно огромным.

– Задача проста: берёшь там, несёшь сюда. Унесла пустое – принесла полное. Улыбайся, если умеешь. Не умеешь – не надо. Молчи и слушай. Услышишь что интересное – мне или Лорану. Он умный парень, ему виднее. Вопросы?

Вопросов не было. Только комок нервов в горле. Я кивнула, сжимая в руках подол фартука, который мне выдала Магда.

– Отлично. Пора накрывать. Они скоро будут. Столичные любят, чтоб всё было готово.

Работа закружила меня, как осенний лист. Нося тяжёлые подносы с глиняными кружками и мисками с густой похлёбкой, расставляя их на длинном центральном столе, вытирая пролитое пиво грубой тряпкой, я постепенно забыла о страхе. Осталась только усталость в мышцах, ноющая боль в спине и странное, щекочущее нервы чувство ожидания.

Первыми стали подъезжать столичные. На добротных, упитанных лошадях, в дорожных плащах из хорошего сукна. Их лица были усталыми, озабоченными, а глаза – настороженными, постоянно бегающими по сторонам. Они входили в таверну, оглядывались по сторонам, будто проверяя, нет ли угрозы в тёмных углах, и только потом, немного успокоившись, рассаживались за большим столом.

За ними потянулись наши – староста Хенрик, старый Тобиас и Хроники во главе с Элиасом. Они держались отдельно, сбившись в кучку у камина.

Воздух в таверне гудел. Сначала говорили о дороге, о погоде, о ценах на зерно. Пили много. Пиво и более крепкие напитки текли рекой. Постепенно голоса становились громче, разговоры – откровеннее, смелее.

Я, как тень, скользила между столами, подбирала пустые кружки, подносила новые, и мои уши, затаив дыхание, ловили обрывки фраз, выхватывали их из общего гула.

– …абсолютно бесполезно, – говорил один из столичных, полный мужчина с красным, потным лицом (я мысленно прозвала его Краснолицым). – Мы составляем отчёты, сводим статистику. Никакой закономерности! Ни в возрасте, ни в поле, ни в роде занятий! Сплошная бессмыслица!

– Может, смысла и не нужно искать? – вставил другой, тощий, с острым носом и вечно наморщенным лбом (Остронос). – Может, это просто стихия? Как ураган или чума? Её не остановишь, её можно только переждать.

– Переждать? – фыркнул Краснолицый, отхлёбывая вино. – Они уже девять лет у нас «гостят»! Сколько можно ждать?

– Говорят, на востоке, за горами, их нет, – тихо, чтобы не слышали свои, сказал третий, самый молодой, с испуганными глазами (Юнец). – Может, попробовать послать экспедицию? Хоть кого-то…

– Экспедицию? – Краснолицый язвительно рассмеялся, и звук был неприятным и жирным. – Чтоб их тоже забрали по дороге? Оставь свои фантазии, мальчик. Наше дело – отчётность. Убытки посчитать, подати скорректировать. Всё. Мы бухгалтеры апокалипсиса, не больше.

Моё сердце упало. Они не знали ничего. Они просто считали нас, как скот, как цифры в своих таблицах. От их цинизма стало холодно.

Я проходила мимо стола Хроников. Элиас что-то тихо, настойчиво говорил Лорану, а тот внимательно слушал, время от времени кивая и делая пометки в своём вечном блокноте. Лоран поймал мой взгляд, и уголки его губ дрогнули в едва уловимой, быстрой улыбке – тёплой и понимающей. И снова это смущающее чувство пробежало по мне, такое неуместное и такое желанное здесь, среди этого ужаса.

Вечер сгущался. Зажгли лучинки и свечи. Тени затанцевали на стенах, превращая знакомые лица в причудливые маски. Столичные напились основательно. Их разговор стал ещё откровеннее, ещё безнадёжнее.

– …а я говорю, есть закономерность! – уже почти кричал Краснолицый, стуча кулаком по столу. – Они забирают тех, кто выделяется! Сильных! Ярых! Кто не хочет мириться! Вот этого лесника… Барна… Говорят, он в прошлом месяце чуть не подрался со стражником из-за участка? Да? Вот тебе и причина!

– Полный бред, – буркнул Остронос, морщась. – А девочку Элис они за что забрали? Она что, тоже дралась? Или пастора? Нет, твоя теория не катит. Всё проще. Они притягивают своим страхом, как магнитом.

– Страх тут у всех, – мрачно заметил Юнец, озираясь. – Мы вот сидим и боимся, что они вернутся. Как в прошлый раз с делегацией из Северной долины. Приехали, уехали, а на следующую ночь… хвать! – он щёлкнул пальцами. – И одного из них как не бывало. Говорят, он как раз панически их боялся, всё твердил: «Меня заберут, я чувствую».

У меня защемило сердце. Они говорили о самом страшном – о том, что Всадники могут вернуться. Сегодня. И забрать кого-то из них. Или… или кого-то из нас. В таверне на мгновение воцарилась тягостная пауза, будто все одновременно вспомнили об этой возможности. Даже Краснолицый наливал себе вино с особой осторожностью.

– Ничего не будет, – громко, слишком громко, почти вызывающе заявил он, но в его голосе слышалась фальшь, попытка загнать обратно свой собственный страх. – Статистика! За девять лет – всего три случая повтора! Ничтожная вероятность! Сегодня ночью мы все будем спать спокойно!

В этот момент дверь таверны с скрипом открылась, и на пороге, окутанный вечерним мраком, появился Йен. Он стоял, пошатываясь, опираясь о косяк. Лицо его было мертвенно-бледным в свете свечей, но глаза горели лихорадочным, нездоровым блеском. Он окинул взглядом зал, нашёл меня, потом перевёл взгляд на столичных чиновников. В его взгляде читалось что-то дикое, почти безумное, обречённое.

Все замолчали, уставившись на него. Гаррет сделал шаг вперёд из-за стойки, но Лоран опередил его, быстро направившись к двери.

– Йен? – мягко, но твёрдо окликнул он его. – Ты чего пришёл? Тебе бы дома лежать. Ты болен.

– Дома? – хрипло, срывающимся на кашель голосом проговорил Йен. – А они что здесь делают? Опять считают, сколько нас осталось? Составляют отчётики для своих архивов? Успокаивают свои совести?

– Йен, прекрати, – тихо, но очень чётко сказал Лоран, пытаясь заслонить его от взглядов, стать между ним и остальным миром. – Здесь тебе не место.

– Нет! Пусть скажут! – Йен выпрямился, оттолкнув Лорана слабым, но отчаянным жестом. Его взгляд уставился на Краснолицего чиновника. – Вы знаете, кто они такие? Да? Вы же из столицы! У вас архивы, учёные! Вы должны знать!

Чиновник побледнел. Он отвёл глаза, стараясь не смотреть на этого исхудавшего, горящего юношу.

– Молодой человек, успокойтесь. Мы здесь, чтобы помочь. Оказать содействие.

– Помочь? – Йен закашлялся, его тело содрогнулось. – Вы помочь? Вы можете только считать! Вы даже спрятаться от них не можете! Они и вас могут забрать! Слышали про такое? Чиновника из Северной долины? Так вот, может, сегодня ночью придут за тобой! – он ткнул пальцем в Краснолицего, и его палец дрожал.

В зале повисла шокированная тишина. Даже Гаррет онемел. Староста Хенрик поднялся с места, его лицо перекосилось от гнева и страха.

– Йен, немедленно домой! – приказал он. – Ты позоришь нас всех! Уймись!

Но Йен уже не слушал. Приступ слабости и кашля скрутил его. Он пошатнулся, и Лоран, ловко подхватив его под руку, поволок к выходу, прикрывая своим телом, ограждая от осуждающих и испуганных взглядов. Йен не сопротивлялся. Он был полностью истощён, его ноги почти не слушались.

Проводив их взглядом, я обернулась. В зале царила мёртвая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Краснолицего. Столичные чиновники перешёптывались, бросая на дверь злые, напуганные взгляды.

– Сумасшедший, – пробормотал Краснолицый, вытирая платком лоб. – Совсем спятил от страха. Надо же, до чего люди доходят…

Но я видела, что он напуган. Слова Йена, его отчаянная, болезненная ярость попали в цель. Они сидели и боялись. Так же, как и мы. Их уверенность была тонкой корочкой на море того же самого животного ужаса. Вскоре после этого они начали расходиться. Делегация из столицы уехала первой, поспешно, даже не попрощавшись как следует. За ними потянулись и наши старейшины. В таверне стало пусто и тихо, пахнуло остывающей едой и одиночеством.

Я помогала Гаррету собирать последнюю посуду. Он молчал, лишь изредка покачивал головой, что-то бормоча себе под нос.

– Ну и ночка, – наконец выдохнул он, задувая последнюю свечу, погружая нас в темноту, смягчённую лишь светом из кухни. – Твой брат… он, конечно, дал жару. Нарывается парень, опасно это. Но он прав, чёрт возьми. Все мы тут сумасшедшие. И все боимся. И эти… тоже. Видела их рожи? – Он тяжело вздохнул. – Ничего они не знают. Ничего.

Он расплатился со мной – дал горсть медных монет и небольшой, но тугой мешочек с овсом.

– Спасибо, девочка. Работала хорошо. Не растерялась. Если что – знаешь, где меня найти.

Я вышла на улицу. Ночь была холодной и звёздной, такой ясной, что, казалось, можно дотронуться до неба. Воздух обжёг лёгкие своей чистотой после спёртой атмосферы таверны. Я стояла, вдыхая его, и чувствовала, как усталость валит с ног, смешиваясь с горечью от услышанного и странным облегчением от того, что всё кончилось.

Из темноты, от стены соседнего дома, отделилась фигура.

– Селеста?

Это был Лоран. Он вышел на лунный свет, и его лицо выглядело усталым, но спокойным.

– Я проводил Йена домой, уложил его. Спит уже, кажется. Дышит ровнее. Ты как?

– Жива, – устало улыбнулась я, пошатываясь от усталости. – И, кажется, ничего ценного не услышала. Только то, что они сами ничего не знают. Никаких теорий, только страх и цинизм.

– Это тоже ценно, – тихо сказал он, подходя ближе. В темноте его глаза казались совсем тёмными, почти чёрными и очень глубокими. – Иногда отсутствие ответа – уже ответ. Теперь мы знаем, что ждать от них помощи не стоит. Значит, надо рассчитывать на себя.

Мы стояли друг напротив друга в немом переулке. Где-то вдали выла собака, и этот звук лишь подчёркивал звенящую тишину между нами. Лунный свет падал на его лицо, делая его черты более резкими, но в то же время и более мягкими.

– Спасибо, что был сегодня, – сказала я, и голос мой прозвучал хрипло. – С Йеном. С… со мной. Если бы не ты…

– Я же обещал, – он улыбнулся, и в этой улыбке была какая-то взрослая, мужская надёжность, которая заставила меня по-новому взглянуть на него. Потом его лицо стало серьёзным.

Он поднял руку и очень осторожно, почти не касаясь, провёл пальцами по моей щеке, смахивая выбившуюся прядь волос. Его прикосновение было тёплым, живым, таким отличным от всего, что я чувствовала в последнее время.

– Ты была сегодня очень смелой. И очень сильной. Йену повезло с сестрой.

Я замерла, чувствуя, как кровь приливает к лицу и как сердце начинает биться чаще и громче, казалось, он слышит его стук. Его пальцы ненадолго задержались у моего виска, и он посмотрел на меня – долгим, глубоким взглядом, в котором было столько понимания, столько тихой силы и чего-то ещё, чего я не могла определить, но что заставляло меня не отводить глаз.

– Мне просто… не всё равно, – выдохнула я, и это прозвучало глупо, но по-другому сказать не получалось.

– Я знаю, – его губы снова тронула улыбка. – Это и есть самая большая сила.

Потом он наклонился. Его губы коснулись моей щеки – лёгкое, быстрое, почти невесомое прикосновение, но в нём было столько тепла, столько невысказанной поддержки и нежности, что у меня перехватило дыхание и потемнело в глазах. Это был не поцелуй влюблённого, нет. Это было что-то большее и что-то иное. Знак. Обещание. Признание.

– Иди домой, Селеста, – прошептал он, отступая. – Выспись. Сегодня ночью… сегодня ночью всё будет хорошо. Я чувствую. Они уже приходили вчера. Статистика, помнишь? – он попытался пошутить, но в его глазах была полная уверенность.

Он повернулся и растворился в темноте, оставив меня одну с бешено стучащим сердцем, с щекой, всё ещё пылающей от его прикосновения, и с новым, странным чувством – не просто облегчения, а чего-то похожего на надежду.

Я медленно пошла домой. В голове крутились обрывки разговоров, страхи чиновников, ярость Йена, тёплый взгляд Лорана. И его слова: «Сегодня ночью всё будет хорошо».

Я хотела в это верить. Больше всего на свете. Я почти верила. Но, подходя к нашему тёмному, безмолвному дому, я невольно взглянула на небо. Чистое, бесконечно чёрное, усыпанное холодными, равнодушными бриллиантами звёзд.

И где-то глубоко внутри, под слоем усталости, зарождающейся надежды и памяти о его прикосновении, шевельнулся старый, знакомый холодок. Холодок ожидания. Он был тише, чем обычно, оттеснённый другими чувствами, но он был там. Всегда там.

Если вам понравилась глава и вы ждете продолжения – подписывайтесь на мой телеграм-канал: Адель Малия | автор. А ещё там много информации о других книгах и расписание выхода глав❤️

Глава 4: Семь молний для моего сердца

Трек: Demons – Imagine Dragons – Глава 4

Сон был единственным убежищем от ужасов яви – тем хрупким коконом, где я могла забыть о дрожи в костях, о шепоте ветра за стенами, что нёс с собой эхо далёких копыт. Но даже его безжалостно вырвала из меня первая молния, вонзившаяся в темноту, как клинок из чистого света.

Сначала не звук, а свет – иссиня-белый, ядовитый, на миг прожигающий веки и заставляющий зрачки сжаться в игольное ушко, будто кто-то влил в глаза расплавленный металл. Слепящая вспышка врезалась в сетчатку кровавым ожогом, оставляя после себя фантомные искры, пляшущие под сомкнутыми ресницами, и лишь потом, с опозданием в одно судорожное сердцебиение, грохот. Короткий, сухой, как лопнувшая струна мира, оглушительный хлопок, от которого задрожали стены нашего хлипкого убежища и с полки посыпалась пыль. Мелкие частицы прошлого закружились в воздухе, попав в лучик лунного света, пробивавшийся сквозь щель в ставне, и стали на миг звёздной пылью, прахом наших жизней, взметнувшимся от небесного гнева. Я вдохнула этот прах, и он осел на языке, напоминая о всех ночах, когда мы с Йеном прятались под одеялом, шепотом делясь страхами.

Я вздрогнула, вырванная из небытия, и мгновенно осознала себя. Сердце, сперва замершее в панической паузе, пустилось в бешеную пляску, молотя по рёбрам с такой силой, что казалось, оно вот-вот пробьёт грудную клетку и вырвется наружу, трепеща в холодном воздухе. Я лежала, не дыша, вжимаясь в тонкий матрас, впитывая спиной ледяной пот страха. Рука инстинктивно потянулась к соседней лежанке, ища твёрдый бугор плеча под грубым одеялом, то плечо, что столько раз служило мне опорой в эти проклятые ночи.

Пустота. Холодная, мокрая от пота простыня, смятая, будто в ней ещё теплился отпечаток его тела, но теперь она остывала, как могила.

«Нет». Мысль, не слово, а чистый, животный укол паники, острый, как игла в сердце. Он же был здесь. Я сама чувствовала его жар, его лихорадочную дрожь перед тем, как я легла спать – он ворочался, бормотал что-то бессвязное. Он не мог просто уйти. Не в такую ночь, когда небо рычало, как раненый лев, а ветер стучал в ставни кулаками, полными ярости.

Тишина, последовавшая за ударом, была хуже грома. Я прислушалась к дыханию дома, к этому хрупкому ритму, что связывал нас всех в одну нить выживания. Из-за тонкой перегородки доносился тяжёлый, ровный храп отца и тихое, прерывистое посвистывание матери во сне, словно она пыталась насвистеть мелодию забытой колыбельной, чтобы унять ночные тени. Они спали. Вопреки всему, вымотанные до последней капли – отец с его мозолистыми руками, мать с её усталыми глазами, – они спали крепким, мёртвым сном, и в этом была какая-то жуткая, противоестественная нормальность. Их сон был формой капитуляции, последним приютом, куда не долетали ни раскаты грома, ни тревоги за детей, ни тот шепот в ушах, что нашептывал о приближающихся тенях.

Вторая молния рассекла небо, как нож – плоть. Хищным зигзагом вонзилась где-то совсем рядом, за окном, оставляя после себя запах палёного озона, едкий и металлический, что щипал ноздри. Вспышка осветила комнату на миг до жуткой проявленности – голые стены, покрытые паутиной трещин, как шрамами от былых бурь, тени, пляшущие в углах, словно притаившиеся демоны, и пустую, смятую постель брата, где простыня ещё хранила вмятину от его тела, но теперь она казалась могилой. Сердце моё провалилось в пустоту, а потом выскочило в горло, бешено колотясь. По коже побежали мурашки, холодный ужас сковал тело, начиная от кончиков пальцев и поднимаясь волной к затылку, где волосы встали дыбом. Йен. Где он?

Надо будить родителей. Кричать. Поднимать на ноги всю деревню, с её сонными тенями и перешёптываниями у очагов. Но ноги не слушались, приросли к матрасу, как корни к земле, а голос застрял в пересохшем горле. Я видела их сонные, испуганные лица – отца с его бородой, спутанной сном, матери с её руками, что всегда пахли хлебом и травами, – их немой вопрос, полный беспомощности, и понимала: это ничего не изменит. Если это Всадники, они никого не спасут, их копыта растопчут всех, кто встанет на пути. Если это просто гроза – зачем будить эхо страхов в сердцах соседей? Мало ли куда вышел Йен? Ему плохо, жар жжёт его изнутри, может, воздуха захотелось, чтобы остудить этот внутренний пожар? Воды, холодной, из колодца, чтобы смыть пот с лица? Эта жалкая, слабая надежда заставила меня двигаться. Одеваться. В темноте, на ощупь, я натянула грубую шерстяную юбку, пропитанную запахом дыма от очага, старую кофту, что обнимала тело, как вторая кожа, но теперь казалась слишком тяжёлой. Пальцы плохо слушались, путались в завязках, будто чужие, онемевшие от холода ночи, мысли метались, как пойманные в ловушку птицы. Каждый шорох за окном – то ли ветер в листве, то ли шаги, – отдавался в висках.

Третья молния. Она ударила, казалось, прямо в макушку нашего дома, разрывая крышу невидимым копьём. Ослепительно-белый свет ворвался в щели ставней, затопив комнату на мгновение слепящим, мертвенным сиянием, где каждый предмет предстал в резком рельефе.Это уже не было просто грозой. Это было нападение. Небо объявило войну нашей хлипкой крепости, а его молнии – стрелы, нацеленные в наши сердца.

Я, не дыша, приоткрыла дверь в основную комнату, и сквозняк лизнул лицо холодным языком, неся с собой запах сырости и сна. Родители не проснулись. Отец повернулся на другой бок, его храп на миг прервался, и он что-то пробормотал во сне, а мать автоматически приткнулась к его широкой спине, ища защиты даже в мире снов, её рука легла на его плечо, а пальцы сжались в кулак. Эта картина – такая обыденная, с их спутанными одеялами и тихим дыханием, и такая хрупкая, как стекло, – пронзила меня острее любой молнии, разрывая грудь на части. Нет. Я не стану их будить. Не стану вносить в их жизнь новый виток ужаса, не стану красть этот последний островок покоя. Если это конец – пусть хоть последние мгновения их покоя никто не нарушит. Пусть их сон будет тем единственным миром, куда Всадники не смогут добраться, где отец всё ещё сильный, а мать – тёплая, как летний хлеб.

Я натянула сапоги, пальцы одеревенели от холода и страха, шнурки будто стали живыми змейками, выскальзывая из непослушных пальцев, и каждый узел казался последним, что удержит меня от падения в бездну. Я чувствовала себя предательницей, крадущейся по собственному дому, уносящей с собой горечь возможной потери, которую они узнают лишь утром – если рассвет не принесёт с собой только пепел и тишину.

Четвёртый удар. Он прозвучал чуть дальше, но от этого не менее угрожающе. Вспышка осветила дорогу за окном серебристым блеском, выхватив из тьмы лужи, а раскат прокатился по небу долгим гулом. Сердце моё ёкнуло и замерло, пропустив удар, а потом рванулось вперёд, как лошадь под хлыстом. Молния ударила в поле. В то самое поле, где я нашла его в тот раз – пьяного, беспомощного, потерянного в тумане своих демонов, с глазами, полными теней, что он прятал от всех. Глупая, безумная мысль родилась в голове, разогретой страхом: а что если… они указывают путь? Семь ударов… семь молний… Нелепая, детская магия отчаяния, но другой надежды у меня не было. Это был зов, и я должна была на него откликнуться, даже если он уведёт меня прямиком в пропасть.

Я отворила наружную дверь и выскользнула в ночь. Воздух был насыщен электричеством, пах мокрой землёй, прелыми листьями и грозой, тяжёлой, металлической. Небо, чёрное-чёрное, как чернила, разрывали всполохи где-то за лесом, где деревья склонялись, шепча молитвы. Я замерла на пороге, вглядываясь в мглу, сердце стучало в ушах. Ничего. Ни души. Только завывание ветра в ветвях и тревожный шепот дождя, который только-только начинал сеять тяжёлые, редкие капли, падающие на кожу с лёгким шлепком

«Йен!» – крикнуть? Нет. Нельзя. Крик мог разбудить родителей. Горло сжалось спазмом, и я подавила этот порыв, закусив губу до крови – солёный вкус смешался со вкусом страха, металлическим и горьким, стекая по подбородку.

Я побежала. Не вокруг дома, как думала сначала, осторожно огибая лужи, а напрямик, через огород, к тропинке, ведущей в поле. Колючие ветки малины хлестали по ногам, царапая кожу сквозь ткань, оставляя жгучие полосы, цеплялись за юбку, рвя подол с треском, мокрая трава леденила босые ступни внутри сапог. Я бежала, спотыкаясь о кочки, что выныривали из темноты. Воздух свистел в ушах, смешиваясь с нарастающим шумом дождя. Мир сузился до полоски грязной тропы, до темноты впереди, что манила и пугала, и до бешеного стука крови в висках.

Пятая молния. Снова в поле. Чётко, недвусмысленно. Я увидела на миг знакомый пригорок, корявый дуб на его вершине, раскинувший ветви, как когтистые руки, на мгновение окрашенный в неестественный, фиолетовый цвет. Я прибавила скорости, хотя ноги стали ватными, подкашиваясь на каждом шагу, а в боку закололо.

И тут хляби небесные разверзлись окончательно. Ливень обрушился внезапно и сокрушительно. Он хлестнул по лицу, залил глаза и моментально промочил одежду насквозь. Бежать стало невыносимо тяжело – сапоги вязли в размокшей земле, превратившейся в жижу, чавкающую под ногами, мокрая юбка облепила ноги, сковывая движение, тянула вниз, к этой земле, которая так и хотела принять меня в свои объятия. Я боролась с ней, с ветром, что хохотал в лицо, с дождём, что бил, как плеть, с собственной слабостью, выдёргивая ноги из хлюпающего плена.

Шестая молния осветила мир всполохом апокалипсиса – синим, мертвенным пламенем, что на миг заморозило хаос в статуе. И в её синевато-мёртвенном, на миг застывшем свете я увидела Его.

На пригорке, под одиноким дубом, стоял Йен. Неподвижный, как изваяние из чёрного гранита, спиной ко мне. Ливень хлестал его по спине, по плечам, вода ручьями стекала с его тёмных волос. Он был без плаща, в одной тонкой рубахе, прилипшей к телу и светящейся в темноте мокрым шёлком, обрисовывая каждый мускул, каждую линию его напряжённой спины. И над ним, сквозь разрывы туч, бил холодный, равнодушный свет луны, окутывая его призрачным, неземным сиянием, будто он уже принадлежал другому миру – миру теней и эха – и был лишь памятником самому себе, одиноким и обречённым.

«Йен…» – его имя застряло у меня в горле беззвучным спазмом. Он был жив. Цел. Но вид его был таким неестественным, таким пугающим, что ноги подкосились, и я притормозила. Затем я спряталась за стволом старой ольхи, вжалась в шершавую, мокрую кору, что царапала щёки, пытаясь унять дрожь, что била тело мелкой судорогой, и пыталась отдышаться. Что он делает? Зачем он здесь, под этим проклятым дубом, в разгар бури? Вопросы бились в голове, но ответа не было – только ледяной ужас, ползущий по позвоночнику.

И он начал двигаться. Медленно, ритуально, как во сне. Широко расставил ноги, вобравшись в землю корнями, поднял голову к небу, к бушующей стихии, подставив лицо под удары ледяных струй, что хлестали по щекам, по векам, смывая пот и слёзы. А потом раскинул руки в стороны, будто отдавая себя целиком – ладони раскрыты, пальцы дрожат, как листья на ветру. Поза была одновременно жалкой и величественной.

– Йен! – на этот раз крик вырвался, сорвавшись с губ хриплым воплем, который тут же утонул в рёве непогоды.

Он не обернулся. Не услышал или сделал вид. Был глух ко всему, кроме зова, звучавшего в его собственной душе – зова, что гремел громче грома, глубже, в костях и крови.

Седьмая молния. Она ударила не в поле, а куда-то совсем рядом, ослепив и оглушив, как взрыв в замкнутом пространстве. Казалось, мир взорвался в белом огне, вспышка прожгла веки даже сквозь сомкнутые глаза, оставив после себя радужные круги. И в оглушительной тишине я услышала его голос.

– ЗАБИРАЙТЕ МЕНЯ! Я ЗНАЮ, ЧТО ВЫ ЗДЕСЬ! Я ЖДАЛ ВАС, СЛИШКОМ ДОЛГО ЖДАЛ! ЗАБИРАЙТЕ! Я НЕ БОЮСЬ, Я ГОТОВ! – слова его хлестали воздух, полные ярости и мольбы, и в них сквозила та самая лихорадка, что жгла его изнутри, делая голос хриплым.

Лёд в моих жилах сменился адреналином, жгучим и стремительным, как лесной пожар. Я выскочила из-за дерева, побежала к нему, по колено в грязи, что чавкала под сапогами, спотыкаясь о корни, падая на колени в лужи, снова поднимаясь, не чувствуя ни усталости, ни холода, ничего, кроме всепоглощающей потребности до него добраться – обнять, встряхнуть, вытащить из этой бездны.

– Йен! Йен, нет! Что ты говоришь, чёрт возьми?! – я подбежала к нему, схватила за руку, пальцы впились в его запястье, как когти. Его кожа была обжигающе горячей, даже сквозь ледяной дождь, будто внутри него пылал пожар, неугасимый и яростный, передающийся мне через прикосновение. – Очнись! Это я, Селеста!

Он обернулся на мой крик, и его лицо в полумгле было неузнаваемым – искажённым безумием, что плясало в чертах, делая их чужими. Глаза горели, но были пусты, устремлены куда-то внутрь себя или в потустороннее, сквозь меня, сквозь этот мир, не фокусируясь на моём лице. Дождь стекал по его щекам, смешиваясь с чем-то, что было похоже на слёзы, но слёзы не от горя, а от исступления – они блестели, как осколки стекла, падая на землю.

– Селеста?Ты… как ты здесь? Уходи. Уходи отсюда, пока не поздно. Сейчас же. Ты не должна этого видеть, не должна… – он попытался высвободить руку, но хватка моя была железной, пальцы белели от напряжения.

– Что видеть, Йен? Что ты несёшь? – я трясла его, вцепившись в рубаху, мокрую и тяжёлую, чувствуя под пальцами жар его тела, как от печи. – Ты болен, у тебя жар! Пойдём домой, ну пожалуйста! Мама уже волнуется, она всегда чует, когда ты… когда мы в беде. Помнишь, как в детстве? Ты обещал, что всегда вернёшься ко мне!

– Поздно, Селеста! Поздно для обещаний, для сказок у очага! – он крикнул, и в его глазах мелькнула та самая знакомая ярость. – Ты ничего не понимаешь! Они уже здесь! Я чувствовал это всё время – эти дни, эта слабость, что вползала в кости, этот огонь внутри, что жрал меня заживо… это был знак! Знак, что они в пути! А сегодня… сегодня я знал, слышал их шаги в голове, их шепот в крови! Я вышел их встретить!

– Почему? – закричала я, и мой голос сорвался в истерике. – Почему они придут именно за тобой? Что ты сделал, Йен?

– Я не хотел! Клянусь тебе, сестрёнка, я не хотел навлечь это на нас! Я хотел защитить тебя, всех – маму с её тихими песнями, отца с его вечными историями о былом. Но я не смог! Во мне нет этой силы, той, что в тебе тлеет, как искра! Есть только эта… эта ярость! Эта боль, что раздирает на части! Они приходят за такими, как я! За теми, кто горит изнутри, кто зовёт их сам, не зная того! Мы для них как факелы в ночи, Селеста – видимые, манящие!

Он рванулся, пытаясь оттолкнуть меня, его рука дёрнулась резко, но я вцепилась в него мёртвой хваткой, обвивая руками его горящую руку, прижимаясь к нему мокрой щекой, чувствуя, как его жар проникает сквозь холод, как биение его сердца эхом отдаётся в моём.

– Нет! Это неправда, Йен! Чушь, которую они нашептали тебе в бреду! – я рыдала, и слёзы тут же смывало дождём, смешиваясь с водой и грязью, стекая по лицу горячими дорожками. – Мы спрячемся! В лесу, в старой хижине, где прятались детьми!

Он посмотрел на меня, и на миг в его безумных глазах что-то дрогнуло – трещина в броне, просеялась, как луч сквозь тучу. Сквозь маску исступления проглянул тот самый мальчик, мой брат, который боялся темноты и любил слушать сказки у очага, его губы дрогнули в полуулыбке, горькой и нежной.

– Сестрёнка… моя маленькая, упрямая сестрёнка, с твоими косичками и этим взглядом, что режет острее ножа… – он попытался поднять руку, дотронуться до моего лица, стереть каплю с щеки, но пальцы его дрожали. – Ты не можешь помочь. Никто не может. Это моя дорога, я выбрал её своей злостью, своим страхом, что гнил во мне, как яд. Они уже в меня вошли. Уходи. Пожалуйста, ради меня. Я не хочу, чтобы ты видела конец. Не хочу, чтобы ты помнила меня таким – сломленным, зовущим их. Забудь эту ночь. Живи. Для мамы, что поёт тебе колыбельные… для отца, что учит тебя плести сети… для себя, Селеста. Ты – огонь, что не погасить.

– Нет! – мой крик был полон не только ужаса, но и гнева – гнева на него, на его смирение, что жгло меня, как кислота, на эту несправедливость, что крушила наш мир.

И в этот миг воздух вокруг изменился. Ливень не прекратился, но его шум словно ушёл куда-то далеко, приглушённый новой, абсолютной тишиной, что сжимала барабанные перепонки. Пахнуло озоном – густым, удушливым, – и… холодом. Могильным холодом, идущим из ниоткуда, из трещин в реальности, обжигающим лёгкие, как иней на оголённой коже. Он вырывался изо рта густыми, тяжёлыми клубами пара. По коже побежали мурашки, а волосы на затылке зашевелились. Мир затаил дыхание, и в этой паузе послышался далёкий, нечеловеческий шёпот – или это эхо в голове?

Они появились без звука. Просто возникли из мрака и ливня, как кошмар, становящийся явью, материализуясь из самой тьмы, из самого страха, что таился в нас. Ни топота копыт, ни шелеста плащей.

Я никогда не видела их так близко. Издалека, с зажмуренными глазами, украдкой, в полуснах – да. Но сейчас они были здесь, в двадцати шагах, и они были огромными, больше, чем можно было представить в самых чёрных грёзах – исполинскими, подавляющими, как сама ночь.

Чёрные кони, выше любой деревенской лошади, с гривами, что текли, как нефть, и мордами, вытянутыми в оскал вечности. Их мышцы перекатывались под мокрой, лоснящейся кожей, копыта, подкованные во тьме не издавали ни звука, не оставляли следов на размокшей земле, словно они скользили по воздуху. Глаза сияли тусклым багровым светом, в котором не было ни злобы, ни жизни – лишь пустота и холодная решимость. Но страшнее были всадники. Высокие, закутанные в чёрные плащи, колышущиеся на ветру. Их руки в тёмных перчатках сжимали поводья с неестественной неподвижностью. И маски. Грубая, плотная ткань, темная и безликая. Они скрывали нос и рот, оставляя глаза в тени широких полей шляп, и от этого их невидящие лица казались еще более чужими и пугающими. Вспышки молний выхватывали из мглы лишь искаженные тени их профилей и отблески дождя на мокрой материи. И первый из них… у него был длинный черный кнут, витый, как змея. Они двигались не спеша, идеальной рысью, как части одного механизма.

– Нет! Нет! Уходите! – закричала я, повиснув на руке брата, пытаясь оттащить его, увести, спрятать за своей спиной, такой маленькой и беспомощной перед этой стеной тьмы. – Йен, побежим! Давай, ну же! В лес, за дуб – они не посмеют! Ещё не поздно! ПОЖАЛУЙСТА, ЙЕН, БЕГИ СО МНОЙ!

Он вырвал руку, резко, но без злобы – его пальцы скользнули по моим, оставив след жара. Его лицо исказила гримаса – не страха, а странного, торжествующего отчаяния, облегчения от конца муки, как у узника, что видит ключ в замке. Он принял это. Принял их, как неизбежность.

– Беги, Селеста. Этого не избежать, не переиграть, как в твоих играх с ветром. Я не хотел… не хотел этого для тебя, для нас, – он посмотрел на меня, и на миг в его безумных глазах мелькнул тот самый брат, мой брат, который смеялся над моими косичками и гладил меня по голове после кошмаров. – Я так счастлив, что ты – моя сестра. Ты всегда была сильнее меня – с твоим упрямством, что гнёт дубы, с твоим сердцем, что бьётся, как барабан свободы. Сильнее всех нас. Просто… живи. Вспоминай меня не таким, а тем, кто учил тебя ловить звёзды в ладони. И прости меня. Я недостоин. Недостоин такой сестры… таких родителей, что дали нам жизнь в этом аду.

И он поднял меня, как тряпичную куклу, со всей своей запредельной, болезненной силой, и швырнул от себя в грязь. В этом движении не было злобы – только последняя попытка оттолкнуть от пропасти.

Я отлетела, кувыркнулась по мокрой земле, ударилась головой о кочку, и мир поплыл, закружился в вихре боли и искр, наполнился звоном в ушах, острым, как осколки. Я пыталась подняться, но тело не слушалось, захлёбываясь кашлем, глотая грязную, горькую воду, что хлестала в рот, смешанная с землёй и кровью. В ушах звенело, а в глазах темнело.

Когда зрение прояснилось, залитое водой и слезами, что жгли щёки, я увидела, что они уже совсем рядом. Остановились, как статуи в аду. Первый всадник, с кнутом, был в трёх шагах от Йена – его конь дышал тихо, пар вырывался из ноздрей густыми клубами, но звука не было. Йен стоял на коленях. Он больше не смотрел на небо, на тучи, что ревели. Он смотрел на них. И ждал. Его поза выражала не покорность, а вызов – плечи расправлены, подбородок вздёрнут, глаза горят, несмотря на дрожь в руках. Последний вызов, как у воина перед казнью.

Первый всадник двинулся, не спешиваясь. Он лишь взметнул руку, и тонкий кнут со свистом рассёк воздух – свист был высоким, пронизывающим, как визг ножа по стеклу, – обрушившись на спину Йена со страшной, бездушной эффективностью. Йен согнулся, издав сдавленный, горловой звук, больше похожий на хрип, чем на крик, и упал лицом в грязь.

– НЕТ! – мой собственный крик разорвал горло. Я поползла к нему, цепляясь руками за скользкую землю, ногти ломались о камни, грязь забивалась под кожу. – Пожалуйста! НЕТ! ОСТАВЬТЕ ЕГО! Он ничего не сделал! ВОЗЬМИТЕ МЕНЯ, СЛЫШИТЕ?

Но меня не слышали – или не хотели. Двое других всадников, те, что стояли в строю третьими, легко соскочили с коней. Их движения были выверенными, отработанными, лишёнными всякой суеты, всякой человеческой торопливости или эмоций. Один перевернул Йена на спину, тот не сопротивлялся, лишь слабо застонал. Другой достал из кожаной сумки у седла тёмные верёвки, и они связали ему руки и ноги с механической быстротой, петля за петлей, узел за узлом. Потом один взвалил его тело поперёк седла своего коня, а второй достал чёрную маску из грубой ткани, и натянул её на голову Йена, скрывая его лицо, его последний взгляд – полный любви и боли, – его последний вздох, что вырвался паром. Всё. Готово. Процесс занял несколько секунд – бесчеловечно быстрых и эффективных, как механизм, что перемалывает жизни в пыль.

Я поднялась. Не помню как – ноги дрожали, мир плыл в тумане боли, виски пронзала игла, но я встала. Встала на колени, потом на ноги, вся в грязи, что липла к коже, в крови, что сочилась из ссадин, в слезах, что жгли глаза.

– Нет… – прошептала я, обращаясь к ним. Мои ноги подкосились, и я едва удержалась, протянув к ним руки в немой мольбе. – Пожалуйста… отпустите его. Он же… он же хороший. Мой брат. Он спасал птенцов из гнёзд, делил последний кусок хлеба. Оставьте его. Возьмите меня. Я буду… я буду делать всё, что скажете. Буду служить, молчать, терпеть. Только верните его!

Они не слышали. Или не хотели – тишина их была красноречивее слов. Двое всадников уже вернулись в строй, их кони фыркнули тихо, как вздох. Тот, что был первым чуть отделился от остальных. Его лицо повернулось ко мне. Я почувствовала на себе тяжесть этого взгляда, идущего из-под тени широких полей шляпы. В них не было ни гнева, ни любопытства, ни жалости – лишь пустота, бесконечная, как космос, поглощающая свет.

Он что-то сказал. Вернее, не сказал, а издал звук – тихий, шипящий, похожий на шелест сухих листьев под ногами или на скрежет камня по камню, на лёгкий свист ветра в пустоте. Ничего человеческого. Ничего живого. Это был звук самой пустоты, самой смерти – он проник в уши, в кости, оставляя осадок холода.

И тогда он медленно, очень медленно покачал головой. Нет. Этот жест, исполненный вселенского безразличия был страшнее любого удара кнута. Он был окончательным приговором не только Йену, но и мне, и всем нам – родителям, спящим в тепле, деревне, что шепталась у очагов. Мы были ничем. Пылью под копытами. И нас сдувало ветром, без жалости.

Он развернул коня. Строй тронулся. Сначала шагом, копыта скользили бесшумно, потом рысью, набирая скорость, затем перешли на галоп – ветер взвыл снова, но теперь он нёс их. Они умчались в ночь, в стену ливня, растворились в ней за несколько секунд, будто их и не было. Не оставив следов в грязи. Не оставив звука, кроме эха в моей голове. Унеся с собой моего брата. Унеся часть моего мира – его смех, его тепло, его обещания. Унеся всё, что делало меня целой.

Я стояла, не в силах пошевелиться, и смотрела в ту пустоту, где они только что были – чёрную дыру в ткани ночи. Дождь снова обрушился на землю с прежней силой, словно пытаясь смыть следы кошмара, хлеща по лицу, по плечам, но он не мог смыть пустоту внутри. А потом ноги подкосились, и я рухнула на колени в ледяную, размокшую землю, что обняла меня холодно и равнодушно. Боль, холод, ужас – всё отступило, сменилось одним чёрным чувством. Пустотой, что звенела, как колокол в пустом храме.

Я не кричала. Не рвала на себе волосы, не билась в истерике. Я просто упала лицом в грязь, в эту жидкую, холодную глину, что пахла разложением и солью, и забилась в беззвучных, сухих конвульсиях. Мои пальцы впились в землю, сжимая её, пытаясь ухватиться за что-то, что удержало бы меня здесь и не дало упасть в бездну, но земля была холодной и мёртвой. Как и всё вокруг. Где-то вдали пробился сквозь тучи одинокий луч луны, упал на место, где только что стоял Йен, осветив его – пустое пятно травы, смятое, но уже забывающее форму. Пустота.

Он ушёл. Они забрали его, утащили в свою тьму, где нет места для света. А я осталась лежать здесь. В грязи, что липла к щекам, под ледяным, безразличным дождём. Одна. С эхом его слов в голове.

И тишина после семи ударов молний оказалась самым громким звуком на свете. Она звенела в ушах, давила на виски, была тяжёлым, беззвучным колоколом, отбивающим такт моему одиночеству – тик-так, тик-так, каждый удар – шаг в пропасть. И в этом звоне я слышала его последний шёпот, надломленный и нежный: «Прости меня». И тишина, пришедшая ему на смену, была страшнее любого его крика – она шептала: «Ты одна. Навсегда».

Если вам понравилась глава и вы ждете продолжения – подписывайтесь на мой телеграм-канал: Адель Малия | автор. А ещё там много информации о других книгах и расписание выхода глав❤️

Глава 5: Рассвет цвета пепла

Трек: Again – Earshot – Глава 5

Я не знаю, сколько я так лежала. Час, вечность. Время растворилось в ледяном дожде, в грязи, что липла к щекам, как погребальная маска, в пустоте, что разверзлась внутри меня, поглотив всё – боль, страх, даже слёзы. Мир сузился до клочка размокшей земли под моими пальцами, пахнущей озоном и тленом, и до тяжёлого, свинцового неба, с которого капала безразличная вода. Она смывала кровь с разбитых коленей, но не могла смыть эхо его последнего шёпота: «Прости». Не могла заглушить звук кнута, рассекающего воздух, и тот глухой, влажный хрип, что вырвался из его груди. Моё тело было лишь набором костей и кожи, из которого вынули душу, оставив только звенящую пустоту.

Дождь постепенно стихал, превращаясь в назойливую морось, словно небо устало плакать. На востоке горизонт начал светлеть, окрашиваясь в больной, серо-лиловый цвет – цвет старого синяка. Рассвет. Он пришёл, как всегда, неумолимый и равнодушный, будто этой ночью ничего не случилось. Будто мир не треснул пополам, и его лучшая половина не провалилась в бездну. Я смотрела на этот уродливый восход, и во мне не было ничего, кроме глухого желания, чтобы солнце никогда больше не вставало, чтобы вечная ночь укрыла мой позор и моё горе.

Тело, окоченевшее и непослушное, начало подавать признаки жизни. Дрожь пробежала от пяток до затылка. Холод пробрался в самые кости. Я поднялась. Медленно, с усилием, будто мне сто лет, и каждый сустав протестовал скрипом. Ноги не держали, подкашивались. Мокрая одежда, тяжёлая, как кольчуга, тянула к земле. Я побрела домой, шатаясь и не разбирая дороги. Мир был размытым, нечётким, словно я смотрела на него сквозь мутное стекло. Деревня просыпалась. Где-то скрипнула дверь, мелькнула тень в окне. Я чувствовала на себе их взгляды – любопытные, испуганные, – но не поднимала головы. Я была ходячим призраком, вестником беды, и несла своё горе, как заразную болезнь.

Дверь нашего дома была приоткрыта. Из щели бил тёплый, жёлтый свет очага. Они не спали. Ждали.

Когда я переступила порог, живая и мёртвая одновременно, вся в грязи, с прилипшими к лицу волосами, они оба вскрикнули. Мать бросилась ко мне. Её руки, тёплые, пахнущие дымом и тревогой, обвили мои ледяные плечи. Отец подскочил со своего места у огня, его огромное тело дрожало.

– Селеста! Девочка моя! Где ты была? – голос матери срывался, дрожал, полный слёз облегчения. – Мы проснулись… Йена нет, тебя нет… Мы думали… Господи, мы думали самое страшное! Где он? Он в лесу? Упал, ушибся? Мы найдем его, дочка, только скажи, где он!

Отец обнял нас обеих своими могучими руками, прижал к своей широкой груди так, что захрустели кости. Я чувствовала, как бешено колотится его сердце, отдаваясь в моей грудной клетке.

– Что случилось? – его голос был хриплым рёвом раненого медведя. Затем он встряхнул меня за плечи, заставляя посмотреть на него. – Где Йен?

И тогда плотина прорвалась. Всё, что я держала в себе там, в поле, – вся боль, весь ужас, вся бездонная пустота – хлынуло наружу одним-единственным словом, которое разорвало мне горло.

– Забрали, – прошептала я, и этот шёпот был громче крика.

Я смотрела в их глаза – в испуганные, полные надежды глаза матери, в суровые, требующие ответа глаза отца, – и повторила громче, отчётливее, вбивая каждое слово, как гвоздь в крышку гроба.

– Они. Забрали. Йена.

Лицо матери исказилось, будто она проглотила стекло. Она отшатнулась, её руки безвольно упали. Отец замер, его объятия ослабли, он смотрел на меня, не мигая, и я видела, как в его глазах гаснет свет, как рушится его мир.

– Нет… – выдохнула мать. – Нет, дочка, ты ошиблась… Это был сон, кошмар… Ты промокла, замёрзла… Он вернётся. Он всегда возвращается…

– Молчи, – глухо произнёс отец, обращаясь к матери, и голос его надломился. – Посмотри на нее. Посмотри в ее глаза.

А потом меня накрыло. Я закричала. Нечеловеческим, звериным голосом, полным такой боли, что задрожали стены. Я билась в руках отца, колотила его кулаками в грудь, не чувствуя боли в сбитых костяшках. Это был вой самки, у которой отняли детёныша, первобытный, лишённый слов, состоящий из чистого страдания. Я кричала имя Йена, кричала проклятия, кричала бессвязные, обрывочные фразы. Это была истерика – чёрная, удушливая волна, которая поднялась из самых глубин и накрыла меня с головой. Я рыдала, захлёбываясь слезами и соплями, тело сотрясалось в конвульсиях. Отец держал меня крепко, шепча что-то – «Тише, дочка, тише, моя пташка», – но его голос тонул в моём вое. Мать опустилась на пол, закрыв лицо руками, её плечи беззвучно содрогались. Она тоже плакала. Наш дом, наша маленькая крепость, превратился в обитель горя.

Они успокоили меня. Усадили у огня, закутали в сухое одеяло, влили в рот горячий отвар из трав, обжигающий и горький. Я пила, не чувствуя вкуса, и смотрела в огонь, который плясал, как безумный, отражаясь в моих пустых глазах.

На площади зазвонил колокол. Тяжёлые, скорбные удары. Созывали всех. Ритуал.

Отец тяжело поднялся.

– Надо идти.

– Я не пойду, – сказала я тихо, но твёрдо. – Не пойду на площадь. Я не хочу это слышать. Не хочу слушать, как Элиас бесстрастным голосом объявит, что… что его больше нет. Для меня он не станет просто именем в их списке.

– Это наш долг, Селеста, – устало произнёс отец. – Почтить его память. Быть там. Вместе со всеми.

– Почтить? – я горько усмехнулась. – Стоять в толпе и покорно слушать приговор? Делать вид, что это нормально? Это не почтение. Это унижение. Я не хочу в этом участвовать. Я не верю, что он ушёл просто так. Он что-то говорил… про огонь внутри, про то, что они приходят за такими… Он звал их. Сам.

Отец тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу.

– Это бред, дочка. Горячечный бред. Он был болен. Мы все видели. – Он положил руку на плечо матери, помогая ей подняться. – Оставайся дома. Мы пойдём. Мы должны.

Они ушли, оставив меня одну. Я сидела у огня, кутаясь в одеяло, и слушала тишину. Дом казался огромным и пустым. Каждый скрип половицы, каждый вздох ветра за окном отдавался в ушах гулким эхом. Я побрела по комнате, касаясь вещей, которых касался он. Вот его недоструганная фигурка птицы на подоконнике – он обещал доделать её для меня ко дню урожая. Вот его поношенные сапоги у двери, всё ещё хранящие форму его стопы. Каждое прикосновение было как удар ножом.

Я заварила себе ещё чаю, пытаясь успокоиться, согреться. Но холод шёл изнутри.

Я думала о его словах. «Они приходят за теми, кто горит изнутри». Что он имел в виду? Ярость? Ненависть? Но это было в нём всегда. Что изменилось в последние дни?

И тут я вспомнила. Не просто злость и отрешённость. Ему было плохо. По-настояшему плохо.

Я встала и пошла в нашу комнату. К его лежанке. Я искала. Не знаю что. Записку. Какой-то знак. Ответ. Я начала перебирать его вещи, сначала аккуратно, потом всё более лихорадочно, скидывая их на пол. Старая рубаха, пахнущая потом и дождём. Нож, который он так и не успел доточить, – холодная, мёртвая сталь. Несколько потрёпанных книг, которые мы читали вместе, с загнутыми уголками на страницах о героях и драконах. Ничего. Ничего необычного. Только простыни… Они были влажными, липкими от высохшего пота, скомканные в тугой узел. Я вспомнила, как он метался последние ночи, как жаловался на жар, на слабость, которую он, такой сильный, ненавидел больше всего. Это была не просто злость на мир. Это была болезнь, настоящий пожар, сжигавший его изнутри. Чувство вины ледяной змеёй скользнуло под рёбра. Я видела. Я знала. И ничего не сделала. Списала всё на его дурной нрав.

Может, это было предупреждение? Знак, который мы все проглядели? Я гнала эти мысли. Я не хотела ни о чём думать. Я легла на его холодную постель, вдыхая его запах – запах пота, железа и чего-то ещё, неуловимо родного, – и провалилась в тяжёлый, вязкий сон без сновидений.

***

Я проснулась от стука в дверь. Солнце стояло уже высоко, его лучи пробивались сквозь ставни, рисуя на полу яркие квадраты. Родителей всё ещё не было.

Стук повторился настойчивее. Я, пошатываясь, встала, накинула одеяло на плечи и пошла открывать.

На пороге стоял Лоран. Он выглядел уставшим и подавленным. Тёмные круги под глазами, лицо бледное. Увидев меня, он вздрогнул.

– Селеста… – его голос был тихим, полным сочувствия. – Я был на площади. Они… Элиас записал его имя. Мне так жаль, что мне пришлось это услышать. Что всем нам пришлось.

И я снова заплакала. Тихо, без истерики, как плачут от бессилия. Горячие слёзы катились по щекам, и я не вытирала их. Он шагнул внутрь, закрыл за собой дверь и обнял меня. Крепко, но осторожно. Я уткнулась лицом в его плащ, пахнущий дождём и старыми книгами, и рыдала, пока слёзы не кончились.

Он держал меня, ничего не говоря, просто гладил по волосам, и в его молчании было больше утешения, чем в любых словах.

– Это… – сказал он наконец, когда я немного успокоилась. Он отстранился, но продолжал держать меня за плечи, вглядываясь в моё лицо. – Это никогда не касалось меня так близко. Раньше это были имена. Горькие, да. Но… чернила на бумаге. Трагедии, ставшие статистикой. А Йен… я помню, как он спорил со старостой. Как горели его глаза. Он не был просто чернилами. – В его взгляде мелькнуло что-то твёрдое, решительное. – Я не могу просто перевернуть страницу. Не в этот раз. Я хочу этим заняться. Серьёзно.

Я непонимающе посмотрела на него.

– Когда тебе станет чуть-чуть получше… – продолжил он, и его голос стал почти шёпотом. – Приходи в дом Хроников. В наш архив. Я буду ждать. Йен искал закономерность. Он кричал на нас, злился, но он думал. Он пытался бороться, как умел. Просто принять его уход, просто похоронить пустой гроб и ждать следующего – это значит предать его. Мы должны что-то придумать. Найти какую-то зацепку. Что-то, что мы упускали все эти годы. Вместе.

Его слова ударили меня, как пощёчина. Боль, которая на миг утихла в его объятиях, вспыхнула с новой силой, смешавшись с гневом.

– Что ты такое говоришь? – вырвалось у меня. Я оттолкнула его. – Моего брата забрали! Его, может быть, уже нет в живых! А ты предлагаешь… превратить его смерть в загадку? Искать причины? Так ты пришел убедиться, что правильно записал? Проверить детали для своего отчета? Может, тебе нужны подробности? Как свистел кнут? Как он упал?

– Селеста, я… – он растерялся, отступил на шаг, боль отразилась на его лице. – Прости. Я не это имел в виду. Да. Если нужно, я выслушаю и это. Если тебе станет легче. Но я пришел не за этим. Я пришел, потому что твой брат не сдался бы. Он бы не хотел, чтобы мы просто плакали. Он бы хотел, чтобы мы искали. Он искал сам. Злился, кричал, но он искал ответы. Просто принять это… это как плюнуть на его могилу, которой у нас даже нет.

– Он не строчка в твоём журнале, Лоран! – закричала я. – Он был моим братом! Он был тёплым, он дышал, он смеялся! А ты хочешь превратить его в головоломку!

– Нет! – его голос стал твёрже. – Я хочу превратить его в знамя! В причину бороться! Я не предлагаю тебе найти утешение в пыльных книгах, Селеста. Я предлагаю тебе найти оружие. Знание – это единственное оружие, которое у нас есть против них. Против страха.

– Оружие? – я истерически рассмеялась. – Против них? Уходи, Лоран. У меня нет сил на твои сказки. У меня нет сил ни на что.

– Ты права, – тихо сказал он, и в его голосе не было обиды, только бесконечная усталость и горечь. – Прости. Я не должен был. Не сейчас. Скорби нужно время, а не ответы. Прости меня.

Но я его уже не слышала.

– Уходи, – прошептала я, отворачиваясь. – Пожалуйста, уходи. Я хочу побыть одна.

Он постоял ещё мгновение в нерешительности. Я чувствовала его взгляд на своей спине. Потом услышала, как скрипнула дверь и он ушёл.

Я осталась одна посреди пустой комнаты. Снаружи светило солнце, пели птицы. А в моей душе была только зима. И эхо его слов: «Я предлагаю тебе найти оружие». Глупость. Безнадёжная, отчаянная глупость.

Но почему-то эта глупость, как крошечное, упрямое семечко, упала на мёрзлую почву моей души. Йен искал. Йен боролся. И я, его сестра, просто лягу и буду ждать, пока горе не поглотит меня целиком? Я вспомнила его последние слова, его взгляд. Он просил меня жить. А жить – это не просто дышать.

Семечко, брошенное Лораном, не умерло. Оно начало прорастать.

Если вам понравилась глава и вы ждете продолжения – подписывайтесь на мой телеграм-канал: Адель Малия | автор. А ещё там много информации о других книгах и расписание выхода глав❤️

Глава 6: Похороны пустоты

Pompeii – Bastille – Глава 6

Тишина после бури оказалась гуще и тяжелее, чем сам крик. Она висела в нашем доме плотной пеленой, впитываясь в стены, в грубую ткань скатерти, в наши кожи. Каждый звук – скрип половицы, звон ложки о глиняную миску – казался кощунственно громким, нарушающим установившийся траурный порядок. Мы двигались по дому, словно опасаясь разбудить кого-то, хотя единственным, кого нельзя было разбудить, был Йен.

Мать молча поставила передо мной миску с овсянкой. Её пальцы, обычно такие тёплые и уверенные, теперь были ледяными и слегка дрожали, едва не выронив посуду. Я машинально взяла её руки в свои, пытаясь согреть. Кожа её ладоней была шершавой, исцарапанной годами работы, но сейчас она казалась хрупкой, как старый пергамент.

– Спасибо, мама, – прошептала я, но она лишь безучастно кивнула, её взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, в бездну собственного горя. Она не плакала. Слёзы, казалось, выжег тот самый ночной огонь, что забрал её сына.

Отец сидел напротив, сгорбившись, а его мощная спина согнулась под невидимым грузом. Он уставился в столбики пыли, пляшущие в луче света из окна, будто пытаясь разгадать в их хаотичном движении какой-то смысл. Его большие, покрытые шрамами и мозолями руки лежали на столе ладонями вверх, пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, будто всё ещё пытаясь что-то удержать – топор, плуг, сына.

Я заставила себя есть. Овсянка была безвкусной массой, которую было трудно проглотить. Ком в горле стоял колом, и каждый глоток приходилось буквально проталкивать внутрь. Но я ела. Это было маленькое, ежедневное усилие, попытка сохранить связь с миром, который рухнул вчера ночью. Вчерашняя истерика выжгла меня дотла, оставив после себя не пустоту, а холодную, стальную решимость. Узнать. Понять. Не для того, чтобы вернуть – эта надежда была похоронена в грязном поле, – а чтобы его уход не стал просто строчкой, одной из многих.

Внезапно я вспомнила лицо Лорана – растерянное, обиженное, в последний миг перед тем, как я захлопнула перед ним дверь. Острый стыд скрутил мне желудок. Я набросилась на единственного человека, который предложил не смириться, а действовать.

– Мне нужно… найти Лорана, – тихо сказала я, и мой голос, хриплый от слёз, прозвучал неестественно громко в давящей тишине. – Извиниться.

Отец медленно поднял на меня глаза. В них не было ни осуждения, ни одобрения – лишь животная усталость.

– Кому? А, к парню тому, с книжками… – он махнул рукой. – Делай что должна, дочка. Нам уж всё равно. Всё равно.

Он тяжело вздохнул, и его плечи снова ссутулились.

– Пора, – прохрипел он через несколько минут, с нечеловеческим усилием поднимаясь из-за стола. Кости его затрещали. – Одевайся. Не заставляй людей ждать.

Мы надели самое тёмное, что у нас было. Чёрное платье матери висело на ней мешком, подчёркивая резко проступившие ключицы и впалые бока. Она механически повязала на голову старый чёрный платок, и он сделал её лицо крошечным, испуганным, как у ребёнка. Отец натянул свой единственный потёртый кафтан, и ткань натянулась на его напряжённых плечах. Мы вышли из дома.

На улице нас встретил холодный, влажный ветер. Он сразу же пробрался под одежду, заставив меня сжаться. Мы влились в медленный поток людей, двигающийся к кладбищу. Никто не разговаривал. Лишь шарканье ног по мокрой земле, прерывистое дыхание да изредка сдавленный всхлип нарушали гнетущее молчание. Я шла, глядя в спину отца. Его широкая спина, всегда бывшая для меня символом незыблемой защиты, теперь казалась хрупкой, готовой сломаться под тяжестью невидимого груза.

Кладбище на холме встретило нас пронизывающим до костей ветром и едким запахом свежевскопанной глины. Этот запах въелся в ноздри, стал вкусом горя. У зияющей чёрной ямы стоял простой, грубо сколоченный сосновый гроб. Пустой. Само его существование было самым чудовищным, самым циничным жестом. Мы собрались, чтобы предать земле не тело, а надежду. Мы хоронили саму возможность того, что он может вернуться.

Староста Хенрик взошёл на небольшой пригорок. Его лицо было невыспавшимся.

– Друзья… соседи… – начал он, а затем сглотнул и поправил воротник. – Мы собрались здесь, чтобы проводить в последний путь Йена, сына Эрика и Мары… В эти тёмные времена мы должны быть сильными. Держаться вместе. Память о нём… его сила… его дух…

Я перестала слушать. Слова были правильными, заученными и отполированными множеством таких же похорон. Они отскакивали от ледяной стены моего горя, не находя отклика внутри. Я смотрела на этот жалкий деревянный ящик, на его дешёвые, неотёсанные доски, и чувствовала, как из-под пепла отчаяния пробивается знакомый, почти забытый жар. Ярость. Она была живой, горячей, и она была лучше ледяного оцепенения.

Затем вперёд вышел Элиас. В его руках – та самая толстая кожаная книга, скорбная летопись нашего страха.

– Йен, сын Эрика и Мары. Унесён Тёмными Всадниками в семнадцатую ночь девятой осени их визитов. – Он сделал маленькую паузу, и воздух застыл. – Он стал двенадцатой жертвой из нашей деревни. – Элиас захлопнул книгу с глухим, финальным стуком. – Его имя записано. Его не забудут.

«Двенадцатая жертва». Эти слова вонзились в меня, как отравленный клинок. Он превратил всю жизнь моего брата – его ярость, его редкий смех, его упрямство, его боль – в сухую, безликую статистику. В строчку в гроссбухе. Холодная ярость мгновенно вспыхнула, стала жгучей, кислотной ненавистью. Я впилась ногтями в ладони, и острая боль принесла странное, почти животное облегчение.

Начался ритуал. Люди подходили по одному и бросали в яму по горсти влажной, тяжёлой земли. Звук был глухим, пугающе пустым.

Туки-тук-тук.

Каждый удар отдавался эхом в моей собственной грудной клетке, будто закапывали меня саму. Мать подошла к краю. Её тело содрогнулось в беззвучном, страшном спазме. Отец, не отпуская её руки, своей свободной ладоней зачерпнул земли и бросил её вниз. Его лицо было маской из камня и боли.

Когда подошла моя очередь, я замерла на краю. Я не могла. Не могла совершить этот жест капитуляции. Не могла бросить горсть земли в лицо его памяти. Я просто стояла и смотрела в чёрную, сырую глубину, и внутри всё сжималось в тугой комок.

Люди начали расходиться. Тихо, понуро, не глядя друг на друга. Но я заметила группу людей, оставшихся в стороне. Столичные чиновники. В своих добротных, тёплых плащах, с гладкими, сытыми лицами, они выглядели пришельцами с другой планеты. Теперь, когда церемония окончилась, они деловито подошли к Хроникам. Тот самый Краснолицый, которого я запомнила в таверне, что-то быстро и настойчиво говорил Элиасу, тыча коротким толстым пальцем в развёрнутый на ладони лист бумаги. Элиас кивал, его лицо оставалось непроницаемой маской бюрократа. Другой, Остроносый, о чём-то расспрашивал одного из младших Хроников – юношу с испуганными глазами. Тот нервно покусывал губу, переминался с ноги на ногу и бросал униженные взгляды на своего начальника.

Они работали. Составляли отчёты. Описывали нашу боль, наш разорванный на части мирок на своём казённом, бесчувственном языке. Мой брат для них был не трагедией, а инцидентом. «Случаем № 12», требующим аккуратной фиксации и подачи в вышестоящие инстанции. Кровь ударила мне в голову. В висках застучало. Я почувствовала, как дрожь бежит по моим рукам, как сжимаются кулаки, и ногти снова впиваются в заживающие ранки на ладонях.

– Селеста.

Тихий, но твёрдый голос заставил меня вздрогнуть и оторваться от созерцания этой мерзости. Я обернулась. Рядом стоял Лоран. Он был бледен, под его глазами залегли глубокие, синеватые тени, словно он не спал всю ночь. На нём был тот же серый плащ Хроника, но сейчас он висел на нём мешком, подчёркивая внезапную худобу.

– Как ты? – спросил он. Его голос был тихим, но в нём не было деловой чёткости, только усталая, искренняя тревога. Он не спрашивал «Как вы?», обращаясь ко мне и к родителям. Он спрашивал именно меня.

Я лишь покачала головой, сжав губы. Слова снова застряли в горле. Я снова бросила взгляд на чиновников, и моё лицо исказила гримаса чистого, неподдельного отвращения.

– Смотри на них, – прошипела я, и голос мой зазвучал хрипло, почти по-звериному. – Как стервятники. Приехали поклевать трухлявые остатки.

Лоран проследил за моим взглядом, и его лицо омрачилось, стало жёстким.

– Это их работа, – сказал он без всякого оправдания в голосе. – Они фиксируют, сводят данные и составляют отчёты для столицы.

– Отвратительная работа, – выплюнула я. – Они превращают его в цифру. Всего лишь в «двенадцатую жертву». Они даже не знали его. Не видели, каким он был.

Я снова повернулась к нему, глотая подступивший к горлу ком. Нужно было это сказать. Сейчас.

– Лоран… – я начала, и голос снова предательски дрогнул. – Прости меня. За вчера. Я не должна была… так кричать на тебя. Ты… ты единственный, кто не предложил просто плакать. Ты предложил… действовать.

Он мягко, почти неслышно вздохнул. Его плечи немного опустились.

– Забудь. Пожалуйста. Я сам был неправ. Лезть с вопросами, с моими глупыми теориями в такую минуту… это было жестоко. Я не подумал. Я видел только загадку, а не твою боль.

Мы стояли молча, плечом к плечу, глядя на почти засыпанную землёй яму. Его близость, его молчаливое присутствие были неожиданно утешительными. Он не пытался обнять меня, не говорил пустых слов утешения. Он просто был рядом. И в этом была какая-то странная сила.

– Что теперь? – наконец спросила я чуть твёрже, чем ожидала. – Есть хоть что-то? Любая мелочь?

Лоран нахмурился, а его брови сдвинулись. Я видела, как он мысленно погружается в свои данные, в свои схемы. Это было его оружие, его способ бороться.

– Почти ничего. Кроме одного… очень странного отклонения от паттерна. – Он посмотрел на меня прямо, и в глубине его уставших глаз зажёгся тот самый знакомый огонёк аналитика. – Всадники никогда не приходили в нашу деревню две ночи подряд. Ни разу за все девять лет наблюдений. Были единичные случаи, когда они забирали одного из наших, на следующий день приезжала делегация из столицы, и уже следующей ночью они возвращались и забирали кого-то из гостей. Но два наших подряд… Такого не было никогда. Это статистическая аномалия. Выброс.

Его слова – «аномалия», «выброс» – упали в моё сознание, как камни в спокойную воду, расходясь кругами новых вопросов. Исключение. Йен был исключением. Его слова, его лихорадочный, пропахший дымом и страхом бред в поле, снова отозвались в памяти: «Они приходят за теми, кто горит изнутри! Я звал их!»

– Что это значит? – выдохнула я, чувствуя, как учащается моё дыхание, а сердце начинает биться чаще. – Лоран? Что это значит?

– Я не знаю, – честно признался он, и в его голосе не было и тени лукавства. – Может, ничего. Просто слепая случайность. Сбой в их… алгоритме, если он у них есть. А может… – он сделал паузу, подбирая слова. – А может, это значит, что с Йеном было что-то не так. Что-то, что отличало его от всех предыдущих. Какая-то причина, которую мы не видим и не понимаем.

Причина. Не слепая, бессмысленная судьба, а причина. Это слово было как глоток ледяной, но чистой воды после удушья. Оно не обещало чуда, но обещало смысл. Понимание.

Я посмотрела на Лорана – на его умные, уставшие глаза, на его тонкие, сжатые в напряжённую линию губы. Он не предлагал мне пустых утешений или жалости. Он предлагал мне партнёрство в расследовании. Загадку, которую нужно разгадать. И это было именно то, что мне было нужно сейчас. Не объятия, а цель. Не слезы, а задача, которая могла отвлечь от всепоглощающей боли, дать точку опоры.

– Я должна быть с ними, – тихо, но очень чётко сказала я, кивнув в сторону родителей. Мать почти вся повисла на отце, и казалось, ещё немного – и он рухнет под этой тяжестью, физической и моральной. – Сейчас. Сейчас они сломаны. Им нужна я. Нужно просто пережить эти первые дни. Самые страшные. Я должна помочь им, просто быть рядом. Готовить, убирать, молчать… просто быть.

Лоран молча кивнул. Он понимал. В его взгляде читалось не просто согласие, а уважение.

– Но потом, – продолжила я, и голос мой окреп, обрёл новые, металлические нотки решимости, – потом я приду к тебе. В архив. Как ты и предлагал. Сегодня. Завтра. Как только смогу.

На его лице мелькнуло удивление, быстро сменившееся глубокой, безмолвной серьёзностью. Он не улыбнулся, не проявил радости. Он снова просто кивнул, уже более твёрдо, как солдат, принимающий приказ.

– Я буду ждать. В любое время дверь будет открыта для тебя.

– Я не могу просто… смириться, – сказала я, будто наконец-то осознав эту мысль для самой себя. Я неожиданно для себя протянула руку и коснулась его руки. Его пальцы были холодными от ветра, но крепкими. – Похоронить его здесь, в этой яме, и сделать вид, что жизнь просто продолжается… что ничего не произошло… это было бы предательством. По отношению к нему. Если есть хоть малейший шанс что-то понять… узнать, почему именно он… докопаться до любой, самой маленькой детали… это будет… это будет правильно. Это будет по-человечески.

– Я тоже так думаю, – тихо, но очень внятно ответил он. Его пальцы на мгновение ответили на моё прикосновение, и я почувствовала легкое давление. – Это единственный способ бороться. Единственное оружие, которое у нас есть против бессмысленности. Знание.

Мы стояли у засыпанной могилы, и ветер трепал наши волосы, забирался под одежду. Но впервые за эти два дня я почувствовала под ногами не зыбкую почву горя, а что-то твёрдое, незыблемое. Наш разговор, это мимолётное, но важное прикосновение – это было не просто обменом словами. Это был договор. Безмолвная клятва, данная над свежей могилой.

Среди этого царства смерти, страха и бюрократического безразличия мы с ним только что посадили крошечное, хрупкое, но живучее семя. Семя надежды. Не на чудо, а на знание. И я чувствовала, как сквозь ледяную толщу отчаяния и боли во мне медленно, но упрямо прорастает стальная решимость. Я была готова взять в руки это оружие. Я была готова бороться.

Если вам понравилась глава и вы ждете продолжения – подписывайтесь на мой телеграм-канал: Адель Малия | автор. А ещё там много информации о других книгах и расписание выхода глав❤️

Глава 7: День, растянувшийся в пустоту

Вернувшись с кладбища, мы молча разошлись по дому, как по своим углам раненые звери. Ритуал был соблюдён, а долг перед деревней исполнен. Теперь предстояло самое трудное – остаться наедине с тишиной, которую уже не нарушал бы его ровный храп за перегородкой.

Я машинально взялась за работу. Руки сами знали, что делать. Подмести пол, протереть пыль с полок, поправить скатерть. Каждое движение было привычным, и в этой привычности был крошечный островок стабильности в мире, который рухнул. Я вытирала грубый деревянный стол, чувствуя под тряпкой каждую занозу, каждую трещинку. На этом столе его ложка всегда стояла рядом с моей. Теперь её не было.

Мать сидела на лавке у печи, не двигаясь. Она смотрела на остывающие угли, и её лицо было неподвижным, как маска. Я подошла, положила руку ей на плечо. Под тонкой тканью платья чувствовалась кость, хрупкая и беззащитная.

– Мама, – тихо сказала я. – Сварить тебе чаю? Или просто посидим?

Она медленно покачала головой, не отрывая взгляда от печи.

– Не надо, дочка. Не надо чаю. – Голос её был глухим, безжизненным. Она погладила мою руку своими холодными пальцами. – Иди, отдохни. Ты вся измучена.

Но отдыхать было нельзя. Остановиться – значит позволить боли накрыть с головой. Я увидела его грубую куртку, висевшую на гвозде у двери, с потёртостями на локтях. Я не удержалась и прикоснулась к рукаву. Ткань была шершавой и холодной. Ничего от него не осталось. Ни запаха, ни тепла. Только эта пустая оболочка.

Из груди вырвался сдавленный звук, нечто среднее между стоном и вздохом. Мать вздрогнула и обернулась. Увидев меня с курткой в руках, её лицо исказилось гримасой страдания.

– Убери, Селеста, – попросила она, и в её голосе впервые прозвучала слабая дрожь. – Пожалуйста, убери. Не могу я на это смотреть.

Я кивнула, сжала куртку в комок и отнесла в старый шкаф, сунув в самый тёмный угол. Сердце бешено колотилось. Казалось, я только что совершила предательство.

Отец всё это время молчал. Он вышел во двор и принялся с яростью колоть дрова. Я слышала через стену мерные, гневные удары топора, свист рассекаемого полена и его тяжёлое, прерывистое дыхание. Это был его способ плакать. Способ, который он разрешил себе.

К полудню я почувствовала, как голова начинает раскалываться от напряжения и непролитых слёз. Нужно было отвлечься. Занять руки чем-то более сложным.

– Мама, – снова подошла я к ней. – Давай я приготовлю ту похлёбку? С картошкой и зеленью, как… как он любил.

Она посмотрела на меня, и в её глазах на мгновение мелькнуло что-то живое – боль, смешанная с сожалением.

– Не надо, детка. Не сегодня. Не могу я есть то, что он любил. Не сегодня.

В её словах не было упрёка, только бесконечная усталость. Я поняла. Память была слишком свежа, слишком остра. Любая попытка сохранить связь через привычные вещи оборачивалась новой болью.

Вместо этого я нарезала хлеб, налила всем по кружке воды. Мы сели за стол – втроём, с огромной, зияющей пустотой на месте четвёртого стула. Ели молча. Хлеб был безвкусным, как опилки. Я смотрела на отца. Он ел быстро, жадно, не поднимая глаз, будто пытался заткнуть едой ту пустоту, что разверзалась внутри. Мать лишь ковыряла ложкой в миске, отодвигая кусочки хлеба.

– Надо занести старухе Марте дров, – вдруг хрипло произнёс отец, ломая молчание. – Йен… он всегда за этим следил.

Он произнёс его имя. Впервые за сегодня. Воздух в комнате будто сгустился. Мать замерла, застыв с ложкой в руке.

– Я схожу, – тут же сказала я, поднимаясь. – Я схожу, папа. Не беспокойся.

Он кивнул, не глядя на меня, и снова уткнулся в свою миску. Его плечи немного расправились. Маленькая задача была найдена. Маленький долг, который нужно исполнить.

Выйдя на улицу, я вдохнула полной грудью. Холодный воздух обжёг лёгкие, но был свежим и чистым. Он не пах горем и остывшей пеплом. Я отмерила поленницу, связала её верёвкой и взвалила на спину. Тяжесть была знакомой и почти утешительной. Она отвлекала, заставляла чувствовать мышцы, а не душу.

По дороге ко мне подошла соседская девочка, Анна. Она смотрела на меня своими огромными, испуганными глазами.

– Селеста, это правда? – прошептала она. – Правда, что Его забрали?

Я остановилась, поправив ношу на спине. Что можно сказать ребёнку? Что да, правда? Что мир – это страшное и несправедливое место?

– Да, Анна, – тихо ответила я. – Его забрали.

– А он… он сильно кричал? Ему было больно?

Её вопросы были прямыми и невинными, как уколы ножа. Я вспомнила его лицо в свете молний – не страх, а ярость и какое-то странное принятие.

– Нет, – соврала я, и голос мой дрогнул. – Не больно. Он был смелым.

Она кивнула, всё ещё испуганная, и убежала. А я постояла ещё немного, чувствуя, как тяжесть поленницы вдавливает меня в землю. Этот простой, детский вопрос всколыхнул то, что я пыталась загнать поглубже. Картины той ночи снова поплыли перед глазами. Холод, грязь, его горящая рука…

Я зажмурилась, тряхнула головой. Нет. Не сейчас. Нужно донести дрова.

Старуха Марта встретила меня на пороге своего покосившегося домика. Её глаза были красными от слёз.

– Деточка моя, – захныкала она, увидя меня. – Как же так? Как такое могло случиться? Такой парень, сильный…

Она говорила, говорила без умолку, изливая своё горе, и мне пришлось её выслушивать. Она вспоминала, как он чинил ей забор, как носил воду из колодца. Для неё он был не «двенадцатой жертвой», а просто хорошим парнем. И в этом была своя горькая правда.

Вернувшись домой, я застала мать за шитьём. Она пыталась залатать свою старую юбку, но пальцы не слушались её, игла раз за разом соскальзывала с ткани. Я молча подсела к ней, взяла работу из её рук. Наши пальцы ненадолго встретились. Её – ледяные, мои – тоже холодные. Мы не сказали ни слова. Я стала аккуратно накладывать заплатку, а она смотрела на мои руки, и по её щеке медленно скатилась одна-единственная слеза. Она упала на ткань и тут же впиталась, оставив после себя лишь тёмное пятнышко.

Так и прошёл день. В молчаливых, механических действиях. В попытках не думать, не чувствовать. Но мои мысли возвращались к одному и тому же. К его словам. К его лихорадочному бреду. «Они приходят за теми, кто горит изнутри».

Что он имел в виду? Эта ярость, что всегда кипела в нём? Или что-то другое? Та болезнь, что сожгла его за последние дни? Я вспоминала его горящий взгляд, его дрожащие руки. Это не была просто злость на мир. Это было что-то физическое, что-то настоящее.

Вечером мы снова сели ужинать. Было чуть легче. Мы ели ту же самую похлёбку, что и в обед, но сегодня мать сделала несколько глотков. Отец разлил по кружкам слабый травяной чай. Он отпил глоток, поморщился и поставил кружку на стол с таким грохотом, что мы обе вздрогнули.

– Не могу, – прохрипел он. – Сижу тут, как пень, а в голове… в голове одна и та же картина. Как он… как они его…

Он не договорил, с силой сжав кулаки. Суставы побелели. Мать потянулась через стол, положила свою руку на его сжатую ладонь.

– Молчи, Эрик. Не терзай себя. Не надо.

– А как не терзать? – он поднял на неё глаза, и в них впервые за весь день я увидела не пустоту, а боль. – Я его отец. Я должен был… я должен был что-то сделать! Должен был как-то помочь ему! А я просто спал! Как последний трус!

– Ты не трус, – тихо, но твёрдо сказала я. – Ты жив. И мы живы. И он… он бы не хотел, чтобы ты так себя терзал. Он бы сказал… он бы сказал: «Двигайся дальше, старик».

Я произнесла это, подражая его грубоватой, немного насмешливой манере говорить. Наступила тишина. Потом уголок рта отца дёрнулся в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку.

– Да, – хрипло выдохнул он. – Так бы и сказал. Наглец.

Он разжал кулак, перевернул ладонь и взял руку матери в свою. Это был первый признак жизни, первая трещина в ледяной стене горя.

Позже, когда они ушли спать, я осталась сидеть у очага. Огонь уже догорал, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени. Я взяла ту самую книгу, свою единственную отдушину, но читать не могла. Буквы расплывались, не складываясь в слова. Вместо рыцарей и принцесс я видела его лицо.

Я думала о Лоране. О его словах про «аномалию». Он ждал. Ждал, когда я приду. Мысль об архиве, о пыльных книгах, в которых, возможно, скрывалась разгадка, манила и пугала одновременно. Это был шаг. Шаг вперёд. Шаг, который нужно было сделать. Но не сегодня.

Сегодня нужно было просто выжить. Пережить этот первый, самый длинный день без него. Прочувствовать каждую секунду этой пустоты, чтобы завтра иметь силы наполнить её чем-то иным.

Я погасила последнюю свечу и легла в постель. В темноте тишина стала абсолютной. Я прислушалась. Ни храпа, ни тяжёлого дыхания за стеной. Только скрип старого дома да бешеный стук собственного сердца. Я накрылась одеялом с головой, пытаясь согреться, но холод шёл изнутри.

Завтра, – пообещала я себе, засыпая. – Завтра я пойду к Лорану.

Но сейчас нужно было просто пережить эту ночь.

Глава 8: Пыль архивов и шёпот бумаги

Трек: Yellow Flicker Beat – Lorde – Глава 8

Сон не шёл ко мне этой ночью. Он разбивался о навязчивый, неумолчный стук – то ли копыт в висках, то ли собственного сердца, готового вырваться из груди. Я проваливалась в короткие, беспокойные забытья, где лицо Йена растворялось в клубах холодного тумана, а его крик тонул в грохоте железа по булыжнику. Под утро я сдалась. Спустившись вниз, я затопила очаг, и пламя, жадно лизнув щепки, принялось отбрасывать на стены уродливые, пляшущие тени. Я механически готовила завтрак, движениями управляла не я, а память тела – уверенная, спокойная женщина, которая не видела, как её мир раскалывается надвое.

Первой пришла мать. Она не плакала. Слёзы, казалось, выгорели в ней дотла, оставив после себя лишь горстку пепла и пустоту. Её лицо было неподвижной маской, надетой для моего отца и для меня. Она молча взяла вторую лопатку и стала мешать кашу, её движения были отточенными и пугающе безжизненными.

– Ты хоть поспала? – её голос был лишённым всех привычных интонаций.

– Нет. А ты?

Она лишь отрицательно качнула головой, уставившись в бурлящую массу.

– Всё прислушивалась. Мне чудилось… я слышала их снова. Копыта. Я знаю, что это ветер бьёт ставнем о стену. Но знание не помогает. Тело не верит. Оно сжимается в комок и ждёт.

В комнате скрипнул пол и в дверном проёме появился отец. Он, могучий и непоколебимый дуб нашей семьи, сейчас казался надломленным, согнутым невидимой тяжестью. Он опирался о косяк, не в силах удержать собственную спину прямо. Глубокие, неизгладимые трещины легли от его глаз к бесконечно уставшим уголкам рта.

– Снилось мне… – начал он хрипло, не глядя на нас, – будто я в поле, а он, маленький, бежит к дому. А сзади – тень. И я кричу ему, кричу изо всех сил, а голоса нет. Совсем нет. И я не могу сдвинуться с места, будто ноги в землю вросли.

Мать резко отвернулась к печи, её плечи слегка вздрогнули. Отец тяжело опустился на скамью, уставившись в грубую деревянную поверхность стола, будто в её прожилках была скрыта разгадка всему этому кошмару.

Мы ели в гнетущей тишине, ломающуюся внутри. Каша стояла в горле безвкусным комом, чай обжигал губы, но не мог растопить лёд, сковавший изнутри. Их молчание было громче любого крика. Они не смотрели на меня – они смотрели сквозь меня, на его пустой стул, на призрак его присутствия, который витал в каждом уголке этой проклятой комнаты.

– Мне нужно сходить в архив, – наконец выдохнула я, и звук собственного голоса, прорвавший эту плотину молчания, показался кощунственным. – К Лорану. Он… предложил помочь разобрать отчёты по зимним запасам. Нужно сверить остатки муки и соли.

Глаза отца медленно, с невероятным усилием поднялись на меня. В его усталом, потухшем взгляде мелькнуло непонимание, а смутная, животная тревога. Он увидел во мне не дочь, ищущую утешения в работе, а другого человека – с твёрдым взглядом и сжатыми кулаками. И этот человек пугал его больше, чем Всадники.

– Дело… оно отвлекает, – медленно, взвешивая каждое слово, проговорил он. – От тоски. От чёрных мыслей. Это верно. Но, дочка… – он сделал паузу, ища силы. – Не ищи в чужих книгах того, что им не дано знать. Не копайся в прошлом. Оно мёртвое. Оно не вернёт нам его, а только принесет новые раны.

Мать не произнесла ни слова. Она лишь потянулась через стол и сжала мою руку. Её пальцы были легки, холодны и безжизненны, как пёрышки зимней птицы. Её безмолвное прикосновение было криком: «Останься. Не уходи. Я не переживу, если с тобой что-то случится. Я уже похоронила сына, не заставляй хоронить и дочь». Я выдержала её взгляд, и в глубине её глаз, помимо всепоглощающего ужаса, я увидела смирение. Она уже простилась с борьбой. Она уже опустила руки. Я мягко, но неумолимо высвободила свою руку из её хрупких пальцев.

Дорога до дома Хроников превратилась в путешествие через иной, враждебный мир. Воздух был густым, влажным и тяжёлым, пахнущим прелой листвой, дымом и страхом. Деревня жила, но её жизнь казалась мне грандиозным, жалким обманом. Люди замирали на полуслове, завидев меня, их руки застывали в середине жеста. Их взгляды – полные жалости, любопытства и глубочайшего, животного облегчения, что на этот раз беда прошла мимо их порога – прожигали мне спину. Я шла, не отвечая на робкие приветствия, чувствуя, как стены нашего общего горя и молчаливой вины смыкаются вокруг меня.

Дом Хроников стоял на отшибе, у самого края, где ухоженная земля живых встречалась с заброшенными камнями мёртвых. Невысокое, приземистое здание из почерневшего от времени и непогоды камня, вросло в землю, словно древнее надгробие гиганта. Узкие, высокие окна, больше похожие на бойницы, казалось, были предназначены не для того, чтобы впускать свет, а чтобы не выпускать наружу то, что хранилось внутри. Всю постройку оплетали корни древнего плюща, цепкие и чёрные, как прожилки на мёртвой коже. Тяжёлая дверь из потёртого дуба, испещрённая трещинами и сколами, была украшена единственным знаком – вырезанной в давние времена замысловатой руной, смысл которой был давно и прочно забыт всеми, кроме тех, кто жил за этой дверью.

Я постучала, используя массивную железную скобу вместо ручки. Звук получился глухим и одиноким, мгновенно поглощённым каменными стенами. Но почти сразу же из-за двери послышались торопливые шаги, щёлкнул засов, и створки отворились, будто меня ждали.

На пороге стоял Лоран. Бледность его кожи резко контрастировала с тёмными кругами под глазами, выдававшими бессонную ночь. Но в его взгляде не было усталости – там горела сосредоточенная, почти лихорадочная энергия учёного, напавшего на след неразрешимой загадки. На нём был простой холщовый камзол, в нескольких местах украшенный безжалостными кляксами и потёками засохших чернил.

– Селеста, – произнёс он, и в его голосе прозвучало неподдельное, глубокое облегчение. – Я уже начал думать, что ты не придёшь. Что передумала.

– Я сказала, что приду, – ответила я, переступая через высокий порог. – Я не из тех, кто отступает.

Переход был как падение в иное измерение. Яркий дневной свет и звуки жизни снаружи сменились царством полумрака, тишины и неподвижного, спёртого воздуха. Им было трудно дышать – не потому, что не хватало кислорода, а потому, что он был наполнен вековой пылью, сладковатым запахом тления старого пергамента, горьковатым ароматом сухих, давно не менявшихся трав и чем-то ещё – холодным, металлическим, словно запах крови, впитавшейся в камни много лет назад.

Главный зал представлял собой хаотичный, но подчинённый чужой логике лабиринт. Громадные стеллажи из тёмного, почти чёрного дерева уходили под самый закопчённый потолок, их полки прогибались под неподъёмной тяжестью знаний и горя. Бесчисленные тома в потёртых кожаных переплётах, скреплённые толстыми железными застёжками, похожими на кандалы; груды бумаг, связанные бечёвкой; ветхие свитки, готовые рассыпаться от одного неосторожного прикосновения; папки с пожелтевшими листами, испещрёнными аккуратным, убористым почерком. В центре этого царства знаний, под низко свисающей медной лампой с тусклым стеклом, стоял дубовый стол, буквально утопающий под грудой бумаг, пергаментов, увесистых чернильниц, песочниц и пресс-папье. Несколько зажжённых свечей в тяжелых подсвечниках отбрасывали на стены гигантские, пляшущие и искажённые тени, оживляя лики фолиантов и превращая их в безмолвных свидетелей нашего безумия.

В глубине комнаты, в высоком, как трон, кресле у камина, в котором тлело одно-единственное полено, сидел старый Элиас. Он что-то быстро и старательно выводил пером на листе бумаги, и монотонный, сухой скрип пера был единственным живым звуком в этой давящей тишине. Он не подал ни малейшего признака, что заметил моё появление.

– Проходи, садись, – тихо сказал Лоран, указывая на стул с прямой спинкой, стоявший перед грудой книг. – Не обращай на него внимания. Когда он погружён в работу, он не слышит и не видит ничего вокруг.

Я опустилась на стул, сжимая руки на коленях, чтобы они не выдали внутренней дрожи. Лоран занял место напротив, аккуратно отодвинув в сторону стопку исписанных ровным почерком листов.

– Я не спал всю ночь, – начал он, понизив голос до доверительного шёпота. Его пальцы легли на стопку самых старых, самых потрёпанных книг. – Я начал с самого начала. С самого первого визита. Девять лет назад. Я перечитывал каждую запись, каждый отчёт, каждое показание, каждую строчку. Искал закономерность. Любую самую незначительную зацепку, которая могла бы связать вчерашнюю ночь с прошлым.

Он открыл верхний том. Страницы пожелтели и истончились от времени, их края крошились под его осторожными пальцами.

– Вот, смотри. Первый. Армин, лесоруб. Сильный, здоровый мужчина, известный на всю округу своей силой. Забран в самую первую ночь. Никаких предвестников. Никаких намёков. Затем… – он листал страницы с щемящей сердце медлительностью, – перерыв. Несколько дней пустоты. Потом – Элис. Пятнадцать лет. Единственный ребёнок за все эти годы. Случай беспрецедентный и, я молю богов, единственный. Потом – старуха Лара. Потом – кузнец Горм… – Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте была вся беспомощность нашего положения. – Никакой видимой связи, Селеста. Ни возраста, ни пола, ни репутации, ни рода занятий. Ничего. Просто слепая, бессмысленная, беспричинная жатва.

– До вчерашнего дня, – тихо, почти беззвучно прошептала я. – До Йена.

– До Йена, – кивнул он, и в его голосе зазвучала новая, жёсткая нота. – И это заставило меня копать глубже. Искать не то, кого они забрали, а то, что происходило с этими людьми до их ухода. Искать не следствие, а причину.

Он взял другой фолиант, более новый, и начал быстро листать, его глаза пробегали по аккуратным колонкам записей с поразительной скоростью.

– Вот. Армин. За три дня до визита – жаловался товарищам на ломоту в костях и сильную головную боль. Все списали на усталость после валки леса и крепкий эль.

– Элис. – Его голос дрогнул, и он на мгновение закрыл глаза. – За неделю. Полная потеря аппетита, нездоровая бледность, всё время жаловалась, что зябнет, куталась в пледы посреди лета. Думали, анемия, девичья хандра. – Лара. Сухой, надсадный кашель, сильная слабость, не могла подняться с постели. Горм. Сильнейший озноб, горячий, сухой лоб, бредил наяву.

Он захлопнул книгу с таким усилием, что облачко вековой пыли взметнулось в воздух, закружившись в единственном луче света, пробивавшемся из узкого окна-бойницы.

– Все. Все одиннадцать. Каждый, перед тем как… уйти, испытывал лёгкое, но ярко выраженное недомогание. Как самое начало жестокой простуды или лихорадки. Но… – он умолк, его взгляд стал остекленевшим, устремлённым вглубь себя, в пучину этого чудовищного открытия.

Сердце у меня ушло в пятки, а в ушах зазвенела абсолютная тишина. Воспоминания нахлынули с новой, сокрушительной силой. Йен. Его горящая, сухая кожа. Его лихорадочный, бессвязный бред.

– Но они не умирали от болезни, – выдохнула я, сама до конца не веря в то, к чему неумолимо вела эта нить. – Их не косили эпидемии. Не было никакой чумы. Они просто… болели. А потом приходили Всадники. И болезнь… исчезала.

– Именно, – тихо, но чётко сказал Лоран. – Её следы терялись. Точнее, их просто не с чем было больше сравнивать. И есть ещё одна деталь… – Он снова открыл книгу, нашел нужную страницу. – Никто больше в деревне в эти конкретные моменты, в эти самые недели, не болел. Никто. Только они. Только избранные. Единицы.

В горле пересохло, язык прилип к нёбу. Я потянулась к глиняному кувшину с водой, что стоял на краю стола, но моя рука предательски дрогнула, и вода расплескалась, залив несколько разложенных древних листов. Лоран мягко, но быстро отвел мою руку, промокнул лужу тряпицей.

– Прости, я…

– Пустяки, не бери в голову. Главное – ты цела. – Его пальцы на мгновение задержались на моей руке, и его прикосновение было единственным тёплым островком в этом ледяном море смерти, пыли и чернил. – Но это, Селеста, ещё не всё. Это лишь статистика и сухие факты. Но за ними всегда стоит нечто… иное. Неосязаемое.

Он встал, подошёл к одному из самых высоких стеллажей и с большим трудом снял с верхней полки небольшую, потрёпанную временем деревянную шкатулку, похожую на ларец для самых ценных семейных реликвий. Он поставил её передо мной на стол с тихим, торжественным стуком.

– Официальные отчёты – это одно. Они для посторонних глаз. А это… – он медленно открыл крышку. Внутри, в полном, казалось бы, беспорядке, лежали сложенные клочки бумаги, исписанные десятками разных почерков, несколько засушенных, почерневших цветков, странной формы тёмный камень, перевязанный истлевшей ниткой, и ещё десятки мелких, непонятных предметов. – Это – души. Личные дневники. Записи, сделанные со слов родственников и друзей. Слухи. Суеверия. Вещи, которым нет и не может быть места в сухих, беспристрастных хрониках. Здесь хранится боль.

– Вот, – Лоран с величайшей осторожностью достал один пожелтевший, почти рассыпающийся листок. – Со слов жены кузнеца Горма. Она говорила, что за неделю до визита он стал видеть тени в кузнице при ярком свете дня. Говорил, что за ним постоянно наблюдают из-за угла. Слышал тихий, неразборчивый шёпот, доносящийся из пустых углов. Все думали – усталость, перегрев, игра разгорячённого воображения.

– А это, – он взял другой, более свежий обрывок, – рассказ дочери пастора. Она клялась, что её отец за день до этого часами разговаривал с кем-то в абсолютно пустой комнате. Она подслушала: «Я готов. Я жду. Я услышал». Все решили, что он так молится.

Он опустил руку в шкатулку и с нежностью, с какой извлекают святыню, достал камень. Гладкий, обкатанный, тёмный, с причудливыми прожилками, похожими на застывшие молнии.

– Это… нашли в доме у нищего старого Роланда. Утром. После того, как его забрали.

Я взяла камень. Он был на удивление тёплым, почти живым, будто впитал в себя чьё-то тепло. От него исходила лёгкая, едва уловимая пальцами вибрация, слабый, но уверенный пульс.

– И есть кое-что ещё, – Лоран замялся, его взгляд стал неуверенным, он бросил быстрый, опасливый взгляд на спину Элиаса. – Нечто, о чём мы никогда, ни с кем и никогда не говорим. Легенда. Или… может, не легенда, а самая что ни на есть истина, которую Хроники передают из уст в уста.

Я подняла на него глаза, не выпуская из рук тёплый камень, который, казалось, согревал меня изнутри.

– Какая легенда?

– Что Всадники… не забирают людей против их воли. Что они… приходят по зову, – он произнёс это так тихо, что я скорее прочитала его слова по губам. – Что эта болезнь, эти видения, этот бред… это не признак того, что человек стал жертвой. Это… трансформация. Подготовка. Тело и душа человека меняются, настраиваются на их частоту. Горят изнутри, словно фитиль, готовясь к встрече. А они просто приходят за тем, что их ждёт. За тем, что уже готово. За чистой, готовой к употреблению энергией.

В комнате повисла тяжёлая тишина, которую не решался нарушить даже скрип пера Элиаса. Пламя свечей колыхалось от моего прерывистого дыхания, отбрасывая на стены наши искажённые, гигантские тени, которые сплетались в единое чудовищное существо. Слова Лорана падали в моё сознание, как отполированные, ледяные камни в чёрную, бездонную воду, порождая расходящиеся круги всепоглощающего ужаса и… странного, извращённого облегчения. Это был смысл. Ужасающий, невыносимый, но смысл. Не слепая, безразличная судьба, а чей-то непостижимый план.

– Йен… – прошептала я. – Он говорил тогда… что чувствовал, как они идут. Что… звал их. Что это было… неизбежно.

Лоран кивнул, его лицо исказилось гримасой глубочайшей скорби.

Я сжала камень в ладони так сильно, что его острые края впились в кожу, причиняя отрезвляющую боль.

– Что нам теперь делать с этим… знанием? Что оно меняет?

– Я не знаю, – честно, без тени сомнения признался он, и вдруг показался мне невероятно юным и уставшим. – Мы не можем никому рассказать. Ни единой душе. Это вызовет такую панику, по сравнению с которой нынешний страх покажется детской игрой. Люди начнут бояться каждого чиха, каждой тени, каждого ребёнка, у которого поднимется температура. Они начнут видеть угрозу в соседях, в родных… Это уничтожит нашу общину, разорвёт её на части вернее, чем любое нашествие Всадников. Это знание – яд.

– Так мы просто будем сидеть сложа руки и ждать? – в моём голосе зазвучала знакомая, «йеновская», дикая ярость, поднимающаяся из самой глубины души. – Смотреть, как кто-то следующий начнёт гореть изнутри, сходить с ума, чувствовать их приближение, и знать, что его ждёт? И молчать? Притворяться, что мы ничего не понимаем?!

– Нет! – его ответ прозвучал резко, громко, почти как удар хлыста, заставив меня вздрогнуть. Он схватил меня за руку, и его пальцы стали внезапно холодными. – Нет, Селеста. Мы не будем молчать. Теперь у нас есть направление. Путеводная нить, пусть и ведущая в ад. Мы будем следить. Внимательнее, чем когда-либо. Замечать тех, у кого проявятся первые признаки. Кто начнёт вести себя странно, жаловаться на необъяснимые недуги. И… мы попытаемся что-то сделать.

– Что? – в моём голосе звучало чистое и бездонное отчаяние. – Что мы, двое сумасшедших с грудой старых бумаг, можем сделать против них?

– Я не знаю! – повторил он, и в этот раз в его глазах горел уже не страх, а вызов. Тот самый огонь, что я видела в глазах Йена в его последние часы. – Но мы должны попытаться. Мы обязаны. Узнать больше. Найти способ… предупредить. Защитить. Возможно, разорвать эту связь. Молчание теперь – это соучастие. Это предательство. Теперь мы знаем. И это знание накладывает на нас страшную ответственность.

В этот момент в комнате раздался сухой, старческий, предсмертный кашель. Мы вздрогнули, как дети, пойманные на месте преступления, и разомкнули руки. Элиас поднялся из своего кресла. Он был высоким, костлявым, его аскетичная тень упёрлась в закопчённый потолок. Он с трудом повернулся к нам. Его глаза, глубоко посаженные в тёмных орбитах, были тусклыми, почти слепыми, но в их глубине горел какой-то странный, пронзительный, почти ясновидящий огонёк.

– Вы напрасно тревожите прах, дети, – произнёс он, и его голос скрипел, как ржавые петли на давно не открывавшейся двери. – Вы роетесь в пепле, надеясь найти угли, но не понимаете, что один неверный вздох может раздуть пламя, которое спалит всё дотла. Некоторые истины… куда тяжелее блаженного неведения.

– Мы ищем ответы, мастер Элиас, – почтительно, но с неожиданной для меня твёрдостью сказал Лоран. – Мы не можем больше жить в неведении.

Старик медленно, с бесконечной усталостью покачал головой.

– Ответы? Вы ищете спички в пороховом погребе. Вы играете с силами, природу которых не понимаете. Вы думаете, что знание даст вам силу? Оно даст вам лишь бремя. И страх. Положи это, – его взгляд, острый как шило, упал на камень, что я всё ещё сжимала в руке. – Это не для живых. Оно не несёт жизни.

Я невольно, под гипнотическим воздействием его воли, разжала пальцы. Камень лежал на моей ладони, тёмный, матовый и совершенно безжизненный, будто и не был тёплым и пульсирующим всего секунду назад.

Элиас повернулся и, не сказав больше ни слова, не глядя на нас, зашаркал вглубь дома, растворившись в густых, непроглядных тенях коридора.

Мы сидели в ошеломлённой тишине, прерываемой лишь треском свечей и собственным громким стуком сердец.

– Он… всегда такой? – наконец выдохнула я.

– Он видел слишком много, – тихо ответил Лоран. – Он вёл эти записи все девять лет. Он хоронил всех. Он разговаривал с теми, кто остался. Его предупреждения… они исходят не из страха, а из заботы. Но я не могу остановиться. Не теперь. Не после того, что случилось с Йеном.

Он потянулся через стол, заваленный свидетельствами чужой смерти, и снова взял меня за руку. На этот раз его прикосновение было твёрдым, почти что железным.

– Ты со мной, Селеста? До конца?

Я посмотрела на его пальцы, лежащие на моих. На тёмный, безмолвный камень у меня в ладони. На горы немых, пыльных книг, хранящих молчаливый ужас целой деревни. Я подумала о Йене. О его ярости. О его последнем взгляде, полном не страха, а вызова и странного ожидания.

Я перевернула свою руку и сжала его пальцы в ответ с такой силой, на какую была способна.

– Я с тобой. До конца.

За узким окном начинало смеркаться. Короткий осенний день, растянувшийся в пустую, бесцельную вечность, подходил к концу. Но для нас с Лораном только что началась другая ночь. Длинная, тёмная и полная ужасающих вопросов, на которые, возможно, не было ответов. Но мы больше не были слепыми, испуганными кроликами, застывшими в свете приближающихся фонарей. Мы высунулись из своей норы, осмелевшие и ослеплённые, и увидели очертания чудовища. И мы приняли решение сразиться с ним.

Пусть даже нашим оружием были лишь старые книги, тёплый камень и отчаянная, безумная надежда.

Глава 9: Оружие из пыли и ярости

Трек: After the Fall – Chelsea Wolfe – Глава 9

Следующая неделя пролетела в каком-то безвоздушном вакууме, где время потеряло свою упругость и растянулось в липкую, бесцветную паутину. Каждый новый день был точной копией предыдущего, отлитой в жесткую форму ритуала – единственного, что не давало нашему маленькому миру окончательно рассыпаться в прах.

Подъем всегда приходился на кромешную тьму, до петухов. Я сползала с жесткой кровати, зажигала сальную свечу на табурете. Ее колеблющийся свет отбрасывал на бревенчатую стену уродливую тень от пустого места Йена. Эта тень была моим первым утренним напоминанием. Первым глотком горькой реальности.

Первым делом – растопить печь. Руки, привыкшие к труду, делали все сами: щепки, лучина, ловкое движение огнивом. Я смотрела, как вспыхивает пламя, пытаясь сосредоточиться на его живом, танцующем движении, чтобы не думать ни о чем другом. Потом – вода. Деревянное ведро, гладкое от времени коромысло, скрип двери, который теперь звучал как стон. У колодца в предрассветном сумраке всегда кто-то был. Соседи, такие же молчаливые и серые, как и этот час. Они замолкали, завидев меня. Кивали молча, их взгляды – смесь жалости, вины и глубочайшего, животного облегчения – говорили красноречивее любых слов: «Слава богам, что на этот раз беда обошла наш порог». Я отвечала тем же молчаливым кивком, леденившим душу. Никакого «доброго утра». Эти слова застряли где-то в прошлой жизни.

Возвращалась я, уже чувствуя тяжесть воды не только в ведрах, но и во всем теле. Дом был погружен в тишину, лишь из-за перегородки доносилось тяжелое, прерывистое дыхание отца. Мать уже не спала, я слышала, как она ворочается.

Завтрак был самым тяжелым испытанием дня. Мы садились втроем за грубый, протертый до блеска стол. Четвертый стул, стоявший у стены, был молчаливым участником нашей трапезы. Мать молча ставила на стол глиняные миски с овсяной кашей, отец так же молча отрезал толстые ломти черного хлеба. Звон ножа о деревянную доску был оглушительным в давящей тишине.

– Ешь, дочка, подкрепись, – хрипло, почти не разжимая губ, говорил отец, уставившись в свою миску.

– Спасибо, папа, – я отвечала ему тем же деревянным тоном.

Ложки звенели о глину. Я заставляла себя делать мелкие, аккуратные глотки, чувствуя, как каждый комок безвкусной, липкой массы застревает в горле, вызывая тошноту. Мать чаще всего просто перебирала еду ложкой, ее глаза, запавшие и потухшие, были устремлены куда-то вглубь стола в другое измерение, где за этим столом сидело четверо. Иногда ее рука непроизвольно, по старой памяти, тянулась к краю стола, где всегда стояла миска Йена, и она дергалась, одергивая себя, и ее пальцы сжимались в бессильном кулаке.

После завтрака я механически принималась за работу. Подметала пол, хотя он был чистым, вытирала пыль с полок, хотя та, казалось, ложилась гуще и настойчивее именно сейчас, как будто материализуясь из самого воздуха горя. Как-то раз, двигая сундук, я нашла за печкой его старый, самодельный нож для резьбы по дереву. Деревянная рукоять была истерта его пальцами до гладкости, на лезвии виднелись зазубрины. Я сжала его в ладони, чувствуя, как в мозгу со всей ясностью всплывает его образ – сконцентрированный, с нахмуренным лбом, вырезающий какую-то замысловатую фигурку. Слезы хлынули сами собой, горячие и соленые, но я быстро их смахнула, опасаясь, что кто-то увидит. Нож я не выбросила. Я спрятала его на дно своего сундука, под одежду. Не могла. Это была последняя, крошечная частица его повседневной жизни.

Отец, закончив с едой, молча выходил во двор. И скоро доносились мерные, гневные удары топора. Он колол дрова с какой-то яростью, будто в каждом полене видел лицо своего обидчика. Это был единственный звук, который он издавал по своей воле. Мать оставалась в доме, садилась на лавку у окна, брала в руки шитье, но игла часами оставалась неподвижной. Она смотрела в замерзшее стекло, на пустынную дорогу, будто ждала, что вот-вот из-за поворота появится его высокая, чуть сутулая фигура.

Однажды днем, в середине недели, к нам постучалась соседка, тетя Агата. В руках она держала еще теплый, пахнущий дымом пирог с капустой.

– Мара, Эрик… держитесь, родные мои, – забормотала она, переступая порог и оставляя пирог на столе. Ее глаза бегали по комнате, избегая смотреть на пустой стул. – Если что нужно… воды принести, по дому помочь… Не стесняйтесь, ради бога.

– Спасибо, Агата, – безжизненно ответила мать. – Мы справимся. Не беспокойся.

Соседка постояла еще мгновение, неуклюже переминаясь с ноги на ногу, помялась и, наконец, ушла, явно испытывая облегчение. Я понимала, что ее помощь была лишь формальностью, данью деревенскому обычаю. Все боялись нашего горя, как заразной болезни. Боялись, что оно перекинется на них, что одно прикосновение к нашей беде навлечет такую же и на их дом.

Единственным лучом в этом расползающемся, теряющем краски мире был дом Хроников. Я приходила туда каждый день, ровно в одно и то же время, как на единственную службу, что еще имела смысл. Тяжелая дубовая дверь всегда была для меня приоткрыта, будто Лоран ждал меня.

Он встречал меня молчаливым, но выразительным кивком. Его собственное лицо за эту неделю стало еще более осунувшимся, под глазами залегли глубокие, синеватые тени, но сами глаза горели лихорадочным, упрямым блеском – смесью недосыпания и неукротимой решимости.

– Есть что-то новое? – спрашивала я первым делом, сбрасывая с плеч промозглый платок и стараясь стряхнуть оцепенение с себя, как пыль.

– Пока нет. Систематизируем старое. Но кое-какие мысли есть. Подходи, посмотри, – он отодвигал стопку книг, освобождая место на столе.

И мы начинали работать. Сначала наша задача заключалась в том, чтобы привести в порядок хаос. Лоран, перелистывая пожелтевшие страницы, диктовал имена, даты, симптомы, а я аккуратным, четким почерком, которому меня учили в деревенской школе, заносила их в новую, чистую тетрадь в толстом кожаном переплете. Мы создавали свою собственную, страшную картотеку ужаса.

– Людвиг, рыбак, – говорил Лоран, всматриваясь в потрескавшийся от времени лист. – Погиб на третий год визитов. За три дня до… жаловался соседям на «огненных муравьев, бегающих под кожей». Соседи видели, как он чесал руки и предплечья до крови, бормоча что-то несвязное.

– Записываю, – мои пальцы выводили ровные буквы. – Симптом: тактильные галлюцинации, возбуждение.

– Агнесса, служанка из усадьбы старого барона. Забрана пять лет назад. За неделю до исчезновения начала заговариваться. Упоминала «тихих гостей», что приходят к ней по ночам и зовут за собой. Хозяйка думала, что у девушки любовная горячка.

– Бред, слуховые галлюцинации, – шептала я, выводя новую строчку.

– Роланд, пьяница. Все всегда считали его случайностью. Но вот запись со слов трактирщика: перед исчезновением он метался по кабакам, не пил, а кричал, что «горит изнутри, и никакое вино не может потушить этот пожар».

С каждым новым именем, с каждой вписанной в нашу тетрадь строчкой, картина, которую наметил Лоран, становилась все четче, все неумолимее, все чудовищнее. Наша ужасная теория подтверждалась. Не просто подтверждалась – она кричала с каждой страницы, с каждого пожелтевшего листка, обретая плоть и кровь.

Сегодняшний день не был исключением. Я шла к дому Хроников, и первые осенние заморозки хрустели под ногами тонким, хрупким ледком, похожим на слюду. Воздух был холодным, острым и невероятно чистым. Он обжигал легкие, но был лучше спертой, пропитанной горем атмосферы нашего дома. Я чувствовала себя выжатой, как тряпка, каждая мышца ныла от усталости и постоянного напряжения, но глубоко внутри, под толстым слоем апатии и боли, тлел тот самый маленький, но живучий уголек, который разжег во мне Лоран, – уголек целеустремленности, дающий силы двигаться вперед.

Лоран был уже на месте, как всегда. Он стоял, склонившись над большим столом, заваленным теперь не только старыми фолиантами, но и нашими новыми, чистыми тетрадями и листами с пометками. Он что-то быстро и увлеченно набрасывал на большом листе бумаги – схему, карту, я не сразу разобрала.

– Селеста, – он встретил меня взглядом, в котором смертельная усталость боролась с возбуждением исследователя, напавшего на след. – Садись. Я кое-что сопоставил. Надо обсудить.

Я молча сбросила платок, повесила его на знакомый гвоздь у двери и устроилась на своем привычном месте – на твердом деревянном стуле перед грудой книг. Он протянул мне листок. На нем была изображена схематичная, но детальная карта деревни и ближайших окрестностей. В разных точках были аккуратно проставлены даты и имена, соединенные тонкими линиями.

– Смотри, – его палец, испачканный фиолетовыми чернилами, скользнул по бумаге. – Я нанес все двенадцать случаев на карту. Вот место, где жил человек, и вот место, где его забрали. Никакой видимой географической закономерности. Их забирали и на самых дальних окраинах, и в центре деревни, прямо из домов, из леса, с поля… Никакой пространственной логики. Они появляются везде.

Я кивнула. Этот вывод мы сделали еще несколько дней назад. Он был неутешительным, но хоть каким-то ориентиром.

– Но я не остановился на этом, – продолжил Лоран, его голос стал глубже и увереннее. – Я продолжил копать. Опрашивал снова и снова всех, кого мог – родственников, соседей, случайных свидетелей. И наша основная версия подтвердилась полностью. Все, абсолютно все, кто был рядом с жертвой в последние дни перед визитом, отмечали эти странные симптомы. Лихорадка, бред, ощущение жара, странные сны, видения. Это уже не теория, Селеста. Это факт. Неоспоримый.

Я взглянула на него, и в груди что-то болезненно сжалось, словно ледяной рукой. От этого холодного, бездушного, научного подтверждения нашей самой страшной догадки не стало легче. Стало только страшнее, потому что это лишало последней надежды на случайность.

– И что? – спросила я отрешенно. – Что нам с этого? Мы теперь можем стать пророками? Предсказать, кто будет следующим? Прийти к нему, посмотреть в глаза и сказать: «Прости, друг, собирай вещи, за тобой уже выехали»? Или, может, мы сможем остановить Всадников, если будем заранее прятать в подполье всех, у кого поднимется температура и начнется бред? Мы же с тобой видели, читали, что происходит с теми, кто пытается сопротивляться. Их просто стирают в порошок. Как моего дядю. Сколько еще людей погибло, пытаясь защитить своих детей, жен, родителей? Никто не поднимает руку на Всадников уже годы. Все знают – это верная и бессмысленная смерть.

Лоран выслушал меня, не перебивая, его лицо оставалось серьезным, но не безнадежным.

– Ты права, – сказал он тихо, но четко. – Это знание само по себе не дает нам физической возможности спасти следующую жертву. И да, ты абсолютно права насчет нападений. Все попытки были спонтанными и отчаянными. Люди бросались на них с голыми руками, с вилами, с ножами. Результат всегда был один: смерть или исчезновение. Ни разу их не ранили. Ни разу даже не задержали.

Он помолчал, собираясь с мыслями, его взгляд блуждал по карте, будто ища ответа в линиях и точках.

– Но я заметил кое-что, когда прошлой ночью перечитывал архивы. Все эти нападения… они были слепыми вспышками ярости. Взрывом отчаяния. Люди не думали о тактике, о защите, о слабых местах. Они просто бросались под копыта, как мотыльки на огонь. Их отвага была благородной, но бесполезной. А что, – он поднял на меня взгляд, и в его глазах зажегся тот самый огонек, – если попробовать подойти к этому иначе? Не с позиции слепой ярости, а с холодным, трезвым расчетом? Если попробовать не атаковать в лоб, а продумать нападение? Использовать против них не силу мышц, а какое-то иное оружие? То, что сможет их ранить? Или хотя бы отвлечь? Нарушить их проклятый ритуал?

Я смотрела на него с недоверием, смешанным с горькой жалостью. Он выглядел таким юным и наивным в своей вере в силу разума.

– Какое оружие, Лоран? – горько усмехнулась я. – Ты же читал отчеты. Они… они не из плоти и крови. По крайней мере, не такой, как у нас. Нет ни меча, ни стрелы, которые могли бы их поразить. Они просто… останавливают любое сопротивление. Одним взмахом руки. Без усилия.

– А кто вообще пытался найти иной подход? – в его голосе впервые зазвучала настоящая страсть, почти гнев. – Никто! Никто не изучал их так, как мы сейчас! Все либо слепо, как звери, бунтовали, либо слепо, как скот, подчинялись. Никто не пытался понять механизм! Что, если их сила имеет предел? Что, если их можно застать врасплох? Что, если есть какой-то способ… я не знаю… ослепить их ярким светом? Оглушить невыносимым звуком? Связать не цепями, а чем-то иным? Мы не знаем, как они отреагируют на что-то нестандартное, потому что никто никогда не предлагал им ничего, кроме примитивной грубой силы!

– И что? – я повторила свой вопрос, чувствуя, как накатывает волна усталости и безнадежности. – Ты предлагаешь нам с тобой, двум сумасшедшим, вооружившись твоими схемами и моим горем, выйти на дорогу и бросить вызов Семерым? Это даже не самоубийство. Это насмешка.

– Я не предлагаю бросаться на них с криком и дубиной! – он провел рукой по лицу, смазывая чернильное пятно на щеке. – Я пока не знаю, что именно делать. Это… это только начало пути, Селеста! Сначала – знание. Потом – анализ. Потом – план. Сегодня я снова задержусь здесь, в архиве. Буду рыться до рассвета. Попробую найти хоть что-то, любые упоминания о попытках сопротивления, причем не только наших, деревенских. Может, в старых летописях соседних городов, в легендах других земель, переживших нечто подобное… Должна же быть какая-то зацепка, слабое место!

В его глазах горела такая непоколебимая уверенность, такая решимость, пересиливающая страх, что мое собственное отчаяние на мгновение отступило, уступая место чему-то новому – слабому, но живому, похожему на интерес. В этот момент он был до боли похож на Йена в свои лучшие, самые яростные моменты. Но в отличие от Йена, ярость Лорана была не разрушительной, а созидательной. Он не ломал, а строил. Строил хлипкий, почти невидимый мостик через пропасть нашего безнадежного положения.

– Хорошо, – сказала я просто, отложив в сторону перо. – Я помогу. Не терять же время. Покажи, с чего начнем.

Он кивнул, и на его усталом, напряженном лице на миг мелькнула тень благодарной улыбки.

Мы погрузились в работу с новой силой. Часы слились в однородную массу, потеряв счет. Яркий дневной свет, пробивавшийся из узких окон-бойниц, постепенно померк, сменившись неровным, трепещущим светом свечей, которые Лоран расставил по всему столу. Старый Элиас давно удалился в свои покои, оставив нас одних в огромной, залитой мраком и прыгающими тенями зале. Давящую тишину нарушал лишь монотонный шелест переворачиваемых страниц, скрип пера Лорана, выводящего сложные схемы, и мое прерывистое дыхание, когда я натыкалась на особенно жуткие подробности.

Я читала отчеты о старых, давно забытых инцидентах сопротивления. О стражнике, который в пятом году визитов бросил в приближающегося Всадника зажженный факел – свидетель клялся, что пламя погасло, не долетев и до половины расстояния, а самого стражника нашли на следующее утро у городской стены с переломанными, как у тряпичной куклы, костями. О группе смельчаков, попытавшихся натянуть на дороге, ведущей в деревню, толстую железную цепь – хроники сухо констатировали, что когда Всадники проезжали, цепь рассыпалась в мелкую ржавую пыль, словно была сделана из песка. Каждая история была историей безнадежного, сокрушительного поражения. Но по мере чтения мои первоначальные сомнения и страх начали обрастать какими-то новыми, странными ощущениями. Я начала видеть не просто факт «бросился и погиб», а детали. «Бросился с криком имени своего сына», «пытался подкрасться с тыла, используя туман», «метнул копье с крыши амбара». Слепая ярость, оказывается, имела множество оттенков и проявлений.

Я отложила очередной потрепанный свиток и закрыла глаза, пытаясь прогнать прочь усталость и жуткие образы. В висках стучало от напряжения и обилия мрачной информации.

– Лоран, – тихо позвала я, не открывая глаз.

Он поднял голову от разложенных карт, его взгляд был затуманен глубокой концентрацией.

– Да, Селеста? Что-то нашла?

– Нет, не то чтобы… – я открыла глаза и посмотрела на него. – Просто думаю. Все эти люди… те, кто нападал… они делали это в момент наивысшего отчаяния. Защищая своих детей, родителей, любимых. Их ярость была… чистой. Исходила не от страха, а от любви. И это, наверное, делало их сильнее, придавало им безумную смелость. Но почему… почему этого всегда было недостаточно? Почему любовь и ярость всегда проигрывали?

Он задумался, его взгляд стал отсутствующим, он смотрел куда-то вглубь себя, перебирая известные ему факты.

– Возможно, потому что этой силы, даже умноженной на самую сильную любовь, все равно катастрофически мало против них, – медленно проговорил он. – Как если бы муравей попытался сдвинуть скалу. А возможно… – он сделал паузу, подбирая слова, – возможно, потому что это была сила отчаяния, а не сила расчета. Яркая, но короткая вспышка, а не ровный, неугасимый огонь. Ее хватало на один отчаянный бросок. И все.

Мы смотрели друг на друга через море разбросанных бумаг, свитков и книг, и в пыльном, спертом воздухе архива витало невысказанное, но понятное обоим понимание: мы ищем ключ к двери, которая, возможно, не имеет замка. Мы пытаемся разгадать правила игры, где правила пишет не мы.

Прошло еще несколько часов. Свечи догорали, их огоньки мигали, готовые погаснуть и оставить нас в полной тьме. Я чувствовала, как мои веки наливаются свинцом, а сознание начинает плыть, образы из старых отчетов смешивались с живыми, жуткими воспоминаниями о той ночи в поле, о лице Йена.

Вдруг я услышала тихие, почти неслышные шаги. Лоран подошел ко мне с другой стороны стола. В руках он держал две простые глиняные кружки, из которых поднимался легкий, душистый пар.

– Пей, – сказал он мягко, ставя одну из кружек передо мной. – Это чай с травами. Мята, ромашка, немного чабреца. Помогает от усталости и прочищает голову.

Я взяла кружку, согревая о ее шершавые стенки окоченевшие, испачканные чернилами пальцы. Тепло приятно разлилось по ладоням, а затем по рукам. Я сделала небольшой, осторожный глоток. Напиток был горьковатым, но с приятным, освежающим послевкусием. Сладковатый запах мяты на мгновение перебил запах пыли и тления.

– Спасибо, – прошептала я с благодарностью.

Он прислонился к высокому стеллажу рядом со мной, держа свою кружку. Мы молча пили чай, слушая, как потрескивают последние угольки в камине и завывает ветер за толстыми стенами. Это было маленькое островок спокойствия в море хаоса.

– Ты сегодня была очень сильной, – негромко, нарушая тишину, сказал Лоран. – Я даже не могу представить, каково это – читать, впитывать все эти истории… зная, что твой собственный брат стал частью этого… этого узора.

– Мне нужно это знать, – перебила я его, но на этот раз без раздражения. – Если я перестану это делать, я просто слягу и не встану. Это знание… оно как якорь. Ужасный, но якорь. Он не дает мне утонуть.

– Я понимаю, – он кивнул, его взгляд был полным понимания. – Знаешь, когда я впервые увидел тебя… это было на площади, после того как забрали первого человека. Все стояли с опущенными головами, плакали или молились. А ты… ты стояла прямо, сжав кулаки. В твоих глазах была не просто покорность или ужас, как у других. Была боль. И настоящая, живая ярость. Меня это тогда… поразило. Я подумал: «Вот оно. Воплощение того, что я пытаюсь понять».

Я подняла на него глаза. В тусклом, мерцающем свете свечей его черты казались мягче, загадочнее. Тени играли на его высоких скулах, делая глубокий взгляд еще глубже.

– А ты? – спросила я, отпивая еще глоток чая. – Ты всегда был таким? Всегда смотрел на людей не как на соседей, а как на… объекты для изучения? Как будто пытаешься разгадать их сокровенные секреты?

Он тихо усмехнулся, и уголки его глаз сморщились.

– Наверное, да. Моя мать, царство ей небесное, всегда говорила, что я родился со взглядом столетнего старика. Мне с детства было интересно не что люди делают, а почему они это делают. Что движет ими. Что прячется за их поступками. А с тобой… с тобой все оказалось в тысячу раз интереснее. Ты была загадкой, которую я очень хотел разгадать.

Он поставил свою пустую кружку на полку и сделал небольшой шаг ко мне. Расстояние между нами сократилось до нескольких сантиметров. Я почувствовала легкий, но отчетливый запах чая, кожи и старой, добротной бумаги, что исходил от него. Мое сердце вдруг застучало чаще и громче, заглушая тишину архива.

– Ты не похожа ни на кого здесь, Селеста, – прошептал он, и его дыхание коснулось моего лица. – В тебе есть внутренний огонь. Тот самый, что… – он запнулся, не решаясь договорить мысль.

– Что привлекает их? – закончила я за него, и в моем голосе не было страха, только горькая, усталая ирония. – Тот самый фитиль?

– Нет! – он резко покачал головой, и его рука непроизвольно сжала мою. – Не привлекает. А позволяет выживать. Противостоять. Смотреть в лицо самой густой тьме и не отводить взгляд. После всего, что с тобой случилось, ты не сломалась, не опустила руки. Ты ищешь ответы в самом сердце кошмара. Это… это восхитительно. И это вселяет в меня надежду.

Его рука медленно поднялась, и он провел тыльной стороной пальцев по моей щеке, от виска к подбородку. Прикосновение было легким, почти невесомым, как дуновение ветерка, но от него по всему моему телу, от макушки до пят, пробежали разряды тока, жаркие и тревожные. Кожа под его пальцами вспыхнула, кровь ударила в голову. Я замерла, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд от его темных, серьезных, в упор смотрящих на меня глаз.

– Лоран… – слабо попыталась я протестовать, но мой голос сорвался на хриплый шепот. – Мы не должны… сейчас не время…

– Я знаю, – перебил он меня. – Я знаю, что ты хочешь сказать. И я знаю, что сейчас не время и не место. Но я также знаю, что иногда именно в кромешной тьме нужен живой огонь. Не надо ничего говорить.

Он наклонился. Его губы коснулись моих. Сначала несмело, почти робко, вопрошая разрешения, давая мне время оттолкнуть его. А потом, когда я не сделала этого, когда мое тело, изголодавшееся за эти дни по простому человеческому теплу, по ласке, по чужому дыханию, ответило ему – мои губы приоткрылись в ответ, – его поцелуй стал глубже, настойчивее, полным скрытой, копившейся все эти долгие дни совместной работы страсти.

Во мне все кричало и сопротивлялось. Мысль о Йене, о горе родителей, о всей несправедливости и жестокости мира поднималась во мне черной волной, шепча, что это предательство, что это грех, что я не имею права на утешение, когда мой брат в руках у монстров. Но мое тело, моя плоть, измученная горем и холодом, не хотело слушать разум. Оно отвечало Лорану с той же силой, той же яростью, с какой я ненавидела свою судьбу. Я вцепилась пальцами в грубую ткань его холщовой рубахи, притягивая его ближе, чувствуя, как твердая мускулатура его спины напрягается под тонкой тканью. Этот поцелуй был не просто поцелуем. Он был обетом. Молчаливым обещанием, что я не одна в этой битве. Что в этом аду есть кто-то, кто разделит со мной бремя, кто даст мне передышку. Это было спасение. Бегство от всепоглощающей боли в жар крови, в забытье плоти.

Он медленно, не разрывая поцелуя, повел меня от стола, вглубь залы, к узкой, полускрытой высокими стеллажами деревянной лестнице, что вела на небольшой антресольный этаж, где располагалась его небольшая каморка. Мы поднимались по скрипучим ступеням, и наши шаги глухо отдавались в звенящей тишине спящего архива. Я шла, почти не осознавая происходящего, ведомая лишь первобытным порывом, желанием чувствовать, а не думать.

Его комната оказалась крошечной, почти целиком заставленной книгами и свитками. Узкая, покрытая простым грубым одеялом кровать, простой деревянный стул, горящая на столе свеча в железном подсвечнике – вот и вся обстановка. Он захлопнул за нами легкую дверь, и мир сузился до размеров этой комнаты, до пространства между нашими телами и до трепета пламени единственной свечи.

Он снова поцеловал меня, и на этот раз в его ласках не было ни робости, ни нерешительности. Его руки развязывали шнуровку моего простого платья. Пальцы его немного дрожали, запутываясь в узлах.

– Давай я, – прошептала я, и сама удивилась своему голосу, низкому и хриплому от страсти.

Я сама быстро развязала завязки на груди, и грубая шерстяная ткань платья соскользнула с моих плеч на пол, образовав темное пятно у ног. Потом – тонкая льняная рубаха под ним. Я стояла перед ним в одной лишь короткой нижней сорочке, чувствуя холодный воздух комнаты на обнаженной коже и жар его взгляда. Он был так близко, что я видела каждую черточку его лица: усталые морщинки в уголках глаз, тонкие, плотно сжатые губы, упрямый подбородок. Он был не красавцем, но его лицо дышало умом и силой, что было сейчас важнее любой красоты.

Он прикоснулся к моим плечам, его большие, умелые руки, привыкшие к перу и бумаге, были удивительно нежными. Он гладил мои руки, плечи, ключицы, будто запечатлевая в памяти каждую линию, каждую выпуклость. Потом его губы снова нашли мои, а одна рука скользнула по моей спине, прижимая меня к себе. Я ощутила всю длину его тела, твердого, сильного, живого. Через тонкую ткань его рубахи я чувствовала жар его кожи, биение его сердца.

– Я так долго этого хотел, – прошептал он в мои волосы, и его голос был сдавленным от желания. – С самого первого дня, как ты вошла сюда, вся в горе и гневе.

В ответ я притянула его к себе, целуя так жадно, так отчаянно, как будто могла вдохнуть в себя его жизнь, его уверенность, его разум. Мои пальцы сами потянулись к пуговицам его простого камзола. Я расстегивала их одну за другой, чувствуя, как под тканью вздымается и опускается его грудь. Он помог мне, сбросив одежду через голову. Его тело оказалось не таким худым и тщедушным, как могло показаться под мешковатой одеждой. Плечи были широкими, на руках проступали упругие мускулы и жилы. Я провела ладонью по его груди, чувствуя частое, гулкое биение сердца. Оно стучало так же часто и громко, как мое.

Мы опустились на узкую кровать. Она жалобно заскрипела под нашим весом. Он лежал надо мной, опираясь на локти, его темные, непослушные волосы падали на лоб. В его глазах я читала не только страсть, но и вопрос, и даже тень страха.

– Ты уверена? – тихо спросил он, заглядывая мне в глаза. – Мы можем остановиться. Я пойму.

В ответ я обвила его шею руками и притянула к себе, снова находя его губы. Мой поцелуй был ответом красноречивее любых слов. Этого было достаточно.

Его прикосновения стали смелее, увереннее. Его рука скользнула под подол моей сорочки, коснулась моего бедра. Кожа под его пальцами буквально вспыхивала. Он гладил мой бок, плоский живот, поднимаясь выше. Когда его пальцы коснулись моей груди, я вздрогнула от неожиданности и глубже вжалась в жесткий матрас. Он ласкал меня через тонкую ткань, а потом осторожно, почти благоговейно, отодвинул ее. Его губы, горячие и влажные, коснулись моей груди. Я ахнула, впиваясь пальцами в грубую простыню. Ощущения были острыми, но такими живыми, такими нужными, такими земными. Это была не просто ласка. Это было подтверждение того, что я еще жива, что мое тело может чувствовать не только боль и холод.

Он был удивительно медленным, внимательным любовником. Его руки и губы исследовали мое тело, словно он читал древний, бесценный манускрипт, боясь пропустить ни одну важную деталь, ни один скрытый смысл. И я отвечала ему тем же. Я касалась шрама на его плече, чувствовала напряжение каждого мускула на его спине, вдыхала его запах – смесь пота, пыли, чернил и чего-то неуловимого, что было просто им, сутью Лорана.

Когда он вошел в меня, я замерла, закусив губу, чтобы не вскрикнуть. Он почувствовал это и остановился, его взгляд был полон тревоги и вопроса.

– Все хорошо, – прошептала я, проводя рукой по его щеке. – Просто… продолжай. Не останавливайся.

Он двинулся снова, уже осторожнее, нежнее, давая моему телу привыкнуть к нему, принять его. Небольшая боль постепенно отступила, сменившись новыми, странными, нарастающими ощущениями. Я приноровилась к его ритму, начала двигаться ему навстречу, руководствуясь каким-то древним инстинктом. Его дыхание стало тяжелее, прерывистее, он шептал что-то бессвязное, похожее на заклинания или молитвы. Я закрыла глаза, отдаваясь чувству, позволяя ему захлестнуть себя с головой. Это был не просто секс. Это была битва. Битва с отчаянием, с пустотой, со смертью. Каждое движение, каждый стон, каждый вздох были вызовом той тьме, что пыталась поглотить меня. В этом соединении была не только страсть, но и ярость. Ярость против Всадников, против судьбы, против несправедливости мира. Я впивалась ногтями в его спину, принимая его, даря ему себя, и в этом акте самоотдачи было больше силы и жизни, чем во всех наших разговорах и теориях.

Когда пик наступил, это было похоже на взрыв. Мир сузился до вспышки белого света за закрытыми веками, до оглушительного звона в ушах, до судорожных объятий и глухого, подавленного стона, вырвавшегося из моей груди. А потом наступила тишина.

Когда все закончилось, мы лежали рядом, тяжело дыша и приходя в себя. Он лежал на спине, я прижалась к его боку, положив голову ему на плечо. Его рука обнимала меня, пальцы бессознательно, успокаивающе перебирали мои спутанные волосы. Всё мое тело было наполнено приятной истомой, мышцы расслаблены, а ум – пуст и спокоен, как никогда за все эти долгие, страшные дни.

Я лежала с закрытыми глазами, слушая, как ровно и уверенно бьется его сердце под моей щекой. И впервые за долгое, долгое время я почувствовала не зияющую пустоту внутри, а хрупкий, но реальный, теплый покой. Мы не нашли оружия против Всадников. Мы не раскрыли их главной тайны. Но в этой маленькой, заваленной книгами комнате, среди теней, отбрасываемых единственной свечой, мы нашли другое – временное пристанище. Искупление в плоти. И, возможно, посеяли семя той самой силы, которая однажды могла бы превратиться не в слепую и разрушительную ярость, а в стальную и непоколебимую решимость.

Он повернулся ко мне на бок и снова поцеловал – уже нежно, почти благоговейно, как что-то хрупкое и драгоценное.

– Спи, – прошептал он, и его губы коснулись моего лба. – Я здесь и я никуда не уйду.

И я закрыла глаза, позволив теплой темноте наконец унести себя в забытье.

Глава 10: Теория, от которой стынет кровь

Неделя, прожитая в ожидании, оказалась похожа на долгое, тягучее похмелье. Боль от потери Йена не утихала, она лишь вросла в кости, стала фоновым гулом существования, таким же привычным, как шум ветра за стеной. Но рядом с болью, как ядовитый гриб-паразит, проросло и крепло новое чувство – леденящее душу знание. Знание, которое Лоран и я вытащили из-под вековых пластов архивной пыли.

Мы молча сговорились встретиться у дома Хроников на закате. Лоран ждал меня, прислонившись к шершавой каменной кладке. Его лицо в последних лучах солнца казалось высеченным из бледного мрамора – сосредоточенным и отрешённым одновременно. Между нами после той ночи повисло невысказанное напряжение, странная смесь близости и отстраненности. У нас не было ни времени, ни душевных сил обсуждать то, что произошло. Горе, работа, эта безумная теория – все это поглощало нас целиком, не оставляя места для обычных человеческих чувств. Мы были двумя союзниками, склеенными общей тайной и общим ужасом, а не влюбленными. Иногда наши взгляды встречались, и в них вспыхивало понимание, быстрая, почти незаметная улыбка, тут же гасимая грузом ответственности. Но потом мы снова погружались в бумаги, в схемы, в поиск ответа, который, мы начали подозревать, мог оказаться страшнее самого вопроса.

– Готов?

Он лишь кивнул, оттолкнулся от стены и решительно направился к двери. Мы шли по коридору, ведущему в кабинет Элиаса, и с каждым шагом ком в моём горле становился всё больше. Мы несли не просто догадку. Мы несли перевёрнутую реальность, бомбу, которая могла разнести в клочья хрупкое спокойствие всей нашей деревни. Я чувствовала тяжесть нашей тетради в сумке, как будто она была налита свинцом.

Элиас сидел в своём кресле у камина, но не работал. Он смотрел на тлеющие угли, и в его старческих, мутных глазах отражались крошечные отблески угасающего пламени. Он выглядел уставшим. Уставшим так, как может устать только человек, девять лет подряд ведущий скорбный список имён. Казалось, сама пыль архивов въелась в его кожу, а тяжесть знаний сгорбила его плечи.

– Мастер Элиас, – начал Лоран и нервно провёл пальцами по корешку нашей тетради.

Старик медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по Лорану, затем по мне, и в нём на мгновение мелькнуло что-то похожее на жалость.

– Садитесь, дети. Вы принесли с собой бурю. Я чувствую её запах. Она пахнет озоном перед грозой и старым пергаментом, в котором записаны вещи, лучше бы оставшиеся неназванными.

Мы опустились на жесткие стулья напротив. Лоран положил на стол нашу общую тетрадь – аккуратную, испещрённую выводами, нашу попытку навести порядок в хаосе. Этот простой предмет казался сейчас самым опасным оружием в мире.

– Мы… мы думаем, что нашли кое-что, – сказал Лоран, раскрывая её. Его пальцы слегка дрожали. – Закономерность. Не просто совпадение, а систему.

И мы изложили ему всё. Неторопливо, обстоятельно, как два учёных, докладывающих о своём открытии. Мы говорили о симптомах, предшествующих каждому визиту. О лихорадке, бреде, видениях и ощущении внутреннего пожара. Мы приводили выдержки из дневников, рассказы родственников, статистические выкладки. Мы показывали ему выстроенную нами чудовищную цепь, где болезнь была не следствием, а предвестником и фитилём, зажигаемым в глубине человеческой души. Каждое новое имя, каждая дата ложились в тишину кабинета как приговор.

Элиас слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемой маской. Лишь когда Лоран произнёс ключевую фразу – «Мы считаем, что Всадники приходят не случайно. Они приходят по зову. По этому… сигналу. Они забирают тех, кто уже готов, чьё нутро горит нужным им огнём», – старик закрыл глаза и тяжело вздохнул, будто этот вывод отнял у него последние силы.

Наступила пауза, густая и давящая. Потом он медленно открыл глаза, и в них читалась бездонная усталость.

– Допустим, – произнёс он тихо. – Допустим, ваша теория верна. Что это нам даёт? Как это поможет спасти того, кто проходит через эти симптомы прямо сейчас? Назовите мне практическое применение этого знания. Как вы превратите это понимание в действие?

– Мы можем… мы можем начать вести другую статистику! Следить за людьми, отмечать тех, у кого проявятся подобные признаки. Люди должны делиться своими состояниями, мы должны создать сеть наблюдения… Мы сможем предсказывать их появление! – в голосе Лорана впервые прорвалась страсть, смешанная с отчаянием.

– Сеть наблюдения? – Элиас усмехнулся, и это был сухой, безрадостный звук. – И что, вы думаете, если мы донесём эту вашу теорию до общества, люди станут спокойнее? Во-первых, не факт, что она верна. Вы построили её на совпадениях, как бы ни были они многочисленны. Цепочка, сколь бы убедительной она ни казалась, всё ещё может порваться. А во-вторых… – он сделал паузу, вглядываясь в нас с безжалостной проницательностью, – …во-вторых, если мы её обнародуем, это вызовет панику, по сравнению с которой нынешний ужас покажется детской игрой. Люди сойдут с ума. Они начнут видеть симптомы в каждом чихе, в каждой головной боли. Они будут прятать своих заболевших детей, изгонять соседей с температурой, бояться собственных теней. Любая простуда станет смертным приговором в глазах общества. Это расколет деревню и посеет подозрительность и страх такие, что мы все просто передушим друг друга, не дожидаясь Всадников. Вы хотите создать общество, где каждый будет смотреть на своего соседа, на своего ребёнка, на свою мать с одним вопросом: Не ты ли следующий?

– Вы думаете, что все это – просто цепь нелепых совпадений? – не выдержала я, вскакивая с места. – Это не может быть просто чередой случайностей! Йен сам говорил, что чувствовал их! Что горел! Вы хотите сказать, что его слова, его предчувствие – всего лишь бред?

– Я хочу сказать, что мы не знаем наверняка! Вы ищете утешение в логике, потому что ваш разум отказывается принять простую, ужасающую мысль: что всё это может быть бессмысленно. Что не существует никакого замысла, никакой избирательности. Только слепая, безразличная коса. Признать это – значит признать, что мы никак не можем повлиять на происходящее. А ваша теория, даже если она ошибочна, даёт вам иллюзию контроля. Иллюзию, за которую придется заплатить спокойствием каждого жителя этой деревни.

– Но если есть закономерность, значит, должна быть и причина! – не сдавался Лоран, его упрямство было похоже на щит, который он отчаянно пытался выставить против холодной логики старшего Хроника. – А если есть причина, ее можно найти, можно попытаться ее обойти! Мы не можем просто сидеть сложа руки! Мы обязаны попробовать, иначе мы ничем не лучше стада, покорно ждущего своей смерти!

– Хорошо, – Элиас поднял руку, призывая к спокойствию. – Допустим, ваша теория верна. И что дальше? Что вы предлагаете? Конкретный, реализуемый план. Не абстрактные призывы к бдительности.

Лоран перевел дух, собираясь с мыслями.

– Мы можем наблюдать. Если мы найдём следующего, того, у кого проявятся симптомы… мы можем попытаться его изолировать. Спрятать. Убедить его никому не рассказывать, попытаться узнать у него… может, он что-то скрывает? Может, в этом есть какая-то логика, причина, почему именно он? Всадники не могут просто так забирать разных людей, без всякой системы! Должно быть объяснение, ключ, который мы пока не нашли!

– А если нет? – тихо, но очень четко спросил Элиас. – А если нет логического объяснения? А если Всадники действительно просто так забирают людей? Слепо, без причины, без вашей возвышенной «логики избранности»? Что тогда? Ваша теория рассыплется в прах, но вы уже успеете посеять панику, последствия которой будет не исправить. Вы готовы взять на себя эту ответственность?

Мы замолчали. Его вопрос был как удар ниже пояса. Он обнажал зыбкость всей нашей конструкции, всю шаткость наших надежд.

– Это… это не доказано, – пробормотал Лоран, но уверенности в его голосе уже не было. Он отводил взгляд.

– Как и ваша теория, – парировал Элиас без тени злорадства. – Вы пытаетесь натянуть логику на абсолютно иррациональный ужас, потому что ваш разум отказывается принять бессмысленность происходящего. Я понимаю. Я сам через это проходил. Но игра в такие догадки, когда на кону стоит душевное спокойствие сотен людей – опасная роскошь. Неоправданно опасная.

Он откинулся на спинку кресла, и его фигура вновь обрела былую, начальственную твердость. Решение было принято.

– Вот мое решение. Хорошо. Я даю вам своё неофициальное, молчаливое согласие. Продолжайте. Ищите. Проверяйте свою гипотезу. Но – и это главное условие – вы не говорите о ней НИКОМУ. Ни одной живой душе. Даже другим Хроникам. Вы не распространяете эти слухи, не сеете панику. Вы можете пытаться проверить её «в поле», как говорится. Найти следующего потенциального кандидата и… наблюдать. Но издалека. Не подходите к нему, не пытайтесь его предупредить, не говорите с ним об этом. Просто наблюдайте. Чтобы проверить, заберут ли его. И всё. Это – единственный допустимый способ.

– Но… – начала я, чувствуя, как безнадежность сковывает горло. – Но если мы будем просто наблюдать, то какой в этом смысл? Мы будем знать, но не сможем помочь! Это же бесчеловечно! Сидеть и ждать, пока его заберут, как скот на убой!

– А вы думаете, вы сможете помочь? Вы говорите: «мы можем спрятать его». Где? – Он смерил нас уничтожающим взглядом, полным горького опыта. – Вы думаете, если человек запрётся в подвале, повесит на дверь десять замков, Всадники не найдут его? Они найдут. Они придут туда, где он есть. Всегда. Неважно, где он прячется. Неважно, сколько стен он возведёт вокруг себя. Если они пришли за ним, они его заберут. Из любого укрытия. Вы видели это сами. Все мы видели. Так было всегда. Все попытки сопротивления заканчивались одним: смертью сопротивляющегося и исчезновением того, кого пытались спасти. Вы предлагаете обречь на гибель ещё больше людей в попытке спасти того, кого спасти невозможно?

Его слова обрушились на меня всей своей неоспоримой тяжестью. Он был прав. Я вспомнила рассказ о дяде, о других смельчаках. Все они проигрывали. Всегда.

В камине с тихим, печальным треском прогорела очередная головешка, рассыпаясь в пепел. Элиас смотрел на нас, и в его взгляде не было ни злобы, ни торжества. Лишь горькая покорность перед лицом силы, против которой все козни, все теории и вся человеческая отвага были бессильны. Он был не врагом, а старым капитаном, ведущим корабль через шторм, зная, что любой резкий манёвр может привести к гибели.

– Идите, – мягче сказал он. – Делайте что хотите в рамках нашего договора. Но помните о последствиях. Взваливая на себя ношу знания, вы берёте на себя и ответственность за него. Иногда знание – не сила, а приговор. И иногда единственное, что мы можем сделать – это молча наблюдать, как гаснут огни. Даже зная, кто погаснет следующим. Это и есть наша доля. Доля Хроников.

Мы вышли из его кабинета в полной, оглушающей тишине. Воздух в коридоре показался ледяным после душного, наполненного тяжелыми мыслями кабинета. Наше открытие, которое всего час назад казалось ключом к разгадке, теперь лежало в нас мёртвым грузом. Мы нашли ответ, но этот ответ не давал нам никакой власти, не предлагал выхода. Он лишь подменял слепой ужас ужасом осознанным, предлагая нам роль не спасителей, а пассивных свидетелей обречённости.

Лоран остановился, глядя в темноту в конце коридора. Его плечи были ссутулены.

– Он во многом прав. Насчет паники. И насчет… бесполезности попыток спрятаться. Мы не можем рисковать спокойствием всех ради призрачного шанса спасти одного.

Я кивнула, чувствуя, как усталость накатывает тяжелой, свинцовой волной. Внутри всё опустошила его безжалостная логика.

– Знаю. Но он не прав в главном.

Я посмотрела на Лорана, и между нами снова пробежала та самая невысказанная связь, родившаяся в архиве среди пыльных фолиантов и отчаяния, связь, которую не смогли ни поглотить работа, ни заглушить горе.

– Даже если мы ничего не сможем изменить. Знать и ничего не делать – это ужасно. Это похоже на предательство. Но не знать и не делать – это уже трусость. Мы не можем позволить им отнять у нас даже право пытаться понять.

Он молча взял мою руку. Его пальцы были холодными, но крепкими. В этом жесте не было страсти той ночи, только решимость. Решимость союзников, стоящих спиной к спине перед надвигающейся тьмой. Это было сильнее любых слов, сильнее любой близости.

– Тогда мы будем знать, – тихо сказал он. – И мы будем наблюдать. Но мы не будем молчать внутри себя. Мы будем искать слабину. Любую щель в их броне. Даже если её нет.

Мы оба понимали, что перешли некую грань, из-за которой не было пути назад. Семя было посажено в самую тёмную, удобренную горем почву нашей души. И теперь нам предстояло наблюдать, прорастёт ли оно знанием, которое однажды, возможно, можно будет использовать, или же станет ядовитым плодом, который отравит нас самих, превратив в безумцев, видящих знаки судьбы в каждой тени. Но отступать было уже некуда. Путь назад был отрезан в ту самую ночь, когда в поле под дождём погас огонь моего брата. Теперь мы шли только вперёд, даже если впереди нас ждала лишь пропасть.

Глава 11: Теория нерушимого строя

Трек: Breathe me – Sia – Глава 11

С момента той ночи в поле минул ровно месяц. Тридцать один день. Я считала. Каждое утро, просыпаясь на своей лежанке и видя пустую постель напротив, я мысленно ставила очередную зарубку на невидимой временной оси. Это не помогало залечить рану, но давало иллюзию контроля – будто я могла измерить, взвесить и упорядочить наше горе.

Боль не ушла. Она изменила агрегатное состояние. Из острой, режущей свежести она превратилась в тупую, фоновую ломоту, въевшуюся в кости. Она была в каждом углу нашего дома: в слишком тихих вечерах, в том, как мать по-прежнему невольно накрывала на четвертого, в том, как отец, возвращаясь с поля, первым делом бросал взгляд на вешалку, где больше не висело потрёпанное пальто Йена.

Но жизнь, с её безжалостным прагматизмом, медленно, но верно возвращала нас в привычную колею. Родители снова работали – не потому, что хотели, а потому, что должны были. И в этой вынужденной рутине был свой спасительный ритм. Отец уходил затемно, его шаги за окном были тяжёлыми, но твёрдыми. Мать снова проводила дни у печи, и хотя её песни умолкли навсегда, запах свежего хлеба снова начал пахнуть не горем, а жизнью. Пусть и половинчатой, пусть и с огромной дырой посередине.

За окном осень доживала свои последние дни. Яркие краски сменились грязно-бурыми тонами, а воздух из влажного и мягкого стал сухим, колким и звонким, как лезвие. Утром, когда звёзды ещё не покинули небосвод, на лужах у крыльца лежал первый, хрупкий лёд, хрустевший под сапогом с сухим, предупреждающим треском. Зима, настоящая, беспощадная, стояла на пороге, и её ледяное дыхание уже просачивалось сквозь щели в стенах.

Именно в такое утро ко мне подошла мать. Её рука, шершавая от работы, легла на моё плечо.

– Сходи сегодня в деревню, дочка, – тихо сказала она. – Купи ниток и… подыши воздухом. Сидишь дома, как в клетке.

Я хотела возразить, что нитки ещё есть, что на улице холодно, но посмотрела в её глаза – усталые, но твёрдые – и поняла: это не просьба, а рецепт. Попытка вытащить меня из трясины собственной тоски.

– Хорошо, мама, – кивнула я.

Уже вечером, выполнив просьбу мамы купить ниток, я отправилась в знакомую таверну. Дорога до «Последнего причала», где мы договорились встретиться с Лораном, была недолгой, но я намеренно шла медленно, кутаясь в свой старый, но тёплый платок. Колючий морозец щипал щёки, и это было почти приятно – любое физическое ощущение, кроме всепоглощающей душевной тяжести, казалось благом. Я вдыхала морозный воздух полной грудью, чувствуя, как он обжигает лёгкие, и пыталась очистить им сознание.

И пока я шла, мои мысли, избавившись от пут привычной скорби, неожиданно наткнулись на старую, неразрешённую загадку. Не на «почему Йен?», не на «как жить дальше?», а на нечто более фундаментальное, что мы с Лораном, в своих тщательных изысканиях, почему-то упустили.

Порядок.

Они всегда появлялись в одном и том же строю. Один. Трое. Двое. Один. Никогда – иначе. Это была не хаотичная толпа призраков, а отлаженный механизм, части которого занимали строго определённые места. Как шестерёнки в часах. Эта мысль, простая до гениальности, вдруг осенила меня с новой силой. Мы с Лораном целый месяц искали закономерность в жертвах, в датах, в симптомах. Мы строили теории о «фитиле», о внутреннем огне. Но мы никогда не искали её в них самих, в их собственной, незыблемой структуре.

«Почему именно так? – спрашивала я себя, и шаги мои замедлялись, пока я почти не остановилась посреди дороги. – Если они слепая сила природы, почему подчиняются столь строгим правилам? Если они разумны… то что этот порядок означает? Иерархия? Тактическое построение? Ритуал? А если ритуал… – тут сердце моё ёкнуло, – …то что будет, если его нарушить?»

Эта мысль, как искра, ударила в мозг. Она была опасной, почти кощунственной в своей самонадеянности, но она была новой. Она не обещала ответов, но указывала новое, неизведанное направление. Она давала не надежду на спасение, а надежду на понимание. И в нашей ситуации это было уже много.

Мне нужно было обсудить это с Лораном. Немедленно.

Я почти побежала, подгоняемая внезапным азартом исследователя, напавшего на свежий след. «Последний причал» возник впереди, его заиндевевшие окна светились матовым, тёплым золотом, таким притягательным в надвигающихся сумерках.

Открыв тяжелую дубовую дверь, я окунулась в шумную, тёплую реальность. Воздух был густым и насыщенным – пахло жареным луком, свежим хлебом, дымом от камина и чем-то неуловимо домашним. В камине плясали живые, оранжевые языки пламени, отбрасывая на стены и потолок пляшущие тени. Я сбросила с плеч платок и верхнюю одежду, развесив их на старой, видавшей виды вешалке у входа, и окинула взглядом зал.

И сразу увидела его. Лоран сидел за нашим привычным угловым столиком, в самом тёплом месте, у самой стены. Но он был не один. Напротив него, развалившись на стуле и жестикулируя так, что вот-вот опрокинет свою кружку, сидел Гаррет. Хозяин заведения что-то оживлённо рассказывал, а Лоран слушал, кивая с вежливой, но немного отстранённой улыбкой.

– Лоран! – окликнула я, подходя.

Они оба обернулись. Лоран встретил меня взглядом, в котором промелькнуло неподдельное облегчение – видимо, беседа с говорливым Гарретом уже начинала его изматывать. Гаррет же широко, по-хозяйски улыбнулся.

– Селеста! Вот это встреча! Прекрасное зрелище для уставших глаз в такой промозглый вечер! Проходи, присаживайся к нам, место как раз освободилось!

– Я не помешаю? – вежливо спросила я, пододвигая к столу свободный стул.

– Помешаешь моему ворчанью, вот что! – засмеялся Гаррет. – Я как раз собирался. Вам, умным людям, есть о чём поговорить, а мне – по хозяйству суетиться. Я сейчас, за счёт заведения, вам чайку горяченького принесу, с вишнёвым пирогом. Мия сегодня просто волшебница, сам в сторонке уже два куска умял, совесть замучила! – Он подмигнул мне, многозначительно ткнул пальцем в свой живот и, кряхтя, поднялся из-за стола, направившись к кухне.

Лоран проводил его взглядом и обернулся ко мне. Маска вежливой учтивости мгновенно спала, сменившись привычной, сосредоточенной серьёзностью.

– Как ты? Как дома?

– Держимся, – тихо ответила я, снимая с волос влажные от талого снега пряди. – Отец работает, мама… мама пытается. А ты?

– Работаю, – он коротко кивнул. – Архивы, отчёты… пытаюсь найти новые углы. Пока безуспешно.

Помолчав секунду и убедившись, что Гаррет скрылся за дверью на кухню, я наклонилась к нему через стол, понизив голос до доверительного шёпота.

– Лоран, я по дороге кое о чём подумала. О Всадниках.

Он насторожился, его поза стала собранной, как у зверя, уловившего запах добычи, а его глаза загорелись знакомым мне интересом.

– И что же?

– Об их построении. Об их строе, – выдохнула я. – Один. Трое. Двое. Один. Всегда. Без исключений. Мы с тобой столько всего перелопатили, столько теорий построили, но на саму их структуру никогда не обращали должного внимания. Почему?

Лоран замер, его взгляд стал отсутствующим – я знала, что сейчас он с невероятной скоростью листает в уме страницы всех своих отчётов, сверяя мои слова с зафиксированными фактами.

– Ты… ты абсолютно права, – произнёс он наконец, и в его голосе прозвучало изумление. – Это константа. Абсолютная и нерушимая. За все девять лет наблюдений – ни единого отклонения. Ни разу они не появились вразнобой и не изменили дистанцию. Всегда одна и та же геометрическая схема.

– И почему? – не отступала я, чувствуя, как внутри загорается тот же азарт. – Это просто формальность? Слепая привычка? Или в этом есть глубинный смысл? Тактический? Ритуальный? Может, они так фокусируют свою силу? Как линза собирает лучи в пучок?

Лоран задумался, его длинные, испачканные чернилами пальцы принялись выбивать на грубой деревянной поверхности стола нетерпеливую, задумчивую дробь.

– Если это тактика, то против кого? Наши вилы и крики против их… чего бы то ни было? – он горько усмехнулся. – Нет. Это не выглядит как тактика против нас. Скорее… это часть их природы. Фундаментальное правило их существования. Возможно, они физически не могут проявляться иначе.

– А что, если это их ахиллесова пята? – выдохнула я свою главную, безумную догадку. – Если их мощь, их само существование здесь, завязано на этой строгой, незыблемой схеме? Что, если её нарушить? Вмешаться в их безупречный танец? Разделить их, встать между ними или сбить с ритма?

Лоран уставился на меня с нескрываемым, почти шокированным изумлением. В его глазах вспыхнул и разгорелся тот самый огонёк, который я узнавала – огонёк учёного, унюхавшего запах настоящего, фундаментального открытия.

– Нарушить порядок… – он повторил за мной, обдумывая каждое слово. – Атаковать не их самих, не их плоть, которую мы даже не можем поразить, а их структуру… Их организацию… Никто. Никто никогда не думал в этом направлении. Все бились лбом в первую фигуру, в того, с кнутом, пытались поджечь, пронзить, остановить саму сущность. Но если их сила – в единстве, в этой безупречной, отлаженной схеме… то её разрушение может… вызвать системный сбой. Дезориентировать их, лишить их координации или, как ты сказала, буквально «выключить» механизм их проявления.

– Это всего лишь догадка, – пожала я плечами, внезапно осознавая всю фантастичность и самонадеянность нашего плана. – Мы можем ошибаться. Это может быть просто совпадением, не несущим никакой смысловой нагрузки.

– Но это первая догадка, которая касается не следствия, а первопричины! Все наши предыдущие теории были о жертвах. О том, кого они выбирают и почему. Эта теория – о них самих! Об их архитектуре! Об их внутренней логике! Об их потенциальной, гипотетической слабости! Это… это меняет вектор всех наших поисков, Селеста!

В этот момент к нашему столу вернулся Гаррет. В его руках был большой деревянный поднос, на котором стоял дымящийся глиняный чайник, две простые кружки и две огромные, румяные порции вишнёвого пирога, от которых вкусно пахло корицей и свежей выпечкой.

– Вот, получайте! С пылу, с жару! Грейте душу и тело! – он расставил угощение на столе, а затем его лицо стало серьёзным, и он понизил голос. – Извините, я тут краем уха услышал… Вы говорите о Них, о Всадниках?

Лоран мгновенно, как по щелчку, вернул себе маску вежливой нейтральности. Его лицо стало непроницаемым.

– Да, Гаррет, просто… обсуждаем кое-какие старые записи, – он мягко увёл тему в сторону. – Всё-таки для Селесты это… – он кивнул в мою сторону, давая понять, что речь идёт о свежей ране, в которую не стоит совать пальцы.

Гаррет кивнул, его взгляд стал искренне сочувствующим.

– Понимаю, дитя моё, понимаю. Очень тебе соболезную. Я, вот, в той суматохе после… после того раза, даже толком выразить свои соболезнования не успел. Приношу их сейчас. Ужасное горе, никому не пожелаешь.

– Спасибо, – тихо сказала я с неподдельной благодарностью.

Он вздохнул, переступил с ноги на ногу, словно колеблясь, стоит ли говорить дальше. Видимо, решил, что стоит.

– Знаете… конечно, говорить такое вслух – неправильно. Не по-людски это. Людей они забирают, семьи губят… дело тёмное и неправое. Но, знаете… с другой стороны… – он понизил голос почти до интимного шёпота, и его глаза загорелись странным, почти мистическим огнём, – …они меня… поражают. Да. Именно так.

Лоран медленно, с выражением вежливого любопытства, приподнял бровь.

– Поражают? Чем именно, Гаррет?

– Сила в них какая-то нездешняя! – прошептал Гаррет с почти благоговейным ужасом. – И загадка! Кто они? Что они? Если люди – так какие же? Какие люди могут быть такими? А если не люди – то что же тогда? Духи? Тени? Их не взять ни мечом, ни стрелой. Они появляются из самой тьмы и уходят обратно в неё. И этот их порядок… этот чёртов, безупречный строй… – он провёл рукой по воздуху, очерчивая невидимые фигуры, – …в нём есть что-то величественное. Страшное, да, чёрт побери, страшное! Но и… красивое. В своей ужасной, нечеловеческой правильности. В этой… неотвратимости. У них есть своя страшная правда, свой закон. Конечно, людей жалко, – он спохватился, и его лицо снова стало обыденным, – ужасно жалко, грешно так думать, наверное. Но я не могу. Не могу смотреть на них без этого… чувства. Будто смотришь на грозу или на бушующее море.

Он замолчал, смущённо откашлялся, словно испугавшись собственной откровенности, кивнул нам и поспешил назад, за стойку, делать вид, что занят подсчётом выручки.

Мы с Лораном несколько секунд молча смотрели ему вслед. Потом наши взгляды встретились.

– Он… он в своём уме? – наконец прошептала я, не в силах скрыть лёгкого отвращения и изумления. – Восхищаться теми, кто вонзает нож в спину всему нашему миру? Это же… это бесчеловечно.

– Не восхищается, – задумчиво поправил Лоран. – Он… признаёт их мощь. Как признают силу урагана, землетрясения или вспышки молнии. Их невозможно остановить, невозможно понять, и в этом есть свой чудовищный, гипнотизирующий масштаб. Он смотрит на них не как на убийц, а как на стихийное бедствие. А стихией, как ни странно, можно и восхищаться… со стороны. Но да… слышать такое от человека, который живёт с нами по соседству, который должен бы ненавидеть их всеми фибрами души… это сбивает с толку.

Мы замолчали, наконец приступив к чаю. Горячий, душистый напиток обжигал губы, но согревал изнутри. Сладковатый пар щекотал ноздри. Наступила пауза, тяжёлая и насыщенная невысказанными мыслями.

– Значит, решено, – тихо, но с новой, стальной решимостью сказала я, возвращаясь к главному. – Мы должны проверить теорию. Нарушим их строй.

– В теории это звучит обнадёживающе, – так же тихо отозвался Лоран. – Но как это сделать на практике? Броситься между ними с криком? Это верная и мгновенная смерть. Они просто сотрут тебя в порошок, не нарушив строя.

– Не обязательно физически, – возразила я, мои мысли лихорадочно искали возможности. – Может, есть другой способ. Что-то, что создаст помеху. Невыносимый шум. Ослепляющий, внезапный свет. Что-то, что отвлечёт, собьёт с ритма, заставит хоть одного из них дрогнуть, отклониться от позиции. Мы должны изучить этот аспект вдоль и поперёк. Пересмотреть все старые отчёты, все свидетельства. Может, в прошлом кто-то случайно создавал подобную помеху – кричал в определённый момент, уронил что-то громкое, зажёг факел – и мы упустили этот момент, не придав ему значения, потому что не искали этого.

Лоран кивнул, его взгляд снова стал острым, цепким, каким он бывал в архиве, когда нападал на интересную деталь.

– Да. Это абсолютно новая ветка для нашего исследования. Спасибо тебе, Селеста. Ты… – он запнулся, подбирая слова, – …ты видишь лес, а я часто за деревьями. Ты нашла то, что я, зарывшись в бумаги, проглядел.

После этого наш разговор постепенно иссяк. Мы допили чай, доели пирог – он и правда был изумительным, кисло-сладкая вишня идеально сочеталась с хрустящим, маслянистым тестом. Напряжение последних недель, смешанное с возбуждением от нового открытия, стало понемногу отступать, сменяясь странной, мирной усталостью. Мы заговорили о другом – о том, как мои родители потихоньку возвращаются к жизни, о том, как Лоран раздобыл несколько новых старых книг по истории соседних земель и о предстоящих зимних заботах.

Это был простой, почти бытовой разговор. В нём не было ни намёка на Всадников, на архивы, на теории и заговоры. Но он был невероятно важен. Он был мостом, переброшенным обратно к нормальной жизни. Попыткой убедить самих себя, что кроме горя, страха и навязчивых поисков ответов, в мире ещё осталось место для тёплого чая, вкусного пирога и тихой, спокойной беседы с человеком, который понимает тебя без слов.

Когда мы наконец поднялись из за стола и собрались уходить, на улице уже стояла глубокая ночь. Небо было чёрным-чёрным, усеянным ледяными, не мерцающими, а яростно горящими точками звёзд. Воздух обжёг лёгкие, как раскалённое железо.

– Я провожу тебя, – сказал Лоран. Это был не вопрос, а констатация факта.

– Хорошо, – ответила я.

Мы шли по тёмным, пустынным улицам спящей деревни, и наши шаги гулко отдавались в хрустальной, морозной тишине. Мы не говорили ни слова, но это молчание было другим – не тягостным, а задумчивым, полным невысказанных, но общих мыслей, планов и опасений. У моего дома, под скудным светом, падающим из окна сторожки, он остановился.

– «Теория нерушимого строя», – произнёс он, глядя на моё лицо, а не на звёзды. – Хорошее название для начала.

– Пока лишь теория, – напомнила я, но в голосе моём уже не было прежней безнадёжности. – Неподтверждённая и очень опасная.

– Но это начало, – он не стал спорить. – И… – он снова запнулся, и в его глазах, освещённых тусклым светом, мелькнуло что-то тёплое и неуверенное одновременно, – …и я очень рад, что ты сегодня пришла. Не только из-за теории.

Он повернулся ко мне. В свете, падающем из окна, его лицо казалось усталым, но спокойным, все морщинки и тени были видны так отчётливо. Он медленно, почти нерешительно, наклонился и коснулся губами моей щеки, совсем рядом с уголком губ. Прикосновение было лёгким, быстрым, почти что мимолётным, но в нём было нечто большее, чем просто дружеский или сочувственный жест. Это было признание. В союзнике. В партнёре. В человеке, который, несмотря ни на что, продолжает бороться, искать и находить новые пути в самом безнадёжном тупике.

– Спокойной ночи, Селеста.

– Спокойной ночи, Лоран.

Я зашла в дом, тихо прикрыв за собой дверь, чтобы не разбудить родителей. В доме пахло сном и пеплом из очага. Я долго стояла в прихожей, в полной темноте, прислушиваясь к ровному дыханию отца за перегородкой и ощущая на щеке лёгкое, почти призрачное, но такое живое прикосновение его губ.

На душе было сложно и путано. Горечь утраты и холодный страх перед будущим никуда не делись. Леденящая душу теория о Всадниках и их потенциальной слабости висела над всем этим тяжёлым, гнетущим облаком. Но под всем этим, как первый росток из мёрзлой земли, пробивалось что-то новое. Тёплый след от чая и пирога. Ощущение от сделанного маленького, но важного открытия. И этот другой след – тёплый, живой, человеческий – от его прикосновения. Он не отменял боли, не заполнял пустоту, оставленную Йеном. Но он напоминал, что я не одна в этой битве. И что сама битва эта, возможно, только начинается, и у нас, против всех ожиданий, появился новый, пусть и призрачный, шанс.

Глава 12: Сквозь разлом

Трек: Sacrifice – Fight or Flight – Глава 12

Сон не был убежищем; он стал полем боя, выжженным дотла молниями и испещрённым глубокими колеями от копыт. Я не бежала, а барахталась, погружаясь по щиколотку в жижу, что была холоднее любого льда и прилипала к моим сапогам неподъёмным грузом, пытаясь засосать меня в чёрную глубь. Впереди, под голым, искорёженным скелетом дуба, стоял Йен. Но это был не тот Йен, что пылал яростью, не тот, чьи глаза метали искры вызова. Он был прозрачным, как дымка над осенним болотом, размытым и нереальным. Он смотрел сквозь меня, и его глаза были пусты, будто кто-то выскоблил их дочиста, забрав с собой и гнев, и боль, и само дыхание жизни.

– Ты опоздала, сестрёнка, – сказал он, и это был не звук, а лишь движение сухого воздуха меж голых ветвей, шепот, лишённый всякого смысла, кроме констатации ужасного факта.

И тогда сама тьма позади него зашевелилась, загустела и начала рождать из своей утробы силуэты. Не семь знакомых призраков, а десятки, сотни, бесконечную череду безликих теней, сливающихся в единый механизм смерти. Они двигались на меня волной абсолютного порядка, и я не могла пошевелиться, пригвождённая к земле не страхом, а подавляющим могуществом этого неумолимого алгоритма гибели.

Я вырвалась из сна с коротким криком, который застрял где-то глубоко в горле, так и не сумев вырваться наружу, превратившись в комок ледяного ужаса. Сердце колотилось не в груди, а где-то под самой гортанью, бешеным, непослушным птичьим клюем, готовым выпорхнуть наружу. Вся простыня подо мной промокла насквозь от холодного пота и мерзко прилипла к спине. В доме висела та особенная, густая тишина, что царит лишь в предрассветные часы, – выморочная и тяжёлая, нарушаемая лишь тяжёлым, с влажной хрипотцой, храпом отца за тонкой перегородкой.

– Воздуха, – просипела я сама себе, чувствуя, как спёртая атмосфера комнаты давит на виски. – Мне нужно глотнуть воздуха.

Но дышать здесь было нечем – воздух был насыщен испарениями тревожного сна и густым, непроглядным горем, что оседало на стенах и мебели, как ядовитая плесень. Я должна была выбраться наружу. Сию же секунду.

Я сорвалась с постели, и дрожь, мелкая, предательская и неконтролируемая, пробежала по всему моему телу, от кончиков онемевших пальцев до затылка. Мои пальцы, плохо слушавшиеся, наткнулись в кромешной темноте на знакомую ткань повседневного платья. Я натянула его поверх тонкой ночной рубахи, и шершавая материя вызвала мурашки. Сверху накинула старое, пропахшее дымом и потом пальто, в котором, казалось, застыли все страхи прошлых зим. Затем, на ощупь, я нашла свои ботинки. Я сунула в них онемевшие от холода ноги, и тут же память тела отозвалась не болью, а чем-то гораздо более худшим – глухим, навязчивым эхом того ночного кошмара. Я снова ощутила, как в этих самых ботинках увязала по щиколотку в чёрной, живой грязи того проклятого поля, как они предательски вязли на каждом шагу, высасывая последние капли сил, как я, спотыкаясь и падая, бежала, протягивая руку к Йену, уже зная в глубине души, что не успеваю, что всё кончено. Кожа, промокшая тогда насквозь, будто впитала в себя самую суть того мига отчаяния, и сейчас, сейчас она отдавала его обратно ледяной испариной, пробирающей до самых костей.

Я на цыпочках, затаив дыхание, подкралась к родителям. В молочном свете, что пробивался сквозь заиндевевшее, узкое оконце, они спали. Спали, прижавшись друг к другу так плотно, так отчаянно, будто боялись, что даже сон сможет разлучить их. Отец, чьё лицо в бодрствовании всегда было жёстким, как выветренный бурей утёс, сейчас выглядел размягчённым и беззащитным. Но и на его чертах, и в глубоких, прорезавших лоб и щёки морщинах, лежала неизгладимая печать такой усталости, такой измотанности, что смотреть на него было физически больно. Мать вся съёжилась в маленький, хрупкий комочек, а её рука, исхудавшая и жилистая, с белыми, как мел, костяшками пальцев, судорожно сжимала край одеяла, вцепившись в него, как в последнюю надежду.

– Как же вам тяжело, – пронеслось у меня в голове с новой, обжигающей душу силой. Всю свою жизнь вы прожили под дамокловым мечом этого страха, отдавали последние крохи своих сил, свои здоровье и покой, чтобы мы с Йеном смогли выжить в этом аду. А теперь… теперь вы хороните своего сына заживо, с каждым новым рассветом, с каждым вздохом. И живёте с этой мыслью, что не уберегли, не защитили, не подставили вовремя своё плечо. И вы боитесь за меня. Боитесь до дрожи в коленях, что однажды ночью, как и за ним, придут и за мной, и ваше сердце разорвётся окончательно.

Противная горечь подкатила к самому горлу, заставляя сглотнуть. Я отвернулась, чувствуя себя чуждой, посторонней в этом пространстве общего горя, и, стараясь не издать ни единого звука, выскользнула за дверь, на ходу накидывая капюшон.

Снаружи мир замер в безмолвном ожидании. Он казался выточенным из хрусталя и стали, безжизненно-прекрасным и абсолютно безразличным к человеческим тревогам. Поздняя осень испустила последний, едва слышный вздох, окончательно сдавшись на милость безжалостной зиме. Воздух был настолько холодным и острым, что каждый вдох обжигал лёгкие, как лезвие отточенного ножа. Я, кутаясь в своё пальто, которое внезапно показалось тонким и ветхим, пробралась за дом и опустилась на покосившуюся от времени лавку. Под тонким ледком, покрывшим землю белым, узорчатым покровом, чернели последние, прибитые морозом травинки, похожие на старые, незаживающие шрамы на теле спящей земли. Я запрокинула голову, и мой взгляд утонул в бархатной черноте ночного неба, усеянного не мерцающими, а яростно горящими точками далёких звёзд. Луна висела среди них – одинокая, холодная и бездушная. Её свет был не живым и тёплым, а призрачным, лишь подчёркивающим всеобщее оцепенение и пронизывающий холод.

Мысли, как стая испуганных мышей, метались в моей голове, наскакивая друг на друга, спутываясь в тугой, болезненный и совершенно безысходный клубок. Всадники. Их чёртов, нерушимый, доводящий до исступления строй. Один. Трое. Двое. Один. Лоран. Его умные, уставшие, но такие живые глаза, в которых читалась та же боль, что и в моей душе, но облачённая в прочную, хоть и потрёпанную, броню разума и воли. Его тёплые, уверенные пальцы, которые могли быть такими нежными и в которых таилась такая сила. Йен. Его последний взгляд, обращённый к небу, – не страх, не ненависть, не проклятье, а какая-то странная, умиротворённая и оттого ещё более страшная ярость, последнее, всеобъемлющее принятие.

«Нарушить строй», – упрямо, как молоток, стучало в моих висках, становясь навязчивой идеей. Но как, во имя всего святого, как? Броситься между ними с голыми руками и диким криком? Это даже не самоубийство – это насмешка, жалкая пародия на сопротивление. Создать помеху? Какую именно? Крик? Но они глухи к нашим голосам. Ослепляющий свет? Но они рождены тьмой. И есть ли в этом вообще хоть крупица смысла, или мы, как и все те, кто был до нас, просто отчаянно, с пеной у рта, ищем призрачную логику в самом сердце абсолютного безумия, лишь бы не сойти с ума от осознания собственного ничтожества?

И вдруг, словно в ответ на мои терзания, подул ветер. Не просто холодный ночной порыв, абпронизывающий до самых костей поток воздуха, который, казалось, шёл прямиком из ледяного сердца преисподней. Он нашёл каждую, даже самую крошечную щелочку в моей одежде, пробрался под кожу, заставив сжаться всё моё нутро, каждый мускул, каждую клеточку. Я увидела, как из моего рта вырвалось густое и белое облако пара, и оно тут же было унесено этим ледяным дыханием ночи. И сердце – оно не заколотилось в привычной панике, а сжалось, превратившись в маленький и тяжёлый камень, от которого по всем моим жилам разлился знакомый тошнотворный ужас. Что-то было не так. Воздух вокруг изменился, стал гуще, тяжелее, им стало трудно дышать, будто в него подмешали невидимой свинцовой пыли.

– О, нет… – выдохнула я, и мой собственный шёпот прозвучал сипло, чуждо и незнакомо в мёртвой тишине, нарушаемой лишь завыванием ветра. – Только не сейчас. Умоляю, только не сейчас.

Пахнуло озоном. Резко, едко, неуместно и оттого вдвойне пугающе. Запах был электрическим, но небо над головой было ясным, безоблачным и звёздным. И тут саму луну стали заволакивать маленькие, чёрные, словно вырезанные из кусков самой глубокой ночи, облака. Они плыли с невероятной, неестественной скоростью, беззвучно скользя по небосводу, поглощая лунный свет и превращая его в ничто.

Я резко подорвалась с лавки. Сердце выскакивало из груди, отдаваясь глухими и частыми ударами прямо в ушах, заглушая всё остальное. Вот и всё. Они идут. Если я сейчас ничего не сделаю, если просто спрячусь, как мышь в нору, и буду пережидать, я буду грызть себя за эту трусость, за это малодушие до самого конца своих дней. Йен, возможно, ещё жив там, в их ледяном царстве. Я должна попробовать. Хотя бы попробовать. Хотя бы проявить эту толику безумия, которую он проявил, выйдя к ним навстречу.

И тут же, без малейшего предупреждения, без раската грома, без единого звука, небо на севере, за тёмным силуэтом спящего леса, рассекла первая молния. Иссиня-белая, хищная, изломанная змейка, она не осветила мир, а лишь на мгновение выхватила из тьмы контуры спящих крыш, кривые заборы и зубчатые верхушки деревьев дальнего леса. Удар пришёлся не в ушах, а где-то в самой глубине черепа, отозвавшись вибрацией в корнях зубов.

Нужно действовать. Бежать туда. В прошлый раз они указали путь молниями. Должны и сейчас. Это знак. Это единственный, данный мне свыше, или наоборот, из преисподней, вызов.

Я замерла, впившись взглядом в север, в ту точку, где погас свет, ожидая подтверждения, внутренне молясь, чтобы его не было, чтобы это оказалось просто игрой больного воображения. Три минуты тянулись как долгая, мучительная агония. Ветер выл, леденя моё лицо, слепя глаза и заставляя их слезиться. И – вот она. Вторая молния. В том же месте, чуть ближе, чуть ярче, ещё более ослепительная. Тот же беззвучный, прожигающий сетчатку разряд, оставляющий после себя кровавый след на глазах.

Сомнений не осталось. Не было времени на раздумья, на сомнения или на страх. Я рванула с места, не думая ни о чём, кроме одной, единственной цели – успеть. Успеть до седьмого, последнего удара.

Я бежала, спотыкаясь о замёрзшие, твёрдые, как камень, кочки, почти не чувствуя своих ног, которые стали ватными и чужими. В памяти, как на нарисованной огнём карте, чётко запечатлелось направление – туда, где разрывалась сама ткань неба. Третья молния ударила, когда я была уже на окраине деревни, пробегая мимо тёмных, слепых, как вымершие глазницы, окон моих соседей. Она осветила знакомый, приземистый, прочный силуэт. «Последний причал». Таверна. Место, откуда я ушла всего несколько часов назад, с тёплым, обжигающим следом от травяного чая на губах и с тёплым, трепетным чувством к Лорану, теплившимся в глубине моей израненной груди.

И тогда, словно в ответ на эту предательски вспыхнувшую теплоту, хляби небесные разверзлись окончательно. Ливень обрушился внезапно и абсолютно сокрушительно, слепой, яростной, неумолимой стеной. Вода не падала с неба, а хлестала сплошным, обрушившимся водопадом, захлёстывая дыхание, заливая глаза, мгновенно промочив моё платье и пальто насквозь. Бежать стало невыносимо, почти невозможно, каждый шаг давался с огромным трудом. Я теряла ориентацию, а мир сузился до зыбкой полоски грязной дороги под ногами и сплошной стены дождя перед лицом, но сбавлять темп или останавливаться было смерти подобно.

Четвёртый удар молнии, и я уже не сомневалась – эпицентр был здесь, они придут именно сюда, к таверне.

Пятый – и я, с трудом протирая рукавом залитое водой лицо, увидела в просвете между низкими домами её тёмную, мокрую крышу. За кем? За Гарретом? Добродушным, вечно озабоченным хлопотами, чуть циничным хозяином? За тихой, безропотной, вечно трудящейся Мией? Нет, они не заслужили такой участи… Но и Йен не заслуживал. Его ярость, его непримиримость были чище и честнее их покорности судьбе. Может, за каким-нибудь засидевшимся пьяницей, которого забыли или пожалели выгнать в такую погоду?

Мои ноги окончательно подкашивались, дождь бил в лицо с такой свирепой силой, что не было возможности нормально дышать, приходилось ловить ртом мокрый, ледяной, почти не дающий кислорода воздух. Шестая молния, ослепительная и оглушительная в своей беззвучности, озарила фасад «Последнего причала», выхватив из тьмы потрёпанную вывеску и ставни. В единственном окне, за сплошными потоками воды, горел жёлтый, дрожащий свет керосиновой лампы, и в нём, как затравленный мотылёк, металась знакомая тень. Мия.

Я влетела в дверь, едва не вырвав её с петель, ввалилась внутрь, споткнулась о высокий порог и едва удержалась на ногах, поскользнувшись на мокром полу. Тёплый и спёртый воздух таверны, пахнущий кислым пивом, старым дымом и вчерашней похлёбкой, ударил мне в лицо после уличного хаоса, показавшись почти удушающим.

– Девушка! Боже правый, Селеста, что случилось? – испуганно вскрикнула Мия, роняя тряпку, которую она, видимо, собиралась бросить в ведро. Её глаза, и без того большие, стали просто огромными от внезапности и непонятного страха.

– Вам нужно прятаться! Сейчас же! Бежать! – выдохнула я, захлёбываясь принесённой с улицы водой и собственным, подкатывающим к самому горлу, диким клубком страха.

– Что? Что ты такое говоришь? Почему? – её тонкие брови поползли вверх, бледные губы растянулись в немом, недоумевающем вопросе, обнажив ровные зубы.

Я сделала несколько неуверенных шагов по липкому от разлитого пива полу, подбежала к ней, схватила за её худенькие, почти детские плечи. Мои пальцы, окоченевшие от холода и промокшие насквозь, плохо слушались, но я чувствовала, как её маленькое отело дрожит под моими ладонями, как лист на ветру.

– Скажи мне, ты тут одна? Где Гаррет? Есть ещё кто-нибудь в таверне? Говори же, ради всего святого!

Из-за приоткрытой двери на кухню, неспешно протирая потёртый стеклянный стакан таким же потрёпанным полотенцем, вышел сам хозяин заведения. Увидев меня, он замер на пороге, его быстрые, хитрые, привыкшие ко всему глаза сузились, оценивая мою растрёпанную, мокрую до нитки фигуру.

– Селеста? Тысяча чертей, на тебе лица нет. Ты вся мокрая, как речная крыса после половодья. В чём дело, дитя? Напал кто?

– Слушайте меня! – перебила я его, и мой голос сорвался на визгливый, почти истеричный крик. Я и сама понимала, что выгляжу как сумасшедшая, но остановиться уже не могла. – Вы слышали молнии? Видели эти вспышки? Слышали?!

Гаррет медленно, с некоторым даже раздражением, пожал свои широкие плечи, с грохотом поставил стакан на стойку, от которого Мия вздрогнула всем телом.

– Ну, видели краем глаза вспышки. Гроза. Что тут такого необычного? Осень, бывает, и не такое привидится.

– Это не гроза! – закричала я, чувствуя, как по моей спине, словно ледяные мурашки, бегут струйки леденящего ужаса. – Их было шесть! Шесть молний подряд, одна за другой, и все били здесь, рядом с вашей таверной! Сейчас будет седьмая, и они придут! Понимаете? Они пришли за кем-то из вас!

Мия ахнула, коротко и глухо, и прижала ладони к своим бледным, как полотно, щекам, её лицо стало землистым, почти серым. Гаррет нахмурился, его взгляд из снисходительно-любопытствующего стал жёстким и неодобрительным.

– Селеста, успокойся, дитя, выпей воды. Ты несешь горячечный бред. За нами? С чего бы? Мы тут все свои, простые, мирные люди. Никто не лезет на рожон и не геройствует. Сидим тише воды, ниже травы.

– Вы не понимаете! – слёзы отчаяния, горячие, солёные и горькие, наконец хлынули из моих глаз, смешиваясь с дождевой водой и пóтом на моём лице. – Я бежала от самой первой молнии! Они указывали мне путь! Сюда! Прямо к вашему порогу! Поэтому я здесь! Это значит, что за вами пришли! Вам нужно бежать! Прятаться! Сейчас же, пока не поздно!

– Дитя моё, – Гаррет вздохнул. – Во-первых, я не думаю, что они, эти тёмные господа, пришли за мной или за моей Мией. Мы не герои твоих книжек, не бунтари. А во-вторых, – он сделал паузу, глядя на меня с такой жалостью, что это обжигало сильнее любого презрения, – ты же сама, лучше кого бы то ни было, знаешь: если они пришли за кем-то, они его заберут. Точка. Сколько ни прячься, в какой погреб ни закопайся, за какими дверями ни запрись – всё равно найдут. Все попытки… все они, сколько их было, заканчиваются одним и тем же. Ты же сама всё видела, тебе ли не знать.

– Но мы должны попробовать! – я уже почти не кричала, а умоляла, готовая в отчаянии упасть перед ним на колени. – Если они сейчас войдут в эту дверь, мы должны что-то сделать! Хоть что-то! Возьмите вилы, ножи! Мы должны попробовать им противостоять! Нарушить их порядок, их строй!

И в этот самый миг, словно сама судьба решила поставить точку в нашем споре, грянула седьмая молния. Она не просто сверкнула. Свет в таверне – тусклая лампа над стойкой и несколько наполовину сгоревших свечей на столах – погас разом, будто его захлопнули под огромный, звуконепроницаемый колпак. Одновременно с этим в помещение, не только через распахнутую мною дверь, но и сквозь стены, словно из ниоткуда, влилась волна леденящего, до костей пробирающего холода, идущего из самой преисподней. Температура упала так резко и так сильно, что у меня в груди перехватило дыхание. Из наших ртов, изо рта Гаррета, Мии и моего, повалил густой, белый пар. Гаррет уронил тот самый стакан, и он разбился о пол с оглушительным, хрустальным звоном, разбрызгивая во все стороны мелкие, острые осколки и остатки мутной жидкости.

– Чёрт возьми! – прошипел он, и в его голосе, всегда таком уверенном, впервые прозвучала заметная трещина. – Быстро! Все в подвал! За мной!

– Нет! – крикнула я, отшатнувшись от него. – Я не буду прятаться! Я попытаюсь вас спасти! Я должна!

– Почему? – его голос дрогнул, в нём зазвучало неподдельное недоумение и зарождающийся, пугающий самого его гнев. – Почему ты так уверена, что это мы? Может, это ты их сюда привела? Может, это за тобой пришли?

– Потому что молнии били возле вашей таверны! – крикнула я, чувствуя, как последние тонкие нити моего самообладания рвутся с сухим, болезненным треском. – Они указали мне путь именно сюда! Я надеюсь, что ошибаюсь! Я молюсь, чтобы это был кто-то на улице, какой-нибудь заблудившийся пьяница! Но я не могу рисковать! Не могу просто так отступить!

Дверь таверны с оглушительным, утробным грохотом распахнулась. Не просто открылась – её вырвало с корнем, с треском лопнули массивные железные петли, и тяжёлая дубовая створка с оглушительным рёвом рухнула на пол, подняв облако пыли, щепок и старой грязи. Мия вскрикнула и отпрянула за стойку, прижимаясь к полкам с бутылками, её глаза стали огромными, почти выходя из своих орбит, застыв в немом и парализующем ужасе.

В проёме, заливаемом косыми, почти горизонтальными струями ливня, стоял Всадник. Один. Его конь, угольно-чёрный, с мускулами, переливающимися под мокрой, лоснящейся кожей, как жидкий обсидиан, стоял абсолютно недвижимо, словно изваяние. Лишь его глаза, скрытые в глубоких тенях, тлели тусклым огнём, как угли в давно остывшем пепелище. И я, впервые так близко, разглядела детали, которые раньше всегда были скрыты ночью, расстоянием и всепоглощающим страхом. Из-под его широкополой, бесформенной шляпы на мокрую ткань плаща, спадали длинные, мокрые и иссиня-чёрные волосы. Они были густыми, и дождь стекал по ним мелкими, блестящими ручьями. Это было единственное, что удалось рассмотреть, прежде чем его рука в тёмной, плотно облегающей перчатке потянулась к седлу и извлекла оттуда длинный кнут. Он медленно, с гипнотической плавностью, начал его раскручивать, и тонкая кожа с шипящим звуком рассекла воздух таверны.

– Бегите! – закричала я, бросаясь вперёд, сама не зная, что я могу сделать, вооружённая лишь собственным отчаянием. – Гаррет, Мия, бегите, пока не поздно!

Гаррет, находившийся ближе к дверному проёму, ведущему в задние комнаты и на кухню, рванул к нему, сделав широкий, неловкий шаг. Но едва он оторвался от места, кнут со свистом, похожим на пронзительный крик хищной птицы, разрезал пространство таверны. Раздался влажный, приглушённый звук, будто хлопок по сырому, свежему мясу, и Гаррет с криком, в котором смешались изумление, боль и самый настоящий животный ужас, рухнул на пол. Кнут обвился вокруг его лодыжки с такой чудовищной силой, что даже на расстоянии послышался отчётливый, костяной хруст. Гаррет, крича теперь уже от невыносимой физической агонии и осознания происходящего, пополз по липкому, грязному полу, судорожно цепляясь руками за неровные, давно не мытые половицы, оставляя на потемневшем от времени и грязи дереве кровавые, рваные полосы от сорванных в кровь ногтей.

Мия, прижавшись к стене, не издавала больше ни звука. Она просто смотрела на эту картину, и в её широко раскрытых глазах был отражён тот самый немой, парализующий волю ужас, что видела я, когда забирали Йена. Та же пустота, то же самое осознание беспросветного бессилия перед лицом непостижимой силы. Это зрелище, этот отражённый в её зрачках кошмар, подстегнул меня, влил в мои ослабевшие, дрожащие мышцы новый, отчаянный прилив ярости и силы. Я окинула взглядом ближайший стол, схватила первый попавшийся нож и бросилась к Гаррету.

Он был уже в трёх метрах от двери, его тело волочилось по полу, как тряпичная кукла, его крики перешли в хриплое, прерывистое бормотание. Единственной мыслью, сверкавшей в моём сознании, как та самая молния, было – перерезать кнут. Одной рукой я вцепилась в его холодный, скользкий жгут, почувствовав под пальцами странную, почти живую, пульсирующую упругость. Другой, собрав всю свою волю и остатки физической силы, я стала пилить лезвием по этой тёмной плоти. Материал был невероятно прочным, нож скользил, едва оставляя царапины, будто я пыталась разрезать плетёный стальной трос. Но вдруг лезвие вошло глубже, встретив чуть меньшее сопротивление, и из разреза, с резким, шипящим звуком, будто из раскалённой раны, вырвалась струйка едкого, чёрного дыма, пахнущего палёной кожей, озоном и тлением. Я инстинктивно отпрянула, но тут же, стиснув зубы до боли, вцепилась в кнут с новой, слепой яростью, продолжая резать, чувствуя, как по моей руке от неистового, почти судорожного усилия разливается жар.

И тогда появился еще один кнут. Он не ударил меня с размаху, а скорее резко стегнул, подобно хвосту разъярённого скорпиона, по моей руке, выше локтя. Я вскрикнула от внезапной боли и выпустила нож, который с глухим, металлическим стуком упал на пол. Посмотрела на свою руку. На коже зияла огромная, рваная, кровоточащая ссадина, шириной в два пальца, из неё сочилась и пульсировала алая, почти чёрная в тусклом свете кровь. Но гораздо хуже, гораздо страшнее было другое – из самой раны, смешиваясь с кровью, стекая по моей коже, поднимался тот же самый чёрный и зловещий дым. Он стелился по моей руке, холодный и липкий на ощупь, и боль от его прикосновения была иной – не жгучей, а леденящей, высасывающей из меня последние остатки сил, ясности мысли и воли. Слёзы брызнули из моих глаз, застилая взгляд. Я схватилась здоровой рукой за раненую, пытаясь зажать ужасную рану, и в этот самый момент Всадник, не проявляя ни малейших усилий, дёрнул кнут с новой, нечеловеческой силой, выдернув Гаррета на улицу, в кромешную тьму и льющийся сплошной стеной ливень.

Я не думала. Мыслей не было. Была только ярость. Ярость на них, на их безупречный, бесчеловечный порядок, на себя за свою слабость, на всю эту несправедливую, жестокую бойню. Я, шатаясь, как пьяная, побежала за ними, за порог, в объятия бури.

Всадник, пятясь своим огромным чёрным конём, тянул Гаррета за собой по мокрой, размокшей земле. Они отъехали на несколько метров от таверны, к началу границы леса. Я выскочила под дождь и застыла, пытаясь понять, что происходит и что я ещё могу сделать. Другие Всадники, до этого невидимые во тьме и ливне, начали материализовываться из дождя и мрака, бесшумно выстраиваясь в свой чёртов строй. Первый, с Гарретом, остановился. Трое других встали перед ним, заслонив его своими массивными, неподвижными, как изваяния, фигурами. Затем двое плавно переместились за этих троих. И последний, седьмой, занял своё место в хвосте строя, замкнув его. Они просто развернулись, восстановив свой отлаженный до автоматизма строй, готовясь к отходу, как будто только что выполнили рутинную задачу.

И тут я его увидела, как у последнего Всадника, того, что замыкал строй, из-под шляпы на мокрую, блестящую на отсветах неба спину спадали длинные, белые, почти серебристые волосы. Они были такими длинными, что тонкие, прямые, как струны, пряди их кончиками касались кожи седла. Они разные, – промелькнула у меня ошарашенная, безумная мысль, прошивающая сознание. Они не на одно лицо, не клоны. В них есть… индивидуальность.

Я сделала шаг вперёд, рана на руке пылала ледяным, адским огнём, чёрный дым щипал глаза, смешиваясь с дождём и слезами. Они не обращали на меня никакого внимания, как не обращают внимания на муравья, ползущего у подножия неприступной скалы. Я следила за первым в строю. Он развернул коня, и в этот момент один из трёх Всадников, стоявших в середине, ловко, почти небрежно, подхватил своим кнутом бездыханное тело Гаррета и переложил его, как тюк с сеном, поперёк седла своего коня. Гаррет не двигался.

Я шагнула ещё ближе, теперь уже не скрываясь особо, прячась лишь за углом старого, мшистого колодца. Первый Всадник начал складывать свой кнут, совершая те же ритуальные, лишённые всякого смысла движения. Процесс был завершён. Строй тронулся. Сначала неспешным шагом, затем, плавно набирая скорость, перешёл на размашистую, уверенную рысь. Они двигались по главной, единственной улице, прочь из деревни, в сторону спящего леса.

И я побежала за ними.

Это было чистым, беспримесным, возведённым в абсолют безумием. Разум, остатки разума кричали где-то внутри, требовали остановиться, опомниться, вернуться, спрятаться и жить. Но что-то другое, более сильное, более дикое, первобытное, гнало меня вперёд, в самую пасть этому кошмару. Я бежала по краю дороги, прячась в тени редких, скрюченных деревьев, надеясь, что шум ливня, сменившегося теперь на назойливую морось, и моя тёмная, промокшая насквозь одежда скроют меня. Они не ускорялись, двигаясь с одной и той же скоростью. Но я уже была на пределе, на самой последней черте. Усталось, потраченные на бег до таверны силы, пронизывающая, пульсирующая боль от раны, холод, сковывающий каждую мышцу, – всё это сливалось в один сплошной, огненный шквал в моей голове. Я еле передвигала ноги, они стали тяжёлыми, как из чугуна, но я упрямо, как загнанная, но не сломленная лошадь, тащилась за ними, надеясь, безумно веря, что смогу увидеть хоть что-то, хоть какую-то зацепку, слабину или брешь в их броне.

Мы уже миновали знакомую мне часть леса, когда дождь внезапно начал стихать, превратившись в мелкую, колючую, как иголки, изморось, а затем и вовсе прекратился, будто его и не было. Тишина, наступившая после рёва стихии, была оглушающей в ушах. Она давила на барабанные перепонки, нависая тяжёлым, невидимым покрывалом. Я прижалась к стволу толстого, покрытого шрамами дуба, обхватив его здоровой рукой, боясь пошевелиться, боясь, что теперь они услышат моё прерывистое дыхание и оглушительный стук моего сердца, готового вырваться из груди.

И тут они, все семеро, резко, как по команде, остановились.

Я затаила дыхание, вжавшись в шершавую, мокрую кору, впиваясь в неё пальцами. Они стояли посреди тропинки, их строй был по-прежнему идеален и безупречен, как самые точные в мире часы. И тут я увидела нечто, от чего кровь действительно застыла в жилах, а разум, и без того натянутый, отказался верить в реальность происходящего.

Перед первым Всадником воздух начал мерцать и искажаться, словно над раскалёнными камнями. Не молния ударила, а сама реальность, сама ткань нашего мира стала рваться. Сверху вниз, с тихим, похожим на шёлковый, но оттого ещё более жуткий разрыв звуком, прочертила воздух сине-белая, изломанная, пульсирующая трещина. Она была длиной метра три и напоминала гигантский, застывший разряд статического электричества, но была стабильной, живой и дышащей. Края её расходились в стороны, как будто невидимые, исполинские руки разрывали полотно мира надвое. Из разлома повалил густой, маслянистый, чёрный дым, пахнущий озоном, пеплом и чем-то невыразимо старым, незнакомым, глубоко чуждым всему, что есть в этом мире.

Врата. Разлом. Слова сами возникали в моём сознании, тяжёлые и неотвратимые, как высеченный на камне приговор. Вот откуда они приходят. Вот куда они уходят. Не из леса, не из-за дальних гор. Из другого места. Из другого измерения, мира, реальности.

Я смотрела, не веря своим глазам, чувствуя, как подкашиваются ноги, как темнеет в глазах от переполняющего ужаса и одновременно безумного, жгучего любопытства. Первый Всадник, не оборачиваясь и не глядя по сторонам, направил своего могучего коня прямо в этот разлом и исчез в клубящейся тьме. За ним, сохраняя идеальный интервал, последовали трое. Я, забыв о боли, об осторожности, о страхе, поползла ближе, стараясь укрыться за огромным, поросшим мхом и лишайником, валуном, лежавшим у самой обочины. Я должна была видеть всё до конца.

В разлом, не замедляя хода, скрылись ещё двое. Оставался один. Тот, с длинными, серебристыми волосами. Он сидел на своём коне неподвижно, будто давая мне время на последнее решение. Или просто соблюдая свой, внутренний, непостижимый ритм. Затем он мягко, почти невесомо, тронул поводья и направил лошадь к мерцающей и пугающей щели в мире.

И тут я поняла, что это мой последний шанс. Единственный и неповторимый. Если я сейчас ничего не сделаю, если просто останусь стоять здесь, за этим камнем, всё – моя боль, мой страх, моя ярость, моя надежда, вся моя жизнь, всё, что осталось от Йена, – потеряет всякий, абсолютно всякий смысл. Я умру здесь, у этого валуна, не попытавшись, не совершив последнего, отчаянного прыжка в неизвестность.

Я набрала в лёгкие остаток воздуха, пахнущего холодом, пеплом и чем-то металлическим. Собрала чудом сохранившиеся капли сил в своих онемевших ногах и с диким, последним в своей жизни рывком, оттолкнувшись от мокрого камня, прыгнула вперёд.

Прыжок был отчаянным, некрасивым, почти суицидальным. Я не долетела до всадника, не смогла вскочить в седло, но мои руки, цепкие и исхудавшие от горя и непосильного труда, впились в мокрый и тяжёлый плащ на его спине. Я повисла на нём, дёргаясь и пытаясь вскарабкаться, найти хоть какую-то опору для своих ног. Лошадь, почувствовав лишний груз, взбрыкнула, и всадник резко, с неестественной, пугающей ловкостью, обернулся в седле, его лицо, скрытое в тени шляпы, было обращено ко мне. Я едва удержалась, мои пальцы скользили по мокрой, почти ледяной ткани, но я успела обхватить его торс руками и сцепить пальцы где-то на его животе, чувствуя под тканью твёрдые, как камень, мускулы. Он был огромным и мощным, и мои пальцы едва сомкнулись в замок. Я висела на нём, болтаясь, как тряпичная кукла, скользя по мокрой, не поддающейся ткани, а лошадь, фыркая горячим, странно пахнущим серой и железом паром, делала короткие, нервные, но неуклонные шаги вперёд, к ослепительному разлому.

Я видела тот самый свет, что бил изнутри – холодный, безжизненный, не обещающий ничего, кроме пустоты и небытия. До него оставались считанные секунды или один шаг чёрного коня. Я зажмурилась, вжалась лицом в спину Всадника, чувствуя под щекой жёсткую ткань его плаща, и вдруг, сквозь всепроникающий запах озона и дыма, поймала другой, едва уловимый – запах мороза, старой, отполированной временем стали и чего-то невыразимо древнего, незнакомого, не принадлежащего ничему известному мне в этом мире.

И мы шагнули в разлом.

Глава 13: В семи шагах от безумия

Трек: Toxicity – Reedom – Глава 13

Сознание вернулось ко мне волной тошнотворной и ломящей боли. Оно пробивалось сквозь толщу беспамятства, как росток сквозь асфальт – медленно, с надрывом. Я не понимала, где нахожусь, кто я, и помнила лишь одно: падение. Падение с высоты, со спины неистового существа, чья грива, спутанная и жёсткая, хлестала меня по лицу, а мышцы подо мной ходили ходуном, выбивая дыханье. Удар о землю отозвался во всём теле глухим хрустом, вышвырнувшим из лёгких последний глоток воздуха.

Я лежала на спине, вдавленная в сырую, холодную землю. В глазах плясали тёмные пятна, смешиваясь с призрачными отсветами, пробивавшимися сквозь сомкнутые веки. Сперва я почувствовала не мысль, а боль. Острую, разлитую по всему позвоночнику, ноющую в плече, отдающую огненным шрамом на предплечье – память о кнуте в таверне. Пахло. Пахло влажной прелой листвой, озоном, словно после грозы, и чем-то металлическим, чужим, как будто я прижалась щекой к лезвию холодного клинка.

Стоном, больше похожим на хрип, я приподнялась на локтях. Голова закружилась, мир поплыл, закачались тёмные стволы деревьев, нависавшие надо мной. Я медленно, с трудом перевела взгляд по кругу.

И сердце моё замерло, превратившись в крошечный, ледяной комок страха, застрявший где-то в горле.

Вокруг меня, замкнув идеальный, невозможный в своей геометрической точности круг, стояли Они. Семеро. Те самые. Те, что забрали Йена. Те, что пришли за Гарретом. Те, в чью гибельную реальность я ворвалась с отчаянным, самоубийственным прыжком.

Они сидели на своих конях – угольно-чёрных, огромных, чьи мышцы перекатывались под мокрой, лоснящейся кожей, словно жидкий обсидиан. Ни единого пятнышка, ни намёка на масть. Только тьма. Широкополые шляпы и маски из грубой, тёмной, словно пропитанной дымом ткани, скрывали их лица. Лишь прорези для глаз, утопленные в глубоких тенях, казались бездонными провалами в иную реальность. Они не двигались. Не дышали, казалось мне. Они были тише самой тишины этого леса. И эта тишина была громче любого грома, давя на уши, на виски, на разум.

– Капитан, – раздался чей-то голос, сухо и безразлично. – Прикажешь убрать эту… девчонку?

Я вздрогнула, словно меня хлестнули. Они умели говорить. На моём языке. Это было так же невероятно, как если бы камень заговорил или река потекла вспять. Вся моя картина мира, все годы страха, оказались построены на заблуждении. Чудовища не издают членораздельных звуков. А они – издавали.

Тот, кого назвали капитаном, сидел прямо напротив меня. Он был чуть впереди других, его поза, даже в неподвижности, излучала безраздельную власть. Он не ответил сразу, и давящая тишина снова сомкнулась вокруг.

– Куда её девать? – продолжил тот же голос, настойчивый, но без эмоций. – Обратно в разлом не выбросишь. Сгорит в миг, не сделав и шага.

Капитан медленно, с неестественной, пугающей плавностью, повернул голову в сторону говорившего.

– А что ты предлагаешь, Зориэн? – его собственный голос был низким и холодным. В нём не было ни злобы, ни раздражения – лишь плоская, безразличная констатация факта, как если бы он обсуждал погоду. – Лучшего варианта для неё я не вижу.

В этот момент вперёд, на полкорпуса своей огромной лошади, выехал всадник слева от капитана. Тот самый, на которого я, в своём безумии, запрыгнула. Из-под его шляпы выбивались пряди волос цвета серебра, спадая на плечи двойной гривой.

– Зачем? – его голос прозвучал резче, в нём слышались нотки живого, почти обидчивого недоумения, так контрастирующие с холодом других. – Зачем ты запрыгнула на моего коня? Ты чуть не сломала себе шею, когда я тебя сбросил.

Я не могла вымолвить ни слова. Горло сжалось. Мой разум, уже потрёпанный шоком и болью, отказывался верить. Они не только говорили, они спрашивали, они испытывали эмоции. Это были не бездушные тени, не порождения безликого кошмара. Это были… люди? Моё нутро, всё существо, восставало против этой мысли. Нет. Не может быть. Люди не творят того, что творили они.

Длинноволосый всадник повернулся к капитану, и я заметила, как его пальцы нервно перебирают поводья.

– Каэлион, – произнёс он, и в этом имени, странном и древнем, было что-то, заставившее ёкнуть моё сердце. – Что будем делать с ней?

Каэлион лишь покачал головой, и мне показалось, что в его статной, могучей позе читалась нечеловеческая усталость, даже тяжесть тысячелетий.

– Не знаю. Мне сейчас нужно доставить Утвалга на базу. Всё остальное – проблемы второго плана. Решай сам, Люциан. Всё-таки это ты привёл её на своём хвосте.

«Люциан». Так звали длинноволосого. Он что-то пробормотал себе под нос, неразборчивое и раздражённое, но тут я наконец нашла в себе силы. Страх, отступая, обнажил знакомую, жгучую, почти утешительную ярость. Я поднялась на ноги, пошатываясь и игнорируя пронзительную боль в спине, в плече и в раненой руке.

– Где мой брат? – мой голос прозвучал хрипло, но громко, как выстрел, нарушая гнетущее безмолвие леса. – Где Йен? Он не сделал ничего плохого! Верните его!

Я кричала, и мой крик, полный отчаяния и бессилия, казался жалким даже для меня самой. Но я не могла остановиться. Это была моя миссия, моя единственная причина, по которой я оказалась здесь, в этом круге ада.

Люциан усмехнулся. Коротко и цинично. Звук оказался сухим и обидным.

– Ещё как сделал. И не имеешь права ты говорить о том, чего не знаешь. Твой «смелый» шаг был глупым и бессмысленным. Прыгнув на мою лошадь и пройдя через портал, ты подписала себе приговор. Добро пожаловать в Гримфаль, девочка.

– Порта-ал? – растерянно повторила я. Слово было чужим для меня. – Что вы такое говорите? Я ничего не понимаю! Верните моего брата и меня домой! Я никому ничего не расскажу, клянусь! Только отпустите нас! Вы же… вы же люди!

Я слышала, как звучат мои слова – как лепет испуганного ребёнка, который пытается договориться с бурей. Но другого выхода не было. Я цеплялась за последнюю соломинку, за саму возможность того, что в них есть что-то человеческое.

Каэлион, до этого момента остававшийся безучастным вдруг двинулся. Он легко, с потрясающей, хищной грацией, сошёл с лошади. Земля будто не прогибалась под его сапогом. Он был высоким, на целую голову выше меня, и широким в плечах. От него исходила аура такой могучей, леденящей силы, что по моей грязной и мокрой коже побежали мурашки. Он пах холодом. Не зимним морозцем, а космическим холодом пустоты, всепоглощающим и безразличным. Пах оружием, кожей и чем-то старым, бесконечно старым.

Он подошёл ко мне вплотную. Я инстинктивно отпрянула, но моя спина упёрлась в круп другой лошади. Я задрала голову, чтобы встретиться с ним взглядом, но его лицо всё ещё скрывала безликая маска.

– Заткнись, – произнёс он тихо, но так, что каждое слово врезалось в моё сознание. – Хватит. Ты ничего не понимаешь. Ничего не знаешь. Ты сама пришла сюда, сама бросила вызов Дикой Охоте, и за это ты будешь наказана. Ты променяла свою спокойную, жалкую и ничтожную жизнь на смерть. Сама. По собственной глупости.

– Нет! – выкрикнула я, чувствуя, как предательские, горячие слёзы подступают к глазам. Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. – Я не понимаю! Я хотела спасти брата! Я хотела найти его! Он ничего не сделал!

– Ещё как сделал, – парировал Люциан, всё ещё сидя в седле и смотря на меня сверху вниз. – Он звал. Он горел. Мы лишь… ответили.

Каэлион не спускал с меня своего невидимого взгляда. Я чувствовала его на своей коже, как физическое давление. Потом он медленно, почти небрежно, поднял руку. Его пальцы в тонкой, идеально сидящей кожаной перчатке потянулись к его лицу, а затем к завязкам маски. Он дёрнул за шнурок, и кусок грубой ткани отделился от его кожи.

Он снял маску.

Я невольно ахнула, отшатнувшись так резко, что чуть не упала.

Передо мной было человеческое лицо. Но такое, какого я никогда не видела. Острые, высеченные будто из мрамора скулы, чёткий, твёрдый контур сильной челюсти. И глаза… Холодного, пронзительного серого цвета, как туман над бездной или как сталь перед боем. В них не было ни капли тепла, ни искры сочувствия – лишь пустота и тяжёлая, всевидящая усталость, которую не смыть веками. Он был красив. Жуткой, отстранённой, нечеловеческой красотой падшего ангела или выточенного изо льда идола.

– Что? – его губы тронула едва заметная, кривая усмешка. – Не ожидала, что у нас есть лица? Думала, под масками – пустота или черви?

– Я… я не думала… что вы… люди, – пробормотала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног в прямом и переносном смысле. Вся моя ненависть, весь ужас, копившиеся годами, вдруг оказались без адресата. Передо мной был воин. Суровый, прекрасный и смертельно опасный, но человек или его жалкое подобие.

– Позже всё узнаешь, – отрезал он, и его голос снова стал гладким и холодным, как лёд. – Не беспокойся. В любом случае, тебя ждёт неминуемая смерть. Поэтому ты успеешь удовлетворить своё любопытство. Если, конечно, не сойдёшь с ума раньше.

Он повернулся к остальным всадникам, и это был приказ, не озвученный вслух, но понятный всем. Один за другим, будто раскрывая передо мной карты в смертельной игре, они начали снимать свои маски.

Сначала это сделали двое, сидевшие на одном фланге. Почти неразличимые, как две капли воды. Такие же соломенные волосы, коротко стриженные и слегка растрёпанные. И глаза – ярко-зелёные, как весенняя листва после дождя, полные озорства, живого любопытства и чего-то дерзкого. Близнецы. На их лицах играли одинаковые, почти вызывающие улыбки, будто вся эта ситуация – пленение сумасшедшей девчонки – была для них забавным приключением, разрывом монотонной рутины.

– Сариэль, – кивнул один из них мне, тот, что был чуть ближе.

– Разиэль, – сразу же представился второй, подмигивая. – Не перепутай.

– А то он обидится, – тут же парировал первый, Сариэль.

– Это ты обидишься!

– Заткнитесь, – произнёс Каэлион, и они разом смолкли, но ухмылки не сползли с их лиц.

За ними маску снял могучий всадник, чья мощная фигура казалась вырубленной из гранита. Коротко стриженные чёрные волосы, спокойные, всепонимающие карие глаза, в которых читалась не грусть, а принятие. И чёткий, бледный, как воспоминание, шрам, пересекающий левую скулу и щеку. Его лицо дышало не грубой силой, а незыблемой, скальной уверенностью и тихой мудростью. Он лишь молча кивнул мне, и в этом кивке было больше спокойствия, чем во всех словах других.

– Джаэль, – коротко бросил он, а его голос был низким, глухим, как отзвук далёкого обвала.

Следующим был всадник с аристократичными, утончёнными чертами. Иссиня-чёрные волосы были убраны в низкий, аккуратный пучок. Его карие глаза с характерным, чуть раскосым разрезом смотрели на меня с невозмутимым, почти отрешённым спокойствием. Его лицо было маской полного контроля над собой и ситуацией.

– Рен, – произнёс он, а его голос был таким же ровным, как поверхность озера в безветренный день.

Рядом с ним маску снял молодой человек с каштановыми, вьющимися непослушными прядями волосами. Они были коротко стрижены по бокам, но длиннее на макушке. Его глаза, серо-голубые, как дымка над водой, были задумчивыми, он избегал прямого взгляда, сосредоточенно вертя в длинных, ловких пальцах какой-то маленький, гладкий камешек. Тихий охотник. Он казался погружённым в себя или отстранённым от происходящего.

– Зориэн, – пробормотал он, скорее в сторону своего камня, чем в мою.

И последним, на другом фланге от Каэлиона, маску снял тот, кого назвали Люциан. Его лицо было утончённым, аристократичным, с безупречными, высокими скулами и прямым носом. Но самое жуткое были его волосы и глаза. Волосы – длинные, белоснежные, не просто седые, а альбиносные, ниспадающие тяжёлыми, прямыми прядями до самого пояса, сливаясь с бледностью его кожи. А глаза… Они были открыты, но пусты. Серые, безжизненные, матовые, как у статуи, а на его веках – два бледных шрама. Он был слеп. Но когда его «взгляд» скользнул по мне, я почувствовала, как по спине пробежал ледяной холодок. Он «видел» меня. Не глазами. Чем-то иным. Его белые глазницы, казалось, сканировали мою душу, читая мой страх, мою ярость, моё смятение и все мои миллионы вопросов.

– Люциан, – прошептал он.

Я стояла, не в силах пошевелиться, переваривая этот шок. Они все были людьми. Разными. Красивыми, сильными, живыми. У каждого было своё лицо, свой взгляд, своя, угадывающаяся за маской профессионализма, личность. Как же тогда они могли быть теми самыми чудовищами? Как эти глаза, полные озорства, спокойной мудрости или отрешённости, могли безучастно взирать на ужас, который они сеяли? Против таких… против таких обычных, в каком-то смысле, людей… мы, моя деревня, весь мой мир, не смогли найти управы? В моей голове, словно рой разъярённых ос, кружились миллионы вопросов. Что значит «неминуемая смерть»? Убьют меня сейчас? Или позже? Что они сделали с Йеном? Что такое «Утвалг»? Где я? Что это за мир – Гримфаль?

– Так что, капитан? – нарушил молчание тот из близнецов, что представился Разиэлем. – Будем с ней делать? Тащить с собой?

Каэлион, всё ещё сжимая в руке снятую маску, смотрел на меня. Его серые глаза анализировали, взвешивали, оценивали меня как проблему, как неучтённую переменную в своём безупречном уравнении.

– Ладно, – наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала лёгкая, раздражённая уступка. – Берите её. И ведите в особняк. В подвал. Пусть посидит, подумает.

Те двое, что до этого подняли и уложили поперёк седла другого коня бездыханное тело Гаррета – видимо, они и были близнецами, – переглянулись.

– Тогда с вашего разрешения, капитан, мы доставим Утвалга, – сказал Сариэль, уже поворачивая своего коня.

– И накормим его ужином? – тут же вставил Разиэль. – С моим фирменным соусом?

– Он без сознания, идиот.

– А когда очнётся? Проголодается.

Каэлион молча, но с такой силой, что воздух, казалось, затрещал, кивнул. Близнецы, словно испаряясь, развернули своих коней и стремительной рысью поскакали вглубь леса, в сторону, где сквозь тёмные, спутанные ветви деревьев угадывались смутные, грозные очертания большого, тёмного здания. Когда они исчезли, круг разомкнулся, и я наконец увидела, где нахожусь.

Мы стояли на опушке леса. Самого обычного хвойного леса, пахнущего влажной землёй, хвоей и грибами. Небо было затянуто плотными, серыми, осенними тучами, воздух был холодным, влажным, но тем же самым, что и в моём мире. Ничего фантастического. Та же трава, те же сосны, тот же ветер, шелестящий высохшей листвой. Лишь вдали, на пригорке, возвышался мрачный, готический особняк из тёмного камня, не похожий ни на одно строение в моей деревне, с остроконечными шпилями и узкими, словно бойницы, окнами.

– Мы… мы точно в другом мире? – не удержалась я, и в моём голосе снова, предательски, зазвучала надежда. Слабая, глупая, но надежда. – Здесь всё… такое же. Может, вы меня обманываете? Может, мы никуда не уходили? Может, это просто глухой лес за нашими горами?

Люциан, уже слезая с лошади, фыркнул. Его слепое лицо было обращено ко мне.

– Наш мир такой же, как и твой, девочка. Похож, как брат-близнец. Кроме одного отличия.

– Какого? – тут же жадно выдохнула я.

– Увидишь сама, – уклончиво ответил он, подходя ко мне. Его движения были плавными и выверенными, он не спотыкался о корни и не озирался. Он знал этот лес так, как я знала свою комнату. – Если, конечно, доживёшь. А теперь садись. Поедем.

– Нет! – отпрянула я, натыкаясь на круп лошади Джаэля. Тёплое, живое животное фыркнуло, и я вздрогнула. – Я никуда с вами не поеду! Куда? Зачем? В этот ваш особняк? В подвал? Нет!

Каэлион, всё это время наблюдавший за мной, сделал шаг вперёд. Он был так близко, что я чувствовала исходящий от него холод.

– Ты, по своей глупой, детской воле попав в Гримфаль, теперь играешь по нашим правилам, – его голос снова стал низким и стальным. – Если будешь слушаться, не будешь кричать и вырываться, возможно, я не вышвырну тебя обратно в портал в твой «родной» мир прямо сейчас.

– Почему нет? – взмолилась я, и слёзы наконец потекли по моим грязным щекам, смешиваясь с потом и кровью. – Я же хочу назад! Я просто хочу забрать брата и уйти! Отпустите нас!

– Ты больше никогда не вернёшься домой, – его слова падали, как отполированные, ледяные глыбы, замуровывая меня заживо. – Если я открою портал, и ты шагнёшь в него, твоё тело, твоя душа, не выдержат обратного перехода. Ты сгоришь заживо, превратишься в прах, не успев сделать и шага по своей «родной» земле. Пойми раз и навсегда: ты совершила ошибку, погнавшись за ДИКОЙ ОХОТОЙ. Обратной дороги из Гримфаля нет. С этой минуты ты обречена. Ты – никто. Ты – пыль. Твоя прежняя жизнь закончилась в тот миг, когда ты вцепилась в плащ Люциана.

– Но вы же говорили о смерти! – выдохнула я, чувствуя, как меня охватывает чёрная, удушающая паника, страшнее любой боли. – Вы сказали – «неминуемая смерть»!

Каэлион посмотрел на меня с тем же безжалостным спокойствием. Его серые глаза были пусты.

– Это и есть смерть. Смерть всего, что ты знала. Смерть твоего прошлого. Смерть надежды. Смерть будущего. А сейчас… добро пожаловать в конец твоего пути.

Его слова повисли в холодном, осеннем воздухе, став окончательным приговором. Круг замкнулся. В прямом и переносном смысле. Позади были отчаянный прыжок, боль, ужас и шок от открытия. Впереди – лишь мрачный особняк на холме, семеро прекрасных и чудовищных незнакомцев с человеческими лицами и вечное заточение в мире, который был копией моего собственного, но с одним, ещё неведомым мне, отличием. И миллион вопросов, на которые, я чувствовала, не было и не будет ответов. Только тишина. И холод.

Глава 14: Каменный мешок Гримфаля

Меня повели. Не повели – потащили, будто мешок с костями, лишённый воли и значения. Люциан схватил меня за локоть чуть ниже раны, и его хватка, через тонкую кожу перчатки, впилась в плоть с силой стальных тисков. Я попыталась вырваться, забиться, мои пальцы царапали его рукав, но все мои усилия были смешны и жалки на фоне его нечеловеческой силы. Он даже не вздрогнул, не замедлил шаг, просто неуклонно вёл меня по утоптанной тропе, ведущей к особняку, словно вёл непокорный, но неопасный скот на убой.

Я шла, спотыкаясь о булыжники и цепляющиеся корни, моё тело ныло и гудело, каждая мышца кричала о перенесённом падении и ударе о землю. Но вся эта физическая боль была лишь слабым эхом по сравнению с той всепоглощающей пустотой, что разрослась у меня внутри после слов Каэлиона. «Обратной дороги нет». Эти слова звенели в моих ушах настойчивее погребального колокола, отмеряя конец всего, что я знала, всего, что составляло мою жизнь. Я уставилась в его спину, в широкие плечи, затянутые в тёмную ткань, в его уверенную, властную осанку. Он был здесь своим, неотъемлемой частью этого сумеречного пейзажа. А я – всего лишь пылинка, случайно занесённая в его отлаженный мир порывом моего собственного отчаяния.

Мы медленно приближались к особняку, и с каждым шагом он вырастал передо мной, становясь всё более грандиозным и пугающим в своей мрачной монументальности. Камни, из которых он был сложен, были не просто тёмно-серыми; они были цвета влажного пепла и впитывали в себя скудный дневной свет, словно прожорливая губка, не оставляя ни единого блика. Окна, узкие и высокие, напоминавшие бойницы крепости, с переплётами из чёрного, кованого металла, лишь подчёркивали его абсолютную, первозданную неприступность. Ни одного намёка на уют, на жизнь, на тепло очага. Казалось, сам дом был огромным, спящим каменным стражем, веками хранящим свои немые и мрачные тайны.

– Ну что, добро пожаловать в наш скромный приют, – раздался рядом насмешливый, полный жизни голос Разиэля. Он и его брат, по-видимому, уже расправились с Гарретом и теперь шли рядом с нами, их походка была лёгкая и пружинящая, будто они возвращались с обычной вечерней прогулки, а не с похищения человека. – Нравится вид? Вечный туман, готический шик и первоклассная звукоизоляция – наше всё.

– А подвал входит в базовую стоимость проживания? – огрызнулась я, отчаянно пытаясь скрыть предательскую дрожь в голосе за шипящей яростью.

– О, смотри-ка, она уже ознакомилась с условиями нашего гостеприимства! – тут же подхватил Сариэль, его зелёные глаза весело сверкали в полумгле. – Да, это наш специальный пакет «Для непрошеных гостей». Всё включено: каменные стены, атмосфера полного одиночества и призрачные надежды на спасение.

Я собралась с духом, чтобы ввернуть что-то ещё, но мы уже подошли к массивной дубовой двери, испещрённой витыми железными накладками. Каэлион, не оборачиваясь, сделал отрывистый жест рукой, и этот жест, не терпящий возражений, заставил меня инстинктивно сглотнуть слова. Он толкнул дверь плечом, и та отворилась без единого скрипа, беззвучно впуская нас в прохладный, пропахший временем полумрак просторного холла.

Внутри пахло старым камнем, растопленным воском и чем-то ещё – сладковатым ароматом сушёных трав, витавшим в воздухе. Высокий потолок с массивными балками терялся в густых тенях, клубящихся под сводами. В камине, таком огромном, что в нём, казалось, можно было бы устроить небольшой тайник, тлели несколько толстых поленьев, отбрасывая на отполированные каменные плиты пола длинные, пляшущие и уродливо искажённые тени. Было прохладно, но не сыро или промозгло, как снаружи. Это была просто… температура. Никакой тайны, никакого нарочитого ужаса – просто большой, мрачный, но явно обжитый дом.

– Зориэн, – Каэлион, не оборачиваясь и не повышая голоса, отдал следующее распоряжение, и его низкий, ровный тон не требовал повторения. – Заняться оружием. После перехода нужно проверить всё. Близнецы, на кухню.

– Уже в пути, капитан! – почти хором отозвались Сариэль и Разиэль и, переглянувшись с какой-то своей шутливой усмешкой, тут же скрылись в одном из тёмных арочных проходов, ведущих вглубь здания.

Меня в очередной раз поразила, даже ошеломила эта будничная обыденность. Они действовали как детали одного хорошо смазанного механизма, выполняющего рутинную, повседневную работу. Никакой лихорадочной спешки, никакой оглядки через плечо, никакого намёка на осознание чудовищности их действий с точки зрения моего мира. То, что для меня было воплощением немыслимого кошмара, для них было таким же обыденным делом, как для моего отца – починить забор или наточить топор.

Люциан, не отпуская мою руку, повёл меня через холл, миновав огромный камин, к узкой, неприметной каменной лестнице, что вела вниз. Его шаги были бесшумными, мои же – тяжёлыми и неуверенными.

– А тебе разве не надо выполнять какие-нибудь важные приказы? – снова попыталась я язвить, чувствуя, как страх сковывает моё горло. – Или твоя единственная задача – таскать за шиворот непослушных девиц?

Он остановился как вкопанный и медленно повернул ко мне своё бледное, словно высеченное из мрамора, лицо. Его пустые, заштрихованные шрамами глазницы, казалось, впивались в меня с новой, пронзительной силой, видя меня насквозь.

– Твоя злость – это всего лишь щит, девочка, – прошептал он, и его голос был тихим, шелестящим, как сухие листья под ногами. – Очень хрупкий. Я чувствую, как он трещит по швам от твоего же страха. А под ним – лишь смятение и детский ужас. Не трать силы понапрасну, ведь они тебе ещё понадобятся, чтобы понять и принять то, что с тобой начнет происходить.

Он снова повлёк меня за собой, и на этот раз я уже не сопротивлялась. Лестница оказалась крутой, ступени – стёртыми посередине от бесчисленных шагов. С каждым пролётом воздух становился ощутимо холоднее, влажнее и гуще. Мы спустились в подвал, который оказался не одним помещением, а целым лабиринтом из низких каменных коридоров, где с обеих сторон зияли проёмы, закрытые массивными дубовыми дверями с железными засовами. Люциан без малейших усилий, одной рукой, отодвинул тяжёлый засов на одной из них и, приоткрыв дверь, грубо толкнул меня внутрь.

– Осваивайся.

Дверь захлопнулась с глухим, тяжёлым стуком. Резко щёлкнул сложный механизм замка. Я осталась в полной темноте, которая обрушилась на меня со всей своей давящей тяжестью.

Я постояла секунду, дезориентированная, затем медленно, как раненая птица, прислонилась спиной к холодной, шершавой и влажной на ощупь каменной стене и сползла по ней на землю. Каменный пол был ледяным, и этот холод тут же начал просачиваться сквозь тонкую ткань моего платья, заставляя меня дрожать крупной, неконтролируемой дрожью. Я обхватила колени руками, пытаясь хотя бы чуть-чуть согреться, и спрятала в них своё лицо. Тишина. Гробовая, абсолютная, нарушаемая лишь бешеным, гулким стуком моего собственного сердца, которое, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

«Обратной дороги нет».

Это не могло быть правдой. Это должен был быть самый страшный кошмар из всех, что мне снились, и вот-вот я должна была проснуться на своей жесткой лежанке, услышать за перегородкой тяжёлое дыхание Йена… Йен. Что они с ним сделали? Что подразумевалось под этой «базой»? И что означала их «стандартная процедура» для Утвалга? Это слово снова и снова всплывало в моём сознании, обрастая леденящими душу догадками.

***

Прошло время – может, полчаса, а может, целая вечность. Внезапно снаружи, за дверью, послышались лёгкие, быстрые шаги. Железный засов с громким, скрежещущим скрипом отодвинулся, дверь приоткрылась, впустив в мою темницу узкую, но ослепительно яркую полоску света от факела, горящего в железном держателе на стене напротив.

– Эй, пленница! Не умерла ещё? – это был беззаботный голос Разиэля. – Принёс тебе поесть. Небось, проголодалась, пока на свои безрассудные героические подвиги решалась.

Он просунул внутрь деревянную, грубо сколоченную миску, из которой поднимался лёгкий пар и исходил густой, мясной запах похлёбки, и простую глиняную кружку.

– Что это? Наконец-то решили отравить? – просипела я, не двигаясь с места и стараясь, чтобы мой голос не дрогнул.

– Лучшее, что ты ела в своей смертной жизни, – парировал он, и я почти физически ощутила его ухмылку. – Наш фирменный охотничий рацион. Хотя, если так боишься, я могу съесть это прямо при тебе. Я не гордый, мне не жалко.

Мой живот предательски и громко заурчал, выдавая мою истощённость. Испытывая жгучий стыд перед самой собой, я поползла к двери и взяла миску и кружку. Похлёбка пахла незнакомыми травами, дичью и чем-то дымным.

– Вот и умница, – Разиэль довольно фыркнул. – Капитан сказал тебя кормить. Значит, твоя участь ещё окончательно не решена. Пока что просто сиди смирно, греми своей цепью посильнее и не мешай взрослым работать.

Он захлопнул дверь, и тьма снова поглотила меня, став ещё более непроглядной после короткой вспышки света. Я сидела на холодном полу, сжимая в своих окоченевших пальцах тёплую, почти горячую глиняную кружку, и по моим грязным щекам текли тихие, горькие слёзы. Я медленно, почти машинально, начала есть эту похлёбку. Она была невероятно, до противного вкусной – наваристой, сытной, с незнакомыми, но приятными специями. Это осознание заставляло меня рыдать ещё сильнее. Я сидела в каменном мешке, в плену у существ, которых всего несколько часов назад считала воплощением абсолютного зла, а их стряпня оказывалась самой вкусной едой, что я пробовала в жизни. Во мне всё переворачивалось с ног на голову и рушились последние опоры.

Спустя некоторое время, уже успокоившись и допив чай, я услышала сдержанные голоса. Они доносились из другого конца каменного коридора, приглушённые толстыми стенами, но я смогла разобрать отдельные фразы.

– …я до сих пор не понимаю, что мы должны с ней делать, – это был голос Зориэна. – Её нет в списках. Её не должно было быть здесь. Это нарушает все протоколы.

– Но она здесь, – раздался глубокий бас Джаэля. – И один этот факт уже меняет правила игры. Она не просто случайно увидела нас во время вылазки. Она прошла через портал. Сознательно. По своей собственной, пусть и безрассудной, воле.

– Смелости у неё, надо признать, побольше, чем у того парня, её брата, – заметил Рен. – Он лишь пассивно горел изнутри и ждал своего часа. Она же проявила инициативу.

– Смелость это или запредельное отчаяние? – фыркнул Зориэн, и в его голосе слышалось раздражение. – Какая, в сущности, разница? Она – аномалия. Чистейшей воды аномалия. А с аномалиями, как ты знаешь, существует только два варианта действий: либо их тщательно изучают, либо… ликвидируют.

– Каэлион, судя по всему, склоняется к первому варианту, – невозмутимо констатировал Джаэль. – Иначе её тело уже давно было бы сброшено в ближайшую расщелину. Пока не ясно, что именно в ней может проснуться. Единственное, что нам остаётся – ждать.

Их неспешные шаги стали удаляться, и вскоре в коридоре снова воцарилась тишина. Я осталась сидеть одна в ледяном мраке, дрожа не столько от холода, сколько от новых, пугающих вопросов. «Не в списках». «Аномалия». «Что в ней проснётся». Что всё это значило? Они не просто не знали, что со мной делать – они оказались в ситуации, которая выходила за рамки их привычного быта. И они чего-то ждали. Чего-то, что должно было со мной произойти само по себе, помимо их воли.

Внезапно, без предупреждения, дверь снова открылась. На пороге, освещённый неровным светом факела, врывающимся в мою темницу, стоял Каэлион. Он снял свой плащ и в простом тёмном камзоле из плотной ткани его плечи казались ещё шире, а осанка – ещё более незыблемой. В его затянутой в перчатку руке был зажат небольшой свёрток из грубого холста.

– Встань, – приказал он коротко.

Я медленно, с трудом, заставляя онемевшие и дрожащие ноги подчиниться, поднялась с пола.

Он бросил свёрток к моим ногам. Из грубой ткани выглядывал уголок чего-то тёмного.

– Переоденься. От твоей старой, мирской одежды несёт смертью и тленом того мира, которому ты больше не принадлежишь.

– Какая трогательная забота, – съязвила я, чувствуя, как от его слов у меня подкатывает тошнота. – Ты волнуешься о моём комфорте прямо перед тем, как вынести смертный приговор?

Он проигнорировал мои слова, как игнорируют жужжание мухи. Его пронзительные серые глаза, холодные и ясные, внимательно изучали меня, скользя по грязной, разорванной ткани моего платья, по синякам на моём лице, и на мгновение задержались на ране на предплечье, оставленной кнутом. Я сама последовала за его взглядом и впервые за всё это время внимательно посмотрела на неё. Кровотечение прекратилось, но края раны имели странный, неестественно тёмный, почти чёрный оттенок, словно её прижгли не огнём, а самой тьмой. От неё исходил лёгкий, едва уловимый дымок, и плоть вокруг выглядела не воспалённой, а скорее… окаменевшей.

– Есть ли какие-то изменения в твоём самочувствии? – спросил он неожиданно.

– Изменения? – я фыркнула, хотя внутри у меня всё похолодело от нового приступа страха. – Это что, забота лекаря или ты с нетерпением ждёшь первых симптомов моей скорой и мучительной смерти?

– Это необходимость, – отрывисто парировал он. – Ты сама всё поймёшь и почувствуешь, когда в тебе начнут проявляться первые признаки. Раз их пока нет… – он медленно, оценивающе окинул взглядом мою тесную, тёмную камеру, – …значит, пока что твоё место именно здесь.

Он выпрямился во весь свой внушительный рост, разворачиваясь, чтобы уйти.

– Завтра у меня появятся вопросы. О том, как именно ты выследила нас и что толкнуло тебя на этот шаг. И о твоём брате. Готовься отвечать. Чётко и правдиво.

– А если я откажусь? Если мне нечего вам сказать? – выдохнула я, чувствуя, как мои пальцы с бессильной яростью впиваются в грубую ткань новой рубахи из свёртка.

Он на мгновение задержался в дверном проёме, его чёткий, жёсткий профиль резко вырисовывался на фоне тусклого света из коридора.

– Тогда твоё пребывание здесь станет намного, намного короче. Ты – неучтённая проблема. А проблемы мы решаем быстро и окончательно. Выбирай.

Дверь с глухим стуком захлопнулась, и я снова осталась в полной темноте, дрожа от холода, унижения и леденящего душу страха, сжимая в руках свёрток с чужой, пахнущей незнакомым миром одеждой. Они не знали, что со мной делать. Я была для них загадкой, аномалией, непредвиденной проблемой в их отлаженной системе. И они ждали. Пассивно и с холодным любопытством ждали, когда во мне проявятся эти самые «изменения». Какие? Что должно было со мной произойти в этом проклятом мире?

Я была в ловушке. Не просто в каменном мешке, а в густой, опутывающей паутине полной неизвестности. В плену у тех, чья обыденная, будничная жестокость была страшнее любого сказочного монстра. И завтра мне предстояло дать ответы, которых у меня не было, на вопросы, смысла которых я не понимала. И всё, что мне оставалось – это ждать. Ждать непонятно чего, сжимаясь от страха в темноте, где единственным звуком был неровный стук моего перепуганного до смерти сердца.

Глава 15: Завтрак с призраками

Трек: Paint It Black – The Rolling Stones – Глава 15

Сознание возвращалось ко мне медленно и нехотя, как будто я всплывала со дна глубокого, илистого озера. Первым, что я осознала, была не боль, а оглушающая тишина. Не та живая тишина дома, наполненная скрипом половиц, храпом отца за стеной и шепотом ветра в щелях. Это была мертвая, гнетущая тишь каменного мешка, давившая на уши и виски. И сквозь нее – ритмичный, настойчивый звук. Негромкие, но идеально четкие хлопки. Кто-то хлопал в ладоши прямо над моим ухом, не проявляя ни нетерпения, ни злости.

Я заставила себя открыть веки. В тусклом свете, пробивавшемся из-за решетки в двери, вырисовывалась мощная, знакомая фигура. Джаэль. Он отошел к двери, скрестив руки на груди, и его всепонимающие карие глаза стали смотреть на меня без угрозы, но и без капли сочувствия. Он напоминал скалу, невозмутимую и вечную.

– Проснись. Пора.

Я с трудом приподнялась на локтях. Все мое тело ныло, мышцы кричали о перенапряжении и ушибах, но это была уже не острая, а тупая, фоновую ломота. Одежда, выданная Каэлионом, – простая темная рубаха и штаны из грубой, но мягкой ткани – была мятой и пропахла сыростью.

– Уже? – просипела я. Казалось, я только на секунду сомкнула глаза. – Дайте еще поспать. Хоть час.

– Ты проспала почти двое суток, – невозмутимо сообщил он, не меняя позы. – Вчера капитан приходил. Решил не тревожить. Считай это проявлением его редкой щедрости. Сегодня ждать больше нельзя.

Двое суток? От этой мысли в голове посвежело. Я не чувствовала ни голода, ни жажды, лишь глухую, выматывающую усталость, будто меня месяц тащили на аркане по каменистой дороге.

– Я не могла столько проспать, – пробормотала я, больше для себя, отказываясь верить.

– Могла, – Джаэль пожал одним массивным плечом. – Новый мир. Другая реальность. Ты сильно вымотана, тело пытается адаптироваться. И твоя рана… – его взгляд, тяжелый и внимательный, скользнул по моему предплечью, где под тканью рубашки скрывалась мерзкая, черная рана от кнута. – Ее нужно обработать. Этим займется Рен. Он у нас… справляется лучше многих. Поднимайся.

Он не стал ждать моего ответа или сопротивления. Развернулся с удивительной для его габаритов легкостью и вышел за дверь, оставив ее открытой. Приглашение, больше похожее на приказ. Я медленно, чувствуя, как ноют каждое сухожилие, со скрипом поднялась на ноги. Побег? Мысль была смехотворной, как попытка плюнуть против урагана. Бежать некуда. Выхода, как я уже поняла, не существовало. Оставалось только одно – идти вперед, смотреть, слушать и, возможно, как сорока, утащить крупицы знаний, которые когда-нибудь сложатся в понимание. Понять, кто они, эти люди-призраки, зачем забрали Йена, и есть ли в этом чудовищном новом мире, Гримфале, хоть щель, в которую можно пролезть.

Я вышла в холодный каменный коридор и стала подниматься по крутой лестнице наверх.

Теплый, густой воздух, пахнущий дымом дорогого дерева, растопленным воском и чем-то невероятно вкусным – тушеным мясом, свежей выпечкой и пряными травами – ударил мне в лицо, едва я ступила в холл. После сырого подвала это было как попасть в иной, почти райский мир. Огромный камин, в котором пылали целые бревна, отбрасывал на стены и высокий потолок живые, пляшущие оранжевые тени. Они скользили по гобеленам с изображениями незнакомых пейзажей и по стеллажам, уставленным старыми фолиантами. А посреди зала стоял массивный дубовый стол, буквально ломившийся от яств. На резных деревянных блюдах лежали румяные окорока, паштеты, украшенные желе, несколько видов сыров с разной плесенью, груды свежего хлеба с хрустящей корочкой, фрукты, которые я видела только в книжках, и глиняный кувшин, из которого доносился сладковатый запах медового напитка.

Эта картина – уют, почти домашнее, роскошное тепло, исходящее от логова Дикой Охоты – вызвала у меня такое смятение, что я застыла на месте. Мой разум отказывался соединять воедино этих утонченных, почти аристократичных существ с теми безликими тенями, что уносили людей в ночь.

– О, смотрите-ка, наша пленница не только ожила, но и пришла с аппетитом в глазах! – раздался веселый, насмешливый голос Разиэля. Он и его брат, Сариэль, уже сидели за столом, их тарелки были полны, а на лицах играли одинаковые ухмылки.

– И даже сама нашла дорогу, – добавил Сариэль, подмигнув мне. – Надо же, а мы думали, Джаэлю придется тебя на руках нести, как котенка.

Остальные всадники присутствовали в молчаливой, почти ритуальной неподвижности. Рен сидел с идеально прямой спиной, его аристократичные черты были спокойны, пальцы сложены перед собой. Зориэн перебирал в длинных, ловких пальцах гладкий темный камешек, его взгляд был устремлен куда-то внутрь себя. Люциан сидел неподвижно, его слепые глаза были закрыты, а бледные, как полотно, веки с аккуратными шрамами придавали его лицу вид спящего мраморного ангела. Но я почувствовала, что он прекрасно осознает мое присутствие, каждый мой вздох и движение.

Джаэль, подошедший ко мне, молча кивнул на стол.

– Садись. Ешь.

Я медленно, почти на цыпочках, подошла и опустилась на свободный стул. И только тогда, окинув взглядом стол, заметила, что место это – одно из двух во главе этого импровизированного королевства.

– Смело, очень смело, – присвистнул Разиэль, откусывая кусок хлеба с сыром. – Сразу тянется к трону. Уважаю.

– Это что, место одного из вас? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все сжалось в комок.

– Нет, – успокоил Сариэль, махнув рукой. – Капитан сидит вон там, – он кивнул на другое, более массивное кресло во главе стола. – А мы, простые смертные, – по бокам. Но место, которое ты так лихо заняла… оно всегда свободно. Для почетных гостей. Или для тех, чья судьба еще висит на волоске. Так что да, шаг довольно отчаянный. На грани дерзости.

Я ничего не ответила, лишь сжала пальцы на коленях под столом. Что я могла сказать? Я просто сидела и ждала, чувствуя, как десятки глаз – зрячих и нет – изучают меня. Вскоре к столу подошли остальные Всадники, кроме капитана, и молча заняли свои места. Каэлион пришел последним.

Он был без плаща, в простом, но безупречно сидящем темном камзоле, подчеркивавшем мощь его плеч и грудной клетки. Его черные, слегка вьющиеся волосы были убраны в небрежный низкий хвост, и несколько непослушных прядей выбивались на лоб и виски. Он прошел к своему месту, его шаги были бесшумными, а осанка – прямой, как у командира на параде. Его холодные серые глаза, цвета зимнего неба перед бурей, на мгновение остановились на мне, скользнули по моему лицу, задержались на ране на руке, и я почувствовала, как по спине пробежал ледяной холодок. Я быстро отвела взгляд, уставившись на сложную резьбу на столешнице, изображавшую переплетающихся змеев. Краем глаза я заметила, как уголок его твердых, тонких губ дрогнул в легкой, почти невидимой усмешке. Он все видел и все замечал.

Он сел, и все присутствующие, кроме близнецов, которые уже вовсю уплетали еду, перевели на него взгляды, будто солдаты, ждущие команды.

– Ну что, – начал Каэлион. – Начнем с главного. Есть изменения в самочувствии?

Я покачала головой, глядя на свою пустую тарелку.

– Ничего особенного. Просто устала. И голова немного кружится. Никаких… изменений.

Я решила для себя. Раз они не спешат с объяснениями и держат меня в роли подопытного кролика, я не буду выказывать ни любопытства, ни страха, ни тем более интереса. Буду играть в их игру. Приму эту роль пассивной пленницы, смирившейся с судьбой, и посмотрю, куда это меня приведет.

– Головокружение – это нормально, – раздался тихий голос Рена. – Эффект от перехода. Он пройдет.

– Хорошо, – коротко кивнул Каэлион, и в его интонации я снова не уловила ни разочарования, ни одобрения. Он взял кувшин и налил себе в кубок темный напиток. – Тогда ешь. Тебе нужны силы.

Все принялись за еду. Я тоже налила себе воды из другого кувшина и взяла кусок хлеба с сыром. Еда была невероятно, божественно вкусной. Сыр таял во рту, а хлеб был таким воздушным и хрустящим, что на него можно было молиться. Это было одновременно приятно и унизительно до слез.

– Теперь, – произнес Каэлион, прерывая тишину, в которой было слышно лишь потрескивание огня и звон ножей, – нашим поварам-близнецам придется вспомнить все свои навыки. Готовить каждый день. Для нашей новой гостьи.

– О, великолепно! – воскликнул Разиэль, саркастично хлопая в ладоши. – Значит, так и запишем: мы теперь личные повара для дамы, которая смотрит на нас, как на исчадий ада.

– А вы разве не едите каждый день? – не удержалась я, поднимая на них глаза. Меня поразила эта странная, нечеловеческая деталь.

Ответил Джаэль, отламывая огромный кусок хлеба:

– Нет. Нам достаточно одного раза в три-четыре дня, чтобы полностью насытиться. У нас нет… постоянной тяги к пище. Это побочный эффект нашей природы.

– То есть весь этот пир… это для меня? – я невольно окинула взглядом переполненный стол.

– И для ритуала, – тихо, почти шепотом, вставил Люциан, не открывая глаз. – Совместная трапеза… напоминает о том, что мы все еще люди. Или то, что от них осталось.

Его слова повисли в воздухе, на мгновение приглушив даже болтовню близнецов. Я просто кивнула, запивая еду глотком прохладной воды. Так вот почему стол такой богатый. Это не просто еда, а некое символическое действо, поддержание иллюзии нормальности.

Вскоре все, даже близнецы, закончили есть. Сариэль и Разиэль, ворча что-то под нос о том, что «теперь они и дворники, и повара, и горничные», начали собирать со стола пустые тарелки. Остальные всадники, включая Каэлиона, остались сидеть. Они не разговаривали, просто сидели в тишине, и от этого ожидание становилось невыносимым и густым. Я ловила на себе их взгляды: любопытные – у близнецов, изучающие – у Рена и Зориэна, незримые, но самые тяжелые – у Люциана и Каэлиона.

– Долго мы еще будем так сидеть? – наконец спросила я, не в силах терпеть это молчаливое судилище. – Если все в порядке, мне можно вернуться в подвал? Или мы чего-то ждем?

Каэлион медленно повернул ко мне голову. Его серые глаза были чистыми и холодными, как горное озеро.

– Мы подождем, пока все члены отряда выполнят свои обязанности и присоединятся к беседе. Тогда и начнем обсуждать твое… положение.

Мне ничего не оставалось, как откинуться на спинку стула. Я украдкой разглядывала капитана, пока близнецы возились с посудой. Он сидел расслабленно, откинувшись на спинку «трона», один локоть лежал на подлокотнике, а длинные пальцы барабанили по темному дереву. Но в этой расслабленности чувствовалась стальная пружина готовности и энергия хищника, притаившегося в засаде. Он был необыкновенным. Чужим, пугающим, но в его суровой, высеченной из гранита красоте и абсолютной, незыблемой уверенности была какая-то гипнотическая, почти магнитная сила. Он посмотрел на меня, и наши взгляды снова встретились. На сей раз я не отвела глаз сразу, пытаясь разгадать загадку, прочитать хоть что-то в этих ледяных глубинах. В них не было ни злобы, ни жажды власти, лишь тяжелая, многовековая усталость и… любопытство? Он усмехнулся – коротко, беззвучно, лишь легкое движение мышц у рта, – и я почувствовала, как горячая кровь приливает к щекам. Он снова все заметил. Я снова отвела взгляд, побежденная.

В это время Рен, сидевший рядом, беззвучно поднялся.

– Пока есть время, капитан?

Каэлион кивнул.

– Да, займись ею.

Рен подошел ко мне. Его движения были бесшумными и грациозными, как у дикой кошки.

– Давай посмотрим на твою руку.

Я молча протянула ему руку. Он аккуратно, почти с хирургической точностью, закатал мой рукав. Чёрная рана выглядела отталкивающе. Кожа вокруг нее была холодной на ощупь и имела странный, перламутрово-серый оттенок.

– Да, худо, – констатировал Рен спокойно. Он прикоснулся к краю раны подушечками пальцев, и я вздрогнула от неожиданного ощущения – не боли, а глубокого, пронизывающего холода, будто он дотронулся до льдины. – Но это не гангрена и не некроз. Это… следствие перехода. Энергия Гримфаля конфликтует с твоей, смертной. Ты не умрешь от этого. И без руки не останешься. Пока это главное.

– Какой же ты лекарь, если говоришь такими утешительными фразами? – вырвалось у меня, пока он доставал из складок своей одежды маленькую деревянную баночку.

Он посмотрел на меня, и в его карих, чуть раскосых глазах мелькнула искорка настоящей, живой иронии.

– Врачевание – это не сладкие речи, а результат. Все дело времени и правильного средства. А лекарь я хороший. – Он нанес на рану густую, почти черную мазь, пахнущую полынью, дымом и чем-то металлическим. На удивление, мазь оказалась не холодной, а наоборот, вызвала приятное, согревающее покалывание, которое постепенно вытеснило леденящий холод. Боль окончательно утихла, сменившись легким онемением.

Вскоре к столу, наконец, присоединились близнецы, вытирая руки о холщовые полотенца.

– Ну вот и мы! – объявил Разиэль, с грохотом плюхаясь на стул. – Посуда вымыта, крошки убраны. Теперь-то можно начинать самое интересное? Допрос с пристрастием?

– Или просто пристрастием? – тут же вставил Сариэль, подмигивая брату.

Каэлион проигнорировал их реплики, как привык игнорировать шум ветра. Его взгляд снова был прикован ко мне.

– Итак, – начал он, и в холле воцарилась тишина. – Давай вернемся к началу. Что, черт возьми, тебя вообще сподвигло на такую… феноменальную глупость? Прыгнуть на лошадь одного из моих всадников, зная, чем это может закончиться?

Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Пришло время частичной правды, выверенной и дозированной.

– Вы забрали моего брата. Йена.

– Мы забираем многих, – холодно, без колебаний парировал Каэлион. – Это наша работа. Но никто из оставшихся не бросается в погоню. Никто не выслеживает Охоту и не пытается совершить акт самоубийства, запрыгнув в седло к одному из нас.

– К сожалению, это было нашим упущением, – тихо, почти шепотом, вставил Люциан, не открывая глаз. Его бледные пальцы перебирали край стола. – Мы были сфокусированы на цели. Не почуяли погони. И уж тем более не ожидали, что погоня окажется столь… настойчивой и цепкой.

– Скажи честно, – Каэлион склонил голову набок, изучая меня. – Ты оказалась в той таверне случайно? Или это была охота?

– Нет, – я покачала головой, глядя ему прямо в глаза, стараясь не моргнуть. – Я шла по молниям. Я поняла, что вы придете. Когда вы пришли за моим братом, я решила попробовать последовать за молниями. Наугад. И не ошиблась. В этот раз я тоже последовала за ними. Но… – я опустила взгляд, и в горле снова встал ком. – У меня не получилось никого спасти. Как и тогда.

В холле повисла напряженная тишина. Всадники переглянулись. Близнецы даже перестали ухмыляться.

– Понятно, – наконец сказал Каэлион. Его лицо оставалось непроницаемой маской, но я уловила легкую тень уважения в его взгляде. Не одобрения, а признания факта: перед ним не просто испуганная девочка.

Я знала, что сейчас мой главный шанс. Я собралась с духом, сжала руки в кулаки под столом и задала вопрос, который жёг меня изнутри, ради которого я и совершила этот безумный прыжок.

– Зачем? – выдохнула я, и мой голос прозвучал громче и тверже, чем я ожидала. – Зачем вы все это делаете? Зачем забираете людей? Какая в этом причина? Что вы с ними делаете? С моим братом!

Наступила пауза, такая густая, что ее можно было резать ножом. Ответил не Каэлион, а Джаэль. Его низкий, спокойный, невероятно глубокий голос прозвучал как окончательный приговор:

– Ты узнаешь об этом позже. Не сейчас. Сначала ты должна узнать наш мир. Гримфаль. Нас. Его законы. Других его обитателей. Ты стала его частью, войдя в него, а добровольно или нет – это уже неважно.

– Только какой именно частью – пока неизвестно, – добавил Рен, по-прежнему стоя рядом с моим стулом. Его присутствие было удивительно успокаивающим. – Песчинкой, которую унесет ветром, или… чем-то большим.

– Сейчас главное – дождаться твоих изменений, – заключил Каэлион. – Они проявятся. Тогда мы сможем решать, что с тобой делать. И что тебе можно будет рассказывать.

– Каких изменений? – в голосе моём снова зазвучала тревога, которую я так старалась подавить. Я обвела взглядом их лица – красивые, странные, абсолютно серьезные. – Что должно со мной произойти?

– Сказать не можем, – покачал головой Зориэн, на мгновение оторвавшись от своего камня. Его задумчивый взгляд скользнул по мне. – Они должны прийти сами. Это внутренний процесс. Если проявятся… то мы будем действовать по ситуации. А если нет… – он перевел вопрошающий взгляд на Каэлиона.

– Если нет, – холодно, отчеканивая каждое слово, закончил капитан, – то нам придется придумать другой выход. И, скорее всего, он будет для тебя не лучшим. Единственное, что я могу сказать сейчас – изменения проявятся в одной из двух форм. Все остальное… – он отпил из своего кубка, – …дело времени. Твоего и нашего.

Я сидела, сжимая под столом окоченевшие пальцы, и смотрела на них. Они не шутили. Они ждали, как садовники ждут всходов, не зная, прорастет ли сорняк или ценный злак. А я была этим семенем, затерянным на чужой, негостеприимной почве. Впереди была только тьма неизвестности, и единственным моим утешением и оружием была твёрдая решимость: я докопаюсь до правды. Какой бы ужасной она ни оказалась.

Глава 16: Черные жилы Гримфаля

Два дня, расплывшихся в лихорадочном мареве, где время текло не минутами, а приступами жара и озноба. Сырость подвала, казалось, была не просто внешним условием, а ядовитым ингредиентом моей болезни. Она впитывалась в легкие с каждым вдохом, конденсировалась на коже липкой испариной, просачивалась в кости ледяной дрожью. Сначала я пыталась убедить себя, что это простуда – расплата за промокшие до нитки одежды, за ледяное объятие ливня в ту ночь. Но это была ложь, и я знала это с самого начала.

Болезнь подкралась не с насморком и першением, а с глубокой, костной усталостью. Словно из меня выдернули стержень, оставив лишь мягкую, бесформенную плоть. Кашель не просто терзал горло; он рождался где-то в глубине грудной клетки, булькая и хрипя, как будто мои легкие были наполнены горячей золой. Каждый приступ выворачивал меня наизнанку, оставляя на губах вкус меди и тления, а в ушах – звон собственной слабости.

К концу второго дня я уже не могла подняться с холодного каменного пола. Я лежала, закутанная в грубое, пропахшее плесенью одеяло, и наблюдала, как танец теней от решётки на двери сливается с пляской черных пятен у меня перед глазами. Сознание то уплывало в тяжёлые, кошмарные видения, где призрачный Йен молча указывал пальцем на мои черные вены, то возвращалось с щемящей ясностью к реальности: каменный мешок, холод и всепоглощающий ужас того, что происходило с моим телом.

Внезапно дверь со скрипом отворилась, нарушив гнетущую тишину. В проёме, залитый светом факела из коридора, стоял Джаэль. Его массивная фигура казалась вырезанной из самой тьмы.

– Капитан приказал переместить тебя. В подвале ты превратишься в гниющее полено.

Он шагнул вперёд, и его шаги, несмотря на размеры, были на удивление бесшумными. Я почувствовала, как по мне пробегает новая, ничтожная дрожь – не сопротивление, а агония беспомощности. Он наклонился, и его огромные руки с неожиданной бережностью подхватили меня вместе с одеялом. Я была легка, как высохший лист. Моя голова беспомощно откинулась на его мощное, твёрдое плечо. Он пах – о, жуткая, обжигающая обыденность! – дымом, холодной сталью, лошадиным потом и чем-то простым, глубоко человеческим, как запах старой кожи у отца. Это знакомое в чужом, это человеческое в монстре вызвало у меня новый спазм тошноты. Он понёс меня по коридору, вверх по крутой лестнице, и я зажмурилась, пытаясь отсечь хоть часть реальности.

Он вошёл в комнату и уложил меня на постель. Кровать скрипнула, но оказалась на удивление мягкой после каменного пола.

– Рен скоро подойдёт. С капитаном, – бросил он коротко и вышел, оставив дверь приоткрытой.

Я лежала, пытаясь совладать с дрожью и осмотреться. Комната была небольшой: кровать, грубый деревянный сундук, тумбочка с глиняным кувшином. Но главным было окно. Большое, почти во всю стену, затянутое грязноватым стеклом. И за ним… за ним был сплошной, непроглядный, молочно-белый туман. Он был настолько плотным, густым и безжизненным, что не было видно ни деревьев, ни неба, ни земли. Лишь стена белизны, подступающая вплотную к стеклу.

– Бред, – прошептала я, чувствуя, как жар снова затуманивает разум. Это галлюцинация. Просто жар.

Шаги в коридоре вернули меня к реальности. В комнату вошли Рен и Каэлион. Капитан остался у порога, его скрещенные на груди руки и бесстрастное, высеченное из мрамора лицо были воплощением отстранённого наблюдения. Рен же приблизился ко мне.

– Джаэль сообщил, что твоё состояние ухудшилось.

Он не ждал ответа. Его длинные, ловкие пальцы нашли моё запястье. Прикосновение было прохладным и твёрдым, как скальпель.

– Пульс частый.

Он медленно стал закатывать рукав моей рубахи. Я наблюдала за его действиями с растущим трепетом, чувствуя, как под тонкой тканью холодеет кожа.

– Что… – мой голос сорвался на шепот. – Что там?

Кожа на предплечье, где была рана от кнута, казалась почти зажившей, лишь слегка отливала мертвенной синевой. Но вены… Вены от запястья и выше, к локтю, были угольно-чёрными. Не тёмно-синими, не фиолетовыми, а именно чёрными, как жидкий обсидиан, как чернила, вылившиеся под кожу. Они проступали наружу извилистыми, чудовищными линиями, словно невидимый паук выткал под моей кожей карту преисподней.

– Капитан, – тихо, но чётко произнёс Рен, не отпуская моей руки.

Каэлион неслышно подошёл к кровати. Его тень накрыла меня, и стало холоднее. Его серые глаза уставились на мою руку. Он изучал чёрный узор несколько секунд, которые показались вечностью. В воздухе повисло молчание, густое и тяжёлое.

– Процесс начался, – наконец изрёк он. Его голос был низким и ровным, но в нём, как мне показалось, прозвучало нечто неуловимое – не удивление, а скорее… подтверждение давней догадки.

– Нет… – я попыталась дёрнуть рукой, вырвать её из хватки Рена. Мой мозг отдал команду отчаянно рвануться, но мои мышцы ответили едва заметной, жалкой дрожью. Я застыла, с ужасом взирая на эти чёрные реки, текущие под моей кожей. – Нет… этого не может быть…

Слёзы, которые я так яростно сдерживала все эти дни, хлынули внезапно и неудержимо. Они текли по вискам, горячие и солёные, смешиваясь с потом и смывая последние остатки гордости. Всё – ярость, сопротивление, ненависть – растворилось в этом немом ужасе перед предательством собственного тела.

– Что это? – всхлипнула я. – Что со мной происходит? Скажите… я умираю?

Каэлион медленно перевёл взгляд с моей руки на моё лицо. Его пронзительные серые глаза встретились с моими, залитыми слезами.

– Выйди, Рен, – тихо сказал он. – Нам нужно поговорить наедине.

Рен молча кивнул, аккуратно положил мою руку на одеяло и вышел, притворив за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор. Мы остались одни. Каэлион не спеша, с какой-то странной, почти церемонной медлительностью, присел на край кровати. Лёгкий прогиб дерева под его весом отозвался во всём моём истощённом теле.

Он не говорил ничего, просто смотрел на меня. И в его взгляде я вдруг увидела нечто новое. Не жалость – нет, это слово было бы слишком мягким. Это было… понимание. Глубокое, безрадостное понимание обречённости, которую он видел, мне кажется, бессчётное количество раз.

– Жар, – начал он тихо, и его голос потерял привычную стальную хрипотцу, став глубже, почти интимным. – Ломота в костях. Кашель, который рвётся из самых глубин. И этот… рисунок. Это не болезнь, Селеста. Это метаморфоза.

Он назвал меня по имени. Не «девчонка», не «пленница». И от этого стало ещё страшнее, потому что это означало – он говорит с той частью меня, которая ещё оставалась человеком.

– Я не понимаю, – прошептала я, и слёзы текли ручьём. – Что… что со мной делают?

– Никто ничего с тобой не делает, – он покачал головой, и его чёрные пряди, выбившиеся из небрежного хвоста, колыхались в такт движению. – Это естественная реакция. Как нарыв, пытающийся изгнать занозу. Твое тело, твоя душа… они пытаются изгнать саму суть того, кем ты была. Или принять её. Ты вошла в мир, для которого не была рождена. Мир, дышащий иной магией. И он в тебе… укореняется.

– Утвалги… – выдохнула я, цепляясь за это слово, как за единственный знакомый ориентир в этом хаосе. – Это… то, что происходит со всеми, кого вы забираете?

– Да. Все, кого мы приносим в Гримфаль, проходят через это.

В моём воспалённом сознании, сквозь пелену жара и отчаяния, брызнул крошечный, слабый лучик.

– Значит… Йен… он… он пережил это? Он жив?

Каэлион отвел взгляд, уставившись в сплошную белую стену тумана за окном. Его профиль на мгновение показался усталым до предела.

– Я не могу дать тебе ответ, который ты хочешь услышать. Путь, который он прошёл… был его собственным. Твой путь – твой. Если твоя трансформация пойдёт по одной из двух известных нам троп… тогда, возможно, ты найдёшь свои ответы.

– А если… по другой? – спросила я, замирая от ужаса.

– Тогда ответы станут не важны. Исход предрешён.

В комнате повисла гробовая тишина. Даже моё хриплое дыхание казалось неуместно громким.

– Но с тобой… – он сделал паузу, и его глаза сузились, в них загорелся тот самый огонёк учёного, унюхавшего нечто новое. – С тобой всё иначе. Ты не была принесена. Ты пришла сама. Такого… не случалось веками. Возможно, поэтому и реакция мира столь стремительна. Возможно, именно поэтому я вижу в тебе не вторую, и не первую… а намечающуюся третью тропу.

– Третью? – прошептала я, не веря.

– Чтобы это проверить… мне придётся покинуть Особняк и отправиться в столицу. Там… есть те, кто хранит знание о самых тёмных и самых светлых законах мироздания. О природе Охоты и о таких, как ты.

– Столица? – я с трудом заставила себя произнести это слово. Оно казалось таким чуждым, таким невозможным здесь, в этом мире тумана и скрытых чудовищ. – У вас… есть города?

На его губах дрогнула тень улыбки. Не насмешливой, а почти что уставшей.

– У нас есть всё, Селеста. Империи, руины, леса, в которых не ступала нога человека из твоего мира… и да, столица, что затмит любое из ваших жалких поселений. Мы не призраки, блуждающие в пустоте. Мы – часть мира, столь же сложного и живого, как и твой. Просто… иного.

Я смотрела на него, на этого человека-загадку, который был и тюремщиком, и теперь – единственным проводником в моём личном аду. Страх сжимал горло, но сквозь него пробивалось что-то ещё – хрупкий и безумный росток надежды.

– Каэлион… Могу я… могу я вам доверять? Дадите ли вы слово, что… что вы не позволите мне просто сгореть в этой лихорадке? Что вы не… не избавитесь от меня, как от бракованной вещи?

Он наклонился чуть ближе. От него пахло холодным ветром, старым пергаментом и той же странной, древней магией, что прожигала сейчас мои вены.

– Слушай меня, – сказал он, и его шёпот был похож на скрежет камня. – Пока ты находишься под этой крышей, ты под моей защитой. Это мой дом. Мои правила. И я не нарушаю своё слово. Никто не причинит тебе вреда, до тех пор, пока я этого сам не захочу. – Он сделал паузу, и его пронзительный взгляд стал немного мягче. – А я… пока что не хочу.

И затем он подмигнул мне. Быстро, почти по-мальчишески. Этот жест, столь несовместимый с его грозной сущностью, был как глоток холодной воды в моём огне. Что-то в моей сжатой, перепуганной душе дрогнуло и расслабилось. Я не смогла сдержать слабый, сдавленный выдох, который мог бы сойти за подобие улыбки. И почти не думая, движимая лишь инстинктивной потребностью в подтверждении этого хрупкого залога безопасности, я протянула свою дрожащую, горящую руку и положила ладонь поверх его. Его рука под моими пальцами была твёрдой, как гранит, и прохладной, как ночной камень. Он не отстранился.

– Тогда… – прошептала я, чувствуя, как волна истощения накатывает с новой силой, – …вам стоит поторопиться. Я не… не уверена, сколько ещё продержусь в этой печи.

Я убрала руку, и мои пальцы оставили на его коже влажный, горячий след. Он медленно выпрямился, всё ещё глядя на меня с тем же сложным выражением. Он постоял ещё мгновение, будто фиксируя в памяти каждую деталь моего состояния, затем коротко, почти незаметно кивнул и вышел из комнаты, не сказав больше ни слова.

Почти сразу же в комнату вошёл Рен. Он нёс небольшой деревянный лоток, на котором стояли глиняные чаши, пучки засушенных трав и каменная ступка.

– Капитан проинформировал меня, – сказал он своим ровным, успокаивающим голосом, будто мы обсуждали планы на день. – Мы будем действовать по протоколу для острой фазы. Сначала собьём жар. Потом посмотрим на реакцию нервной системы.

Он поставил лоток на тумбочку и принялся методично растирать травы в ступке. Звук был ритмичным, почти медитативным.

– Это не лекарство в твоём понимании, – пояснил он, не глядя на меня. – Мы не боремся с болезнью. Мы… направляем её. Помогаем твоему телу найти новый баланс. Энергия Гримфаля не враждебна. Она просто… иная. И твоя смертная оболочка пытается найти с ней общий язык. Иногда это похоже на ссору.

– А чёрные вены? – тихо спросила я, смотря, как он заливает растёртый порошок тёплой водой из кувшина. – Это… слова, которые они друг другу говорят?

Рен на мгновение остановился и посмотрел на меня. В его карих, чуть раскосых глазах мелькнуло нечто похожее на одобрение.

– Очень точная аналогия. Да. Это каналы. По которым новая сила начинает течь. Пока они засорены остатками старой, оттого и выглядят так… драматично. Со временем, если процесс пойдёт правильно, они посветлеют. Станут похожи на наши.

Он поднёс чашу к моим губам.

– Пей. Медленно. Это поможет «ссоре» стать менее… шумной.

Я сделала небольшой глоток. Напиток был горьким, с терпким послевкусием полыни. Но почти сразу по моему телу разлилась волна глубокого, согревающего спокойствия. Внутренний огонь не погас, но он отступил и перестал обжигать изнутри. Рен тем временем смочил в оставшейся жидкости чистую ткань и начал протирать мне виски, шею и запястья. В этой его отстранённой заботе была странная, безмолвная поддержка. Пока он занимался мной, я могла просто быть больной, а не заложником чудовищной судьбы. Я могла закрыть глаза и просто чувствовать прохладу на коже, слушать мерный скрежет пестика и тихое, ровное дыхание целителя.

– А что… что будет дальше? – прошептала я, уже на грани сна.

– Дальше? – Рен ненадолго замолк. – Дальше мы будем ждать и наблюдать. А ты, Селеста, будешь делать самое трудное. Ты будешь жить. Один час. Затем другой. И мы посмотрим, какая из трёх троп выберет тебя саму.

Я кивнула, чувствуя, как сознание уплывает в тёплые, тёмные воды. Битва не была окончена. Она только начиналась. Но теперь поле битвы было внутри меня. И от её исхода зависело не просто узнаю ли я о судьбе Йена, но и то, кем я стану. Останусь ли я Селестой? Или стану кем-то другим? Кем-то третьим? И пока я проваливалась в сон, последнее, что я видела, был сплошной белый туман за окном – не символ забвения, а огромная, безразличная страница, на которой только предстояло проявиться моей судьбе.

Глава 17: Шёпот сквозь жар

Трек: Fade Into You – Mazzy Star – Глава 17

Сознание возвращалось ко мне нехотя. Я не открывала глаза, пытаясь сначала просто ощутить себя. Тело было чужим, тяжёлым и налитым усталостью. Внутренний жар, тот самый, что прожигал изнутри, никуда не ушёл; он лишь притих, превратившись в тлеющий уголёк, готовый в любой момент вспыхнуть с новой силой. Каждый вздох давался с усилием, а в горле стоял комок, мешающий глотать. Я лежала, прислушиваясь к собственному хриплому дыханию и пытаясь разглядеть сквозь полуопущенные веки знакомые очертания комнаты. Бледный, рассеянный свет, пробивавшийся сквозь огромное окно, был таким же больным, как и я. За стеклом, как и прежде, бушевало море молочно-белого тумана, настолько плотного, что казалось – протяни руку, и упрёшься в мягкую вату. Ни деревьев, ни неба, ни земли. Лишь вечная, безжизненная белизна. Может, это и есть смерть? – пронеслось в голове туманной мыслью. Не тьма, а вот эта бесконечная, немая белизна?

– Ну наконец-то! А мы уж думали, ты решила проспать до возвращения капитана и всех нас пережить!

Голос был насмешливым и врезался в моё апатичное оцепенение. Я с невероятным усилием, повернула голову на подушке. На краю кровати, с непринуждённостью полновластных хозяев, сидели Разиэль и Сариэль. Они смотрели на меня с одинаковыми ухмылками, но в их глазах я, к своему удивлению, уловила тень беспокойства.

– Целых полтора дня, – сообщил Сариэль, подчёркивая значимость цифры. – Рен начал уже нервничать, что лихорадка перешла в какую-то новую, неизвестную даже ему стадию ступора. Но, похоже, ты просто решила как следует выспаться. Запасаешься силами для новых подвигов?

– Принесли тебе подкрепление, – Разиэль указал большим пальцем на грубый деревянный поднос на тумбочке, где дымилась глубокая миска с густой похлёбкой, лежал ломоть тёмного, душистого хлеба и стояла глиняная кружка с чем-то тёплым. – Но, если честно, глядя на тебя, складывается впечатление, что даже ложка в твоих руках будет весить как кузнечный молот. Видимо, нам, великим и ужасным Всадникам Дикой Охоты, придётся освоить новую профессию – сиделок для заболевших девиц.

Он взял миску, с преувеличенной важностью помешал в ней ложкой и поднёс ко мне. Аромат был густым, наваристым, с нотками незнакомых трав и копчёного мяса. Но моё тело, измученное внутренней борьбой, ответило на него лишь новой волной тошноты.

– Не… не могу, – прошептала я, с трудом отводя голову. Горло саднило невыносимо.

– Не «не могу», а «надо», – поправил Сариэль, и в его голосе впервые зазвучали нотки не шутки, а лёгкого, но твёрдого приказа. – Твой организм сжигает последние запасы, пытаясь адаптироваться. Если ты не будешь есть, он начнёт пожирать сам себя. Хочешь стать первым в истории Утвалгом, который умер от голода, не дойдя до стадии превращения? Открой рот.

Я покорно разомкнула губы, чувствуя себя беспомощным птенцом. Он с неожиданным терпением, влил мне в рот ложку бульона. Он был тёплым, жирным и на удивление не противным. Я сглотнула, чувствуя, как по пищеводу разливается слабая, но реальная волна тепла.

– Вот и умница, – Разиэль снова заулыбался, но на сей раз его улыбка казалась более мягкой, почти одобрительной. – Рен говорит, что пища – это якорь. Она не даёт твоей смертной сущности полностью раствориться, пока новая не сформируется. Так что ешь.

Они кормили меня по очереди, ложка за ложкой, и между делом без умолку болтали. Их болтовня была хаотичной, весёлой и странно успокаивающей. Они рассказывали о том, как Джаэль на тренировочном дворе в ярости разнёс вдребезги несколько манекенов, заподозрив в них личных врагов; как Зориэн нашёл новый, странно вибрирующий камень и теперь не расстаётся с ним; как Рен просидел в библиотеке всю ночь, окружённый грудой древних свитков, в поисках ответа на какой-то сложный вопрос – возможно, даже на мой.

– Знаешь, мне до сих пор не даёт покоя один вопрос, – сказал Сариэль, вытирая мне губы куском мягкого хлеба. – Как ты, даже в полубреду, умудряешься нас так легко различать? Все, кто годами знают о нашем существовании, путают нас до последнего. А ты… с первого взгляда.

Я слабо улыбнулась, глядя на них. Да, они были точными копиями друг друга – одни и те же веснушки, рассыпанные по носу, одинаковый озорной, почти дерзкий блеск в зелёных глазах, одинаковые язвительные ухмылки, сдвигающие уголки губ.

– Вы… только кажетесь одинаковыми, – прошептала я, заставляя свой затуманенный разум работать. – Разиэль… его голос чуть выше, и когда он концентрируется, у него собирается маленькая вертикальная морщинка вот здесь, – я попыталась указать на свою переносицу. – А Сариэль… он, перед тем как вставить колкость, на долю секунды замирает, будто прицеливается. И смотрит он… глубже. Как будто ему на самом деле интересно, что ты ответишь.

Братья переглянулись, и на их лицах появилось неподдельное изумление, а затем они заразительно рассмеялись.

– Слышишь, братец? Мы – открытая книга, но с разными опечатками в каждом экземпляре!

– Видимо, так оно и есть! Надо будет потренироваться в полной синхронности. Может, даже думать одинаковыми словами!

Разиэль снова покачал головой, смотря на меня с нескрываемым уважением.

– И всё-таки ты не перестаёшь удивлять. Даже в таком состоянии ты подмечаешь такие мелочи. Обычно на этой стадии Утвалги либо молят о пощаде, либо впадают в неистовство, ломая всё вокруг. А ты… сохраняешь ясность ума и даже шутишь. Капитан был прав – ты не такая, как все.

Мы ещё немного поговорили. Я слушала их перебивающие друг друга рассказы о мелких, бытовых происшествиях в Особняке – о том, как на кухне сломался жернов, и им пришлось молоть муку вручную, с сопутствующими драматическими описаниями их «титанического труда»; о том, как в конюшне одна кобыла жеребилась, и все, даже обычно невозмутимый Рен, бегали вокруг, словно обезумевшие. И в эти минуты мне снова показалось, что я не в логове легендарных чудовищ, а в гостях у странных, эксцентричных, но вовсе не злых людей. Это ощущение было обманчивым и опасным, но таким желанным в моём положении, что я позволила себе на несколько минут в него погрузиться.

– Скажите… – спросила я, когда пауза в их болтовне стала чуть длиннее. – Каэлион… когда он вернётся?

Близнецы снова переглянулись, но на этот раз без улыбок. Воздух в комнате словно сгустился.

– Путь до столицы не близкий, – сказал Сариэль, вдруг став серьёзным. – Даже на быстром скакуне, не останавливаясь на сон… дня три в один конец. Если дороги не размоет этим чёртовым туманом. И столько же – обратно.

Три дня туда, три обратно. Шесть дней. Шесть долгих дней в этом аду неопределённости и в этой лихорадке, которая пожирала меня изнутри.

– Я… я не умру за этот срок? – выдохнула я, и голос мой предательски дрогнул, выдав весь мой страх.

Разиэль и Сариэль смотрели на меня, и в их всегда беззаботных глазах я увидела то же, что и у Каэлиона – тяжёлую, безрадостную правду, которую не спрячешь за шутками.

– Мы не знаем, – тихо, почти извиняясь, сказал Разиэль. – Прости. Твои изменения… они начались слишком стремительно и пошли по какому-то невиданному пути. То, что мы видим… это уже далеко не начальная стадия. Никто из Утвалгов не проходил через такое так быстро. Мы… мы не можем дать тебе никаких гарантий.

Горькие и совершенно бесконтрольные слёзы снова подступили к глазам. Они текли по моим горящим щекам, и я даже не имела сил поднять руку, чтобы вытереть их. Всё моё временное спокойствие рухнуло, разбившись о жестокую реальность моего положения.

– Эй, нет, не надо, – Сариэль потянулся и неловко, по-братски, похлопал меня по здоровому плечу. – Не думай об этом. Ты не одна. Рен здесь. Он лучший лекарь, которого я знаю. Он не даст тебе просто так сгореть. И потом… – он запнулся, подбирая слова. – Ни один Утвалг не проходил через такое. А значит, нет и правил. Всё может пойти так, как никто не ожидает. Возможно… возможно, это к лучшему.

– Да, – подхватил Разиэль, снова пытаясь вернуть бодрость в голос, но теперь это звучало чуть натянуто. – Может, ты не «сгоришь-за-три-дня», а, например, «пробудишься-в-невероятной-силе-и-станешь-нашей-новой-королевой». Мы бы тогда при дворе местечко присмотрели. Я, например, вижу себя главным шутом. Без обид, брат, ты на эту роль не годишься.

Я попыталась улыбнуться сквозь слёзы, и у меня это почти получилось. В этот момент дверь бесшумно отворилась, и в проёме, словно материализовавшись из самого тумана, возникла высокая фигура Люциана. Его слепые глаза были открыты, а бледное лицо казалось совершенно невозмутимым. Но я почувствовала, как атмосфера в комнате снова переменилась.

– Братья, капитан оставил указания. Не утомляйте её.

– Мы уже уходим, мы уже уходим! – поднялись близнецы, мгновенно став серьёзными. – Выздоравливай, девочка, – сказал Сариэль, уже на пороге. – И помни про королевскую свиту. Мы на подхвате.

– Держись, – коротко бросил Разиэль, и в его взгляде я прочитала искреннее пожелание.

Они вышли, оставив меня наедине со слепым всадником. Люциан неслышно подошёл к кровати и присел на то же место, где сидел Разиэль. Он не говорил несколько долгих секунд, и я чувствовала, как его незрячий, но невероятно пронзительный «взгляд» сканирует меня, считывая каждый мой вздох, каждый стук моего ослабевшего сердца, каждый невыплаканный до конца страх.

– Как ты? – наконец спросил он.

– Я… боюсь, – призналась я, не в силах и не желая лгать. Говорить с ним, странным образом, было легко, будто его слепота снимала все привычные барьеры. – Боюсь смерти. Но ещё больше я боюсь, что, может быть, я уже мертва. Если то, что вы сказали о разломе, правда… если он испепелит любого, кто попытается вернуться… это ведь и значит, что я уже в ловушке. Навсегда. Я никогда не смогу вернуться. Никогда не увижу свой дом, родителей… Лорана…

– Лоран? – Люциан слегка наклонил голову, словно прислушиваясь к отзвукам этого имени в моём голосе. – Это твой возлюбленный?

Я закрыла глаза, и передо мной всплыло его лицо – уставшее, умное и с морщинками у глаз.

– Я… не знаю, – честно ответила я, и в голосе моём прозвучала вся горечь недостигнутого. – Мы не успели… ничего понять. Только надеяться.

– Понятно, – он кивнул, как будто этого скупого объяснения было вполне достаточно. – И да. То, что мы сказали о разломе – суровая правда. Никто не может покинуть Гримфаль. Никто из пришедших извне.

– Почему? – прошептала я, и в этом вопросе был не только страх, но и отчаянная попытка докопаться до сути. – Почему так? Почему вы, Всадники, переходите его без проблем, а для нас, для таких, как я, это смерть?

Люциан замер. На его бледном лице на мгновение отразилась какая-то внутренняя борьба.

– В этом и заключается суть Всадников, Селеста, – произнёс он наконец, и его шёпот стал ещё тише, ещё пронзительнее. – Я не могу раскрыть тебе всю тайну нашей природы. Не сейчас. И, возможно, никогда. Но тебе достаточно знать одного: мы уже сгорели. Мы сгорели заживо изнутри. Давно. Там нечему больше гореть. Мы – пепел, которому придали форму. Пепел, наделённый волей. А пепел… он не боится огня.

Его слова повисли в воздухе, леденя душу своим безмолвным ужасом. Они уже сгорели. Эта простая фраза объясняла так много – их силу, их отстранённость, их древнюю, нечеловеческую усталость. И в то же время делала их в моих глазах не чудовищами, а… такими же жертвами. Жертвами чего-то гораздо большего.

– И этот пепел… он подчиняется земле? – спросила я, возвращаясь к нашему предыдущему разговору. – Это Гримфаль решает, кого вам забирать? Кто станет Утвалгом?

Люциан снова замолчал, и я почувствовала, как он взвешивает каждое слово.

– Процесс отбора Утвалгов… это долгий и сложный ритуал, – начал он осторожно. – Не все жители Гримфаля знают о его тонкостях. Даже не все Всадники посвящены во все его тайны. Но… – он сделал паузу, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. – Скажу так: да. Земля указывает на следующего. Она шепчет его имя в ветре, выжигает его образ в молниях. А мы… лишь её слуги. Исполнители её воли.

Я переваривала его слова. Это было одновременно ужасающе и… логично. Это снимало с них часть личной вины, перекладывая её на безличную, могучую силу, и от этого становилось лишь страшнее и… спокойнее. Странное и противоречивое чувство.

– Слишком много вопросов для одного дня, – тихо, но твёрдо сказал Люциан и поднялся. – И для твоего состояния. Тебе нужен покой, а не мои мрачные истории.

– Можно… ещё один? – попросила я, чувствуя, как тяжёлые волны сна снова накатывают на моё сознание. – Последний…

Он вздохнул, коротко и почти неслышно, но остался стоять.

– Последний.

– Ваше отличие… в этом? – я слабо махнула рукой в сторону окна. – В тумане? Это то, что скрывает Гримфаль от чужих глаз?

– Да, – ответил он. – Туман… это не просто погода. Это дыхание Гримфаля. Его покров и вечный спутник. Днём он редко рассеивается, и то ненадолго.

– Я, кажется, быстро разгадываю ваши загадки, – прошептала я, чувствуя, как веки наливаются свинцом, а голова становится тяжёлой и пустой.

На его мраморном лице появилась настоящая и почти невесомая улыбка. Она преобразила его, сделала моложе и… человечнее.

– Да, – согласился он, и в его слепых глазах, казалось, мелькнул отсвет какой-то давней, смутной надежды. – Очень быстро. Спи, Селеста. Наберись сил. Загадки ещё не закончились.

Он развернулся и бесшумно вышел, словно растворившись в воздухе. Я не стала бороться с истощением. Последнее, о чем я успела подумать, прежде чем тёмные воды сна сомкнулись над моей головой, было то, что его улыбка и его слова – «мы уже сгорели» – сделали этих существ не просто загадочными монстрами, а кем-то бесконечно сложным и трагичным. И эта мысль была самой большой и самой страшной загадкой из всех.

Глава 18: Дыхание Тумана

Трек: Zombie – The Cranberries – Глава 18

Четыре дня. Для мира – миг. Для умирающего – вечность. Четыре дня, которые растворили границы между болью и существованием, между сном и кошмаром. Время перестало быть линейным; оно сжалось в тугой клубок, где каждая минута была похожа на предыдущую, отмеряемая лишь ритмом хриплого, прерывистого дыхания и волнами жара, накатывавшими изнутри.

Я больше не просто болела. Я горела. Мое тело стало хрустальным шаром, наполненным бурлящей, черной лавой. Жар был не внешним, а внутренним, исходящим из самого центра, из костей, прожигающим плоть и выходящим наружу испариной, которая тут же холодела на коже, вызывая мурашки и дикую дрожь. Каждое движение, даже малейшее – поворот головы или шевеление пальцем – требовало невероятных усилий и отзывалось глухой, ноющей болью во всем теле, словно меня избили палками.

А потом пришел кашель. Сначала просто надсадный, выворачивающий душу. Но сегодня утром он изменился. Проснулась я от того, что в груди что-то клокотало и булькало, требуя выхода. Я с труда приподнялась, давясь, и мое тело сотряс мощный, влажный спазм. В горле стоял противный, сладковато-металлический привкус. Когда приступ прошел, я, тяжело дыша, опустилась на подушку и в тусклом, больном свете, что пробивался сквозь белую пелену за окном, увидела на своей бледной ладони алое пятно. Кровь. Я уставилась на него со странным и отстраненным любопытством, будто это было не частью меня, а просто еще одним элементом этого нового, жестокого бытия – как туман за окном или как…

Черные узоры. Они больше не были просто линиями на предплечье. За эти четыре дня черные, как смоль, жилы поползли выше, к плечу, тонкими, извилистыми ручейками спустились по бокам к груди, оплели ребра. Иногда, в моменты особой слабости, мне казалось, будто я чувствую, как они пульсируют под кожей. Это была не просто пигментация. Это было нечто живое и паразитирующее на мне, перекраивающее мою плоть по своим неведомым законам. Я ловила себя на том, что в страхе трогаю их, пытаясь стереть, но они были частью меня, и прикосновение к холодной, чуть шершавой коже в тех местах вызывало лишь новый приступ тошноты и ужаса.

В комнате был Рен. Он сидел на своем привычном стуле в углу, его стройная, прямая фигура казалась воплощением спокойствия и порядка в моем хаосе. Он был погружен в чтение толстого, потрепанного фолианта в кожаном переплете. Услышав мой хриплый, булькающий кашель, он поднял взгляд. Его глаза, обычно такие невозмутимые и сосредоточенные, на мгновение сузились, а губы сжались в тугую ниточку, когда он заметил алое пятно на моей руке и следы крови на губах.

Он отложил книгу без малейшей суеты, подошел и, не говоря ни слова, взял мою руку. Его пальцы, прохладные и удивительно твердые, были безжалостно точны в своих движениях. Он аккуратно вытер кровь влажной тряпицей, которую, казалось, всегда носил при себе.

– Почему? – прошептала я. – Почему мне становится только хуже? Ты же… ты же лекарь. Ты должен был помочь. А я… я кашляю кровью. Смотрю, как эти черные черви ползут по мне все выше. Где же твоя помощь, Рен?

Он закончил вытирать кровь и опустил мою руку на одеяло. Его лицо оставалось маской профессионального спокойствия, но в глубине его карих, чуть раскосых глаз я увидела тень той самой тяжести, что видела у Каэлиона и близнецов.

– Моя задача, Селеста, – начал он ровным, методичным голосом, – не вылечить тебя в общепринятом смысле. Метаболические процессы, которые сейчас в тебе происходят, не поддаются ни одному известному мне протоколу. Моя задача – поддерживать в тебе жизнь и, по возможности, сознание, до возвращения Каэлиона. Я не могу вслепую, не зная природы и вектора твоих изменений, вводить сильнодействующие отвары или алхимические эликсиры. Понятно, что корень лежит в самой сути Гримфаля, но такая стремительная и агрессивная трансформация…

– Да, да, да, – с внезапной, болезненной вспышкой раздражения, рожденного от бессилия, перебила я его. Слезы снова подступили к глазам. – Вы не встречали. Я уже заучила эту мантру наизусть. «Аномалия», «неклассифицированный случай», «третья, неизведанная тропа». От этих умных слов мне не легче, Рен! От этих ваших ученых терминов у меня вот здесь, – я с силой ткнула себя в грудь, вызвав новый приступ кашля, – все клокочет и вырывается наружу кровью! Ваши слова не останавливают эту заразу внутри меня!

Он не смутился моей истерики.

– Это не просто слова, Селеста. Это – клинический факт. Я имею дело с феноменом, которого нет в книгах. И действовать наугад, пытаясь подавить симптомы, – верный способ убить тебя быстрее, чем это сделает сам процесс трансформации. Я могу лишь наблюдать, поддерживать твои силы и пытаться понять логику происходящего. Пока что единственная логика – это ее отсутствие.

Я закрыла глаза, чувствуя, как волна бессильной ярости и отчаяния смывает последние остатки самообладания. Затем снова открыла их, уставившись в туман за окном.

– Рен… – начала я тихо, почти умоляюще, когда очередной спазм кашля отпустил меня. – Можно мне… хоть раз спуститься вниз? Выйти на улицу? Я… я хочу подышать свежим воздухом. Настоящим. Не этим спертым, больничным воздухом, которым я дышу уже четвертые сутки.

Рен медленно скрестил руки на груди. Его поза выражала скептицизм.

– Джаэль проветривает твою комнату каждый день по несколько раз. Воздух здесь циркулирует. Разве этого недостаточно?

– Нет! – вырвалось у меня с силой, которой я сама от себя не ожидала. – Не достаточно! Я… я не чувствую в себе тех сил, той искры, которая дала бы мне надежду быть уверенной, что завтра я проснусь! Поэтому я хочу… я хочу хотя бы раз походить по вашей земле. По этой земле, что теперь, видимо, становится и моей. Раз уж эти чёрные черви впиваются в меня всё глубже. И… – я посмотрела прямо на него, вкладывая в свой взгляд всю свою остаточную волю, – …я хочу побывать в вашем тумане. Почувствовать его на своей коже. Увидеть, обволакивает ли он так же, как эта болезнь обволакивает мой разум. Может быть… может быть, он даст ответ. Или станет последним, что я почувствую. Но это будет мой выбор.

– Без прямого разрешения капитана я не могу позволить этого, – отрезал Рен, но я заметила, как его взгляд на секунду скользнул по моему лицу, по моим запавшим, лихорадочно блестящим глазам, по дрожащим рукам. В его голосе прозвучала не привычная железная уверенность, а слабая, едва уловимая неуверенность. Долг лекаря, видящего в моей просьбе отчаянную, но искреннюю попытку ухватиться за жизнь, боролся в нем с долгом солдата, следующего уставу.

– Да брось, Рен, – я попыталась изобразить что-то вроде улыбки, и это вышло жалкой гримасой. – Неужели для короткой прогулки под присмотром требуется разрешение Каэлиона? Кто-то из вас будет со мной, я не сомневаюсь. Или ты всерьез полагаешь, – я слабо махнула рукой, указывая на свое иссохшее тело, – что в таком состоянии я смогу от кого-то убежать? Куда? В этот вечный туман? Чтобы заблудиться и умереть в ста шагах от порога?

Он помолчал, изучая меня. Я видела, как в его глазах идет внутренняя борьба. Он взвешивал риски – физические и, что более важно, дисциплинарные.

– Ладно, – наконец, с глубоким выдохом, сказал он. – Я спрошу у Люциана. Его слово будет решающим.

– Почему именно у Люциана? – удивилась я, искренне не понимая. – Разве ты, как лекарь, отвечающий за мое состояние, не можешь сам принять такое решение? Или я настолько опасна?

– Пока отсутствует капитан, у Люциана самый высокий ранг среди оставшихся в Особняке, – объяснил Рен, возвращаясь к своему стулу.

– Ранг? – я с трудом приподнялась на локте, заинтересовавшись. Острая, колющая боль в груди напомнила о себе, но любопытство, это последнее прибежище ума, было сильнее. – Вы… у вас, у Всадников, есть своя иерархия? Свои чины?

Рен вздохнул и откинулся на спинку стула, и мне показалось, что в его позе появилась легкая усталость, словно он понимал, что запустил механизм, который теперь будет сложно остановить.

– В Гримфале всегда существовали группы Всадников. И в каждой Дикой Охоте – всадники разных рангов, определяющих их обязанности и… потенциал. Каэлион – капитан. Носитель первой печати. Поэтому он имеет высший, первый ранг. Люциан… – он сделал небольшую паузу, – …старше его. И, объективно говоря, мощнее в некоторых, более тонких аспектах. Но его не повышают до следующего ранга и, полагаю, уже никогда не повысят. Причина… очевидна. Поэтому он имеет второй ранг. Близнецы и Джаэль – четвертый ранг. А я и Зориэн – третий.

Мой разум, несмотря на жар и истощение, заработал с лихорадочной скоростью, выстраивая разрозненные наблюдения, обрывки фраз, картину их безупречного строя в стройную, пугающую своей логикой систему.

– Так вот почему… – прошептала я, глядя на него с широко раскрытыми глазами. – Почему если Люциан имеет второй ранг, он в строю всегда последний? Я думала… мне казалось, это просто так, традиция. Или ваш строй… он не случайность?

Рен смотрел на меня с нескрываемым изумлением, смешанным с растущим уважением. Он медленно покачал головой.

– Строй имеет фундаментальное значение, Селеста. Это не эстетика. Это – ритуал. Первый ранг, ранг капитана, открывает портал. Проводит нас через границу миров. Поэтому он – первый. Второй ранг… его долг – закрыть врата, запечатать разлом после прохождения отряда. Поэтому он – последний. Четвертый ранг – это… стражи перехода. Они занимают позицию между первым и третьим, чтобы в случае необходимости стабилизировать коридор, помочь тем, кто в центре, ибо они… – он вновь слегка запнулся, подбирая нейтральное слово, – …наиболее уязвимы в момент пересечения границы.

– Значит, я не ошиблась, – выдохнула я, чувствуя странное удовлетворение. – Тогда, в ту ночь, с Лораном… когда я поняла, что в вашем строе есть своя железная логика. Он не просто для устрашения. Он – ключ к вашему могуществу и, возможно… к вашей слабости.

– Ты… – Рен наклонился вперед. – Ты пыталась расследовать нашу природу? Строить теории?

– Да, – призналась я, снова глядя в окно, в эту непроглядную белизну. – Мы с Лораном… мы сидели в «Последнем причале», строили догадки, искали закономерности в датах, в жертвах… Мы назвали это «Теорией нерушимого строя». Думали, что если нарушить его, то… – я горько усмехнулась, и в горле снова запершило. – Но как можно нарушить то, что является самой сутью? Как можно сломать шестеренку в часах, не остановив весь механизм? Мы так и не успели… ничего понять. Только приблизились к краю пропасти.

Я хотела спросить еще, спросить о многом – о природе самого портала, о том, почему именно такая последовательность, что дает силу первому рангу, но Рен резко поднял руку, останавливая меня.

– Селеста, ты задаешь слишком много вопросов. Слишком много. А я… – он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление, – …я уже рассказал тебе больше, чем следовало. Гораздо больше. Поэтому, пожалуйста… я прошу тебя. Больше не задавай таких вопросов никому здесь. Если у тебя есть потребность в знаниях – дождись Каэлиона. Спрашивай его. Он – единственный, кто точно знает, что тебе можно и нужно знать, а что должно остаться тайной.

В его голосе звучала непреклонная решимость. Я поняла, что наткнулась на невидимую, но абсолютно прочную стену. Доверие, возникшее на мгновение, было исчерпано.

– Ладно, – сдалась я, чувствуя, как густая волна усталости и безнадежности снова накатывает на меня, как тот самый туман. – Этого… этого уже и так более чем достаточно на один день. Спасибо, что… что рассказал.

– Тебе пора отдыхать, – сказал Рен, поднимаясь. – Я найду Люциана и переговорю с ним. Если он даст свое согласие, то завтра, при условии, что твое состояние не ухудшится, ты получишь свой ответ и свою прогулку.

Он направился к двери, но я, охваченная внезапным, паническим страхом одиночества, протянула к нему руку.

– Рен… подожди.

Он обернулся на пороге, а его силуэт вырисовывался на фоне светлого коридора.

– Мне действительно нужно поговорить с Люцианом, пока он не ушел на тренировку.

– Я знаю. Просто… – я сглотнула комок в горле. – Посиди со мной, пожалуйста. Хоть немного, пока я не усну.

– Я уже сказал, мне…

– Я не хочу оставаться одна! – перебила я его. Горячие и беззвучные слезы снова потекли по моим щекам. – Я… я боюсь. Боюсь просто закрыть глаза и не открыть их снова. Боюсь умереть здесь, в этой комнате, в одиночестве. Под дыхание этого тумана за окном. Просто… посиди. Вот так. Молча.

Я видела, как он колеблется. Его долг солдата и дисциплина требовали идти, но долг врача, а возможно, и что-то более глубинное, простое человеческое сострадание, удерживало его. Он посмотрел на мое искаженное страхом лицо, на мои дрожащие руки, вцепившиеся в одеяло.

– Хорошо, – тихо, почти нерешительно, сказал он. – Но только до тех пор, пока ты не уснешь. Ни минутой дольше.

– Спасибо, – прошептала я, опускаясь на подушку и закрывая глаза. – Спасибо, Рен.

Я не слышала его шагов, но почувствовала, как он вернулся и снова занял свое место на стуле. Я не открывала глаз, просто прислушивалась. Сначала к гулу в собственной голове, к хриплому свисту в груди. А потом – к его дыханию. Оно было ровным, глубоким и удивительно спокойным. Не таким, как у Каэлиона – не ледяным и властным. Оно было… просто дыханием живого существа, находящегося рядом. В нем не было ни жалости, ни слабости. Была лишь тихая и уверенная реальность.

Это дыхание стало моим якорем. Оно было тише, чем бульканье в моих легких, тише, чем стук моего сердца, но оно было сильнее их всех. Пока я слышала его, пока чувствовала это молчаливое, но неотлучное присутствие, паника отступала, уступая место всепоглощающему истощению.

И на этот раз, проваливаясь в сон, я не видела за окном лишь белую стену. Я чувствовала ее как последнюю границу, которую мне предстояло пересечь. Завтра. Возможно, завтра я смогу вдохнуть ее полной грудью. Вдохнуть и стать ее частью. И, возможно, этот вдох станет моим первым шагом по новой, третьей тропе, о которой говорил Каэлион, или последним. Но хотя бы это будет мой осознанный шаг.

Перед самым погружением в небытие, в том самом состоянии, где стирается грань между мыслью и видением, мне померещился образ. Пара глаз. Холодных, пронзительных, цвета зимнего неба. Глаз Каэлиона. Они смотрели на меня из темноты не с осуждением и не с гневом. В них читалось то же самое, что я слышала в дыхании Рена – безмолвное, тяжелое наблюдение. И странным образом, этот образ, вместо того чтобы напугать, дал мне последнюю крупицу надежды. Пока они смотрят, пока они наблюдают… я еще не потеряна окончательно. И тогда тьма, наконец, поглотила меня целиком, унося в объятия короткого и тревожного забытья.

Глава 19: Глоток тумана и свинцовое платье

Wait – Earshot – Глава 19

Утро не наступало – оно подкрадывалось, как вор, крадучись за плотной завесой тумана. Свет, пробивавшийся сквозь огромное окно, был бледным и больным. Он не будил, а лишь констатировал факт нового дня, такого же серого и безысходного, как предыдущий.

Я не спала. Сон стал редким и ненадежным гостем, вырывавшим меня из реальности лишь на короткие промежутки, заполненные кошмарными видениями. Чаще я проваливалась в тяжелое и лихорадочное забытье, где граница между болью и бредом была стерта, а каждое пробуждение было мучительным возвращением в реальность собственного тела.

Жар пожирал меня изнутри. Он был не просто температурой, а средой обитания, плотной и вязкой, как расплавленный сахар. Он пульсировал в висках тяжелым молотом, стучал в каждом ударе сердца, выходил наружу испариной, которая мгновенно холодела на коже, заставляя меня дрожать неконтролируемой дрожью. Мои легкие были набиты колючей и влажной ватой, и каждый вдох давался с усилием, сопровождаясь свистящим звуком где-то глубоко в груди. А потом приходил кашель – не просто надсадный, а влажный, булькающий и выворачивающий душу наизнанку. Он сотрясал моё истощённое тело, вырываясь наружу с таким напряжением, что казалось – вот-вот лопнут сосуды в глазах.

И черные жилы. Они больше не были статичным узором. За ночь они пустили новые щупальца. Теперь они поднимались выше, к самым ключицам, тонкими, извилистыми ручейками спускались по бокам, оплетая ребра, словно пытаясь сковать грудную клетку стальным корсетом. Иногда, в моменты особой слабости, мне казалось, будто я чувствую, как они пульсируют под кожей. Это была не просто пигментация. Это было нечто живое и чужеродное, паразитирующее на мне и перекраивающее мою плоть по своим неведомым законам. Я ловила себя на том, что в страхе трогала их, пытаясь стереть, но они были частью меня, и прикосновение к холодной, чуть шершавой коже в тех местах вызывало лишь новый приступ тошноты и животного ужаса.

Я лежала, уставившись в потолок, и слушала, как ветер завывает в щелях рамы. Его звук был другим, не таким, как в моём мире – более низким, протяжным, с нотками чего-то древнего и безучастного. Внезапно дверь бесшумно отворилась, впустив в моё личное чистилище Рена.

Он был воплощением порядка и спокойствия в моём хаосе. Его стройная фигура в тёмном камзоле, тщательно убранные в низкий пучок иссиня-чёрные волосы, бесстрастное, аристократичное лицо – всё это казалось насмешкой над моим собственным тленом. В его руках был аккуратный свёрток из мягкой, дымчато-серой ткани.

– Люциан дал добро, – произнёс он без каких-либо предисловий. – Но не больше часа и только в пределах внутреннего двора. Никаких отступлений.

Он положил свёрток на край моей кровати.

– Поэтому я приобрёл тебе на рынке платье. Надеюсь, оно подойдёт по размеру. Твоя прежняя одежда… от неё лучше избавиться.

Я уставилась на свёрток, потом на него, пытаясь заставить свой затуманенный разум обработать информацию.

– Платье? – моё горло было настолько сухим и разорванным кашлем, что слово прозвучало как скрип ржавой двери. – На рынке? У вас… здесь есть рынки? Настоящие?

На его обычно невозмутимом лице промелькнула тень чего-то, отдалённо напоминающего улыбку. Она была едва заметной – лишь легким движением мышц вокруг глаз.

– А что тут удивительного? – он скрестил руки на груди. – Или ты думала, мы, Всадники, питаемся прахом заблудших душ и спим, не сходя с коня? Нет, мест, где можно купить одежду, еду или, скажем, добротную упряжь, у нас предостаточно. Гримфаль – это мир, Селеста, а не декорация для ваших страшных сказок.

– Нет, я просто… – я запнулась, пытаясь представить себе обыденный рыночный день в этом царстве вечного тумана и легендарных охотников. Это казалось невероятным диссонансом, ломающим все мои представления. Я ожидала подземелий, алтарей, может быть, казарм… но не быта.

– Ну вот и всё, – Рен мягко, но твёрдо прервал мои размышления, а его взгляд стал чуть острее. – У нас есть всё, о чём бы ты ни подумала. И уж точно есть всё, что есть в твоём мире, а возможно, и больше. Так что не удивляйся каждому столу или стулу. И считай, что ты уже как дома. Хотя, учитывая твоё положение, тебе пора привыкать к тому, что это и есть твой новый дом. Принимай это или нет, но другого не будет. Никогда.

Последнее слово он произнёс с особой, леденящей душу чёткостью. Оно повисло в воздухе, как приговор. «Дом». Это место, где я умирала, где меня перекраивали на части, где меня держали в плену, и, в конечном итоге, это слово не несло в себе ни тепла, ни уюта. Я ничего не сказала, лишь кивнула, чувствуя, как горло сжимается от слёз, которые я уже была не в силах пролить.

– Ну всё, – Рен развернулся к двери. – Переодевайся. Я подожду за дверью, а потом помогу тебе спуститься. Не задерживайся.

Дверь закрылась с тихим щелчком. Я осталась наедине со свёртком и со своей немощью. Мне потребовалось несколько долгих минут, чтобы собрать волю в кулак и заставить своё тело подчиниться. Каждое движение было маленькой пыткой. Я медленно откинула одеяло. Мои худые и слабые ноги с трудом нашли опору на холодном каменном полу. Голова закружилась, а в глазах потемнело. Я ухватилась за спинку кровати, ожидая, когда этот приступ слабости пройдёт.

Наконец, дрожащими руками, я развернула свёрток. Платье было простым, без лишних украшений, но от этого не менее красивым. Длинным, из плотной, но мягкой чёрной шерстяной ткани, с длинными рукавами и высоким, прилегающим воротом. Оно пахло чужим мылом, холодным воздухом и чем-то ещё – слабым ароматом дыма и незнакомых трав. Само касание ткани к коже вызвало мурашки. И тут до меня дошло, заставив меня сгореть от стыда. Я… я была грязной. С тех пор, как мне стало плохо в подвале, я ни разу не мылась. Пот, кровь, страх, липкий ужас – всё это въелось в кожу, в волосы, стало частью того смрада, что я ощущала вокруг себя. Мне стало стыдно перед самой собой и перед своим телом, которое и так предало меня. И особенно стыдно перед Реном, который всё это время находился рядом, дышал этим воздухом, касался моей кожи своими чистыми и ухоженными руками.

«Нужно попросить его о душе, – промелькнула унизительная мысль. – Завтра. Или… или попросить Люциана. Рен вряд ли снова пойдёт на уступки и не захочет снова выслушивать мои просьбы».

С огромным трудом, держась за спинку кровати, я сняла свою старую пропотевшую рубаху. Кожа под ней была бледной, почти синюшной, и чёрный узор на ней смотрелся ещё отвратительнее, контрастируя с мертвенной бледностью. Надевание платья стало отдельным испытанием. Ткань казалась невероятно тяжёлой, каждый рукав приходилось натягивать с остановками, чтобы перевести дух и подавить подкатывающую тошноту. Пуговицы на спине оказались непреодолимой преградой, а мои слабые пальцы с трудом находили крошечные петли. Я чувствовала, как пот выступает на лбу от усилий, а в груди снова начинало что-то клокотать. Но я упрямо продолжала, застегнув одну пуговицу, потом другую… Это было моей маленькой победой над всепоглощающей слабостью.

И когда я, наконец, застегнула последнюю пуговицу и провела ладонями по чистой ткани, мне на мгновение показалось, что я почувствовала себя… чуть более человечной, а не больным и затравленным животным. Платье сидело на удивление хорошо, будто его шили именно на меня. Оно не было роскошным, но в своей простоте оно дарило тень утраченного достоинства.

– Рен, – позвала я.

«Не услышал», – с тоской подумала я, чувствуя, как силы начинают покидать меня. Я собрала остатки воли, вдохнула полной грудью, что вызвало новый приступ кашля, и крикнула, вернее, попыталась крикнуть, но получился лишь сдавленный звук:

– Рен!

На этот раз дверь открылась почти мгновенно. Он вошёл и, не говоря ни слова, оценивающе окинул меня взглядом, скользнув от моего бледного лица до подола платья.

– Идём, – коротко сказал он и решительно подошёл.

Он аккуратно, но с неожиданной силой обхватил меня за талию, взяв основную тяжесть моего тела на себя. Я беспомощно облокотилась на него, чувствуя, как мои ноги подкашиваются, а мир плывёт перед глазами. Его поддержка была единственным, что не давало мне рухнуть на пол. Мы шаг за шагом, покинули комнату и стали спускаться по крутой лестнице. Каждая ступенька отзывалась глухим ударом в висках и ноющей болью во всём теле. Я цеплялась за его руку, чувствуя под пальцами плотную ткань его камзола и твёрдые мускулы предплечья.

В холле, как и в прошлый раз, царила атмосфера странной, сосредоточенной обыденности. В огромном кожаном кресле у камина, закинув ногу на ногу и откинув голову на спинку, сидел Люциан, но его взгляд теперь был прикован к нам. Зориэн, по своему обыкновению, сидел в стороне, сгорбившись над каким-то мелким механизмом в своих руках, полностью отрешившись от происходящего. А у самого камина, спиной к нам, стоял Джаэль.

Он был без рубахи, и я замерла, увидев его спину. Его кожа была цвета тёмной, выдержанной бронзы, но её поверхность была изуродована паутиной толстых, белесых шрамов. Они пересекались, накладывались друг на друга, образуя жуткий и выпуклый узор, похожий на потрескавшуюся от тысячелетнего зноя землю или на кору древнего дуба. Следы были слишком знакомыми, слишком характерными – длинные, рваные, с расходящимися на концах «веточками». Следы от кнутов. Таких же, каким они забрали Гаррета. Таких же, чей ядовитый укус я носила на своём предплечье. Вид этой могучей, испещрённой шрамами спины вызывал не отвращение, а нечто иное – леденящий душу ужас и почтительное сострадание.

– О, смотрите-ка, наша пациентка принарядилась и соизволила спуститься к нам, смертным! – раздался весёлый, как всегда, голос Разиэля. Он и его брат вышли из коридора, ведущего на кухню, вытирая руки о заляпанные мукой холщовые полотенца.

– Да, вид, прямо скажем, всё ещё наводит на мысль о бальзамировании, – добавил Сариэль, но в его ухмылке не было злобы, скорее, горьковатая попытка подбодрить. – Но, чёрт возьми, в этом платье ты уже выглядишь как настоящая дочь Гримфаля!

– По крайней мере, не портишь общую цветовую гамму, – кивнул Разиэль.

Я попыталась улыбнуться в ответ, но получилось лишь жалкое подёргивание уголков губ. Внутри было совсем не смешно. Их шутки разбивались о непробиваемую стену моего страха и физической боли.

– Джаэль вызвался быть твоим провожатым, – тихим голосом произнёс Люциан. – Поэтому он пойдёт с тобой. Не утомляй его. И себя.

Джаэль обернулся на его слова. Его спокойные, всепонимающие карие глаза встретились с моими. В них не было ни раздражения, ни любопытства, лишь глубокая и безмятежная уверенность. Он молча подошёл к стулу, набросил простую серую полотняную рубаху, скрыв ужасные шрамы, и застегнул её на одну-две пуговицы.

– Всё, я готов, – сказал он своим глуховатым голосом, который, казалось, шёл из самой земли. – Может, нужна помощь? Идти будешь сама?

– Я… я пока попробую сама, – прошептала я, не желая, да и не имея права выглядеть полностью обузой, которую приходится нести на руках.

Мы медленно двинулись к дубовой входной двери, увенчанной коваными железными накладками. Джаэль шёл рядом, не касаясь меня, но его мощная, кряжистая фигура была готова в любой момент подхватить меня, как подхватывают падающее дерево. Когда он распахнул дверь, на нас обрушилось не свежее дуновение ветра, а плотная и влажная белая стена. Туман. Он был настолько густым, что видимость ограничивалась двумя, в лучшем случае тремя метрами. Очертания самого особняка терялись и расплывались в белизне уже в десяти шагах от нас; вдалеке угадывались лишь смутные, размытые тени других построек – конюшни, может быть, сараев. Воздух был холодным, тяжёлым и влажным, он обжигал лёгкие своим ледяным поцелуем, но в то же время был на удивление чистым, без запаха плесени, лекарств и болезней, который пропитал мою комнату. В нём пахло мокрой землёй, хвоей и чем-то металлическим.

– Как вы… как вы здесь живёте? – выдохнула я, сжимаясь от холода и инстинктивно прижимаясь к косяку двери. – Вы же… вы же ничего не видите. Ничего!

– Привыкаешь, – просто ответил Джаэль, шагая вперёд с уверенностью человека, идущего по собственной гостиной. Его ступни, обутые в грубые сапоги, казалось, чувствовали каждую кочку на невидимой тропе. – Все нужные места, все тропы мы знаем наизусть. Чувствуем их под ногами, кожей. Да и ближе к закату туман обычно спадает. Тогда можно спокойно ходить в город, заниматься делами, встречаться… жить.

Мы медленно, словно два призрака, поплыли в этом молочном море. Я шаталась, и Джаэль время от времени протягивал руку, чтобы поддержать меня под локоть. Его прикосновения были твёрдыми, но не грубыми, словно он боялся сломать мне кости.

– Мы не будем далеко отходить. Покажу тебе нашу конюшню снаружи и просто прогуляемся по двору. Обычно здесь никто не ходит, кроме нас.

Мы приблизились к большому, длинному деревянному зданию, чьи очертания постепенно проявлялись из белизны. От него доносился знакомый, почти домашний запах – лошадей, свежего сена, кожи и овса. Этот простой аромат в таком месте вызвал во мне новую волну тоски по дому, по отцовской конюшне и по нормальной, понятной жизни.

После десяти минут мучительно медленной ходьбы я почувствовала, как ноги окончательно превращаются в ватные столбы, а в глазах начинают плясать чёрные и золотые пятна. Дыхание снова стало сбивчивым, в груди заурчало. Я инстинктивно вцепилась в могучую, как ветка дуба, руку Джаэля.

– Всё в порядке, – его голос прозвучал прямо над моим ухом, спокойно и ободряюще, как у отца, утешающего заболевшего ребёнка. – Держись. Я здесь.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и мы продолжили путь, теперь уже с его прямой, не скрываемой поддержкой. Я шла, почти полностью опираясь на него, и его молчаливая и непоколебимая сила была удивительно успокаивающей. В его присутствии не было ни жалости, которую я так ненавидела, ни снисхождения. Была лишь ответственность.

– Джаэль… – прошептала я, когда дыхание немного выровнялось, и мы медленно брели вдоль невидимой ограды. – Почему именно ты? Почему вызвался пойти со мной? Я ведь… я ведь для вас обуза.

Он не ответил сразу, словно обдумывая вопрос.

– Близнецы заняты пищей, – начал он наконец. – Все готовятся к возвращению капитана. А они, среди прочего, подбирают тебе специальную диету, поэтому пытаются приготовить что-то, что поддержит твои силы, не навредив процессу. Рен и так занят твоим состоянием почти круглосуточно, он почти не спит, изучая свои книги. Люциан… сейчас выполняет обязанности капитана, у него много отчётов, решений. Поэтому времени сопровождать тебя у него нет.

– А как же… Зориэн? – спросила я, вспомнив его полное, демонстративное отстранение. – Он… он даже ни разу не поздоровался со мной.

Джаэль на секунду замедлил шаг. Он смотрел прямо перед собой в туман, а его лицо было серьёзным.

– Зориэн… – он вздохнул. – Он не особо рад твоему присутствию здесь, если честно. Не хочу ничего скрывать и приукрашивать. Такова правда. У него… свои причины.

– Понятно, – тихо ответила я, глядя на землю под ногами, которая едва была видна. – Я не могу всем нравиться. Даже… даже в качестве пленницы.

Мы шли ещё несколько минут в тишине, нарушаемой лишь нашим дыханием – его ровным и глубоким, моим – прерывистым и хриплым – и шорохом моих неуверенных шагов по утоптанной земле. И вдруг я, сама не зная почему, поддавшись какому-то внутреннему порыву, спросила:

– Джаэль… а эти шрамы на твоей спине… откуда? Это… это ведь следы от ваших же кнутов?

Он не ответил сразу. Мы прошли ещё несколько шагов, и туман сомкнулся за нами, окончательно скрыв особняк из виду.

– Пять лет назад, – начал он наконец, и его голос, всегда такой глубокий, стал ещё глубже, погружаясь в воспоминания. – Я был в другом отряде. И, когда я был Всадником второго ранга, я … встречался со всадницей из другого отряда. Её звали… – он запнулся и покачал головой. – История нашего знакомства длинная, вдаваться в подробности не хочу и не буду. Некоторые вещи должны оставаться между нами. Скажу лишь, что мы были вместе почти год. Для нас это… много.

Он замолчал, и в тишине, густой и насыщенной влагой, было слышно, как сгущается не только туман, но и давно уснувшая, но не умершая боль.

– И так вышло, что наши отряды отправили на одну охоту. За двумя братьями-близнецами.

– Ты про… Разиэля и Сариэля? – удивилась я, остановившись.

Джаэль промолчал, но в полумгле тумана я почувствовала, как уголки его губ дрогнули в лёгкой, печальной улыбке.

– Да, – тихо, почти шёпотом, сказал он, наклонившись ко мне. – Но этого говорить никому нельзя. Они… они не знают всех деталей. Ты должна пообещать сохранить этот секрет. Ради меня. И ради них.

В его голосе звучала такая искренняя, суровая просьба, что я, не раздумывая, ответила:

– Я обещаю. Никогда и никому.

Он кивнул, удовлетворённый.

– Так вот, два отряда отправились в город на самом севере твоего мира. Там, где вечные снега и лютый, пронизывающий до костей мороз. И люди там… крепкие. Суровые. Их не сломишь просто так, страхом или силой. Это была наша первая вылазка в тот город, и для верности, чтобы не было ошибок, послали два отряда – ведь нужно было забрать двоих. Люди, увидев в наших рядах всадниц… возможно, решили, что мы уязвимее. Или просто ярость их была слишком сильна. Так и вышло. Они напали на неё. Она была всадницей именно второго ранга, как и я… а значит, закрывала строй своего отряда… и они напали на неё сзади, когда строй был уже почти сформирован для отхода. Они смогли сбросить её с лошади, а затем окружили.

Я слушала, затаив дыхание, представляя себе эту картину: белый снег, чёрные фигуры, яростные крики и одна, отрезанная от своих.

– Я услышал её крик, – его голос дрогнул, выдавая ту самую, давнюю, но не зажившую рану. – И… я нарушил строй, оставив свою позицию, и бросился к ней на помощь. Это… это строжайшее нарушение Кодекса. Когда я подоспел, её отряд уже забрал одного из братьев и готовился к отступлению, к уходу через портал. А она… она была во власти людей. Она боролась, я видел, как она отчаянно отбивалась… но их было слишком много. Они за эти несколько минут знатно её потрепали. Она была вся в крови, и сил сопротивляться у неё уже почти не оставалось.

Он снова замолчал, и в тишине я почти физически слышала свист кнутов, яростные крики и хриплое, прерывистое дыхание раненой.

– Я был на лошади, пытаясь отогнать их, расталкивая… вскоре мне удалось ранить нескольких, и они отступили, рассеявшись в снегу.

– А она? – тихо, боясь услышать ответ, спросила я. – Что с ней стало? Она… выжила?

– Её доставили в Гримфаль, – сказал он коротко, и в его глазах мелькнула тень. – Живой. Но последствия… были тяжёлыми. И для неё. И для меня. Нарушение строя, самовольство во время проведения Охоты… это не прощается. Эти шрамы – не только память о той битве. Это напоминание. И ей, и мне. О долге. О цене, которую мы платим за каждое отступление от правил.

В его словах была бездна боли, смирения и какой-то странной, суровой правды. Я не нашла, что сказать. Казалось, что никакие слова не могли утешить такую боль. Я просто шла рядом, держась за его руку, и чувствовала тяжесть его прошлого, которое вдруг стало частью и моего настоящего. Эти люди, эти монстры из моих кошмаров, оказались сложными, трагичными существами, со своими ранами, своими потерями и своей непоколебимой верностью каким-то неведомым мне законам.

– Нам пора возвращаться, – прервал молчание Джаэль, и в его голосе снова зазвучала привычная твёрдость. – Ты и так перенапряглась. Рен будет недоволен.

Мы развернулись и пошли обратно к особняку, чьи смутные очертания начали медленно проступать из тумана, как призрачный корабль. Но я не сделала и десяти шагов, как мир вдруг закачался, а затем поплыл. Ноги окончательно превратились в вату и подкосились. В ушах зазвенело, переходя в оглушительный гул, а в груди закипело, подступая к горлу.

– Всё… – просипела я, цепляясь за его руку с такой силой, что мои костяшки побелели. – Я больше не могу… прости…

Глухой и влажный, разрывающий кашель вырвался из меня, сотрясая всё тело. Я почувствовала во рту знакомый металлический привкус, и на ладони, которую я инстинктивно поднесла к губам, снова выступило алое пятно. Тёмные пятна поплыли перед глазами, сливаясь в сплошную чёрную пелену. Я почувствовала, как моё тело обмякает, становится невесомым и бесконечно далёким. И последнее, что я осознала, прежде чем тьма поглотила меня без остатка, – это как могучие, несокрушимые руки Джаэля подхватили меня на руки, словно я была не тяжелее пушинки, и понесли обратно, в объятия Особняка, в холодный каменный мешок моей комнаты и в неумолимую реальность моей болезни.

Глава 20: Вода

Трек: Under – Alex Hepburn – Глава 20

Сознание возвращалось ко мне медленно, как приливная волна, накатывающая на песчаный берег – неспешно, неумолимо, смывая последние остатки беспамятства. Сначала я почувствовала тяжесть. Не просто усталость, а всепоглощающую тяжесть, впившуюся в каждую кость, каждую мышцу, отяжелившую даже веки. Казалось, моё тело вдавили в матрас, и оно не в силах сопротивляться. Потом до меня донеслось ровное и размеренное дыхание где-то совсем рядом, за стеною моего слуха. Я лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к этому ритму и пытаясь собрать воедино разрозненные осколки памяти. Они возвращались обрывками, как клочки обугленной бумаги: пронизывающая белизна тумана, испещренная шрамами спина Джаэля, его низкий, глухой голос, рассказывающий о боли и долге, алое, яркое пятно на моей ладони, и наконец – мягкая, но окончательная темнота. Я была в своей комнате. Снова. Все в той же каменной клетке с видом на бесконечное ничто.

Тишину, нарушаемую лишь моим хриплым дыханием, разрезал спокойный, узнаваемый голос.

– Селеста. Проснись.

Я медленно, с невероятным усилием, разлепила веки. Люциан стоял у кровати, его незрячий, заштрихованный бледными шрамами взгляд был направлен в мою сторону с пугающей и необъяснимой точностью. Его аристократичное лицо, обрамленное серебристыми прядями, казалось еще более бесстрастным и отрешенным, чем обычно.

– Я подготовил для тебя ванную комнату. Она прямо за дверью, следующая за твоей. Там уже налита теплая вода, и я положил туда свежую одежду. Постарайся умыться и привести себя в порядок, тем более, есть вероятность, что Каэлион вернется совсем скоро, возможно, сегодня. И тебе стоит выглядеть… соответствующим образом. Не как жертва, принесенная на алтарь, а как участник предстоящего разговора. – Он слегка повернул голову, и его невидящие глаза, казалось, сканировали моё состояние. – Я буду ждать за дверью. Если услышу какой-то шум, падение или если тебе станет плохо – позови. Я приду немедленно.

Сказав это, он так же бесшумно развернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой. Я лежала, уставившись в потолок, и переваривала его слова, ощущая странное, щемящее чувство в груди. Каэлион вернется скоро. Эти слова отозвались в моей измученной душе не просто эхом, а целой симфонией противоречивых чувств – не было чистого страха, не было и радости. Это была тревожная и колючая надежда, смешанная с горечью и отчаянием, ищущая хоть какую-то, даже самую зыбкую точку опоры в этом рушащемся мире. Он был и тюремщиком, и единственным ключом. И его возвращение означало конец неопределенности, какой бы ужасной эта определенность ни оказалась.

Собрав всю свою волю в дрожащий комок, я заставила себя подняться. Это было сродни подвигу. Каждое движение отзывалось глубокой, ноющей болью в мышцах, суставах, даже казалось, что хрустели кости. Голова закружилась и поплыла, а в груди, как живое существо, что-то тяжело и влажно булькало, напоминая о своей разрушительной работе. Я, пошатываясь и держась за спинку кровати, а потом и за холодную шершавую поверхность каменной стены, поплелась к двери, чувствуя себя древней старухой, а не девушкой.

Ванная комната оказалась небольшой, аскетично чистой, но в ней было нечто, напоминающее о цивилизации. Стены были из того же темного, грубого камня, что и везде, но здесь стояла массивная медная ванна, наполненная водой, от которой поднимался лёгкий, соблазнительный пар, от которого запотели ближайшие камни. На простом деревянном табурете аккуратно лежало сложенное темно-серое платье, похожее на предыдущее, но сшитое из более мягкой, тонкой шерсти. И было еще одно окно, такое же большое, как в моей комнате, и так же безжалостно затянутое непроглядной, молочно-белой пеленой, напоминающей, что побег невозможен ни в физическом, ни в визуальном смысле.

С огромным трудом, почти падая, я разделась, еле как справляясь с пуговицами и тесемками на старой одежде. И, наконец, забралась в воду. Теплота, почти горячая, обняла мое израненное внутри тело, и я на мгновение закрыла глаза, позволив себе просто существовать в этом моменте, наслаждаясь иллюзией комфорта и безопасности. Но блаженство было недолгим. Я открыла глаза и посмотрела на себя.

Испуганная девушка была лишь бледной тенью. Настоящий ужас был на коже. Черные вены. Они были повсюду, как ядовитый плющ, оплетающий руины. Они покрыли мои руки густой сеткой от плеч до самых запястий и пальцев, опутали ноги от бедер до щиколоток, извивались по плоскому животу и ребрам, поднимались к ключицам, словно ядовитые щупальца, жаждущие добраться до горла и задушить последние проблески старой жизни. Мое тело превратилось в живую, дышащую карту какого-то чужого, враждебного мира. Я провела дрожащими пальцами по холодной, испещренной черными линиями коже на животе. Они казались чуть выпуклыми, чуть более осязаемыми, чем вчера. Если это Гримфаль делает это со мной… если эта земля впивается в меня так… то она уже почти поглотила меня целиком, – с горькой, почти что безразличной покорностью подумала я. Она впустила меня внутрь, сквозь свои разломы, и теперь методично, не спеша, перекраивает по своему образу и подобию. Стирает Селесту. А что будет на её месте?

Я провела в воде довольно долго, отчаянно пытаясь смыть с себя не только липкую грязь и пот последних дней, но и часть того всепроникающего ужаса, что въелся в меня, как эта чернота в кожу. Я вымыла голову, смывая с волос запах болезни, страха и отчаяния, втирая в них простое, но пахнущее травами мыло, пока кожа на голове не заныла от усилий. Когда я, наконец, вышла из остывающей воды и обернулась простым, грубым, но чистым и сухим полотенцем, мне показалось, что дышать стало чуть легче. Не физически – грудь по-прежнему хрипела и болела, – а морально. Эта простая чистота стала моим маленьким, ни на что не влияющим, но оттого не менее важным актом сопротивления. Я еще не сдалась.

Я надела новое платье. Оно оказалось на удивление легким, мягким и, как ни странно, хорошо сидящим. Волосы, вымытые, но мокрые, тяжелыми прядями падали на плечи. У меня не было ни сил, ни возможности как следует их высушить или расчесать. Попрошу расческу позже, – смирившись, подумала я, сгребая их руками в неаккуратный узел. После… после того, как Каэлион объявит свой вердикт. Если будет «после».

Я медленно, все так же держась за стены, вернулась в свою комнату и опустилась на край кровати, чувствуя, как дрожь в ногах постепенно утихает, сменяясь глубокой, выматывающей усталостью. Я сидела, пытаясь пальцами привести в порядок спутанные влажные пряди, и вдруг услышала шаги. Они были не такими, как у Рена – бесшумными и скользящими, или у Люциана – легкими и осторожными. Эти шаги были твердыми, уверенными и властными, отчеканивающими каждый шаг по каменным плитам коридора. Они приближались именно к моей комнате. Странно, – мелькнула тревожная мысль. Люциан сказал, что будет ждать за дверью… Неужели что-то случилось?

Прежде чем я успела испугаться по-настоящему, дверь распахнулась – не резко, а с некой веской и непререкаемой плавностью. На пороге, залитый тусклым светом из коридора, стоял он. Каэлион.

Я застыла, словно пораженная громом. Не в силах пошевелиться, не в силах издать ни звука. Он вернулся. На два дня раньше, чем я ожидала или чем предсказывали близнецы. И вид его, такой знакомый в каждой детали – от чёрных, слегка вьющихся волос, собранных в низкий хвост, до широких плеч, затянутых в дорожный плащ, и до холодных, пронзительных серых глаз, – вызвал во мне не поддающуюся логике бурю. Это был не просто испуг, не просто облегчение. Это был стремительный, всесокрушающий прилив чистейшей, животной радости, смешанной с таким глубоким, таким острым чувством облегчения, что все барьеры, вся осторожность, весь страх – мгновенно испарились. Я действовала, не думая, движимая неким слепым порывом.

Я сорвалась с кровати и, не помня себя и не думая о последствиях, бросилась к нему. У меня не хватило сил поднять ослабевшие руки, чтобы обнять его за шею, как обняла бы отца или Лорана после долгой разлуки. Вместо этого я просто прижалась к его груди, обхватив его за торс, уткнувшись лицом в прохладную, пропахшую дорогой ткань его плаща. Я вся дрожала, как в лихорадке, сжимая его так сильно, как только позволяли мои истощенные и больные мышцы.

От него пахло дорогой, настоящей, долгой и трудной. Холодным, колючим ветром снежных перевалов, ледяной пылью, дымом далеких походных костров, потом лошади и кожей седла, и чем-то еще – острым, неизвестным, металлическим и древним, что было самой сутью Гримфаля, его кровавой и таинственной душой. И этот сложный запах, который должен был отталкивать, сейчас казался мне самым желанным, самым родным и знакомым ароматом на свете. Я по нему соскучилась.

Соскучилась по его молчаливой, незыблемой уверенности, по его силе, которая была страшна, но которая одна только и могла остановить хаос, поглотивший мою жизнь. Он был единственной константой в этом кошмаре.

Прошло, наверное, всего несколько секунд, но мне показалось, что я провалилась в иную временную петлю, где течение времени остановилось. Я почувствовала, как его мощное и тренированное тело на мгновение застыло в неподвижности. Затем, сквозь толщу плаща и камзола, я ощутила, как его сердце под моим ухом, прижатым к его груди, забилось чуть быстрее и сильнее, отчеканивая новый, взволнованный ритм. Этот звук, этот предательский стук заставил мое собственное, и без того выскакивающее из груди сердце, бешено заколотиться в ответ, заливая щеки густым румянцем, и я с ужасом подумала, что он, наверное, чувствует и слышит это. Надеюсь, Всадники не обладают такой способностью… слышать сердцебиение другого…

Я опомнилась первой, словно ошпаренная. Резко, почти грубо отшатнулась, отпустив его, и отступила на шаг, чувствуя, как по моему лицу разливается жаркий, унизительный стыд. Я не смела поднять на него взгляд.

– Простите… – прошептала я, уставившись в пряжку его ремня. – Я не хотела… так, просто… получилось. Я просто… я очень обрадовалась, что вы приехали. И что я еще жива. – Я рискнула поднять на него глаза, ища в его взгляде хоть что-то, хоть намёк. – Значит, еще что-то можно изменить? Есть надежда?

От этих слов, вырвавшихся из самой глубины души, и от резкого движения у меня снова закружилась голова, и знакомые чёрные пятна поплыли перед глазами. Комната накренилась. Я пошатнулась, мои ослабевшие ноги подкосились. Но он сработал быстрее мысли. Его рука – в перчатке из тонкой кожи – мгновенно протянулась и схватила меня за плечо, а вторая легла на лопатку, удерживая меня на ногах с невероятной, но аккуратной силой. Хоть его хватка была твердой и уверенной, но она не причиняла боли.

– Всё хорошо, – произнес он, и его голос, низкий, с привычной хрипотцой, на сей раз прозвучал удивительно… спокойно, почти мягко. В нём не было ни гнева, ни раздражения. – Ничего страшного. Я понимаю.

Он внимательно смотрел на меня своими пронзительными серыми глазами, и мне показалось, что в их ледяной глубине мелькнула тень чего-то сложного – не улыбки, но некой усталой, снисходительной усмешки, понятной лишь ему одному.

– Я рад, что ты жива. И, кажется, даже нашла в себе силы для… экспрессивных жестов.

Я попыталась улыбнуться в ответ, но получилась лишь неуверенная и дрожащая гримаса.

– Да, – выдохнула я, всё ещё чувствуя его ладони на своих плечах и их тепло, проникающее сквозь ткань. – Я… я тоже рада, что жива. Пока что.

– Нам нужно обсудить важные вещи, поэтому я велел собраться всем в холле. Близнецы уже успели накрыть на стол, пока ты… приводила себя в порядок. – Его взгляд скользнул по моим влажным, неопрятным волосам, по чистому платью, и в его глазах мелькнуло нечто, что я не смогла прочитать. – Так что, если хочешь и если чувствуешь в себе силы, можешь спуститься прямо сейчас.

Я покачала головой, чувствуя, как слабость, отступившая на мгновение от всплеска адреналина, снова накатывает на меня тяжёлой волной. Ноги почти не держали.

– Боюсь, у меня нет сил спуститься, – призналась я, и голос мой прозвучал жалко и глухо. – Я еле стою. Даже сейчас… вы меня держите.

– Вы сможете позвать кого-нибудь, – спросила я, снова опуская взгляд и сгорая от стыда за свою немощь. – Чтобы кто-нибудь… донес меня. Джаэля… или Рена.

– А почему не я? – спросил он с ноткой насмешки. Не злой, а… проверяющей.

Я смутилась еще больше, чувствуя, как жар разливается по шее.

– Ну, вы… вас все время не было, – запинаясь, начала я. – Вы… капитан. Просить вас о таком… о том, чтобы нести меня, как какое-то бремя… было бы странно. И нелепо. – Я сделала паузу, пытаясь собраться с мыслями. – А к другим Всадникам я уже… более-менее привыкла. Большинство из них помогают мне.

Он ничего не ответил. Не стал ни спорить, ни уточнять. Вместо этого он просто, без лишних слов, наклонился – плащ развелся вокруг него тёмными крыльями – и подхватил меня на руки так же легко и естественно, как до этого Джаэль. Его движения были выверенными, мощными и не оставляющими сомнений. В его объятиях я почувствовала не просто силу, а некое фундаментальное, незыблемое начало, как утес, о который разбиваются волны.

– Готова? – коротко спросил он, глядя прямо перед собой на дверь.

Сердце у меня снова ёкнуло, а затем застучало где-то в горле.

– Да, – прошептала я, чувствуя, как по щекам снова разливается румянец. – Готова.

Он вышел из комнаты и понес меня по коридору к лестнице. Я инстинктивно прижалась к его груди, стараясь не думать о том, как это выглядит со стороны и не думать вообще ни о чем. Я слышала ровное, но все еще слегка учащенное биение его сердца под своим ухом, чувствовала исходящее от него тепло, смешанное с холодом дороги, и мне… мне стало необъяснимо спокойно. И даже как-то тепло и приятно, вопреки всему страху и неизвестности. В его объятиях не было и тени унижения или бремени, лишь та же самая, что и у Джаэля, безмолвная, суровая ответственность и сила, но приправленная чем-то ещё… чем-то личным, что я не могла определить. И в этот миг, прижавшись к его плащу, вдохнув полной грудью его опасный и чужой запах, я позволила себе надеяться. Надеяться на то, что новости, которые он привез из самой столицы этого мира, дадут мне не просто отсрочку, а настоящий шанс. Шанс выжить. Шанс узнать правду о Йене. Шанс… остаться собой, Селестой, в этом чудовищном мире, который так яростно и так безжалостно пытается меня поглотить и переделать.

Глава 21: Приговор и выбор

Трек: Sweet Dreams – Marilyn Manson – Глава 21

Огромный дубовый стол, казалось, был не просто предметом мебели, а древним алтарем, вобравшим в себя отсветы тысяч таких же трудных разговоров. Лак на его поверхности, отполированный до глубокого, почти черного блеска, мерцал, отражая дрожащие языки пламени в камине и бледный свет дня, безнадежно пытавшийся пробиться сквозь пелену тумана за высокими окнами. Воздух в холле был густым, насыщенным запахом старого дерева, дыма, воска и чего-то неуловимого – металлического, холодного, что было самой сутью этого места, его дыханием.

Я сидела на своём привычном месте, вцепившись пальцами в край сиденья, словно боясь, что его вырвет из-под меня очередным витком этой кошмарной реальности. Стол был массивным, надёжным, и в этом была какая-то горькая ирония – единственная стабильность в моей жизни теперь заключалась в куске мебели в логове моих похитителей. Напротив, во главе, восседал Каэлион, а его возвращение висело в зале неразрешённым вопросом. Затем он снял дорожный плащ, и в простом тёмном камзоле его плечи казались ещё шире, а осанка – ещё более незыблемой. Но в уголках его глаз залегли тени усталости, а в привычной холодной маске пробивались трещины напряжённого ожидания.

Все Всадники были на своих местах, создавая жутковато-идеальную картину, словно сошедшую с полотна старого мастера, посвящённого адскому совету. Люциан откинулся на спинку стула, а его незрячий взгляд, казалось, был направлен куда-то внутрь себя или, что было более вероятно, сканировал пространство на уровне, недоступном зрячим. Рен сидел с идеально прямой спиной, его аристократичные черты были сосредоточены, а взгляд был прикован ко мне с почти клиническим интересом, будто я была редким, умирающим экземпляром в его коллекции. Джаэль, массивный и спокойный, как утёс, выдерживающий любой шторм, а его присутствие было физически ощутимой глыбой уверенности. Близнецы, Разиэль и Сариэль, сохраняли на лицах привычные ухмылки, но сегодня в их глазах не было прежнего озорного огонька – лишь приглушённое и настороженное ожидание. И, наконец, Зориэн. Он сидел, сгорбившись, уставившись в узор на дереве столешницы перед собой, словно надеялся прожечь в нём дыру силой одного лишь взгляда. Его поза была красноречивее любых слов – поза существа, который предпочёл бы быть где угодно, но только не здесь.

Я сидела, сцепив ледяные пальцы на коленях под столом, пытаясь скрыть их предательскую дрожь. Пальцы впивались в грубую шерсть нового платья, оставляя на ткани влажные от холодного пота следы. Каждый нерв в моём теле был натянут, ожидая первого звука, первого слова, которое определит, рухнет ли на меня свод этого мира окончательно или же появится хоть какой-то просвет.

Тишину, наконец, нарушил Каэлион. Он не стал бить в бокал, не повысил голос, не сделал никакого театрального жеста. Он просто начал говорить, и его голос заполнил собой всё пространство зала, заглушив даже потрескивание поленьев в камине.

– Я проделал долгий путь, – начал он, и его взгляд медленно скользнул по лицам собравшихся, ненадолго задержавшись на мне. В этой задержке было что-то новое – не просто оценка, а некое сложное признание пройденной дистанции. – Чтобы получить доступ и чтобы добиться аудиенции у самой Королевы. Это… не то, что даётся легко, даже мне.

В воздухе повисла напряжённая, звенящая пауза, и её, словно тупым ножом, разрезал голос Зориэна. Он не поднял глаз от стола, а его слова прозвучали громко, чётко и намеренно оскорбительно, брошенные в тишину, как камень в хрупкое зеркало:

– Ты имеешь в виду, добился её внимания в общей постели? Это и есть твой «доступ»?

Эффект был мгновенным и оглушающим. Казалось, сам воздух в холле застыл, сжался и задрожал от невысказанного шока и ярости. Все головы повернулись к Зориэну с такой синхронностью, что это казалось репетированным движением. Взгляд Джаэля, обычно спокойный, стал тяжёлым и предупреждающим. Близнецы замерли с застывшими на лицах гримасами, их шутливая маска треснула, обнажив недоумение и даже лёгкий страх. Люциан, невидящий, тем не менее, резко повернул голову в сторону Зориэна, его бледные губы сжались в тонкую ниточку. Рен смотрел на него с таким ледяным, безмолвным презрением, что тому, казалось, стало физически жарко, и он наконец оторвал взгляд от стола, чтобы встретить этот всеобщий осуждающий шквал.

Я ощутила, как кровь отливает от моего лица, оставляя кожу ледяной. Сердце упало куда-то в пятки, а затем забилось с бешеной силой, угрожая вырваться из груди. Я не ожидала такого. От кого угодно – от язвительных близнецов, от холодного Рена, – но не от всегда молчаливого, погружённого в себя Зориэна. Это было не просто неуважение, это был вызов, настолько грубый, личный и неуместный, что от него перехватило дыхание и заложило уши. Это был вызов не только авторитету Каэлиона, но и той хрупкой, непонятной связи, что начала прорастать между нами сквозь толщу страха и недоверия.

Каэлион не вздрогнул и не изменился в лице. Он просто медленно закрыл глаза, и на его обычно бесстрастном лице на мгновение отразилась такая бездна усталости, терпения и… чего-то ещё, похожего на боль, что стало почти страшно. Когда он вновь открыл их, в них не было ни гнева, ни обиды – лишь ледяное спокойствие. Он смотрел на Зориэна так, будто тот был не воином, а случайным пятном на гобелене.

– Как я уже сказал, – продолжил он, словно ничего не произошло, но каждый слог теперь был отточен, как лезвие, и обрёл новую, смертоносную остроту, – я добился аудиенции. И обсудил с Королевой наш… уникальный случай. Случай Селесты.

Его взгляд снова упал на меня, и я почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки. В его глазах было нечто большее, чем просто сообщение информации. Было… участие. Глубокое, выстраданное и пугающее своей интенсивностью.

– Ситуация оказалась куда сложнее, чем можно было предположить, – произнёс он, и его голос приобрёл оттенок чего-то почти что уважительного по отношению к той загадке, которой я стала. – Она действительно идёт не по одному из известных нам путей. Ни по первому, ни по второму. Её случай… не нов для истории Гримфаля, но невиданно редок для нашего времени.

Вокруг стола пронёсся тихий, подавленный вздох. Даже близнецы перестали ухмыляться, их лица стали серьёзными. Люциан кивнул, словно ожидал этого.

– Были и другие? – не удержалась, а моё сердце бешено заколотилось в груди, в которой снова заурчало и забулькало, будто в ответ на волнение. – Что… что с ними стало? Они… выжили?

– Чем они закончили, мне доподлинно неизвестно, – холодно отрезал Каэлион, и в его глазах мелькнуло что-то, что я не смогла расшифровать – то ли сожаление, то ли предостережение. – Летописи умалчивают о конце их путей, но мне известно то, что сказала Королева и что она предписала.

– Ну? – я не смогла сдержать нетерпения, мои пальцы впились в колени до боли, оставляя красные следы на коже. Всё моё существо, вся моя воля сжались в один горящий комок ожидания. – Что же она сказала? Быстрее, пожалуйста!

– Селеста, – тихо, но с неоспоримой властностью произнёс Люциан, не поворачивая головы. Его слепые глаза были по-прежнему закрыты, но казалось, он видел всё – и моё отчаяние, и напряжение Каэлиона. – Не торопи капитана. Он сообщит всё, что считает нужным и необходимым, когда придёт время. Некоторые вещи требуют правильного темпа.

Каэлион кивнул ему с признательностью, и продолжил, обращаясь уже напрямую ко мне, и в его взгляде теперь была странная смесь суровости и… чего-то, что могло бы сойти за попытку донести сложную истину:

– Королева предоставила рецепт отвара. Его будет готовить для тебя Рен, используя травы, что растут лишь в садах самой цитадели. Но он… не вылечит тебя и не обратит вспять то, что уже началось. – Его взгляд скользнул по моим рукам, по тёмным линиям, проступающим под моей бледной кожей. – Он даст временный эффект, скорее даже окно возможностей.

Он сделал паузу, давая мне понять всю весомость и ужас этих слов. Его глаза не отпускали меня, и в их серой глубине я читала не просто приказ, а некое общее для нас знание о хрупкости моего положения.

– Она объяснила это так. Гримфаль – не бездушная сила, не машина. Это… сущность. Живая, дышащая. Когда мы забираем Утвалга, мы следуем древнему ритуалу. Мы – проводники, скальпели в руках воли земли. Но ты… ты пересекла его черту самостоятельно. Своей волей. Своим безумием. Своей любовью к брату. Ты нарушила естественный порядок и ворвалась в святилище, в которое обычно входят только по приглашению. И просто умереть, как обычный смертный, исчерпавший свой ресурс, ты не можешь, ибо сам факт твоего добровольного прыжка в пасть к Дикой Охоте, с точки зрения Гримфаля, делает тебя достойной чего-то большего. Ты бросила вызов и вызов был принят.

Я слушала, затаив дыхание, чувствуя, как чёрные жилы под моей кожей, казалось, пульсируют в такт его словам, будто откликаясь на них. Это было одновременно ужасающе и… признательно. Моё тело вдруг обрело какой-то чудовищный смысл.

– Твои изменения начались потому, что земля тебя принимает, – продолжал он. – Но ему… ей недостаточно того, что ты просто прошла через портал. Ты открыла дверь с другой стороны. Поэтому Гримфаль сохранил тебе жизнь, впустил тебя в свою утробу, но не может вечно удерживать тебя в этом подвешенном состоянии. Твое тело, твой дух… они не выдержат такого напряжения. Ты сгоришь, как бумага.

Он посмотрел на меня прямо, и в его взгляде не было ни капли жалости.

– Чтобы выжить и чтобы перейти на один из двух истинных путей, существующих для таких, как мы, для тех, кого Гримфаль признал своими… тебе нужно доказать земле, что ты этого достойна. Окончательно и бесповоротно. Не просто желанием жить, а действием. Сутью.

– Каких… путей? – прошептала я, уже догадываясь, но боясь услышать ответ, боясь того, что эти пути навсегда закроют для меня дорогу домой, к той, прежней Селесте.

– Первый… ты становишься Всадником. – Он обвёл взглядом стол, и в этом жесте была вся тяжесть их общей судьбы. – Как мы. Носитель воли Гримфаля. Тень, приносящая дань. Вторая… ты становишься Реборном.

– Реборном? – я повторила незнакомое слово, ощущая его чужеродность на своём языке. – Что это? Что это значит?

– Реборны… – Каэлион слегка отвёл взгляд, и в его профиле я уловила тень чего-то сложного, почти болезненного. – Так называют тех жителей Гримфаля, которые прошли через порог и которых коснулась энергия этой земли, но кто не стал… или не смог стать… Всадником. Они живут здесь, в наших городах. Они часть этого мира, но не его когтя и не его меча. Но об этом… потом. Сейчас тебе нужно знать другое. Королева, выслушав меня, предложила способ доказать свою состоятельность. Она подготовит одно испытание лично, под твой, как она выразилась, «уникальный резонанс».

Он снова посмотрел на меня, и в его глазах загорелся тот самый огонёк исследователя, охотника за истиной, который я видела в нём раньше.

– У тебя есть месяц. За это время, благодаря отвару, твоё физическое состояние стабилизируется. Жар отступит, кашель утихнет. Тебе станет легче дышать, двигаться. Ты обретёшь силы, необходимые для подготовки. Но… – его взгляд снова приковался к моим рукам, и я сама посмотрела на них, на эти чёрные реки под кожей, – …это, – он указал пальцем, – никуда не денется. Это твоя новая природа, твоя печать. И с ней придётся смириться, как со шрамом. Мы подготовим тебя – Джаэль будет тренировать твоё тело, Рен – следить за состоянием, а я… я буду готовить твой дух. И через месяц мы отправимся в столицу, где ты предстанешь перед Королевой и пройдёшь её испытание. И только тогда, по его итогам, она решит, какого пути ты заслуживаешь. Какой дар или какое проклятие ты понесёшь дальше.

В голове у меня всё смешалось – вихрь из облегчения, страха, надежды и отчаяния. Испытание. Лично от Королевы. Месяц. Путь Всадника… или Реборна. И сквозь этот хаос, подпитываемый внезапной злобой за только что пережитое унижение и за собственную беспомощность, прорвался скепсис, едкий и горький.

– С чего вы взяли, – начала я, и мой голос дрогнул, но не от страха, а от накипевшей обиды, – что ваша Королева будет оценивать меня объективно? Учитывая то, как… как выразился Зориэн… – я не смогла повторить его мерзкие слова, мне стало стыдно и горько, как будто я сама была ими запачкана. Я видела, как напряглись плечи Каэлиона, но не могла остановиться. – Вы делите с ней постель? Разве она вообще захочет, чтобы я выжила? Чтобы я… стала кем-то из вас? Чтобы я была рядом? Разве любая женщина, будь она королевой или крестьянкой, захочет видеть рядом… соперницу?

Это была ошибка. Роковая и глупая, вызванная болью и страхом ошибка. Я поняла это мгновенно, по тому, как застыл воздух, но было поздно. Слова, как ядовитые змеи, уже выползли наружу и ужалили.

Каэлион двинулся с такой скоростью и силой, что я даже не успела моргнуть. Его сжатый кулак, обтянутый тонкой кожей, с оглушительным, подобным раскату грома, ударом обрушился на стол. Весь массивный дуб содрогнулся и задрожал, заставляя подпрыгнуть посуду и зазвенеть столовые приборы. По его лицу, обычно столь бесстрастному, пробежала судорога чистейшей, обжигающей ярости, ярости, которую он, казалось, с трудом сдерживал всё это время.

– Это не имеет НИКАКОГО ЗНАЧЕНИЯ! – его голос прогремел под сводами холла, не крик, а рёв, заставляющий содрогнуться камни в стенах и заставляющий меня инстинктивно отпрянуть. – Я вообще мог НИЧЕГО не делать для тебя! Я мог не ехать в столицу, не унижаться, не выпрашивать аудиенцию! Я мог оставить тебя умирать в подвале, в темноте и в собственных испражнениях, пока Гримфалю не надоело бы питать твоё тело своей энергией, и ты бы просто сгнила заживо, как последняя тварь! Но я выделил тебе комнату! Я приказал своим Всадникам, лучшим воинам, чьи имена сеют ужас в мирах, чья сила не поддаётся твоему пониманию, – заниматься тобой, нянчиться с тобой, кормить тебя с ложки, отпаивать чаями, хотя это НЕ ВХОДИТ в их обязанности! И я нашёл для тебя выход! Я привёз тебе шанс! А ты… ты сейчас переходишь на личности и смеешь что-то говорить мне о моих связях? Судить о том, о чём не имеешь ни малейшего понятия? Ты, у которой НЕТ ВЫБОРА? У тебя есть только две опции – либо смириться и сделать так, как я сказал, либо умереть медленной, мучительной смертью, которую никто, даже я, не сможет облегчить! И говорить о том, о чём один из моих Всадников, – его взгляд, пылающий холодным огнём, на мгновение переключился на Зориэна, и тот съёжился, будто получил физический удар, – не имеет и тени понятия, ты не имеешь права!

Он резко встал, отодвинув свой тяжёлый стул с оглушительным скрипом, который врезался в слух больнее, чем любой крик.

– Так же, как и Зориэн, который не смел бы открывать рот за общим столом, если бы знал, что за этим последует. Его ждёт разговор со мной наедине. А тебе остаётся только выбирать из того, что дано.

С этими словами он развернулся и стремительно, не оглядываясь, направился к выходу, а его плащ развевался за ним словно крылья разгневанного ангела, покидающего поле битвы, которое ему опостылело.

В наступившей тишине я сидела, не в силах пошевелиться и не в силах вдохнуть. А потом слёзы, которые я так отчаянно сдерживала, хлынули ручьём. Тихие, горькие, бессильные, они текли по моему лицу, капали на тёмную ткань платья, оставляя тёмные пятна. Всё моё тело сотрясалось от беззвучных рыданий, от стыда, от страха, от осознания того, что я только что собственными руками разрушила тот хрупкий мост, что начал строиться между нами.

– Хорошо… – выдохнула я сквозь слёзы, обращаясь в пустоту, в которую он только что ушёл, в пространство, где ещё витал эхо его гнева. – Я согласна… Хорошо… Только, пожалуйста… не оставляйте меня… не оставляйте меня умирать… Я буду делать всё… всё, что вы скажете… Я пройду все испытания… Я буду послушной… Я просто… я хочу жить…

Ко мне подошёл Джаэль. Его массивная, тёплая рука легла на моё плечо, а затем он молча поставил передо мной деревянную кружку с прохладной водой. Потом его огромная, шершавая ладонь легла на мою голову, мягко, почти по-отечески поглаживая влажные, спутанные волосы.

– Успокойся, девочка. Всё ещё будет хорошо. Ты получила свой шанс. Это главное. Капитан… он просто разозлился. И не без причины. – Он бросил тяжёлый взгляд в сторону двери, за которой скрылся Зориэн, сбежавший под шумок, как побитая собака. – Некоторые вещи… некоторые грани нельзя переходить. Даже своим. Особенно своим. Он знает это. И Каэлион знает, как напомнить.

– Да уж, – фыркнул Разиэль, снова пытаясь вернуть в атмосферу каплю привычного балагурства, но его улыбка была вымученной. – Зориэн сегодня явно перебрал с утренним зельем решительности. Капитан его позже проучит, не сомневайся. На пару недель работ в конюшне ему хватит.

– Но он, чёрт возьми, прав в одном, – добавил Сариэль, неожиданно серьёзно. – У тебя есть шанс в месяц. Это больше, чем было у многих, кто оказывался на твоём месте. Используй его. Не трать силы на глупые подозрения. Королева… она выше таких вещей. А Каэлион… – он запнулся, переглянувшись с братом, – …он не стал бы тратить силы на того, в ком не видит искры.

Я кивнула, с трудом сглатывая комок в горле и утирая слёзы тыльной стороной ладони. Я посмотрела на дверь, в которую ушёл Каэлион, потом на свои руки, на тёмные, извилистые узоры, что теперь определяли не только мою внешность, но и мою судьбу. Страх никуда не делся. Он сжался в тугой и холодный узел где-то под сердцем. Но теперь к нему примешивалась новая, почти отчаянная решимость. Я буду бороться. Я буду делать всё, что они скажут. Я буду глотать их отвары, буду тренироваться до изнеможения, буду ползать на коленях, если потребуется. Потому что альтернатива… альтернатива была не просто смертью. Она была медленным, унизительным и одиноким распадом в темноте, без смысла, без ответов. А здесь, за этим столом, среди этих трагичных и в чём-то по-своему человечных существ, у меня был шанс. Шанс не просто выжить, а понять. Понять их. Понять себя. И, возможно, найти то, что я так отчаянно искала, совершая свой самоубийственный прыжок. И я была готова ухватиться за этот шанс обеими руками, даже если они от локтя до кончиков пальцев были покрыты чёрными жилами Гримфаля.