Джордж Беркли
Сочинения Джорджа Беркли. Том 1 из 4: Философские работы, 1705-21

Джордж Беркли: Ранние философские труды.

«Сочинения Джорджа Беркли. Том 1 из 4: Философские работы, 1705-21» Беркли – это собрание философских текстов, написанных в начале XVIII века. Данный том сосредоточен на ранних воззрениях Беркли и основополагающих аргументах его метафизических теорий, включая несколько ключевых работ, связанных со зрением, познанием и существованием Бога. Сборник представлен с редакторскими комментариями и биографией, подготовленными Александром Кэмпбеллом Фрейзером, что углубляет понимание трудов Беркли.

Начало этого тома знакомит со значимостью философского вклада Беркли. В нем подробно излагаются его ранняя жизнь, образование и изменчивая природа его идей по мере того, как он начал ставить под сомнение господствующие философские учения. Текст описывает становление Беркли как мыслителя на фоне новых философских течений в Тринити-колледже в Дублине, где он познакомился с различными влиятельными философскими школами.

В своих произведениях Беркли стремится оспорить материалистические взгляды и аргументировать в пользу мира, понимаемого через призму восприятия и божественного провидения, закладывая основу для своих более поздних и разработанных аргументов в пользу идеализма и природы реальности.

Предисловие.

Более тридцати лет назад мне было предложено подготовить полное издание «Сочинений епископа Беркли» с примечаниями для издательства «Кларендон Пресс» в Оксфорде. Это издание, содержащее множество его ранее не публиковавшихся работ, вышло в 1871 году. За ним последовал в 1874 году том аннотированных «Избранных произведений» из его философских трудов; а в 1881 году я подготовил небольшую книгу о «Беркли» для серии «Философская классика» издательства «Блэквуд».

Издание «Сочинений» 1871 года зародилось, я полагаю, благодаря очерку «Реальный мир Беркли», который я опубликовал в «Macmillan's Magazine» в 1862 году, а затем другому очерку в 1864 году в «North British Review». Эти эссе указывали на преимущества для современной мысли, которые можно было бы извлечь из рассмотрения фундаментальных вопросов о человеке и вселенной в той форме, в которой они представлены философом, пострадавшим от непонимания больше, чем почти любой другой современный мыслитель. В течение части своей жизни он был ведущим метафизиком в Европе в неметафизическое поколение. И в нашей стране, после возрождения философии в конце восемнадцатого века, такие термины, как идея, материя, субстанция, причина и другие, играющие важную роль в его трудах, утратили то значение, которое он вкладывал; [стр. vi] тогда как в Германии скептические размышления Дэвида Юма породили реконструктивную критику со стороны Канта и его последователей, которая, казалось, в то время мало была связана с апостериорными методами и принципами Беркли.

Успех попытки привлечь внимание к Беркли превзошел все ожидания. Почти двадцать тысяч экземпляров трех упомянутых выше публикаций нашли своего читателя в Европе и Америке; а критические оценки Беркли, данные видными писателями и появившиеся с 1871 года в Великобритании, Франции, Германии, Дании, Голландии, Италии, Америке и Индии, подтверждают мнение, что его «Сочинения» содержат слово, актуальное даже для двадцатого века. Среди тех, кто высказывал appreciative критические отзывы о Беркли за последние тридцать лет, были Дж. С. Милль, Мэнсел, Хаксли, Т. Х. Грин, Магуайр, Коллинз Саймон, праведный достопочтенный А. Дж. Бальфур, мистер Лесли Стивен, доктор Хатчисон Стирлинг, профессор Т. К. Абботт, профессор Ван дер Вейк, г-н Пенжон, Ибервег, Фридрихс, Ульрици, Янич, Ойген Мейер, Шпиккер, Лёви, профессор Хёффдинг из Копенгагена, доктор Лоренц, Ной Портер и Краут, не считая эссе в главных британских, континентальных и американских обозрениях. Текст тех произведений Беркли, которые были опубликованы при его жизни, обогащенный биографическим введением мистера А. Дж. Бальфура, тщательно отредактированный мистером Джорджем Сэмпсоном, появился в 1897 году. В 1900 году доктор Р. Ричтер из Лейпцигского университета выпустил новый перевод на немецкий язык «Диалогов между Гиласом и Филонусом» с [стр. vii] превосходным Введением и примечаниями. Эти оценки представляют разительный контраст с основанными на непонимании обличениями Уорбертона и Битти в восемнадцатом веке.

В 1899 году мне неожиданно снова предложили Делегаты Оксфордского университетского издательства подготовить новое издание «Сочинений» Беркли с некоторыми сведениями о его жизни, поскольку издание 1871 года разошлось; обстоятельство, которого я не ожидал дожить в своей жизни. Показалось бы самонадеянным браться за то, что следовало бы поручить кому-то, вероятно, более близкому к живой мысли; а на восемьдесят втором году жизни не хватает ни времени, ни сил для отдаленных изысканий. Но воспоминание о том, что я был привлечен к философии во многом благодаря Беркли, на заре жизни, более шестидесяти лет назад, в сочетании с удовольствием от связи таким образом с великим Университетом, в котором он обрел академический приют в старости, побудило меня на склоне лет предпринять эту попытку. И теперь, в начале двадцатого века, я предлагаю эти тома, которые все еще несовершенно воплощают мой идеал окончательного оксфордского издания философа, который провел свои последние дни в Оксфорде и чьи смертные останки покоятся в его Кафедральном соборе.

С 1871 года я нашел материалы, которые представляют биографический и философский интерес. Они дополняют бесценную коллекцию рукописей, которую архидиакон Роз предоставил мне тогда. Эти рукописи вошли в дополнительный том «Жизни и писем».

Несколько лет назад благодаря любезности покойного графа Эгмонта я получил доступ к обширной переписке между его предком, сэром Джоном (позже лордом) Персивалем, и Беркли. Письма были написаны в период с 1709 по 1730 год. Я активно использовал эту переписку в своей работе.

Некоторые интересные письма от Беркли и о нем, адресованные его другу доктору Сэмюэлю Джонсону из Стратфорда в Коннектикуте, впоследствии президенту Кингс-колледжа в Нью-Йорке, появились в 1874 году в «Жизни Джонсона» доктора Бёрдсли, проливая свет на историю Беркли с 1729 года и до его смерти. За этими и за дальнейшей информацией я обязан доктору Бёрдсли.

В этом издании «Сочинений Беркли» мы значительно переработали введения и примечания. Мы добавили краткий очерк его жизни, чтобы проследить, как он развивал и применял свой Принцип. Мы также включили новые материалы из рукописей Персиваля и переписки с Джонсоном, чтобы лучше понять внешние события его жизни.

Перегруппировка произведений – особенность этого издания. Большая часть нового материала из издания 1871 года пришла ко мне на поздней стадии печати, поэтому строгое хронологическое расположение, как предлагал Беркли, было невозможно. Сам философ писал: «Я мог бы пожелать, чтобы все, что я опубликовал на эти философские темы, было прочитано в том порядке, в каком я их опубликовал, и вторично – с критическим взглядом, добавляя свои мысли и наблюдения по мере прочтения».

Первые три тома содержат исключительно философские работы, разделенные на три периода жизни Беркли. Первый том включает его ранние работы, второй – произведения зрелого возраста, а третий – труды поздних лет. В четвертом томе собраны разнообразные произведения.

Первый том начинается с четырех небольших трактатов, в которых Беркли излагал свою новую мысль о вселенной. Эти работы, вместе с его записной книжкой 1871 года, подготовили путь для них. В одном из писем к Джонсону Беркли писал: «Я не удивляюсь, что при первом прочтении люди не бывают полностью убеждены. Напротив, я бы удивился, если бы предрассудки удалось искоренить за несколько часов чтения. У меня не было склонности создавать большие тома. Я хотел дать намеки мыслящим людям, у которых есть время и любознательность, чтобы самостоятельно дойти до сути вещей. Двух- или трехкратное прочтение этих трактатов и размышления над ними, я полагаю, сделали бы все понятным и легким для ума».

Второй том включает «Алкифрон, или Мелкий философ» и его дополнение «Теория зрительного языка, защищенная». Эти работы, связанные с американским предприятием Беркли, защищают религиозную мораль и христианство против атеизма, который он приписывал вольнодумцам.

Третий том содержит «Аналитику» и «Сирис», написанные в поздний период его жизни. «Сирис» особенно характерен для его спокойствия и философской глубины. В обоих произведениях присутствует глубокое чувство тайны вселенной, но метафизика первого теряется в математических спорах, а второго – в медицинских дискуссиях и несистематизированной древности.

Метафизическая важность «Сириса» долгое время оставалась недооцененной. В этом произведении Беркли достигает своей кульминации, рассматривая Бога как связующий принцип вселенной, а материю – как реальную только в живом уме.

Я добавил в Приложение к Третьему тому некоторые материалы философского характера, для которых не нашлось места в редакторских Предисловиях или примечаниях. Историческое значение Сэмюэля Джонсона и Джонатана Эдвардса как пионеров американской философии, а также защитников новой концепции материального мира, связанной с Беркли, признано в Приложении C. Иллюстрации неверного толкования Беркли его ранними критиками представлены в Приложении D. Недавно обнаруженный небольшой трактат Беркли составляет Приложение E. В Четвертом томе многочисленные вопросы, содержавшиеся в первом издании «Вопрошателя» и опущенные в более поздних изданиях, приведены в Приложении, что позволяет читателю восстановить этот интересный трактат в том виде, в каком он первоначально появился.

Таким образом, настоящее издание является по сути новой работой, которая, я надеюсь, обладает определенным философским единством, а также сквозным биографическим интересом.

Поскольку Беркли является непосредственным преемником Локка и поскольку его образование происходило в столкновении с «Опытом [стр. xii] о человеческом разумении», возможно, Локку следовало уделить больше внимания в редакторской части этой книги. Ограниченность объема частично объясняет это упущение; и я вместо этого осмелюсь отослать читателя к «Пролегоменам» и примечаниям в моем издании «Опыта» Локка, которое было опубликовано издательством «Кларендон Пресс» в 1894 году. Могу добавить, что развитие мыслей, которые пронизывают «Жизнь» и многие примечания в этом издании Беркли, можно найти в моей «Философии теизма».[1]

March, 1901.

Читателю нет необходимости обращаться к Беркли в ожидании найти в его трудах всеобъемлющую умозрительную систему, подобную системе Спинозы, или логически выстроенную структуру универсума реальности, какую, предположительно, предлагает Гегель. Однако, я думаю, никто в череде великих английских философов не ставил более подходящим для пробуждения размышлений образом конечный выбор между, с одной стороны, Безосновностью [Unreason], а с другой – Нравственным Разумом, выраженным во всеобщем Божественном Провидении, как корнем незарождающейся и бесконечной эволюции, в которой мы обнаруживаем себя вовлеченными; а также дальнейший вопрос: может ли этот грандиозный практический выбор быть решен какими-либо средствами, доступными человеку? Его философские работы, взятые в совокупности, могут ободрить тех, кто видит в разумной via media между Всеведением и Неведением истинный путь прогресса, в условиях неизбежного для человека устремления к разумной Вере.

Таким образом, есть надежда, что новый [стр. xiii] импульс может быть дан философии и религиозной мысли этим возвращением Джорджа Беркли, под эгидой Оксфордского университета, в начале двадцатого века. Его читатели, по крайней мере, окажутся в обществе одной из самых привлекательных личностей в английской философии, который также входит в число тех мыслителей, кто является мастером английской литературы – Фрэнсис Бэкон и Томас Гоббс, Джордж Беркли и Дэвид Юм.

А. Кэмпбелл Фрейзер.

Гортон, Хоуторнден, Мидлотиан,

Март 1901 года.

[Стр. xxiii]

Джордж Беркли, от редактора.

I. Ранние годы (1685-1721).

Под конец правления Карла II некий Уильям Беркли, согласно достоверному преданию, занимал коттедж при старинном Замке Дизерт в той части графства Килкенни, которую орошает река Нор. О самом этом Уильяме Беркли известно мало, кроме того, что он был ирландцем по рождению и англичанином по происхождению. Говорят, его отец перебрался в Ирландию вскоре после Реставрации, в свите своего предполагаемого родственника, лорда Беркли из Страттона, когда тот был лордом-наместником. Жена Уильяма Беркли, похоже, была ирландских кровей и состояла в каком-то отдалённом родстве с семьёй Вульф, героя Квебека. Именно в этом скромном жилище в долине Нор 12 марта 1685 года и родился Джордж, старший из их шести сыновей.

В зафиксированной семейной истории этих беркли из Дизерта нет ничего, что помогло бы объяснить необычную личность и карьеру старшего сына. Родители не оставили о себе следа и не появляются ни в каких сохранившихся семейных записях. Вероятно, они оказались в долине Нор среди семей английского происхождения, которые в четверть века, предшествовавшую рождению Джорджа, обосновывались в Ирландии. Семья, судя по всему, не была богатой, но признавалась как принадлежащая к джентри. Роберт, пятый сын, [стр. xxiv] стал ректором Миддлтона и генеральным викарием Клойна; а другой сын, Уильям, имел офицерский патент в армии. Согласно Регистру Тринити-колледжа, один из сыновей родился «под Терлсом» в 1699 году, а Томас, младший, родился в Типперэри в 1703 году, так что, возможно, семья переехала из Дизерта после рождения Джорджа. В том, что можно узнать о младших сыновьях, мы почти не находим следов сочувствия религиозному и философскому гению старшего.

Об этом знаменитом старшем сыне в те ранние годы у нас есть значимый автобиографический фрагмент в его «Записной книжке»: «Я был недоверчив в восемь лет от роду и, следовательно, по природе склонен к новым учениям». В двенадцатилетнем возрасте мы находим мальчика в школе Килкенни. Регистр фиксирует его поступление туда летом 1696 года, когда его сразу определили во второй класс, что, кажется, указывает на прекосность, ибо это едва ли не единственный такой случай. Последующие четыре года он провёл в Килкенни. Школа была высоко известна своими учёными преподавателями и знаменитыми учениками; среди её бывших воспитанников были поэт Конгрив и Свифт, учившиеся почти на двадцать лет раньше Джорджа Беркли; среди его однокашников был Томас Прайор, его друг и корреспондент на всю жизнь. Во времена Беркли и Прайора главным мастером был доктор Хинтон, и школа всё ещё страдала от последствий «войны в Ирландии», последовавшей за Славной революцией.

Беркли в школе Килкенни едва различим, и у нас нет возможности оценить его умственное состояние, когда он её покинул. Согласно преданию, в школьные годы он имел обыкновение питать своё воображение воздушными видениями и романтическими историями, – предание, которое, возможно, возникло гораздо позже из-за популярных недопониманий его идеализма. Едва различимый в Килкенни, всего несколько лет спустя он стал заметной фигурой на острове, который тогда начинал участвовать в интеллектуальном движении современного мира, заняв [стр. xxv] своё место как классик английской литературы и как самый проницательный и пылкий из современных мыслителей, говорящих по-английски.

В марте 1700 года, в возрасте пятнадцати лет, Джордж Беркли поступил в Тринити-колледж в Дублине. Это был его дом на протяжении более двадцати лет. Поначалу он был загадкой для обычного студента. Некоторые, как нам рассказывают, объявляли его величайшим тупицей, другие – величайшим гением в Колледже. Для невнимательных судей он казался праздным мечтателем; вдумчивые же восхищались его тонким умом и красотой характера. В студенческие годы – кроткий и простодушный юноша, неискушённый в людских нравах, живой, остроумный, сатиричный, пытливый неожиданными путями, часто парадоксальный, он, несмотря на непонимание, шёл своей собственной дорогой, полный простоты и энтузиазма. В 1704 году (год смерти Локка) он получил степень бакалавра искусств, а в 1707 стал магистром, когда его избрали в члены совета (Fellowship), «единственная награда за учёность, которую то королевство могло пожаловать».

В Тринити-колледже юноша оказался на гребне современной мысли, ибо «новая философия» Ньютона и Локка как раз тогда захватывала Университет. «Опыт о человеческом разумении» Локка, опубликованный в 1690 году, уже был в моде. Это раннее признание Локка в Дублине было в основном заслугой Уильяма Молинё, преданного друга Локка, юриста и члена ирландского парламента, большого приверженца экспериментальных методов. Декарт тоже, со своим скептическим критицизмом в отношении человеческих верований, но склонный одухотворять силы, обычно приписываемые материи, был другим признанным авторитетом в Тринити-колледже; и Мальбранш также был известен. Гоббс был привычным представителем окончательно материалистической концепции существования, воспроизводя в современных формах атомизм Демокрита и этику Эпикура. Превыше всего, Ньютон был признанным мастером в физике, чьи «Начала», изданные на [стр. xxvi] три года раньше «Опыта» Локка, преобразовывали представления образованных людей об их окружении, подобно ещё более всеобъемлющему закону физической эволюции в девятнадцатом веке.

Джон Толанд, ирландец, один из самых ранних и способных представителей новой секты вольнодумцев, появился в Дублине в 1696 году как автор книги «Христианство без тайн». Книга была осуждена университетскими сановниками и почтенным духовенством с даже более чем ирландским пылом. Это было начало полемики, длившейся более половины восемнадцатого века в Англии, в которой Беркли вскоре стал видной фигурой; и она была возобновлена позже, с большей интеллектуальной силой и в более изящной литературной форме, Дэвидом Юмом и Вольтером. Столкновение с Толандом примерно во время поступления Беркли в колледж, возможно, пробудило его интерес. Предполагалось, что Толанд учит, что материя вечна и что движение – её неотъемлемое свойство, в которое, в конечном счёте, могут быть разрешены все изменения, представленные во внешнем и внутреннем опыте человека. Вся жизнь Беркли была постоянным протестом против этих догм. Провостом Тринити-колледжа в 1700 году был доктор Питер Браун, уже вступивший в полемику с Толандом; много позже, будучи епископом Корка, он спорил с Беркли о природе человеческого познания Бога. Архиепископом Дублина в первые годы восемнадцатого века был Уильям Кинг, до сих пор помнимый как философ-богослов, чья книга о происхождении зла, опубликованная в 1702 году, критиковалась Бойлем и Лейбницем.

Таким образом, Дублин в те годы был местом, где прилежный юноша, который «был недоверчив в восемь лет от роду», мог быть склонен размышлять о серьёзных вопросах относительно конечного смысла его видимого окружения и самосознающей жизни, к которой он пробуждался. Ограничена ли вселенная существования видимым миром, и является ли материя действительно активной силой в существовании? Является ли Бог [стр. xxvii] корнем и центром всего реального, и если да, то что подразумевается под Богом? Может ли Бог быть благом, если мир – это смесь добра и зла? Подобные вопросы были готовы встретить пытливого юношу из Килкенни в его первые годы в Дублине.

Одним из первых его увлечений в Колледже стала математика. В 1707 году он анонимно опубликовал два латинских трактата: «Арифметика» и «Математические мелочи». Эти работы интересны тем, что демонстрируют его интеллектуальные склонности в возрасте двадцати лет. Он утверждает, что написал их за три года до публикации. Его любовь к геометрии и алгебре также видна в его студенческой «Записной книжке».

Эта недавно обнаруженная «Записная книжка» проливает поток света на состояние ума Беркли между его двадцатым и двадцать четвертым годом. Это чудесное откровение; собственноручная запись его мыслей и чувств, когда он впервые попал под вдохновение новой концепции о природе и назначении материального мира. Она тогда с трудом пробивалась к адекватному выражению, и в ней восторженный юноша, казалось, находил духовную панацею от заблуждений и смятений в философии. Она была способна, как он верил, быстро покончить с атеистическим материализмом и могла обойтись без аргументов против скептиков в защиту реальности опыта. Зависящее от ума существование материального мира и его истинная функция во вселенной конкретной реальности должны были быть раскрыты в свете нового, преобразующего, самоочевидного Принципа. «Я не удивляюсь своей проницательности в обнаружении этой очевидной и изумительной истины. Я скорее удивляюсь своей глупой невнимательности, что не открыл её раньше – ведь не нужно быть колдуном, чтобы это увидеть». Страницы «Записной книжки» дают выход стремительно формирующимся мыслям о вещах чувств и «окружающем пространстве» юноши, вступающего в рефлексивную жизнь, в обществе Декарта [стр. xxviii] и Мальбранша, Бэкона и Гоббса, и, превыше всего, Локка и Ньютона; юноши, пытающегося перевести в разумность свою веру в реальность материального мира и Бога. Под влиянием этой новой концепции он видит мир как человек, пробуждающийся от смутного сна. Революцию, которую он хотел начать, он предвидел, что встретит сопротивление. Люди любят думать и говорить о вещах так, как они привыкли: они обижаются, когда их просят променять это на то, что кажется им абсурдным, или, по крайней мере, когда перемена кажется бесполезной. Но, несмотря на насмешки и недовольство мира, давно привыкшего подменять пустые слова живыми мыслями, он решает освободиться от своего бремени, однако с тактичной уступчивостью искусного адвоката; ибо он характерно напоминает себе, что тот, «кто желает склонить другого к своим собственным мнениям, должен поначалу казаться созвучным с ним и подыгрывать ему в его собственной манере говорить».

В 1709 году, когда ему было двадцать четыре года, Беркли представил себя миру пустых словесных резонёров как автор того, что он скромно называет «Опыт towards новой теории зрения». Он был посвящён сэру Джону Персивалю, с которым он затем переписывался более двадцати лет; но мне не удалось обнаружить истоков их дружбы. «Опыт» был первопроходцем, призванным проложить путь к раскрытию Тайны, бременем которой он был обременён, дабы не шокировать мир внезапным откровением. В этом прелюдии он пытается заставить читателя признать, что в обычном зрении мы всегда интерпретируем зрительные знаки; так что нам ежедневно предстаёт перед глазами то, что, по сути, является понятным естественным языком; так что во всём нашем общении с видимым миром мы находимся в общении с всепроникающим активным Разумом. Мы читаем отсутствующие данные осязания и других чувств на языке их зрительных знаков. И сами [стр. xxix] зрительные знаки, которые являются непосредственными объектами зрения, по необходимости зависят от чувствующего и воспринимающего ума; что бы ни было с осязаемыми реальностями, которые означают зрительные данные, – факт, очевидный из нашего опыта, когда мы пользуемся зеркалом. Материальный мир, по крайней мере, поскольку он является видимым, реален, только будучи реализован живыми и видящими существами. Зависящие от ума зрительные знаки, которые мы осознаём, постоянно говорят нам о невидимом и удалённом мире осязаемых реальностей; и благодаря естественной связи зрительных знаков с их осязаемыми значениями, мы способны при видении практически воспринимать не только то, что удалено в пространстве, но и предвосхищать будущее. Книга Vision в буквальном смысле является Книгой Пророчеств. Главный урок этого пробного «Опыта о зрении» подводится следующим образом:

«В целом, я думаю, мы можем справедливо заключить, что собственные объекты Vision составляют Универсальный Язык Природы; посредством которого мы научаемся, как регулировать наши действия, чтобы достичь тех вещей, которые необходимы для сохранения и благополучия наших тел, а также избегать всего, что может быть вредно и губительно для них. И способ, которым они означают и указывают нам на объекты, находящиеся на расстоянии, тот же, что и у языков и знаков, установленных людьми; которые предполагают означаемые вещи не по какому-либо подобию или тождеству природы, но лишь по привычной связи, которую опыт заставил нас наблюдать между ними. Предположим, тому, кто всегда был слеп, его проводник говорит, что после того, как он продвинется на столько-то шагов, он окажется на краю пропасти или будет остановлен стеной; не должно ли это казаться ему весьма удивительным и поразительным? Он не может представить, как смертным возможно строить такие предсказания, которые ему показались бы столь же странными и необъяснимыми, как пророчества кажутся другим. Даже [стр. xxx] те, кто наделён способностью зрения, могут (хотя привычка делает это менее заметным) найти в этом достаточный повод для изумления. Удивительное искусство и устройство, с которыми оно приспособлено для тех целей и задач, для которых оно, по-видимому, было предназначено; огромная протяжённость, число и разнообразие объектов, которые сразу, с такой лёгкостью, быстротой и удовольствием, им предлагаются – всё это даёт предмет для многих приятных размышлений и может, если что и может, дать нам некоторый проблеск аналогичного предведения о вещах, помещённых за пределами определённого открытия и постижения нашего настоящего состояния».

Беркли принял сан в год публикации своего «Опыта о зрении». 1 февраля 1709 года он был рукоположен в диаконы в часовне Тринити-колледжа доктором Джорджем Эшем, епископом Клогерским. Ориген и Августин, Ансельм и Аквинат, Мальбранш, Фенелон и Паскаль, Кедворт, Батлер, Джонатан Эдвардс и Шлейермахер, наряду с Беркли, входят в число тех, кто знаменит одновременно в истории философии и христианской Церкви. Церковь, как говорили, была в течение почти двух тысяч лет великим Этическим Обществом мира, и если под её ограничениями она была менее заметна на поле философской критики и свободного исследования, эти имена напоминают нам об огромной услуге, которую она оказала вдумчивой мысли.

Свет переписки с Персивалем впервые падает на жизнь Беркли в 1709 году. Самые ранние сохранившиеся письма от Беркли к сэру Джону Персивалю датируются сентябрём, октябрём и декабрём того года, из Тринити-колледжа. В одном из них он называет Сократа «лучшим и самым восхитительным человеком, которого произвёл языческий мир». Другое письмо, в марте 1710 года, сопровождает экземпляр второго издания «Опыта о зрении». «Я сделал некоторые изменения и добавления в основной части трактата, – говорит он, – и в приложении постарался ответить на [стр. xxxi] возражения архиепископа Дублинского»; проповедь которого он затем осуждает за «отрицание того, что благость и разумение в большей степени могут быть утверждаемы о Боге, нежели ноги или руки», хотя все они могут [утверждаться] в метафорическом смысле. Насколько, или вообще, Бог познаваем человеком, было, как мы увидим, предметом обсуждения и полемики с Беркли в later жизни; но это показывает, что предмет уже был в его мыслях. Возвращаясь к «Опыту о зрении», он говорит сэру Джону, что «остаётся одно возражение, касающееся бесполезности той моей книги; но в скором времени я надеюсь показать, что изложенное в ней служит целям морали и религии, в трактате, который у меня сейчас в печати, цель которого – доказать существование и атрибуты Бога, бессмертие души, примирение предведения Бога и свободы человека; и, показав пустоту и ложность нескольких частей умозрительных наук, побудить людей к изучению религии и полезных вещей. Насколько мои старания окажутся успешными, и не находился ли я всё это время во сне или нет, покажет время. Я не вижу, как возможно доказать бытие Бога на принципах Архиепископа – что строго благость и разумение не более могут быть предположены о Боге, чем то, что у Него есть ноги или руки; ибо нет аргумента, который я знаю, для существования Бога, который не доказывал бы Его одновременно как существо разумное и благожелательное, в строгом, буквальном и собственном значении этих слов». Он добавляет: «Я написал мистеру Кларку, чтобы он высказал мне свои мысли по вопросу о существовании Бога, но не получил ответа».

Работа, предвосхищённая в этом письме, появилась летом 1710 года как «Первая часть» «Трактата о началах человеческого знания», в котором исследуются главные причины ошибок и трудностей в Науках, а также основания Скептицизма, Атеизма и Безрелигиозности. В этом фрагменте более крупного труда, так и не завершённого, раскрывается, защищается и применяется [стр. xxxii] спиритуалистическая концепция материи и космоса Беркли. Согласно «Опыту о зрении», мир, поскольку он видим, зависит от живого ума. Согласно этой книге «Начал», весь материальный мир, поскольку он может иметь какое-либо практическое отношение к познаниям и действиям людей, реален, лишь будучи аналогичным образом реализован в воспринимающем опыте какого-либо живого ума. Конкретный мир, с которым одним мы имеем дело, не мог бы существовать в своей конкретной реальности, если бы не существовало живого воспринимающего существа, чтобы актуализировать его. Предположить, что он мог бы, – значило бы поддаться иллюзии метафизической абстракции. Материя, не реализованная в своём необходимом подчинении чьему-либо воспринимающему опыту, является главной среди иллюзий, которые философы были слишком склонны поощрять и которые масса людей, принимающих слова без размышления об их законных значениях, готова слепо принять. Но нам стоит только поразмыслить, чтобы увидеть абсурдность материального мира, подобного тому, какой мы испытываем, существующего без того, чтобы когда-либо быть реализованным или сделанным конкретным в каком-либо чувствующем бытии. Попробуйте представить себе вечно мёртвую вселенную, навечно пустую от Бога и всех конечных духов, и вы обнаружите, что не можете. Реальность существует только в живой форме. Жизнь, которая воспринимает, лежит в основе всего реального. Существование конкретного материального мира – это восприятие. Этот «Новый Принцип» стал бременем для молодого дублинского стипендиата. Он стремился раскрыть Тайну вселенной для блага человечества, но не искал славы как первооткрыватель. Вот как он раскрывает его:

«Есть некоторые истины столь близкие и очевидные для ума, что человеку нужно лишь открыть глаза, чтобы увидеть их. Такой я считаю эту важную истину, а именно: что всё воинство небесное и утварь земли, одним словом, все те тела, которые составляют могучий каркас мира, не имеют [стр. xxxiii] никакого существования без Ума; что их бытие состоит в том, чтобы быть воспринимаемыми или познаваемыми; что, следовательно, до тех пор, пока они не воспринимаются фактически мною или не существуют в моём уме или в уме любого другого сотворённого духа, они либо не должны иметь вообще никакого существования, либо же пребывать в уме какого-то Вечного Духа: ибо совершенно непостижимо и заключает в себе весь абсурд абстракции – приписывать любой отдельной части их существование, независимое от Духа».

Это не означает отрицания существования мира, который ежедневно предстаёт перед нашими чувствами и который включает наши собственные тела. Напротив, это утверждает, как интуитивно истинное, существование единственной реальной материи, которую наши чувства представляют нам. Единственный материальный мир, какой мы имеем в опыте, состоит из явлений (вводящих в заблуждение названных Беркли идеями чувства), которые постоянно возникают как реальные объекты в пассивной процессии интерпретируемых знаков, посредством которых каждое конечное лицо реализует свою собственную индивидуальную личность; также существование других конечных лиц; и чувственно-символического аппарата, который более или менее интерпретируется в естественных науках; всё это значимо относительно Бога. Таким образом, материальный мир конкретного опыта предстаёт перед нами как зависящий от ума и сам по себе бессильный: самая глубокая и истинная реальность всегда должна быть духовной. Тем не менее, этот зависящий от ума материальный мир является причиной бесчисленных удовольствий и страданий для человеческих воспринимающих, поскольку они соответствуют или противоречат его обычным законам, обычно называемым законами природы. Таким образом, чувственно-символический аппарат, в котором мы живём, играет важную роль в опыте воспринимающих существ. Но он делает нас скептиками и атеистами, когда, от его имени, мы подставляем предполагаемую мёртвую абстрактную материю вместо Божественного Активного Разума, непрерывным провиденциальным выражением которого является весь природный порядок.

Соответственно, Бог должен существовать, потому что материальный мир, чтобы быть реальным миром, нуждается в том, чтобы его постоянно [стр. xxxiv] реализовывало и регулировало живое Провидение; и у нас есть вся определённость чувств и здравомыслия, что существует (зависящий от ума) материальный мир, безграничный и бесконечно развивающийся чувственный символизм.

В течение двух лет после раскрытия своего Нового Принципа мы видим Беркли главным образом через его переписку с Персивалем. Он жаждал услышать голос критики; но критики не спешили высказываться, а когда они всё же говорили, они неверно понимали суть вопроса и, конечно, его ответ на него. «Если, когда Вы получите мою книгу, – пишет он из Дублина в июле 1710 года сэру Джону, находившемуся тогда в Лондоне, – Вы сможете добыть мне мнение некоторых Ваших знакомых, мыслящих людей, склонных к изучению натурфилософии и математики, я буду чрезвычайно Вам обязан». Он также просит Персиваля преподнести книгу «Начал» лорду Пемброку, которому он осмелился её посвятить, как Локк поступил со своим «Опытом». Ответ был неутешительным.

«Я лишь упомянул тему Вашей книги «Начал» некоторым моим благородным друзьям, – пишет Персиваль, – и они тут же подвергли её осмеянию, одновременно отказавшись её читать; чего мне до сих пор не удалось добиться ни от кого. Один мой знакомый врач взялся описать Вашу внешность и утверждал, что Вы, несомненно, сумасшедший и что Вам следует лечиться. Один епископ пожалел Вас, что желание и тщеславие предложить нечто новое толкнули Вас на такое предприятие; и когда я защищал Вас в этой части Вашего характера и добавил другие достойные качества, которыми Вы обладаете, он не знал, что и думать о Вас. Другой сказал мне, что остроумного человека не следует отговаривать от проявления своего ума, и сказал, что Эразм не стал хуже от того, что написал похвалу глупости; но что Вы не зашли так далеко, как один джентльмен в городе, который утверждает не только, что не существует такой вещи, как Материя, но и что мы сами не существуем вовсе». [Стр. xxxv]

Неудивительно, что книга, которая, как предполагалось, отрицала существование всего, что мы видим и осязаем, была осмеяна, а её автор назван безумцем. Автора огорчало то, «что люди, никогда не рассматривавшую мою книгу, смешивают меня со скептиками, которые сомневаются в существовании чувственных вещей и не уверены ни в чём, даже в собственном существовании. Но тот, кто прочитает мою книгу внимательно, увидит, что я не ставлю под вопрос существование чего бы то ни было, что мы воспринимаем нашими чувствами. Изощрённая метафизика – это то, против чего я во всех случаях восстаю, и если кто-либо укажет на нечто подобное в моём Трактате, я с готовностью исправлю это». Материальный мир, достаточно реальный, чтобы служить основой для физической науки, чтобы дать нам знать о существовании других лиц и Бога, и который весьма практическими способами означал счастье или несчастье для чувствующих существ, казался ему достаточно реальным для человеческой науки и всех других целей. Тем не менее, в пылу юности Беркли едва ли постиг глубины, к которым вел его Новый Принцип и которых он надеялся избежать, уклоняясь от абстракций «изощрённой метафизики».

В декабре Персиваль извещает из Лондона, что передал книгу лорду Пемброку. Тот назвал автора остроумным и достойным поощрения. Сам же Персиваль не может принять идею о несуществовании материи и тщетно пытается убедить Сэмюэля Кларка, великого английского метафизика, либо опровергнуть, либо принять «Новый Принцип».

В феврале Беркли отправляет объяснительное письмо для лорда Пемброка через Персиваля. Летом он переходит к социальным вопросам, советуя ирландским джентльменам с хорошим состоянием и благородными наклонностями постоянно жить в Англии, где они могли бы принести больше пользы, чем тратя свои доходы дома.

1711 год проходит в спорах с невежественными критиками и безуспешных попытках вызвать достойную критику от Сэмюэля Кларка. Беркли работает наставником в Тринити-колледже на скромное жалованье, иногда отдыхая в Мите или других местах Ирландии.

Три проповеди о Пассивном Послушании в колледже 1712 года, неверно истолкованные, приводят к обвинениям в якобитизме. Однако они задуманы показать, что общество опирается не только на силу и расчёты полезности, но и на принципы неизменной морали. Мнение Локка о доказуемости морали, вероятно, имеет для Беркли большое значение в этих «Беседах».

Но Беркли ещё не закончил с изложением и защитой своей новой мысли, ибо она казалась ему заряженной величайшими практическими последствиями для человечества. В течение двух лет, последовавших за публикацией «Начал», он готовился воспроизвести свою спиритуалистическую концепцию вселенной в драматической форме диалога, удобной для популярной полемики с правдоподобными возражениями. Результатом стали «Три диалога между Гиласом и Филонусом», в которых Филонус доказывает абсурдность абстрактной материи, не реализованной в опыте живых существ, в противовес Гиласу, который выдвигается для оправдания веры в эту абстрактную реальность. Замысел «Диалогов» – представить в доступной форме «такие принципы, которые, благодаря лёгкому разрешению затруднений философов, вместе с их собственной внутренней очевидностью, могли бы сразу же рекомендовать себя уму как подлинные и спасти философию от бесконечных поисков, в которых она занята; что, вместе с ясной демонстрацией Непосредственного Провидения всевидящего Бога, должно было бы казаться наилучшей подготовкой, равно как и сильнейшим побуждением к изучению и практике добродетели».

Когда «Диалоги» были завершены в конце 1712 года, Беркли решил посетить Лондон, как он сообщил Персивалю, «дабы напечатать мою новую книгу Диалогов, [стр. xxxvii] и познакомиться с достойными людьми». Он получил отпуск из своего Колледжа «для поправки здоровья», пострадавшего от учёных занятий, и, возможно, также он вспомнил, что Бэкон рекомендует путешествия как «для младших часть образования».

Беркли появился в Лондоне в январе 1713 года. 26-го числа того месяца он пишет Персивалю, что «пересёк пролив из Дублина несколькими днями ранее», описывает приключения в пути и восторгается красотой сельской Англии, которая понравилась ему больше всего, что он видел в Лондоне. «Мистер Кларк» уже представил его лорду Пемброку. Он также навестил своего соотечественника Ричарда Стила, «который пожелал с ним познакомиться. Кто-то дал ему мой Трактат о началах человеческого знания, и это было основанием его расположения ко мне». Он предвкушает «много удовольствия от беседы со Стилом и его друзьями», добавляя, что «недавно опубликована дерзкая и пагубная книга, «Рассуждение о свободомыслии»». В феврале он «часто обедает со Стилом в его доме на Блумсбери-сквер» и сообщает в марте, что «Вы скоро услышите о мистере Стиле в качестве «Гардиана»; он задумал, чтобы его газета выходила каждый день, как «Спектейтор»». Накануне «очень остроумная новая поэма о «Виндзорском лесе» была вручена ему автором, мистером Попом. Этот джентльмен – папист, но человек превосходного ума и учёности, один из тех, кого мистер Стил упоминает в своей последней статье как написавших некоторые из «Спектейторов»». Несколько дней спустя он встретил «мистера Аддисона, который обладает теми же талантами, что и Стил, в высокой степени, и также является великим философом, приложившим себя к умозрительным штудиям более, чем любой из известных мне острословов. Я завтракал с ним в квартире доктора Свифта. Его приход в то время, как я был там, и добрый [стр. xxxviii] нрав, который он проявил, были истолкованы мною как знак приближающейся коалиции партий. Пьесу мистера Стила, которую ожидали, он теперь отложил до следующей зимы. Но «Катон», благороднейшая пьеса мистера Аддисона, должна быть сыграна на пасхальной неделе». Соответственно, 18 апреля он пишет, что «в прошлый вторник «Катон» был сыгран впервые. Я присутствовал там с мистером Аддисоном и двумя-тремя другими друзьями в боковой ложе, где у нас была беседа и две-три бутылки бургундского и шампанского, которые автор (человек весьма трезвый) счёл необходимыми для поддержания своего духа, и действительно, это было приятным освежением для всех нас между актами. Некоторые части пролога, написанного мистером Попом, тори и даже папистом, были освистаны, поскольку сочли, что они отдают вигизмом; но аплодисменты намного пересилили шиканье. Лорд Харли, сидевший в соседней с нами ложе, как заметили, аплодировал так же громко, как любой в зале, всё время представления». Свифт и Поп описали этот знаменитый первый вечер «Катона»; теперь впервые мы имеем отчёт Беркли. Он добавляет: «В этот день я обедал в квартире доктора Арбетнота в королевском дворце».

Его соотечественник Свифт одним из первых встретил его в Лондоне, где жил уже четыре года на Бьюри-стрит. Отсюда он ежедневно отправлял журнал Стелле, фиксируя события той незабываемой лондонской жизни. Миссис Ваномри с дочерью Ванессой жили на той же улице. После утренней работы Свифт часто заходил к ним, усталый и ленивый, иногда обедал из-за апатии. Беркли часто бывал в их доме, и эта связь впоследствии повлияла на его судьбу.

В одно апрельское воскресенье Свифт и Беркли были при дворе королевы Анны. Свифт записал в своём журнале: «Я представил мистера Беркли – остроумного философа и стипендиата Тринити-колледжа – лорду Беркли из Страттона. Я упомянул его всем министрам и дал им его сочинения. Я буду благоволить ему, насколько смогу». Свифт сдержал слово. «Доктор Свифт вызывает восхищение у Стила и Аддисона», – добавил он.

Примерно в это время Аддисон организовал встречу Беркли с Сэмюэлем Кларком, метафизиком и ректором церкви Святого Иакова на Пикадилли. Кларк был тем человеком, чьё мнение Беркли безуспешно пытался получить два года назад через сэра Джона Персиваля. Беркли очаровывал всех, кто с ним общался. Даже «привередливый и буйный Эттербери» после встречи с ним сказал: «Столько понимания, знания, невинности и смирения я не думал, что могут быть у кого-то, кроме ангелов, пока не увидел этого джентльмена».

От встречи с Кларком ждали многого, но Беркли снова был разочарован. Кларк не опроверг его аргументов, но и не принял его заключения.

Так Беркли стал известен в высшем обществе. Он также оказался в кругу людей, которых вряд ли бы сам к ним причислил. Он рассказывал Персивалю, что посещал вольнодумные клубы, выдавая себя за ученика. Там он слышал, как Энтони Коллинз, автор книги о свободомыслии, хвастался, что может доказать, что существование Бога – невозможное предположение. Коллинз обещал это в своей книге «Исследование о человеческой свободе», которая вышла двумя годами позже и утверждала, что всё в уме и материи происходит по естественной необходимости.

Стил пригласил Беркли участвовать в «Гардиане» в период его недолгого существования с марта по сентябрь 1713 года. Беркли взял книгу Коллинза как тему для своего первого эссе. Три других эссе были посвящены надежде человека на будущую жизнь и являются одними из немногих мест в его сочинениях, где он размышляет о смерти.

В мае Персиваль пишет ему из Дублина, что слышал, будто «новая книга Диалогов напечатана, хотя ещё не опубликована, и что Ваше мнение приобрело почву среди учёных; что мистер Аддисон перешёл на Вашу точку зрения; и что то, что сначала казалось шокирующим, стало настолько привычным, что другие завидуют Вам в этом открытии и присваивают его себе». В своём ответе в июне Беркли упоминает, что «некий священник в Уилтшире недавно опубликовал трактат, в котором выдвигает нечто, опубликованное три года назад в моих «Началах человеческого знания»». Этим священником был Артур Колльер, автор «Clavis Universalis», или доказательства невозможности внешнего мира.

«Три диалога» Беркли были опубликованы в июне. В середине того же месяца он был в Оксфорде, «восхитительнейшем месте», где провёл два месяца, «был свидетелем Акта и grand performances в театре, и большого стечения народа из Лондона и страны, среди которых было несколько иностранцев». Труппа Друри-Лейн приехала в Оксфорд, и «Катон» шёл на сцене несколько вечеров. Переписка с Персивалем впервые раскрывает этот prolonged визит в Оксфорд летом 1713 года, тот идеальный дом, откуда сорок лет спустя он отправился в путешествие более таинственное, чем любое на этой планете. В письме оттуда к Персивалю он причислил Арбетнота к обращённым в «новый Принцип». Персиваль ответил, что Свифт усомнился в этом, на что Беркли возражает: «Что касается того, что Вы говорите о докторе Арбетноте, что он не разделяет моего мнения, это правда, что между нами [стр. xli] были некоторые разногласия относительно некоторых понятий, относящихся к необходимости законов природы; но это не затрагивает главные пункты о несуществовании того, что философы называют материальной субстанцией; против чего он признаёт, что не может ничего возразить». Хотелось бы получить от Беркли больше, чем это, о том, что касалось его излюбленной концепции «произвольности» закона в природе, в отличие от «необходимости», которую некоторые современные физики готовы смутно принимать как данность.

Сцена меняется. 15 октября Беркли неожиданно сообщает из Лондона: «Я отправляюсь в Сицилию в качестве капеллана лорда Питерборо, чрезвычайного посла на коронации нового короля». Свифт рекомендовал его послу, выдающемуся дипломату, который несколькими годами ранее прославился в войне за Испанское наследство. В Голландии, почти за четверть века до этого, он подружился с Джоном Локком.

Десять месяцев во Франции и Италии в свите лорда Питерборо открыли молодому ирландскому философу, недавно представленному лондонским острословам и оксфордским донам, новый мир. Это стало началом его странствий и общественной деятельности, которая продлится почти двадцать лет. В этот период метафизика и литературное творчество отойдут на второй план.

25 ноября мы видим его в Париже, пишущим письма Персивалю и Прайору. «Из Лондона в Кале, – рассказывает он Прайору, – я ехал с фламандцем, испанцем, французом и тремя английскими слугами моего лорда. Эти джентльмены разных национальностей заставляли меня говорить по-французски и давали возможность увидеть много мира в небольшом пространстве. 1 ноября (по старому стилю) я сел в дилижанс с незнакомыми мне людьми: двумя шотландцами и одним английским джентльменом. Один из шотландцев оказался автором «Путешествия на Сент-Килда» и «Описания Западных островов». Мы хорошо провели время в пути и прибыли в Париж в тот же день недели.

С тех пор я осматривал церкви, монастыри, дворцы, колледжи и другие достопримечательности Парижа. Их великолепие и богатство превосходят всякое воображение, но вдаваться в подробности было бы слишком долго. Я присутствовал на диспуте в Сорбонне, где царила французская страсть. Видел Ирландскую и Английскую коллегии. В последней увидел тело покойного короля Якова, заключённое в гроб. Завтра я намерен посетить отца Мальбранша и обсудить с ним некоторые вопросы».

Аббат Д'Обинье, как он сообщает Персивалю, должен был представить его Мальбраншу, тогда главному философу Франции, чьё Видение мира в Боге имело некоторое сходство с мыслью самого Беркли. К сожалению, у нас нет записи о planned интервью с французским идеалистом, которого четырнадцать лет назад посетил Аддисон, также направлявшийся в Италию, когда Мальбранш выразил большое уважение к английской нации и восхищение Ньютоном; но он покачал головой, когда упомянули Гоббса, которого осмелился принизить как «бедное глупое создание». Мальбранш скончался почти два года после запланированной встречи с Беркли. Согласно истории, поддерживаемой Дюгальдом Стюартом, Беркли стал «случайной причиной» его смерти. Рассказывают, что он застал почтенного Отца в келье, где тот готовил лекарство от своего недуга. Разговор, естественно, зашел о системе Беркли, с которой Мальбранш был знаком по переводу. Дебаты закончились трагически для Мальбранша. В пылу спора он так повысил голос и так страстно отстаивал свои взгляды, что это привело к резкому обострению его болезни, которая унесла его через несколько дней.

Эта романтическая история, как мне кажется, мифична. Переписка с Персивалем показывает, что Беркли находился в Лондоне в октябре 1715 года, когда умер Мальбранш. Нет никаких следов того, что Беркли совершал короткий и внезапный визит в Париж в это время.

После месяца в Париже, Беркли и его спутники провели ещё две недели в пути до Италии через Савойю. В Новый 1714 год они пересекли Мон-Сени – «одну из самых сложных и опасных частей Альп, которую когда-либо преодолевал человек», как он позже написал Прайору из Турина. «Нас везли в открытых креслах люди, привыкшие лазить по этим скалам и пропастям, которые в это время года были особенно скользкими и опасными. Даже в лучшие времена они достаточно высоки, отвесны и круты, чтобы у любого смельчака сердце сжалось от страха». Спустя ещё шесть недель мы находим его в Ливорно, где он провёл три месяца, «пока мой лорд был в Сицилии». Он предпочитает Англию Италии: единственное преимущество – свежий воздух. Из Ливорно он пишет Попу в мае, восхищаясь «Похищением локона». Он отмечает стиль, живопись, суждение и дух произведения, но особенно очарован магией изобретения автора, образами, аллюзиями и необъяснимыми красотами, которые тот создает удивительно и естественно из мелочей. Он вспоминает, что Попу говорил о планах приехать в Италию. Чего бы мы не могли ожидать от музы, что поёт так хорошо в суровом климате Англии, если бы она ощущала то же тёплое солнце и дышала тем же воздухом, что Вергилий и Гораций». В июле мы находим Беркли в Париже на обратном пути в Англию. Он «расстался с лордом Питерборо в Генуе, где мой лорд взял почтовых лошадей до Турина, и оттуда planned пересечь Альпы, и так через Савойю, по пути в Англию». В августе они в Лондоне, где вид английской политики изменился из-за смерти королевы в том месяце. Кажется, вскоре после возвращения у него была лихорадка. В октябре Арбетнот в одном из своих болтливых писем к Свифту пишет так: «Бедный философ Беркли теперь имеет идею здоровья, которую было очень трудно произвести в нём, ибо у него была идея странной лихорадки, столь странной, что было очень трудно уничтожить её, вводя противоположную».

Два года после возвращения из Италии остаются в тени, пока в июле 1715 года Беркли не пишет письмо лорду Персивалю из Лондона. Неизвестно, провёл ли он время в Фулхэме с лордом Питерборо или бывал в Ирландии, что маловероятно. В отличие от предыдущего года, мы не видим его в блестящем лондонском обществе. Стил заседал в парламенте, Свифт вернулся в Дублин, а Аддисон стал главным секретарём по делам Ирландии. Поп оставался в Бинфилде, и Беркли получил от него поздравления за первый том «Гомера». О собственных литературных занятиях Беркли ничего не известно. Возможно, он работал над Второй частью «Начал», утраченной позже.

В конце июля он писал лорду Персивалю из Флаксли на Северне, а в августе, сентябре, октябре и ноябре – из Лондона. Его интересовали сообщения о «мятежах в Шотландии» и «силе под командованием лорда Мара». Епископ Бристольский сообщил, что двор ожидает помощи от герцога Орлеанского в случае необходимости.

В мае 1716 года Беркли пишет лорду Персивалю о намерении отправиться в Ирландию, так как принц Уэльский рекомендовал его на место священника в Дублине. Однако планы рухнули из-за подозрений в якобитизме, несмотря на защиту принцессы Уэльской. В июне 1716 года Чарльз Деринг сообщал из Дублина, что Лорды-юстициарии выступили против Беркли, и ему пришлось искать новую работу.

В ноябре 1716 года Беркли оказался в Турине с двухлетней отставкой от Колледжа. Епископ Клогерский Эш нанял его наставником для сына, что было распространённой практикой для молодых авторов с ограниченными средствами. Так Аддисон посещал Италию шестнадцать лет назад, а Адам Смит позже путешествовал с юным герцогом Баклю. Беркли и Эш вновь пересекли Мон-Сени и достигли Рима в начале 1717 года.

«Журнал» Беркли в Италии и его письма к Персивалю, Попу и Арбетноту свидетельствуют о его глубоком интересе к природе и искусству. Он был человеком широких взглядов, погружавшимся в детали и не жалевшим сил и средств на сбор информации. Беркли путешествовал по Сицилии пешком, исследовал горы и пещеры, чтобы понять её вулканическую природу. Он часами сидел в кузницах и литейных цехах, изучая их работу. Если бы «Журнал» был опубликован, он мог бы соперничать с «Замечаниями на некоторые части Италии» Аддисона по стилю и широте интересов.

Летом 1720 года Беркли и его спутники были во Флоренции, затем некоторое время в Лионе и Лондоне в начале следующего года. На обратном пути его философские идеи ожили. Французская академия предложила тему для конкурсной работы: «Причина движения». Это дало возможность развить его ранние мысли. В «Началах» и «Диалогах» он доказывал зависимость материи от воспринимающего ума. Теперь он хотел показать её бессилие в чувственном восприятии. Материальный мир под категорией субстанции вдохновил «Начала», а под категорией причины или силы – «De Motu». Этот очерк стал итогом его ранних философских размышлений.

Конец лета 1721 года застал Беркли в Лондоне. Англия переживала кризис после краха Компании Южных морей. Он видел в этом признаки упадка морали, сравнимого с Реставрацией. «Политическая коррупция», «упадок религии» и «рост атеизма» вызывали его беспокойство. Его воображение было склонно преувеличивать зло. Беркли проникся социальным идеализмом и выразил свои идеи в «Опыте предотвращения упадка Великобритании», опубликованном в 1721 году. Этот труд стал важным этапом в его карьере.

«Опыт» – это скорбный плач пророка, готового оставить Англию в поисках лучшей утопии. Он верил, что истинная личность не может реализоваться в изоляции. Его жизненное кредо non sibi, sed toti mundo стало более значимым.

II. Зрелые годы (1722-34).

В октябре 1721 года Беркли был в Дублине. Регистр Колледжа показывает, что «14 ноября 1721 года мистер Беркли получил разрешение Дома на степень бакалавра и доктора богословия». Нет оснований для сообщения, что он вернулся в Ирландию в это время в качестве капеллана герцога Графтона, лорда-наместника. Но продвижение в Церкви казалось ему достижимым. «Не успел я ступить на берег, – писал он Персивалю в том октябре, – как услышал, что деканат Дромора вакантен». Персиваль использовал своё влияние на лорда-наместника, и в феврале 1722 года патент Беркли на деканат Дромора проходил печати. Но епископ Дромора предъявил права на патронаж, что привело к затяжному и безрезультатному судебному процессу, который заставил Беркли поехать в Лондон следующей зимой, «чтобы повидать друзей и проинформировать себя о пунктах закона», и он рассказывает, что «по пути он чуть не утонул, переправляясь в Холихед».

Интерес Беркли к церковным бенефициям не был личным. Он видел в них лишь средство для достижения цели. В марте 1723 года он удивил лорда Персиваля, объявив в письме из Лондона о проекте, который, похоже, некоторое время занимал его мысли. «Теперь прошло около десяти месяцев, – говорит он, – с тех пор как я решил провести остаток моих дней на Бермудах, где я уповаю на Провидение, что могу стать средним орудием для принесения великого блага человечеству. Что бы ни случилось, я решил ехать, если буду жить. Полдюжины самых остроумных и приятных людей в нашем Колледже со мной в этом проекте, и с тех пор как я прибыл сюда, я собрал около дюжины англичан знатного рода, которые намерены удалиться на те острова». Затем он объясняет проект, открывая видение христианской цивилизации, исходящей из тех прекрасных островов Запада, чью идиллическую блаженность воспевали поэты, распространяющейся по Новому Свету с его великолепными возможностями в будущей истории человечества.

Я не нахожу дальнейших записей о происхождении этого светлого видения. Поскольку оно стало практическим решением «десять месяцев» назад до марта 1723 года, это отсылает нас к первым месяцам после его возвращения в Дублин и к «Опыту», вызванному катастрофой Компании Южных морей. Можно предположить, что отчаяние относительно Англии и Старого Света – «таких, каких Европа рождает в своём упадке» – заставило его смотреть на запад в поисках обнадёживающего будущего для человечества, движимого, возможно, связью катастрофы с Америкой. Его активное воображение рисовало Республику лучше Платоновой и Утопию грандиознее Моровой, исходящую из Колледжа на островах, воспетых Уоллером.

Тем временем любопытная судьба неожиданно улыбнулась ему. Несчастная Ванесса Свифта, связанная с Бьюри-стрит в 1713 году, поселилась в своём имении в Марли-Эбби под Дублином; и Свифт тайно женился на Стелле, как она призналась Ванессе, которая после этого отменила завещание своего состояния Свифту и оставила его разделённым между Беркли и Маршалом, впоследствии ирландским судьёй. Ванесса умерла в мае 1723 года. Несколькими днями позже Беркли написал лорду Персивалю: «Вот нечто, что удивит Вашу светлость, как удивляет и меня. Миссис Эстер Ваномри, дама, с которой я был совершенным незнакомцем, никогда в течение всей моей жизни не обменявшись с ней ни словом, умерла в воскресенье. Вчера было открыто её завещание, из которого явствует, что я назначен исполнителем, выгода чего, по подсчётам тех, кто понимает её дела, составляет £3000.... Мой бермудский проект теперь сильнее в моих мыслях, чем когда-либо; это провиденциальное событие облегчило многие вещи, которые до того были затруднительны». Лорд Персиваль в ответ заключает, что он «будет настаивать более чем когда-либо на этом благородном плане, который со временем может вознести Ваше имя выше имени святого Франциска Ксаверия и самых знаменитых зарубежных миссионеров». Но он предупреждает его, что «без покровительства Правительства» он столкнётся с непреодолимыми трудностями. Наследие Ванессы и препятствия на пути к деканату Дромора были предметом утомительной переписки с его другом и деловым фактотумом «Томом Прайором» в 1724 и последующие три года. В конце концов, долги Ванессы поглотили большую часть наследства. А что касается деканата Дромора, он сообщает Персивалю 19 сентября 1723 года: «Я отчаялся увидеть его конец к моей выгоде. Истина в том, что моя твёрдая цель поехать на Бермуды избавляет меня от необходимости что-либо настойчиво выпрашивать в этой части света. Это может быть для меня бесполезно, кроме как может позволить мне лучше преследовать тот замысел; и должно признать, что настоящее обладание чем-то в Церкви сделало бы моё ходатайство об учреждении на тех островах более весомым».

Тем не менее, в конце концов он получил деканат. В мае 1724 года он извещает лорда Персиваля из Тринити-колледжа: «Вчера я получил мой патент на лучший деканат в королевстве, Деррийский. Говорят, он стоит £1500 в год. Но поскольку я рассматриваю его не с целью обогащения, то я буду совершенно доволен, если он облегчит и порекомендует мой бермудский проект, который, я надеюсь, встретит лучший приём, если исходит от лица, обладающего столь великим деканатом». В сентябре он в пути, не в Дерри, а в Лондон, «чтобы собрать фонды и получить Хартию для Бермудского колледжа от Георга I», подкреплённый замечательным письмом от Свифта к лорду Картерету, новому лорду-наместнику, находившемуся тогда в Бате. Как предсказал Свифт в этом письме, завоевания Беркли широко и быстро распространились в Англии, где он организовывал свои ресурсы в течение четырёх последующих лет. Ничто так знаменательно не показывает магию его личности, как история его жизни в Лондоне в те годы переговоров и стараний. Предложение встретило отклик, удивительный для поколения, представленного Уолполом. Подписки вскоре достигли пяти тысяч фунтов, и Уолпол был среди подписчиков. Клуб Скриблеруса, собиравшийся у лорда Батёрста, согласился подшутить над Беркли, бывшим среди них, по поводу его бермудского проекта. Он попросил слова в защиту и представил дело с такой силой энтузиазма, что компания «была поражена до немоты и после паузы одновременно поднялась и попросила разрешения сопровождать его». Бермуды на время вдохновили Лондон.

Беркли этим не удовлетворился. Он помнил, что говорил лорд Персиваль о провале без помощи от Правительства. Соответственно, он получил Хартию от Георга I в начале 1726 года и, проведя агитацию в Палате общин, обеспечил выделение £20,000, при всего двух голосах против, в мае того же года. Это стало началом его трудностей. Выплата была неопределённо отложена, и ему пришлось вести переговоры; кроме того, с помощью Прайора он распутывал юридические сложности, в которые было вовлечено наследство Ванессы. Именно в эти годы его видели на приёмах Каролины в Лестер-Филдс, когда она была принцессой Уэльской, и позже в Сент-Джеймсе или в Кенсингтоне, когда она стала королевой в 1727 году; не потому, говорит он, что он любил дворы, но потому что он любил Америку. Кларк всё ещё был ректором Сент-Джеймса, и Батлер ещё не перебрался в свой приход в Стэнхоупе; так что их общество было ему открыто. Королева любила слушать философские дискуссии. Десять лет назад, будучи принцессой Уэльской, она была королевской посредницей в знаменитой переписке между Кларком и Лейбницем. И теперь, когда Беркли был в Лондоне, его тоже приглашали на её еженедельные встречи, где она любила слушать, как Кларк спорит с Беркли, или Беркли спорит с Хоадли. Также в 1726 году Вольтер совершил свой продолжительный визит в Англию, знакомую фигуру в кругу друзей Попа, привлечённый философией Локка и Ньютона; и Вольтер упоминает, что встретил «открывателя истинной теории зрения» durante своего пребывания в Лондоне.

С лета 1727 года до весны 1728 года у нас нет переписки ни с Персивалем, ни с «Томом Прайором», чтобы прояснить его перемещения. В феврале 1728 года он всё ещё был в Лондоне, но уже «надеялся отправиться в Дублин в марте, а в Америку – в мае». Этот визит в Дублин окутан тайной. «Я предлагаю выехать в Дублин примерно через месяц, – пишет он своему другу, – но об этом ни слова никому. Это моё самое искреннее желание (и по весомым причинам), чтобы никто не знал о моём пребывании в Дублине. Ни звука об этом ни одной живой душе. Когда я просил тебя найти для меня уединённое место near города, ты дал понять, что ищешь апартаменты для своего друга. Все решили, что это я. Теперь прошу тебя снять целый дом на твоё имя, как для себя. В доме должна быть только служанка по твоему выбору, которая будет считать себя твоей служанкой. Пусть там будет две спальни: одна для тебя, другая для меня. Ты можешь иногда ночевать там. Хочу, чтобы дом с нужной мебелью снимали помесячно (или как тебе удобно), поскольку планирую задержаться не дольше этого срока, хотя, возможно, останусь дольше. Снимите его как можно скорее. Пожалуйста, никому не говорите об этом, сделайте всё тихо. Мне нужно уединённое место с доступом к полям и свежему воздуху, готовое к моему приезду. Думаю, окраина пригородных районов будет лучше деревни или города. Отдельный дом в деревне подойдёт, если вы уверены, что меня не обнаружат. Место под названием Бермуда исключается. Дорогой Том, сделайте всё аккуратно и быстро, не дожидаясь дальнейших указаний. Лицо, у которого вы снимаете дом (единственному, кому я хочу об этом говорить), не должно удивиться, что вы хотите иметь место на открытом воздухе для собственного удобства или здоровья.

Это загадочное письмо было написано в апреле. С апреля по сентябрь Беркли исчезает. В его жизни неоднократно встречалась скрытность. Поехал ли он в Дублин той весной и почему хотел туда поехать – остаётся загадкой.

Но в сентябре он неожиданно появляется в Грейвсенде, недавно женатый и готовый отплыть на Род-Айленд «на корабле в 250 тонн, который он нанял». Брак, согласно Стоку, состоялся 1 августа. Был ли он в Ирландии или Англии – неизвестно. Его женой стала Анна, дочь Джона Форстера, бывшего верховного судьи и спикера ирландской Палаты общин. Анна разделила его судьбу, когда он готовился к величайшей христианской миссии восемнадцатого века. По преданию, она была глубоко религиозной мистичкой и увлекалась Фенелоном и мадам Гийон. «Я выбрал её, – рассказывал он лорду Персивалю, – за её ум и любовь к книгам. Она едет с благодарностью, чтобы жить как простая фермерша и носить пряжу своего прядения. Я подарил ей прялку».

Письмо к Прайору, написанное в Грейвсенде 5 сентября 1728 года, описывает небольшую группу перед отплытием: «Завтра, с Божьим благословением, я отплываю на Род-Айленд с моей женой и её подругой, дочерью леди Хандкок. Я женился на мисс Форстер с тех пор, как видел тебя. Её ум и характер мне нравятся больше всего. Мистер Джеймс, мистер Далтон и мистер Смиберт едут с нами. Мы все вместе в Грейвсенде и готовимся к путешествию».

Нам также известно, что они везли ценные припасы и товары. Дин «погрузил 20 000 книг, не считая тех, что взяли двое джентльменов. В сентябре они отплыли на Род-Айленд, где Дин планировал провести зиму и купить поместье для установления связей и торговли между островом и Бермудами». Беркли было сорок четыре года, когда, полный надежд на создание Христианской Империи на Западе, он покинул Англию, направляясь на Бермуды. Сэр Роберт Уолпол обещал ему финансирование после вложения. Он купил землю в Америке, но так и не добрался до Бермуд.

К концу января 1729 года небольшая группа прибыла в залив Наррагансетт на западе Род-Айленда. Они путешествовали на «нанятом корабле в 250 тонн». Один из корреспондентов из Виргинии, скептически настроенный к планам Дина, сообщал лорду Персивалю, что Дин «обедал с губернатором и посетил наш Колледж», но сомневался, что «его visionary план на практике окажется более чем религиозным frenzy». Он сравнивал Дина с Дон Кихотом, утверждая, что тот так же увлечён своим делом, как и знаменитый рыцарь своим рыцарством. Корреспондент выражал надежду, что Дин не обнаружит, что Уоллер похитил его на Бермуды, а проект, в который он вовлечён, окажется не только поэтическим, но и успешным.

Картина высадки в Ньюпорте в зимний день 1729 года показывает прибытие Дина Беркли из Лондондерри. Он был джентльменом среднего роста с приятной, весёлой и прямой внешностью. Его ввели в город с группой джентльменов, с которыми он вёл себя очень учтиво. Говорили, что он планирует остаться здесь с семьёй около трёх месяцев. Ньюпорт тогда был процветающим городом, почти столетней давности, центром американской коммерции и соперником Бостона и Нью-Йорка. Дин был приятно удивлён размерами города и гавани.

Вокруг города простирались мягкие сельские пейзажи и величественные океанские виды, которые даже для человека, чьё детство прошло в долине Нор и кто бывал в Неаполитанском заливе и среди гор Сицилии, казались свежими и очаровательными. Ньюпорт находился в семидесяти милях от Бостона и примерно на таком же расстоянии от Нью-Хейвена и Йельского колледжа. Цепь холмов пересекала центр острова, откуда луга спускались к скалистому берегу. Гольфстрим смягчал окружающее море.

Дин рассказывал Персивалю, что люди здесь трудолюбивы, хотя и менее ортодоксальны, но не менее добродетельны. Он был уверен, что у них больше регулярности, чем у тех, кого он оставил в Европе. Общество представляло собой странную смесь разных исповеданий. Джентри сохраняли обычаи сквайров в Англии: традиция рассказывала о весёлом обществе, где охота на лис с гончими и лошадьми была любимым развлечением. Общество для столь отдалённого региона было хорошо образованным: семейные библиотеки и картины свидетельствовали о культуре и утончённости.

Дин и его молодая жена прожили в Ньюпорте несколько месяцев после прибытия. Мистер Хониман, миссионер Английского общества, был назначен в церковь Тринити в 1704 году. Церковь до сих пор заметна со стороны гавани. Дин начал проповедовать в ней через три дня после прибытия и иногда делал это впоследствии. Заметки его проповедей были включены в это издание среди его Разнообразных произведений.

Летом 1729 года Беркли покинул шумный Ньюпорт и переехал в тихую долину в глубине острова. Там он купил ферму и построил дом, который назвал Уайтхолл. В этом уединённом месте, окружённом садами и рощами, он прожил более двух лет. Это были годы семейного счастья и плодотворных занятий, которые он не мог позволить себе с тех пор, как покинул Дублин в 1713 году.

Уайтхолл до сих пор можно увидеть, он стоит в трёх милях от Ньюпорта, чуть в стороне от дороги. Дом построен из дерева. Одна из комнат, вероятно, служила библиотекой. С юго-запада открывался вид на океан, а вокруг царила тишина, которая помогала Беркли отвлечься от тревог.

Беркли не мог оставить Уайтхолл, даже когда его друзья из Бостона звали его в гости. В этом доме он писал диалоги «Алкифрона». В них он размышлял о философии и жизни на Род-Айленде. Традиция гласит, что многие идеи «Алкифрона» родились под Висячими скалами, откуда открывается вид на пляж и океан. Кресло, в котором Беркли сидел в этой уютной аллее, до сих пор хранится как реликвия.

Хотя Беркли предпочитал уединение Уайтхолла, он иногда выходил в общество Ньюпорта. Вскоре после переезда он основал клуб, который стал основой для Библиотеки Редвуда – важного учреждения города. В его доме собирались миссионеры Новой Англии.

Одним из первых гостей Беркли стал преподобный Сэмюэль Джонсон. Он был миссионером в Стратфорде и независимым мыслителем. Джонсон стал одним из двух современных представителей философии в Америке наравне с Джонатаном Эдвардсом, пастором в Нортгемптоне. Оба они разделяли идею, что материальный мир имеет значение и играет важную роль в жизни человека.

Похоже, что книга Беркли «Начала» уже была у Джонсона. Когда он узнал о приезде философа, то поспешил его навестить. Так началась их переписка, которая продолжалась всю жизнь.

Для Джонсона идея несуществования материи не была парадоксом. Он считал, что за реальным миром, который мы видим, нет никакой нереализуемой субстанции или силы. Мы знаем о мире только через наши чувства, и это знание помогает нам понять существование других людей и вездесущее Провидение Бога. Джонсон ясно и убедительно изложил свои идеи, что сделало его одним из самых выдающихся американских мыслителей.

Всё это время тучи сгущались над уединённой жизнью в Уайтхолле. В июне 1729 года Беркли объяснил Персивалю причины и необходимость своего тайного отъезда из Англии:

«Прежде чем покинуть страну, я оказался в затруднительном положении. Если бы я остался, поползли бы слухи (которые, как я узнал, уже начали распространяться), что я отказался от своей идеи после всех хлопот и расходов, которые она принесла мне и моим друзьям. С другой стороны, если бы я попрощался с друзьями, даже те, кто поддерживал меня, осудили бы мой поспешный отъезд за границу до получения королевского одобрения. Поэтому я был вынужден уехать тайно, как и сделал это, рискуя длительным зимним путешествием. Ничто меньшее не могло бы убедить мир в моей серьёзности после слухов, которые, как я знал, распространялись».

Месяцы сменялись, но обещание Уолпола не выполнялось. В марте 1730 года он рассказывает лорду Персивалю: «Я жду здесь с тревогой, пока не узнаю, на что могу положиться или какой курс выбрать. С одной стороны, я не верю, что Двор обманет бедного священника, полагающегося на хартии, гранты и обязательства. С другой – я не вижу никаких шагов к выплате денег». Позже он пишет: «Меня бы не волновали насмешки европейских острословов, если бы мой Колледж процветал. Но я признаю, что разочарования в этом деле почти сломили меня, отразившись на здоровье и духе. Если бы основание Колледжа для распространения религии и знаний в Америке было глупой идеей, министры и Парламент не дали бы ему такой поддержки. Но если после всей этой поддержки те, кто обязался его финансировать и защищать, позволили ему заглохнуть, разочарование будет моим, а порицание – их».

Наконец, неопределённость закончилась. Епископ Лондонский Гибсон настаивал на ответе от Уолпола. «Если вы спрашиваете меня как министра, – ответил он, – я заверяю вас, что деньги будут выплачены, как только это будет удобно для общества. Но если вы спрашиваете меня как друга, должен ли Дин Беркли оставаться в Америке в ожидании выплаты двадцати тысяч фунтов, я советую ему возвращаться домой в Европу и оставить свои ожидания». Так в 1731 году премьер-министр Англии разрушил проект, который десять лет назад был задуман с энтузиазмом и при его поддержке.

Через несколько месяцев после тяжёлого удара судьбы Беркли, его жена и маленький Генри покинули островной дом. Осенью 1731 года они отплыли из Бостона и в феврале следующего года оказались в Лондоне. Так завершился романтический эпизод Род-Айленда, связанный с идеалом христианской цивилизации, который до сих пор трогает сердца и будоражит воображение, когда мы оглядываемся на восемнадцатый век.

Из всех, кто высаживался на американский берег, ни один не был движим столь чистым и самоотверженным духом. Америка ещё долго будет помнить визит Беркли, который придал ей ореол выдающегося имени и связал с религиозной преданностью величественному идеалу, пусть и пытались воплотить его неосуществимыми средствами.

Реформировать Новый Свет и, в конечном счёте, человечество через Колледж на острове в Атлантике, в шестистах милях от Америки, когда индейцы, которых планировалось цивилизовать, обитали в основном в глубине континента и ни одного на Бермудах, казалось донкихотством. Удивительно, что это изначально поддерживали британский Двор и Парламент, что является данью гению проектировщика. Возможно, Беркли был слишком подвержен идее лорда Персиваля о необходимости вмешательства Короны для реализации проекта.

Однако косвенное влияние американского вдохновения Беркли ощущается во многих аспектах интеллектуальной и духовной жизни континента на протяжении последних полутора веков, особенно благодаря импульсу, данному академическому образованию. Как пишет американский автор, «методами, отличными от тех, что планировал Беркли, и путями более разнообразными, чем он мог себе представить, он с тех пор добился, и будет продолжать добиваться, по крайней мере части результатов, которых он стремился достичь, основывая свой университет».

Это старая история, вновь напоминающая о трагедии Промысла, более мудрого, чем человеческое предвидение. Бог дарует победу Своему верному слуге, даже когда тот терпит поражение. Американская Империя, какой мы её видим сейчас, с её безграничным благотворным влиянием, является, по крайней мере, несовершенной реализацией мечты Беркли.

Штаб-квартира Беркли более двух лет находилась в Лондоне, на Грин-стрит, после его возвращения в Англию в 1732 году. Переписка с лордом Персивалем обрывается на Род-Айленде. О двух годах в Лондоне можно узнать лишь из писем к Прайору и Джонсону, где он говорит о плохом здоровье и менее оптимистичном настроении. Светская жизнь, которая привлекала его раньше, теперь казалась менее интересной, даже несмотря на то, что старые друзья оставались рядом. Свифт навсегда покинул Англию, а Стил последовал за Аддисоном в могилу.

Гей, общий друг Беркли и Попа, умер вскоре после возвращения с Род-Айленда, и Арбетнот приближался к своему концу в Хэмпстеде. Сэмюэль Кларк ушёл из жизни, когда Беркли был в Уайтхолле; но Секер теперь занимал ректорство Сент-Джеймса, а Батлер был в учёном уединении на Уире; в то время как Поп был в Туикенхэме, публикуя свой «Опыт о человеке», принимая визиты Болингброка или навещая лорда Батёрста в Сайренсестер-парке. Королева Каролина тоже проводила свои приёмы в Кенсингтоне; но «те, кто воображает (как ты пишешь)», – говорит он Прайору в январе 1734 года, «что я всё это время наводил здесь связи, никогда не поверят (что есть самая истина), что я не был при Дворе или у министра, кроме одного раза за эти семь лет. Забота о моём здоровье и [стр. lxi] любовь к уединению возобладали над какой бы то ни было ambition, которая могла бы достаться на мою долю». Есть намёк на визит в Оксфорд, на торжествах в 1733 году, когда его друг Секер получил почётную степень.

Вскоре после того, как он обосновался в Лондоне, плод его исследований в Род-Айленде был представлен миру в «Семи диалогах Алкифрона, или Мелком философе». Здесь философское вдохновение его ранних лет направлено на поддержание веры в Божественный Нравственный Порядок и в христианское Откровение. «Алкифрон» – самое длинное и, пожалуй, наиболее отделанное в литературном отношении его произведение, непревзойденное в живых чертах иронии и сатиры. Однако если рассматривать его как философское оправдание религии в противовес современному агностицизму, то можно склониться к суждению мистера Лесли Стивена, что это «наименее достойное восхищения из всех достойных восхищения произведений его автора». Как мы видели, секта вольнодумцев рано стала объектом насмешек и сарказма Беркли. Они претендовали на широкое интеллектуальное видение, но были слепы к глубоким реальностям вселенной; они приписывали исключительно себе свободу мысли, хотя их мышление было ограничено узкими рамками наших чувственных данных. «Трактат о принципах человеческого знания», «Три разговора между Гиласом и Филонусом» и «О движении» его ранних лет были предназначены для того, чтобы ясно выявить абсолютную зависимость мира, предстающего нашим чувствам, от Вездесущего Духа; и необходимое подчинение всех изменений в нашем окружении непосредственному действию или провидению Бога. Хвастливое «вольнодумство» было на самом деле узким атеизмом, так он полагал, в котором бессмысленная Материя узурпировала место, принадлежащее по праву разума Богу, и он использовал разум, чтобы раскрыть Всемогущий Разум в и за феноменами, предстающими чувствам в бессильной природной последовательности.

Причины широко распространенного нравственного разложения Старого Света, которые так глубоко затронули Беркли, по-видимому, были заново осмыслены им во время уединенной жизни в Род-Айленде. Упадок нравов объяснялся обожествлением Материи: вытекающая из этого жизнь чувственных удовольствий объясняла упадок религии. То, что порок вреден, вольнодумцы вроде Мандевиля доказывали как вульгарное заблуждение и предлагали ошибочную демонстрацию его полезности. То, что добродетель внутренне прекрасна, учил Шефтсбери; но Беркли считал, что отвлеченная красота, которой довольствовались «мелкие философы», не способна побудить обычных людей к самопожертвующим действиям; ибо это предполагает преданность Совершенной Личности, которой добро в конечном счете воздается. Одна лишь религия вдохновляет более широкую и высокую жизнь, представляя распределительное правосудие, олицетворенное на троне вселенной, вместо абстрактной добродетели.

Переломный момент в «Алкифроне» – в видении человеком Бога. Это настойчиво проводится в Четвертом диалоге. Вольнодумец утверждает, что «понятие о Божестве или некоей невидимой силе есть из всех предрассудков самый непобедимый; самый яркий пример веры без основания для веры». Он требует доказательства – «такого доказательства, какого каждый здравомыслящий человек требует от факта… Если бы кто-то спросил, почему я верю, что существует король Великобритании? Я мог бы ответить: потому что я видел его. Или король Испании? Потому что я видел тех, кто видел его. Но что до этого Царя царей, я не видел Его сам, и никто другой, кто когда-либо видел Его». На что Эвфранор отвечает: «Что, если окажется, что Бог действительно говорит с человеком; удовлетворит ли это вас? Что, если станет ясно, что Бог говорит с людьми через посредство и использование произвольных, внешних, чувственных знаков, не имеющих ни сходства, ни необходимой связи с вещами, которые они обозначают и на которые указывают; если окажется, что бесчисленными комбинациями этих знаков нам открывается и становится известным бесконечное разнообразие вещей; и что мы тем самым наставляемся или информируемся об их различных природах; что нас учат и увещевают, чего избегать и к чему стремиться; и направляют, как регулировать наши действия и как действовать в отношении вещей, удаленных от нас, как во времени, так и в пространстве: удовлетворит ли это вас?» Соответственно, Эвфранор приступает к тому, чтобы показать, что Видимая Природа есть Язык, на котором Универсальная Сила, непрерывно действующая, говорит с нами всеми, способом, сходным с тем, как наши ближние говорят с нами; так что у нас есть столько же (даже больше) оснований верить в существование Универсальной Личности, которая является Говорящим, сколько у нас есть оснований верить в существование окружающих нас людей; которые становятся известны нам, когда они тоже используют чувственные символы, в словах и действиях, через которые мы обнаруживаем, что мы не одиноки во вселенной. Ибо люди – действительно живые духи: их тела – лишь знак их духовной личности. И так же обстоит с Богом, Который также открывается в видимом мире как Дух. «В строгом смысле, – говорит Эвфранор, – я не вижу Алкифрона, но лишь такие видимые знаки и приметы, которые предполагают и выводят существование той невидимой мыслящей субстанции или души. Точно так же, таким же самым образом, мне кажется, что, хотя я не могу очами плоти узреть невидимого Бога, все же я в строжайшем смысле вижу и воспринимаю всеми моими чувствами такие знаки и приметы… которые предполагают, указывают и демонстрируют невидимого Бога столь же достоверно и, по крайней мере, с той же очевидностью, как и любые другие знаки, воспринимаемые чувствами, предполагают мне существование вашей души, духа или мыслящего принципа; в чем я убежден лишь немногими знаками или эффектами и движениями одного маленького организованного тела; тогда как я во все времена и во всех местах воспринимаю чувственные знаки, которые доказывают бытие Бога». Короче говоря, Бог есть живая Душа Вселенной; как вы и я есть живые души, которые поддерживают наши тела и их органы в значимом движении. Мы можем истолковать характер Бога в истории вселенной, подобно тому как мы можем истолковать характер нашего ближнего, наблюдая его слова и внешние действия.

Алкифрон был потрясен. «Вы удивлены, узнав, что Бог всегда рядом с нами и что мы живем, движемся и существуем благодаря Ему?» – спросил Эвфранор. «Вы, кто раньше считал странным, что Бог покинул бы мир без свидетелей, теперь находите странным, что Его свидетельство так полно и ясно», – продолжил он. «Да, это правда», – ответил Алкифрон. «Я никогда не думал, что можно видеть Бога так же ясно, как любого человека, и что Он ежедневно обращается к нам на понятном и ясном языке».

Хотя это рассуждение удовлетворило Алкифрона, другие могут счесть его неубедительным. То, как человек способен обнаружить существование других лиц и даже значение конечной личности, сами по себе вопросы, полные спекулятивных трудностей. Но, оставляя это в стороне, аналогия между отношением человеческого духа к его телу и отношением Вездесущего и Всемогущего Духа к Вселенной вещей и лиц несостоятельна в нескольких отношениях. Предполагается, что Бог постоянно творит мир постоянным и непрерывным Провидением, и Его Всеведение объемлет все его конкретные отношения: тело человека не находится в абсолютной зависимости от его собственной силы и попечения; и даже его научное знание о нем, в нем самом и его отношениях, скудно и несовершенно, так как его власть над ним ограничена и обусловлена. Затем то немногое, что человек постепенно узнает о том, что происходит в окружающей вселенной, зависит от его чувств: Всеведение объемлет Беспредельность и Вечность (так мы полагаем) в единой интуиции. Наши тела, более того, суть видимые вещи: вселенная, этот организм Бога, наполнена лицами, чему нет соответствия внутри организма, который открывает одного человека другому.

Но это не все. После того как Эвфранор нашел, что Универсальная Сила есть Универсальный Дух, это все еще неадекватный Бог; ибо что мы хотим знать, так это то, какой это Дух. Является ли Бог всемогущим или ограниченным в силе, рассматриваемый этически, справедливым или несправедливым в Своем обращении с лицами; добрым или злым, согласно высшему достигнутому пока понятию добра; Богом любви или всемогущим дьяволом? Я вывожу характер моего ближнего из его слов и действий, явленных чувствам в постепенном внешнем раскрытии его жизни. Меня просят вывести характер Вездесущего Духа из Его слов и действий, проявленных во вселенной вещей и лиц. Но мы не должны приписывать Причине больше, чем она открывает о себе в своих следствиях. Бог и люди alike познаются по производимым ими эффектам. Универсальная Сила, на этом условии, праведна, справедлива и любяща в той степени, в какой эти концепции подразумеваются в Его видимом воплощении: утверждать больше или иное, чем это, на основе одной лишь аналогии, – значит либо предаваться безосновательным догадкам, либо слепо подчиняться догме и авторитету.

Теперь вселенная, насколько она входит в сферу человеческого опыта на этой планете, полна страдания и нравственного беспорядка. «Религиозная гипотеза» совершенно праведного и благожелательного Бога предлагается здесь, чтобы объяснить явления, которые вселенная представляет нам. Но означают ли они точное распределительное правосудие? Не кажется ли видимая природа по видимости жестокой и неумолимой? Если мы выводим жестокость в характере человека, потому что его телесные действия причиняют незаслуженные страдания, не должны ли мы, по этой аналогии, подобным же образом вывести относительно характера Высшего Духа, проявляемого в прогрессивной эволюции универсального организма?

Мы находим невозможным определить с абсолютной уверенностью характер даже наших ближних, из их несовершенно истолкованных слов и действий, так что каждый человек в большей или меньшей степени есть загадка для своих собратьев. Загадка углубляется, когда мы пытаемся прочесть характер животных – истолковать мотивы, определяющие открытые действия собак или лошадей. И если бы мы были способны общаться видимыми знаками с обитателями других планет, с каким гораздо большим трудом мы бы делали выводы из их видимых действий относительно их характера? Но если это так, когда мы используем данные чувств для прочтения характера конечных лиц, как же бесконечно должна быть трудна задача прочтения характера Вечного Духа, в и через постепенную эволюцию вселенной вещей и лиц, которая в этом рассуждении предполагается Его телом; и история той вселенной – факты Его биографии, в и через которые Он вечно открывает Себя! Ибо мы ничего не знаем о безначальном и бесконечном. Вселенная лиц предполагается не имеющей конца; и я не знаю, почему ее эволюция должна предполагаться имевшей начало, или что вообще было время, когда Бог был не проявлен для конечных лиц.

Обратимся ли мы в этих обстоятельствах с Эвфранором, в Пятом и Шестом диалогах, к объявленному откровению характера Универсального Разума, представленному в чудесном откровении, вдохновенными пророками и апостолами, которые выдвигаются как авторитеты, способные говорить безошибочно о характере Бога? Если весь ход природы, или бесконечная эволюция событий, есть Божественный Дух, явленный в вездесущей деятельности, то какое место остается для какого-либо иного, менее регулярного откровения? Вселенная общего опыта, подразумевает Беркли, по сути чудесна и, следовательно, абсолютно совершенна. Совместимо ли со справедливостью, благожелательностью и любовью к добру во всех нравственных агентах ради него самого, что христианское откровение было так долго отложено и до сих пор так неполно известно? Не является ли существование порочных лиц на этой или любой другой планете, порочных людей или дьяволов, темным пятном в видимой жизни Бога? Не означает ли совершенная доброта в Боге восстановление доброты в людях, ради нее самой, независимо от их заслуг; и не должна ли Всемогущая Доброта, бесконечно противоположная всякому злу, либо обратить к доброте все существа во вселенной, которые сделали себя дурными, либо же избавить вселенную от их вечного присутствия во все возрастающей порочности?

Скептическая критика, подобная этой, нашла отражение в философских размышлениях более позднего периода, чем у Беркли и Алкифрона. Она прослеживается у Дэвида Юма и Вольтера, а также в агностицизме девятнадцатого века. Возможно, Эвфранор был слишком поспешен, принимая на веру существование Бога, чей характер, по его мнению, должен был определяться природой и человеком. Но разве не стоит нам искать истоки достоверного опыта глубже, чем данные чувственного восприятия? Не следует ли нам обратить внимание на предпосылки, которые мы сознательно или неосознанно принимаем как данность во всех наших взаимодействиях с окружающей средой?

На одном лишь физическом рассуждении, подобном эвфраноровскому, праведная любовь Бога есть неоправданный вывод, и она даже, кажется, противоречит видимым фактам, представленным в истории мира. Но если Всемогущая Доброта должна априори приписываться Универсальному Разуму, как необходимое условие для того, чтобы человек имел надежное взаимодействие любого рода с природой; если это есть первичный постулат, необходимый для существования истины любого рода – тогда «религиозная гипотеза», что Бог есть Добро, согласно высшему понятию добра, есть не безосновательная фантазия, но фундаментальное предприятие веры, в котором человек должен жить. Она должна стоять в разуме; если только не может быть продемонстрировано, что смешение добра и зла, которое представляет вселенная, необходимо противоречит этой фундаментальной предпосылке: и если так, то человек потерян в пессимистическом пирронизме и не может утверждать ничего ни о чем.

Религиозный альтруизм, однако неадекватный, который Беркли предложил в «Алкифроне», наделал некоторого шума в время своего появления, хотя его теистический аргумент был слишком тонок, чтобы быть популярным. Концепция видимого мира как Божественного Визуального Языка была «встречена насмешками теми, кто делает насмешку испытанием истины», хотя с тех пор она проложила себе путь. «Я не видел декана Беркли, – пишет поэт Гей Свифту в мае после возвращения Дина и вскоре после появления «Алкифрона», – но я читал его книгу и многими частями восхищаюсь; но в целом думаю с вами, что она слишком спекулятивна». Уорбертон, восхищаясь Беркли, не мог постичь его философию, а Хоадли проявил менее дружелюбный дух. «Письмо от сельского священника», приписываемое лорду Херви, «Спорусу» Попа, было одной из нескольких скоропреходящих атак, которые встретил «Мелкий философ» в год после его появления. Три других критика, более достойных рассмотрения, упомянуты в одном из писем Беркли из Лондона его американскому другу Джонсону в Стратфорде: «Что до книги епископа Корка и другой книги, на которую вы ссылаетесь, автором которой является некий Бакстер, обе они здесь очень мало учитываются; по каковой причине я не принимал их в публичное внимание. Отвечать на возражения, уже отвеченные, и повторять те же вещи, есть задача как ненужная, так и неприятная. И я не обратил бы внимания на то Письмо о зрении, если бы оно не было напечатано в газете, что придало ему ход и распространило его по королевству. Кроме того, я обнаружил, что теория зрения была несколько темна для большинства людей; по каковой причине я не был недоволен возможностью объяснить ее». Объяснение было дано в «Теории визуального языка, защищенной» в январе 1733 года, как дополнение к «Алкифрону». Его пятно – тон полемической горечи, направленной против Шефтсбери.

Хотя Беркли «не принимал в публичное внимание» книгу «епископа Корка», она затрагивала великий вопрос, который периодически пробуждал полемику и был поводом для взаимного непонимания среди полемистов прошлых веков. «Познаваем ли Бог человеком; или религия должна быть посвящением объекту, который непознаваем?» В одном из своих первых писем лорду Персивалю, как мы видели, Беркли высказал порицание по поводу проповеди архиепископа Дублинского, которая, казалось, отрицала, что у Бога есть доброта или разумение, так же как и ступни или руки. Несколько схожее мнение приписывалось епископу Брауну в его ответе Толанду, а впоследствии в 1728 году в его «Процедуре и пределах человеческого понимания».

Это задевало за живое конечное представление Беркли о вселенной, как реализуемой только в, и, следовательно, необходимо зависимой от, живой мысли. Мы вспоминаем знаменитую аналогию Спинозы. Если вездесущий и всемогущий Разум, на котором настаивал Эвфранор, может быть назван «разумом» лишь метафорически и может быть назван «добрым» лишь тогда, когда термин используется без человеческого значения, то может показаться безразличным, имеем ли мы непознаваемую Материю или непознаваемый Разум в корне вещей и лиц. Оба есть пустые слова. Сила, универсально действующая, одинаково непостижима, одинаково непригодна быть объектом поклонения в конечном предприятии веры, используем ли мы термин Материя или термин Разум. Вселенная не объяснена и не поддерживается «разумом», который есть разум лишь метафорически. Называть это «Богом» – значит утешать нас пустой абстракцией. Самый мелкий философ готов согласиться с Алкифроном, что «есть Бог в этом неопределенном смысле»; поскольку из такого описания Бога ничего не может быть выведено относительно поведения или религии.

Епископ Корка ответил на строгие замечания Эвфранора в «Мелком философе». Он квалифицировал и объяснил свои прежние высказывания в каких-то двухстах скучных страницах своей «Божественной аналогии», которые едва ли затрагивают суть дела. Вопрос, находящийся на рассмотрении, – это тот, который лежит в основе современного агностицизма. Он был снова поднят в Британии в девятнадцатом веке, с более глубоким проникновением, сэром Уильямом Гамильтоном; за ним последовал декан Мансель, в полемике с Ф. Д. Морисом, с точки зрения архиепископа Кинга и епископа Брауна, в философском оправдании таинств христианской веры; мистером Гербертом Спенсером и Хаксли в мелкой философии, которая была углублена критикой Юмом обоснования теизма у Беркли.

«Исследование природы человеческой души» Эндрю Бакстера, упомянутое в письме Беркли Джонсону, появилось в 1733 году. В нем есть глава о «Схеме декана Беркли против существования Материи и Материального мира», которая заслуживает упоминания, поскольку является самым ранним обстоятельным критическим разбором Нового принципа, хотя к тому моменту он был представлен миру уже более двадцати лет. Название главы показывает неполное понимание Бакстером положения, которое он пытается опровергнуть. Оно наводит на мысль, что Беркли доказывал несуществование вещей, которые мы видим и осязаем, вместо того чтобы доказывать их необходимую зависимость от или подчиненность воспринимающему Сознанию, поскольку они являются конкретными реальностями. Более того, Бакстер был шотландцем; и его критика интересна как предвестник затянувшегося обсуждения «теории идей» Ридом и его друзьями, а позже – Гамильтоном. Но книга Бакстера не была первым признаком влияния Беркли в Шотландии. Дугалд Стюарт сообщает нам, что «новизна парадокса Беркли очень сильно привлекла внимание группы молодых людей, в то время проходивших обучение в Эдинбурге, которые создали Общество с особой целью – попросить у него разъяснения некоторых частей его теории, которые казались им выраженными неясно или двусмысленно. К этой переписке добрый и превосходный прелат, кажется, отнесся со всяческим поощрением; и мне рассказывали из самых надежных источников, что он имел обыкновение говорить, что его рассуждения нигде не были поняты лучше, чем этим клубом молодых шотландцев». Таким образом, сначала через это Общество, а затем через Юма и Рида, Беркли стоит у истоков философии в Шотландии.

Два года, проведенные в Лондоне в состоянии неважного здоровья и занятий писательским трудом, подводят итог тому, что можно назвать американским периодом жизни Беркли. В начале 1734 года письма к Прайору открывают новую веху в его истории. Он был назначен епископом Клойна на юге Ирландии, и теперь нам предстоит последовать за ним в отдаленный регион, который стал его домом на восемнадцать лет. Интерес королевы-философа и, возможно, некоторая компенсация за разочарование с Бермудами могут объяснить появление метафизического и социального идеалиста в месте, где он сиял как звезда первой величины в Ирландской церкви восемнадцатого века.

III. Поздние годы (1734-1753).

В мае 1734 года Беркли стал епископом Клойнским в церкви Святого Павла в Дублине. В Ирландии он появлялся редко, за исключением редких визитов, и провел там более двадцати лет. Вернувшись, он почти два десятилетия провел в уединении в своей отдаленной епархии. Эта жизнь соответствовала его склонности к созерцанию, которая зародилась в Род-Айленде. Его епархия включала восточную и северную части графства Корк. На западе она граничила с гаванью Корка, на востоке – с живописной Блэкуотер и горами Уотерфорда. Южная граница проходила по морю, которое находилось всего в двух милях от епископской резиденции в Клойне.

Как только он обосновался, он возобновил учебу «с неослабевающим вниманием», но по-прежнему при неважном здоровье. Путешествия стали для него обременительными, и в Клойне он был почти так же удален от мыслящего мира, как и в Род-Айленде. Корк занял место Ньюпорта; но Корк находился в двадцати милях от Клойна, тогда как Ньюпорт был всего в трех милях от Уайтхолла. Его соседом-епископом в Корке был епископ Браун, критик «Алкифрона». Айзек Джервис, впоследствии декан Туама, часто оживлял «дом священника» в Клойне своим остроумием и связями с большим светом. Секер, епископ Бристольский, и Бенсон, епископ Глостерский, время от времени обменивались с ним письмами, а переписка, как и прежде, поддерживалась с Прайором в Дублине и Джонсоном в Стратфорде. Но нет никаких следов общения со Свифтом, доживавшим свою несчастную старость, или с Попом, почти единственным оставшимся в живых представителем блистательного общества прежних лет. Нам действительно рассказывают, что красота Клойна была так описана пером, которое в былые дни описывало Искью, барду из Твикенема, что Поп был почти готов посетить его. И в письме от Секера в феврале 1735 года содержится такой отрывок: «Ваш друг мистер Поп публикует небольшие стихотворения то и дело, полные большого остроумия и немалой едкости». «Наш общий друг, доктор Батлер, – добавляет он, – почти завершил серию размышлений о достоверности религии, основанной на ее аналогии с устройством и ходом природы, которые, я верю, в свое время вы прочтете с удовольствием». «Аналогия» Батлера появилась в следующем году. Но я не нашел следов переписки между Беркли и их «общим другом»; двумя самыми знаменитыми религиозными мыслителями англиканского вероисповедания.

Когда Беркли покидал Лондон в 1734 году, он находился на пороге спора, который казался математическим, но на самом деле был метафизическим. Вдохновением для него послужил Седьмой диалог из «Алкифрона». В одном из писем к Прайору он признался, что из-за болезни не мог читать, но его мысли оставались ясными. Чтобы отвлечься, он размышлял о математических вопросах, которые могли привести к важным открытиям. Результатом этих размышлений стал «Аналитик». Вскоре разгорелась полемика с участием ведущих математиков. «Mathematica exeunt in mysteria» могло бы стать девизом «Аналитика». В нем Беркли доказывает, что предпосылки в математике так же таинственны, как и у теологов и метафизиков.

Математики не могут перевести на совершенно понятный язык мысли свои собственные доктрины о флюксиях. Если знание человеком Бога коренится в тайне, то то же самое можно сказать и о математическом анализе. Чистая наука в конечном счете теряется в положениях, которые полезно регулируют действие, но которые не могут быть постигнуты. Такова основная мысль аргумента в «Аналитике»; но, возможно, склонность Беркли к крайним выводам и к словесным парадоксам завела его на сомнительные позиции в полемике, порожденной «Аналитиком». Вместо конечной несовершенной постижимости он, кажется, приписывает ньютоновским флюксиям абсолютное противоречие. Бакстер в своем «Исследовании» утверждал, что вещи в книге Беркли «Принципы» заставили автора «подозревать, что даже математика может оказаться не слишком надежным знанием в своей основе». Метафизический аргумент «Аналитика» был скрыт в облаке математики.

Общественное положение Ирландии привлекло внимание Беркли почти сразу после того, как он обосновался в Клойне. Его окружало большое коренное ирландское население и небольшая группа английских колонистов. Туземцы, долгое время управляемые в интересах чужеземцев, так и не научились проявлять инициативу и управлять собой. Самостоятельность, которую Беркли проповедовал пятнадцать лет назад как средство «предотвращения гибели Великобритании», была в Ирландии еще более необходима, где пренебрегали простейшими принципами социальной экономии. Это было положение дел, способное взволновать того, кто был слишком независим, чтобы позволить ограничить свои устремления обычными рамками ирландского епископата, и кто не мог забыть излюбленный нравственный принцип своей жизни.

Социальный хаос в Ирландии стал поводом для того, что для некоторых может оказаться самым интересным из произведений Беркли. Его мысли характерным образом нашли выход в серии проницательных практических вопросов. Первая часть «Вопрошающего» появилась в 1735 году анонимно, под редакцией доктора Маддена из Дублина, который вместе с Прайором недавно основал Общество для поощрения промышленных искусств в Ирландии. Вторая и третья части были опубликованы в течение двух последующих лет. «Речь к магистратам, вызванная чрезвычайным распутством и безрелигиозностью времени», появившаяся в 1736 году, была еще одной попыткой с той же филантропической целью. И единственный значительный перерыв в его уединенной жизни в Клойне за восемнадцать лет проживания там произошел, когда он на несколько месяцев отправился в Дублин в 1737 году, чтобы послужить на благо Ирландии в Ирландской палате лордов.

Его метафизика, поначалу встреченная насмешками, теперь начинала получать более серьезное отношение. Шотландец уже признал ее. В 1739 году другой, более знаменитый шотландец, Дэвид Юм, так отозвался о Беркли в одном из начальных разделов своего «Трактата о человеческой природе»: «Был поднят очень существенный вопрос об абстрактных или общих идеях – являются ли они общими или частными в представлении ума о них. Один великий философ, доктор Беркли, оспорил общепринятое мнение по этому particular вопросу и утверждал, что все общие идеи суть не что иное, как частные идеи, присоединенные к определенному термину, который придает им более широкое значение и заставляет их при случае вызывать в памяти другие индивиды, им подобные. Я считаю это одним из величайших и наиболее ценных открытий, сделанных в последние годы в республике словесности». Не похоже, чтобы Беркли слышал о Юме.

В это время его начала занимать любопытная тема. Годы после 1739-го были годами страданий в ирландской епархии. Это было время голода, за которым последовали широко распространенные болезни. Его переписка полна упоминаний об этом. Это имело последствия, важные на долгое время. Окруженный болезнями, он размышлял о средствах лечения. Опыт в Род-Айленде и среди американских индейцев подсказал целебные свойства дегтя. Дальнейшие эксперименты с дегтем, combined с размышлениями и множеством любопытных чтений, углубили и расширили его метафизическую философию. Деготь в его экспериментах и мыслях как бы вырос в Панацею для здоровья организма, от которого, между тем, зависит живой человеческий разум. Эта естественная зависимость здоровья от дегтя навела на мысли о взаимозависимости всех вещей, а затем о непосредственной зависимости всего в природе от Вездесущего и Всемогущего Разума. Живой Разум, лежащий в основе феноменов вселенной, начал осмысляться в новом свете. С момента его возвращения к жизни мысли в Род-Айленде он погрузился в платоническую и неоплатоническую литературу, а также в книги мистического богословия, поощряемый, возможно, приписываемой его жене склонностью к мистицизму. Своеобразная изобретательность связала научные эксперименты и предписания с идеализмом Платона и Плотина. Естественный закон, согласно которому дегтярная вода является универсальным restorative средством, заставил его разум работать над вопросом о имманентности живого Разума. Он размышлял о лекарстве, столь универсально полезном, и ему пришла в голову мысль, что оно, должно быть, естественным образом заряжено «чистым невидимым огнем, самым тонким и упругим из тел и жизненным элементом вселенной»; и вода могла быть естественной причиной, которая позволяет этому элементарному огню извлекаться из дегтя и передаваться растительным и животным организмам. Но жизненный огонь мог быть лишь естественной причиной; которая, по правде говоря, вовсе не есть действующая причина, но лишь знак божественной действенности, передаваемой через мир чувств: истинной причиной этого и всех других природных эффектов должен быть имманентный Разум или Разумность, в котором мы все участвуем; ибо в Боге мы живем, и движемся, и существуем.

Мысль Беркли достигает кульминации в его произведении «Сирис». Эта книга, вышедшая в 1744 году, представляет собой «Цепь философских размышлений и исследований о достоинствах дегтярной воды и других предметах, связанных между собой». «Сирис» произвел больше шума, чем любая другая его работа, но не из-за философии, а из-за обещаний в области медицины. Тем не менее, это был последний труд Беркли, где он попытался выразить свое видение вселенной в контексте человеческих и божественных отношений.

Сравнение «Сириса» с «Принципами» показывает, как изменился Беркли за прошедшие годы. Живая и полемическая манера «Принципов» уступает место более задумчивой и созерцательной манере, признающей ограниченность человеческого понимания перед лицом Бесконечности и Вечности.

Сравните начальные разделы Введения к «Принципам» с заключительными разделами «Сириса». Случайные данные нашего опыта теперь ощущаются как недостаточные, и происходит более или менее сознательное обоснование Целого в вечных и неизменных Идеях Разума. «Строго говоря, чувство ничего не знает. Мы действительно воспринимаем звуки слухом и знаки зрением. Но мы не говорим, что понимаем их… Чувство и опыт знакомят нас с ходом и аналогией явлений и природных эффектов: мысль, разум, интеллект вводят нас в знание их причин… Принципы науки не являются ни объектами чувства, ни воображения: интеллект и разум суть единственные надежные проводники к истине». Таким образом, оказывается, что зыбкая основа более ранней мысли нуждается в опоре в интеллектуальной и нравственной вере, которая должна быть задействована во всех разумных человеческих взаимодействиях с феноменами, представленными во вселенной.

Неадекватное представление о Боге лишь как о Духе или Личности, верховной среди духов или личностей, в и через которых реализуется материальный мир, мысль, пронизывающая «Алкифрона», уступает место в «Сирисе» мысли о Боге как о бесконечной вездесущей Основе, или конечной поддерживающей Силе, имманентной в Природе и Человеке, с которой Беркли познакомился в неоплатонической и александрийской метафизике. «Объединяя Бога и творения в одном общем понятии, мы можем сказать, что все вещи вместе (Бог и вселенная Пространства и Времени) составляют Одну Вселенную, или τὸ Πᾶν. Но если бы мы сказали, что все вещи составляют Одного Бога, это было бы ошибочным понятием о Боге; но не amounted бы к атеизму, до тех пор пока Разум или Интеллект признавался бы τὸ ἡγεμονικόν, или правящей частью… Не будет справедливо навешивать ярлык атеизма на тех философов, которые придерживаются учения о τὸ Ἕν». Именно так он теперь рассматривает Бога. Метафизика и теология, соответственно, едины.

В «Сирисе» мир не объясняют через объединяющий Разум. Мы по-прежнему задаемся вопросом, что такое истина и доброта в сердце всего. Ведь в человеческом понимании они меняются вместе с развитием интеллекта и совести. Omnia exeunt in mysteria – такова финальная мысль «Сириса». Реальность слишком сложна для нашего понимания. Ее следует оставить всеведению, она превосходит наш разум и среднее человеческое восприятие. Человек должен принять, что его жизнь – это вера, которая может расти через поколения, но никогда не станет полным знанием.

«В этом состоянии мы должны быть удовлетворены тем, чтобы извлечь максимум из тех проблесков, которые нам доступны. Это замечание Платона в его «Теэтете», что пока мы сидим спокойно, мы не становимся мудрее; но войдя в реку и двигаясь вверх и вниз, есть способ обнаружить ее глубины и отмели. Если мы будем упражняться и проявлять активность, мы можем даже здесь кое-что открыть. Глаз от долгой привычки начинает видеть даже в самой темной пещере; и нет предмета столь темного, чтобы мы не могли различить какой-то проблеск истины, долго вглядываясь в него. Истина – это требование всех, но игра немногих. Конечно, там, где она является главной страстью, она не уступает вульгарным заботам и взглядам; и не довольствуется небольшим пылом в раннюю пору жизни: пору, возможно, подходящую для pursuit, но не столь подходящую для взвешивания и пересмотра. Тот, кто хочет добиться реального прогресса в знании, должен посвятить свой зрелый возраст так же, как и свою юность, поздний урожай так же, как и первые плоды, алтарю Истины». Таков был Беркли, и таковы были его последние слова в философии. Они могут навести на мысль об отношении Бэкона, когда он, с другой точки зрения, отказывается от исчерпывающей системы: «Я положил начало работе: судьба человеческого рода даст исход. Ибо задуманное – не просто счастье спекуляции, но реальное дело и судьбы человеческого рода».

В то время как центральная мысль Беркли на протяжении всей его жизни связана с Богом как единственным вездесущим и всемогущим Промыслительным Агентом во вселенной, он мало говорит о другом конечном вопросе, представляющем более исключительно человеческий интерес, который касается судьбы людей. То, что люди рождаются во вселенной, которая, как видимое выражение Нравственного Промысла, должна быть научно и этически надежной; определенно не способной привести человека в замешательство интеллектуально или морально, видя, что иначе ей нельзя было бы доверять в нашем конечном предприятии веры, – это одно. То, что все личности, рожденные в нее, обязательно будут продолжать жить самосознательно вечно, – это другое. Последнее не подразумевается очевидным образом в первом предположении, независимо от того, можно ли его вывести из него или же обнаружить другими средствами. Хотя среда человека по сути Божественна и целиком в мельчайших деталях Промыслительна, не может ли его тело, в своей живой организации от физического рождения до физической смерти, быть мерой продолжительности его самосознательной личности? Является ли бессмертное существование каждого человека, подобно Божьему, обязательным?

Сомнение относительно судьбы людей после их смерти, в конце девятнадцатого века, вероятно, более распространено, чем сомнение в лежащем в основе Промысле Бога и Его постоянной творческой активности; возможно, более, чем во времена Толанда, Коллинза и Тиндаля. Будущая жизнь была так привычна для воображения ранней и средневековой Церкви, а впоследствии пуританами, как у Мильтона, Беньяна и Джонатана Эдвардса, что тогда она казалась религиозному уму более реальной, чем все, что видимо и осязаемо. Привычка, полностью сформированная естественными науками, склонна рассеивать это и делать человеческую жизнь, проживаемую в условиях, совершенно чуждых ее «мелкой философии», иллюзорной.

Раздел в книге «Принципы», в котором воспроизводится общий аргумент в пользу «естественного бессмертия» человеческой души, усиленный его новым представлением о том, что означает реальность тела, является метафизическим вкладом Беркли в определение между ужасающими альтернативами уничтожения или продолжения самосознательной жизни после физической смерти. Эта тема затрагивается менее замысловатым образом в двух его статьях в «Гардиан» и в «Проповеди», произнесенной в часовне Тринити-колледжа в 1708 году, в которой откровение о бессмертии людей представлено как особое евангелие Иисуса Христа. Утверждать, как это делает Беркли в «Принципах», что люди не могут быть уничтожены при смерти, потому что они суть духовные субстанции, обладающие силами, независимыми от последовательностей природы, подразумевает допущения относительно конечных лиц, которые открыты для критики. Оправдание в разуме для нашего предприятия веры в то, что Всемогущая Доброта находится в сердце вселенной, заключается в том, что без этого предположения мы не можем иметь разумного взаимодействия, научного или иного, с миром вещей и лиц, в котором мы находим себя; ибо разум и воля тогда одинаково парализованы всеобщим недоверием. Но едва ли можно априорно утверждать, что люди или другие духовные существа во вселенной в равной степени с Богом необходимы для ее естественного порядка; так что, однажды вступив в сознательное существование, они должны всегда продолжать существовать сознательно. Не является ли философское оправдание надежды человека на бесконечную жизнь скорее этическим, чем метафизическим; основанным на той вере в справедливость и доброту Универсального Разума, которую приходится принимать как данность в каждой попытке истолковать опыт, с его смесью добра и зла, в этой быстротечной воплощенной жизни? Может ли такая жизнь, как эта, быть всем для людей во вселенной, которая, будучи по сути Божественной, должна действовать на искоренение порочности, которая сейчас делает ее тайной Всемогущей Доброты?

В мышлении Беркли о смерти, как мы видим из его эссе в «Гардиане», присутствует радостный оптимизм: уверенное ощущение нынешнего преобладания добра и, как следствие, ожидание большего добра после смерти; в отличие от тех, чей пессимистический темперамент рождает зловещую картину вечного нравственного беспорядка. Но его в остальном активное воображение редко превращает философию в размышление о смерти. Он, кажется, не упражнял себя так, как те, кто находит в перспективе оказаться в двадцать первом веке такими же, как в первом, нечто, что заставляет их ужасаться тому, что они вообще появились в этой преходящей воспринимающей жизни; или как те другие, кто отшатывается от бестелесной жизни после физической смерти, видя в ней нечто бесконечно более ужасающее, чем мысль о переносе в этом теле на другую планету или даже в материальный мир за пределами нашей солнечной системы. В одном из своих писем к Джонсону он все же приближается к теме бестелесной жизни, и характерным образом:

«Я не вижу трудности в том, чтобы представить перемену состояния, обычно называемую смертью, как без материальной субстанции, так и с ней. Для этого достаточно, чтобы мы допускали чувственные тела, т.е. такие, которые непосредственно воспринимаются зрением и осязанием; существование которых я настолько далек от того, чтобы ставить под вопрос, как это обычно делают философы, что, думаю, обосновываю его на очевидных принципах. Теперь кажется весьма легко представить, что душа существует в отдельном состоянии (т.е. свободная от тех ограничений и законов движения и восприятия, которые здесь ее стесняют) и упражняется на новых идеях без посредства этих осязаемых вещей, которые мы называем телами. Даже вполне возможно понять, как душа может иметь идеи цвета без глаза или звуков без уха».

Но хотя мы можем таким образом предположить, что будем иметь весь наш нынешний чувственный опыт в бестелесном состоянии, это не позволяет представить, как бестелесные личности могут общаться друг с другом при отсутствии всяких чувственных знаков; будь то знаки, получаемые от наших нынешних чувств, или от других чувств, данные которых мы в этой жизни не можем себе вообразить.

Энтузиазм Беркли относительно дегтярной воды сохранялся до конца его жизни и находил выход в письмах и pamphlets в поддержку его Панацеи с 1744 по 1752 год. Несмотря на это, он не забывал и о других интересах – церковных и социальных, которые он включал в свой широкий смысл слова «церковные». Восстание 1745 года под предводительством Карла Эдуарда послужило поводом для «Письма к римским католикам Клойна», характерно человеколюбивого и либерального. За ним последовало в 1749 году «Обращение к римско-католическому духовенству Ирландии» в том же духе; и эта необычная учтивость ирландского протестантского епископа была встречена теми, к кому она была обращена, в соответствующем настроении.

Трудно определить отношение Беркли к rival школам или партиям в Церкви и Государстве. Его склад был слишком своеобразным и независимым для приверженца. Некоторые из его ранних сочинений, как мы видели, вызывали подозрения в симпатиях к тори и якобитам; но его аргументы в вызвавшей подозрения «Проповеди» были таковы, что обычные тори и якобиты не могли их понять, а общий тон его слов и действий был в лучшем смысле либеральным. В религиозной мысли «Сирис» мог бы поместить его среди латитудинариев; возможно, в родстве с кембриджскими платониками. Его истинное место – во главе религиозных философов Англиканской церкви; первый, кто подготовил религиозную проблему для того света, в котором нам предлагают смотреть на вселенную современные агностики и в рамках современной концепции естественной эволюции. Он – самая живописная фигура в той англиканской succession, которая в XVII веке включает Гукера и Кедворта; в XVIII – Кларка и Батлера; а в XIX, можно ли сказать, Кольриджа, за неимением представителя в сане; хотя не следует забывать Манселя, Мориса, Мозли и Джоуэтта, а среди мирян – Айзека Тейлора: Ньюмен и Арнольд, прославленные иначе, едва ли являются представителями метафизической философии.

В последние годы в Клойне звучал более задумчивый тон. Друзья пытались вывести его из уединения, где он долгое время пребывал. Они настаивали на его праве занять пост примаса Ирландии. «Я не соперник и не претендент на это место», – сказал он Прайору. «Меня не привлекают пиры, толпы, визиты, поздние часы, незнакомые лица и суета. Для меня важнее распоряжаться своим временем, чем носить диадему».

Письма к его американским друзьям, Джонсону и Клапу, показывают, что вдохновение, приведшее его через Атлантику, не угасло. Они свидетельствуют о его влиянии на развитие американских колледжей. Он также уделял внимание домашнему образованию своих троих сыновей. Вдова Уильяма рассказывала, что он не доверял воспитание детей наемным учителям. Хотя старый и больной, он сам выполнял эту задачу. О результатах его усилий известно немного. Смерть Уильяма, его любимого сына, в 1751 году стала для него ударом. «Я человек, удалившийся от развлечений, политики, визитов и того, что мир называет удовольствием», – писал он. «У меня был маленький друг, всегда воспитанный у меня на глазах. Его живопись восхищала меня, музыка завораживала, а живой веселый дух радовал. Богу было угодно забрать его отсюда».

Старший сын, Генри, родившийся в Род-Айленде, ненадолго пережил отца. Джордж, третий сын, был предназначен для Оксфорда. Эта судьба была связана с новым проектом.

«Академико-философскую жизнь», которую он тщетно пытался обрести на Бермудах, он теперь надеялся найти для себя в городе колледжей на Изиде. «Правда в том, – писал он Прайору еще в сентябре 1746 года, – что у меня уже давно есть собственный план, в котором я предвкушаю больше удовлетворения и радости для себя, чем на той высокой должности, которой я не домогался и которой даже не желал. Больший доход не соблазнил бы меня покинуть Клойн и отказаться от моего оксфордского плана; который, хотя и отложен из-за болезни моего сына, все же я столь же intent на него и столь же решителен, как и всегда».

Последнее из имеющихся у нас писем Беркли адресовано декану Джервису. В нем выражены чувства, с которыми в апреле 1752 года он созерцал жизнь накануне своего отъезда из Клойна.

«Я подчиняюсь годам и их тяготам. Мои взгляды на мир ограниченны и узки; я лишь малая часть этого большого мира, и меня это не должно беспокоить. Я избегаю дел, особенно общения с важными людьми и участия в серьезных делах. Я предпочитаю проводить последние годы жизни в тишине и уединении. Честолюбивые планы, интриги и споры политиков, которые раньше увлекали меня, теперь кажутся пустыми и мимолетными».

Четыре месяца спустя Беркли в последний раз посетил Клойн. В августе он отправился в Оксфорд, который давно мечтал сделать своим пристанищем в старости. Когда он покинул Корк на корабле с женой, дочерью и собой, направляясь в Бристоль, слабость охватила его, и его пришлось везти дальше на конных носилках. В конце августа они прибыли в Оксфорд.

История Беркли в Оксфорде окутана туманом. По традиции, он жил на Холиуэлл-стрит, рядом с садами Нью-Колледжа и неподалеку от монастырских построек Модлин-колледжа. Этот мир изменился для него. Переезжая из Ирландии в Англию, он терял старых английских друзей. Еще до отъезда из Клойна он мог услышать о смерти Батлера в июне в Бате. Бенсон, по просьбе Секера, с любовью провел последние часы автора «Аналогии», а затем последовал за ним в августе.

Мы слышим о возобновлении учебы при улучшившемся здоровье в доме на Холиуэлл-стрит. В октябре «Сборник, содержащий несколько трактатов на различные темы», «епископа Клойнского», появился одновременно в Лондоне и Дублине. Трактаты были перепечатками, за исключением «Дальнейших размышлений о дегтярной воде», которые, возможно, были написаны до отъезда из Ирландии. Третье издание «Алкифрона» также появилось этой осенью. Но «Сирис» – последнее свидетельство его философской мысли. Сравнение «Записной книжки» и «Принципов» с «Аналитиком» и «Сирисом» дает меру его продвижения. После бойкого начала, возможно, это сравнение оставляет чувство разочарования, когда мы находим метафизику, смешанную с математикой в «Аналитике», и метафизику, смутно смешанную с медициной в «Сирисе».

Любопытно, что хотя «Трактат о человеческой природе» Дэвида Юма был к 1752 году известен миру уже тринадцать лет, а его «Исследование о человеческом познании» – четыре года, у Беркли нет никаких упоминаний о Юме. Он был непосредственным преемником Беркли в эволюции европейской мысли XVIII века. Скептическая критика Юма была применена к догматической религиозной философии Беркли, чтобы в свою очередь уступить место абстрактно-рациональной и морально-reconstructive критике Канта. Однако Юм прямо ссылается на «Алкифрона»; косвенно же – на протяжении всего религиозного агностицизма своего «Исследования», а также позднее в «Диалогах о естественной религии», в защиту «мелкой философии» с помощью более глубоких рассуждений, чем те, что удовлетворяли Лисикла и Алкифрона. Беркли, Юм и Кант – три значительные философские фигуры своего века, каждая из которых последовательно занимала верховное место в его начале, середине и поздние годы. Возможно, Рид в Шотландии сделал больше, чем кто-либо другой в его поколении, для того, чтобы сделать Беркли известным; но не за его подлинную работу в области конструктивной религиозной мысли, а за его мнимое отрицание реальности вещей, которые мы видим и осязаем.

Идеальная жизнь в Оксфорде длилась недолго. Вечером в воскресенье, 14 января 1753 года, Беркли внезапно столкнулся с тайной смерти. «Когда он сидел с моей матерью, моей сестрой и со мной, – писал его сын Джонсону в Стратфорд в октябре, – внезапно, без малейшего предварительного предупреждения или боли, он был вознесен для наслаждения вечными наградами; и хотя все возможные средства были немедленно использованы, никаких признаков жизни после этого не появлялось; nor могли врачи назвать причину его смерти. Он прибыл в Оксфорд 25 августа и получил большое облегчение от перемены воздуха и, благословением Божьим, от дегтярной воды, настолько, что в течение нескольких лет он не был в лучшем здоровье, чем в тот миг, прежде чем он покинул нас».

Шесть дней спустя он был похоронен в Оксфорде, в соборе Крайст-Черч, где его гробница bears соответствующую эпитафию доктора Маркема, впоследствии архиепископа Йоркского.

«Записная книжка». Математические, этические, физические и метафизические заметки.

Написано в Тринити-колледже, Дублин, в 1705-1708 гг.

Впервые опубликовано в 1871 году

Предисловие редактора к «Записной книжке»

Юношеская «Записная книжка» Беркли – это небольшой том в четвертую долю листа, написанный его рукой, найденный среди берклеевских рукописей в распоряжении покойного архидиакона Роуза. Впервые она была опубликована в 1871 году в моем издании «Работ» Беркли. Она состоит из случайных мыслей, математических, физических, этических и метафизических, изложенных в беспорядочном виде, для частного пользования, по мере того как они возникали в ходе его занятий в Тринити-колледже в Дублине. Они полны того пылающего энтузиазма, который был для него естественен, и радужных ожиданий исхода будущего авторства, к которому они фиксируют приготовления. На титульном листе написано: «G. B. Trin. Dub. alum.», с датой 1705 год, когда ему было двадцать лет. Записи – это постепенное накопление последующих трех лет, в одном из которых появились его «Arithmetica» и «Miscellanea Mathematica». «Опыт о новой теории зрения», представленный миру в 1709 году, явно много занимал его мысли, как и возвышенное понятие о материальном мире в его необходимом подчинении миру духовному, которое он изложил в своей книге «Принципы» в 1710 году.

Эта откровенность мыслей Беркли о вещах в годы, предшествовавшие публикации его первых опытов, – поистине драгоценная летопись начальных борений пылкого философского гения. Она помещает читателя в тесное товарищество с ним, когда он только начинал пробуждаться к интеллектуальной и духовной жизни. Мы слышим его размышляющего вслух. Мы видим, как он пытается перевести в разумность наши грубые, унаследованные верования о материальном мире и естественном порядке вселенной, самосознающей личности и Универсальной Силе или Промысле – все под властью нового определяющего Принципа, который глубоко овладевал его душой. Он находит, что ему достаточно лишь взглянуть на конкретные вещи чувств в свете этого великого открытия, чтобы увидеть, как искусственно вызванные затруднения старых философов исчезают вместе с их внушительными абстракциями, которые оказываются пустыми словами. Мысль здесь повсюду свежа и искренна; иногда стремительна и одностороння; это плод ума, не расположенного принимать вещи на веру, решившегося исследовать свободно, бунтаря против тирании языка, морально обремененного сознанием новой, мир преображающей концепции, которую долг перед человечеством обязывал его раскрыть, хотя его послание наверняка должно было оскорбить. Людям нравится рассматривать вещи так, как они привыкли. Эта новая концепция окружающего мира – бессилие Материи и ее подчиненное место в Высшем Хозяйстве – должна, предвидел он, встревожить тех, кто привык считать внешние вещи единственными реальностями и кто не cares спросить, что составляет реальность. Несмотря на насмешки и недоброжелательность, которые его преображенный материальный мир наверняка встретит среди многих, принимающих пустые слова вместо подлинного прозрения, он был полон решимости излить свои мысли через печать, но с политичной умиротворяющей убедительностью ирландского адвоката.

«Записная книжка» неуклонно признает неблагоприятное влияние одного коварного врага. Ее мир преображающий Принцип был затемнен «туманом и покровом слов». Абстракции метафизиков, отравляющие человеческий язык, должны были быть изгнаны из ума автора, прежде чем он смог увидеть свет, и должны быть изгнаны из умов других, прежде чем их можно было заставить увидеть его вместе с ним: конкретный мир, реализуемый только в воспринимающем уме, с трудом вводится на опустевшее место. «Главное, на что я претендую, – это лишь удалить туман и покров слов». Он ликует от преображенной умственной сцены, которая тогда самопроизвольно возникает перед ним. «Мои размышления произвели на меня тот же эффект, что и посещение иностранных стран, – в конце концов я возвращаюсь туда, где был прежде, обретаю душевный покой и наслаждаюсь жизнью с большим удовлетворением. Философы теряют свою абстрактную материю; материалисты теряют свое абстрактное протяжение; нечестивцы теряют своего протяженного божества. Спрошу, что же теряют остальные люди?» Эта благотворная революция казалась результатом простого признания того факта, что истинный способ рассматривать мир, который мы видим и осязаем, – это рассматривать его как состоящий из идей или феноменов, представляемых человеческим чувствам, каким-то образом закономерно упорядоченных, и являющихся поводами для удовольствия или боли для нас, поскольку мы подчиняемся их естественному порядку или восстаем против него. Это и есть окружающая вселенная – по крайней мере, в ее отношениях с нами, и это все, что нам с ней делать. «Я не знаю, – говорит он, – что подразумевается под вещами, рассматриваемыми в себе, то есть в абстракции. Это бессмыслица. Слова «вещь» и «идея» имеют почти одинаковый объем и значение. Существование не представимо без восприятия и волеизъявления. Я лишь разъясняю значение слова «существование», насколько могу его постичь».

В «Записной книжке» мы видим юношу в Тринити-колледже, выковывающего оружие, которое он вскоре направит против материализма и скептицизма поколения, в котором он родился. Здесь черновые наброски, сырые hints намеченных аргументов, зондирование нефилософских математиков – даже Ньютона и Декарта, памятные записи фактов, более или менее relevant, на их пути в «Опыт о зрении» и трактат о «Принципах» – семена философии, которой предстояло постепенно развернуться в его жизни и в его книгах. Мы наблюдаем бесстрашного мыслителя, который, несмотря на юношескую неопытность, более склонен сражаться с математиками и метафизиками, чем подчиняться, даже временно, любому человеческому авторитету. Кажется, его ученость или философская начитанность не были обширны. Декарт, Мальбранш и Локк были его близкими собеседниками; Гоббс и Спиноза также были ему знакомы; Ньютон и некоторые менее известные математики часто оказываются в поле его внимания. К древним или средневековым мыслителям он обращается реже. Глубокого изучения Аристотеля не наблюдается, и присутствует даже склонность принижать Платона. Он находит себя в «новой философии» опыта; без предвосхищения Канта как критика предпосылок научной достоверности любого опыта – против чего его почти слепая борьба с абстракциями настроила бы его на этом раннем этапе. «Чистый разум я вообще не постигаю», – гласит одна из его записей. Он спрашивает себя: «Что станет с вечными истинами?» – и отвечает: «Они исчезают». Когда он говорит себе, что «мы должны, подобно толпе, полагаться на достоверность чувств», эти слова, вероятно, означают, что чувства – наш единственный источник знания, но, я полагаю, он хочет сказать, что чувства заслуживают доверия, как тому верит «толпа». Однако иногда он использует выражения, которые выглядят как предвосхищение Дэвида Юма, например, когда называет ум «скоплением восприятий. Уберите восприятия, – добавляет он, – и вы уничтожите ум. Поместите восприятия, и вы создадите ум. Рассудок, судя по всему, неотличим от своих восприятий и идей». Он, кажется, не осознаёт тотального скептицизма, к которому подобные утверждения, будучи строго истолкованы, неизбежно ведут. Но, в конечном счёте, читателю не следует применять строгие правила интерпретации к случайным записям или предварительным заметкам, предназначенным для личного пользования, – записям увлечённого ученика, готовившегося к созданию собственных трудов.

Я следовал рукописи «Записной книжки», опуская несколько повторений мысли в тех же словах. Кое-где почерк Беркли почти стерт и труден для прочтения, по-видимому, из-за несчастного случая с водой во время его путешествий, когда, как он упоминает much later в одном из своих писем, несколько его рукописей были утеряны, а другие повреждены.

Буквы алфавита, которые расшифрованы на первой странице и предпосланы на полях некоторым записям, могут постольку since помочь подвести кажущийся хаос записей под несколько четких рубрик.

Я добавил кое-где некоторые примечания, по мере того как они случались, и их можно было бы умножить до бесконечности, если бы позволяло место.

Записная книжка.

I. = Введение.

M. = Материя.

P. = Первичные и вторичные качества.

E. = Существование.

T. = Время.

S. = Душа – Дух.

G. = Бог.

Условные обозначения:

Mo. = Моральная философия.

N. = Натуральная философия.

В. = Вопрос.

E. = [Существование]

M. = [Ум]

M.P. = [Моральная философия]

M.S. = [Осязаемое протяжение?]

M.T. = [Осязаемое протяжение]

M.V. = [Видимое протяжение]

P. = [Принципы]

S. = [Душа]

В. Не существуют ли два вида видимого протяжения: один воспринимается при смутном взгляде, другой – при отчетливом последовательном направлении оптической оси к каждой точке?

I.

Не существует общих идей [46]. Обратное – причина ошибок и путаницы в математике и т.д. Это следует указать во Введении [47].

Этот принцип может быть применен к трудностям, связанным с сохранением, взаимодействием и т.д.

N.

Натуральным философам бесполезно исследовать причину магнитных притяжений и т.д. Они ищут лишь сосуществующие идеи [48].

M. P.

Всё в Писании, что выступало против Коперника, выступало за меня.

M. P.

Все вещи в Писании, которые принимают сторону толпы против ученых, принимают сторону и меня. Я во всем принимаю сторону толпы.

[стр. 008]

M.

Я знаю, что существует могущественная секта людей, которая будет мне противостоять, но все же я могу ожидать поддержки от тех, чьи умы не так сильно заросли безумием. Это – гораздо большая часть человечества – особенно моралисты, богословы, политики; одним словом, все, кроме математиков и натурфилософов. Я имею в виду только гипотетических господ. Экспериментальным философам не на что обижаться на меня.

Ньютон просит принять его Принципы; я же доказываю свои [49].

E.

Мне следует быть очень конкретным в объяснении, что подразумевается под существованием вещей – в домах, комнатах, полях, пещерах и т.д. – когда они не воспринимаются, так же как и когда воспринимаются; и показать, как вульгарное представление согласуется с моим, когда мы пристально вглядываемся в значение и определение слова «существование», которое не является простой идеей, отличной от восприятия и бытия воспринимаемым [50].

Схоласты имеют благородные предметы, но обращаются с ними плохо. Математики имеют пустяковые предметы, но рассуждают о них восхитительно. Несомненно, их метод и аргументация превосходны.

Бог ведает, как далеко может быть расширено наше знание о мыслящих существах из этих Принципов.

M.

Я считаю, что обратная сторона этого Принципа была главным источником всего того скептицизма и глупости, всех тех противоречий и неразрешимых запутанных нелепостей, которые во все времена были позором человеческого разума, равно как и того идолопоклонства, будь то изображений или золота, которое ослепляет большую часть мира, и той постыдной безнравственности, что превращает нас в животных.

E.

Он жил и существовал.

οὐσία – термин, обозначающий субстанцию, который использовали Аристотель, отцы Церкви и другие.

Если при этом мы сделаем математику гораздо более легкой и гораздо более точной, что можно будет возразить нам [51]?

[стр. 009]

Нам не нужно напрягать воображение, чтобы представить такие очень малые линии для бесконечно малых. Их можно представить большими так же хорошо, как и малыми, поскольку целое должно быть бесконечным.

Очевидно, что то, что имеет бесконечное число частей, должно быть бесконечным.

Мы не можем представить линию или пространство бесконечно большими – следовательно, абсурдно говорить или делать предложения о нем.

Мы не можем представить линию, пространство и т.д., quovis lato majus. Поскольку то, что мы представляем, должно быть datum aliquod; вещь не может быть больше самой себя.

Если вы называете бесконечным то, что больше любого assignable другим, тогда я говорю, в этом смысле может существовать бесконечный квадрат, сфера или любая другая фигура, что абсурдно.

В. Если протяжение разрешимо на точки, то из чего оно не состоит?

Нет рассуждений о вещах, о которых у нас нет идей [52]; следовательно, нет рассуждений о бесконечно малых.

Ни одно слово не должно использоваться без идеи.

S.

Если беспокойство необходимо, чтобы привести Волю в действие, то как же мы будем желать в раю?

Аргументы Бейля, Мальбранша и т.д., кажется, доказывают не против Пространства, но лишь против Тел.

M. P.

Я ни в чем не согласен с картезианцами относительно существования Тел и Качеств [53].

Аристотель был столь же хорошим человеком, как и Евклид, но признавалось, что он ошибался.

Линии не годятся для демонстрации.

M.

Мы видим сам дом, саму церковь; поскольку это идея и ничего более. Сам дом, сама церковь – это идея, то есть объект – непосредственный объект – мысли [54].

[стр. 010]

Вместо того чтобы вредить, наша доктрина весьма способствует геометрии.

E.

Существование – это быть воспринимаемым, или воспринимать, [или желать, то есть действовать [55]]. Лошадь в конюшне, книги в кабинете, [пребывают] как и прежде.

N.

В физике у меня есть vast view вещей, разрешимых этим, но у меня нет досуга.

N.

Гипсы и тому подобные необъяснимые вещи подтверждают мою доктрину.

Угол плохо определен. См. «Геометрию» Пардиса, в издании Гарриса и т.д. Это одно из оснований для пустословия.

N.

Одна идея – не причина другой; одна сила – не причина другой. Причиной всех природных вещей является лишь Бог. Следовательно, пустое дело искать второстепенные причины. Эта доктрина дает наиболее подходящее представление о Божестве [56].

N.

Абсурдно изучать астрономию и другие подобные учения как спекулятивные науки.

N.

Абсурдное объяснение памяти с помощью мозга и т.д. говорит в мою пользу.

Как был создан свет до человека? Точно так же были созданы тела до человека [57].

E.

Невозможно, чтобы что-либо, кроме того, что мыслит и является мыслимым, существовало [58].

То, что видимо, не может состоять из невидимых вещей.

M.S. – это то, в чем не содержится различимых чувственных частей. Но как то, что не имеет чувственных частей, может быть разделено на чувственные части? Если вы скажете, что оно может быть разделено на неощутимые части, я скажу, что они – ничто.

Протяжение, абстрагированное от чувственных качеств, – не ощущение, я согласен; но тогда нет такой идеи, как может проверить любой [59]. Есть лишь рассмотрение числа точек без их рода, и это больше говорит в мою пользу, поскольку это должно быть в мыслящей вещи.

Памятка. Прежде чем я покажу различие между видимым и осязаемым протяжением, я не должен упоминать их как различные. Я не должен упоминать M. T. и M. V., но в общем M. S. и т.д. [60]

В. Является ли M. V. какого-либо цвета? M. T. – какого-либо осязаемого качества?

Если видимое протяжение является объектом геометрии, то это то, что обозревается оптической осью.

P.

Я могу сказать, что [ощущаю] боль в моем пальце и т.д., согласно моей доктрине [61].

Памятка. Тщательно обсудить, что подразумевается, когда мы говорим, что линия состоит из определенного числа дюймов или точек и т.д.; круг – из определенного числа квадратных дюймов, точек и т.д. Конечно, мы можем думать о круге или иметь его идею в нашем уме, не думая о точках или квадратных дюймах и т.д.; тогда как должно казаться, что идея круга не состоит из идей точек, квадратных дюймов и т.д.

В. Означают ли вышеупомянутые выражения что-либо большее, чем это, а именно, что квадраты или точки могут быть восприняты в круге или образованы из него и т.д., или что квадраты, точки и т.д. фактически находятся в нем, то есть могут быть восприняты в нем?

Линия в абстракции, или Расстояние, – это число точек между двумя точками. Также существует расстояние между рабом и императором, между крестьянином и философом, между драхмой и фунтом, фартингом и кроной и т.д.; во всех этих случаях Расстояние означает число промежуточных идей.

Доктрина Галлея о пропорции между бесконечно большими величинами исчезает. Когда люди говорят о бесконечных величинах, они либо имеют в виду конечные величины, либо говорят о [том, чего у них нет [62]] идеи; и то и другое абсурдно.

Если disputations схоластов порицаются за запутанность, пустяковость и путаницу, все же должно быть признано,

[стр. 012]

что в основном они трактовали великие и важные предметы. Если мы восхищаемся методом и остротой математиков – длиной, тонкостью, точностью их демонстраций – мы, тем не менее, вынуждены признать, что они по большей части о пустяковых предметах и, возможно, вообще ничего не значат.

Движение, при втором размышлении, кажется простой идеей.

P.

Движение, отличное от движимой вещи, не представимо.

N.

Памятка. Принять во внимание Ньютона за его определение [движения]; также мудрость Локка в том, что он оставил его неопределенным [63].

Поскольку порядок частей времени неизменен, то и порядок частей пространства также неизменен. Если они сдвинутся со своих мест, то, так сказать, сдвинутся сами с себя. Действительно, пространство неизмеримо. Это мы допускаем вместе с Ньютоном.

P.

Спросите картезианца, привык ли он представлять свои глобулы без цвета. Прозрачность – это цвет. Цвет обычного света солнца – белый. Ньютон прав, приписывая цветам лучи света.

Человек, рожденный слепым, не представлял бы себе Пространство так, как мы. Мы всегда придаем ему некоторый разбавленный, или сумеречный, или темный цвет – короче, мы представляем его как видимое или вводимое глазом, чего он бы не делал.

N.

Следовательно, насилие совершают над Священным Писанием те, кто толкуют эти понятия (как время, пространство, движение) там как об измеряемых величинах. Ньютон, с. 10.

N.

Я расхожусь с Ньютоном в том, что считаю: удаление от оси движения – не следствие, не показатель и не мера движения, а приложенная сила. Оно показывает не то, что действительно движется, а то, на что подействовала сила, или, точнее, то, что содержит в себе приложенную силу.

D и P не пропорциональны во всех кругах. d d относится к 1/4d p как d к p/4; но d и p/4 не находятся в том же соотношении во всех кругах. Следовательно, бессмысленно искать члены одной общей пропорции, с помощью которой можно выпрямить все периферии, или другой, с помощью которой можно возвести в квадрат все круги.

N. B. Если круг возведен в квадрат арифметически, он возведен в квадрат геометрически, поскольку арифметика или числа – это не что иное, как линии и пропорции линий, когда применяются к геометрии.

[стр. 013]

Памятка. Прокомментировать Чейна [64] и его доктрину о бесконечно малых.

Протяжение, движение, время – каждое из них включает идею последовательности, и постольку они, кажется, являются предметом математического рассмотрения. Число состоит в последовательности и отчетливом восприятии, которое также состоит в последовательности; ибо вещи, воспринимаемые сразу, перепутаны и смешаны вместе в уме. Время и движение не могут быть поняты без последовательности; а протяжение, qua mathemat., не может быть понято иначе, как состоящее из частей, которые могут быть отчетливо и последовательно восприняты. Протяжение, воспринимаемое сразу и in confuso, не относится к математике.

Простую идею, называемую Сила, нельзя назвать ясной; по сути, она и не является таковой, представляя собой лишь связь между Причиной и Следствием. Когда я спрашиваю, может ли А привести в движение Б, если А – мыслящее существо, я имею в виду лишь одно: сопровождается ли волевой акт А, направленный на движение Б, фактическим движением Б? Если же А – неодушевлённый предмет, то приводит ли толчок А в Б к движению Б [65]?

Довод Барроу против неделимых в первой лекции, на странице 16, содержит в себе круг в доказательстве, поскольку рассуждение Архимеда предполагает, что окружность состоит более чем из 24 точек. Более того, возможно, для доказательства равенства радиуса стороне шестиугольника необходимо допустить бесконечную делимость.

Покажите мне довод против неделимых, который не опирался бы на ложные предпосылки.

Вы скажете: большое количество незаметных частиц – или, например, две невидимые, сложенные вместе, становятся видимыми; следовательно, эта видимая величина содержит или состоит из невидимых. Я же отвечаю: видимая величина не включает и не состоит из невидимых. Всё сводится к следующему: ранее у меня не было некоторого представления, а теперь оно появилось. Вам же предстоит доказать, что я получил это реальное представление именно потому, что сложили два невидимых. Я же утверждаю: невидимое – ничто, оно не может существовать, это заключает в себе противоречие [66].

[стр. 014]

Я молод, я выскочка, я честолюбец, я тщеславен. Прекрасно. Я буду стараться сносить с терпением самые уничижительные, самые оскорбительные эпитеты, какие только человеческая гордыня и гнев способны изобрести. Но в одном я знаю себя невиновным: я не приковываю свою веру к полам одежды какого бы то ни было великого человека. Я не руководствуюсь предубеждением или пристрастием. Я не придерживаюсь какого-либо мнения лишь потому, что оно старое, возрождённое, модное, или потому, что я потратил много времени на его изучение и развитие.

Ощущение, а не разум или доказательство, должно быть мерилом для линий и фигур, поскольку это вещи, данные в чувствах; что же касается тех, кого вы называете неощутимыми, мы доказали, что они лишены смысла, они – ничто [67].

I.

Если в чём-то я расхожусь с философом, которым восхищаюсь, то именно по той самой причине, по которой я им восхищаюсь, – из любви к истине. Это и так далее.

I.

Всякий раз, когда мой читатель встречает у меня категоричные утверждения, я прошу его не сердиться. Я не вижу причин, почему достоверность должна быть уделом одних лишь математиков.

Я утверждаю, что не существует несоизмеримых величин, не существует иррациональных корней. Я утверждаю, что сторону любого квадрата можно выразить числом. Вы скажете: назовите мне сторону квадрата, равную 10. Я спрашиваю: что такое 10 – 10 футов, дюймов и так далее, или 10 точек? Если последнее, я отрицаю существование такого квадрата, невозможно, чтобы 10 точек составляли квадрат. Если первое, разложите ваши 10 квадратных дюймов, футов и так далее на точки, и число точек непременно должно быть квадратным числом, сторону которого легко указать.

Среднее пропорциональное нельзя найти между любыми двумя заданными отрезками. Его можно найти только между теми, числа точек которых, перемноженные, дают квадратное число. Так, между отрезком в 2 дюйма и отрезком в 5 дюймов среднее геометрическое найти нельзя, за исключением случая, когда число точек, содержащихся в 2 дюймах, умноженное на число точек в 5 дюймах, даёт квадратное число.

Если бы остроумие и трудолюбие Нигилиариев были направлены

[стр. 015]

на полезную и практическую математику, какую бы пользу это принесло человечеству!

M. E.

Вы спрашиваете меня, находятся ли книги в кабинете сейчас, когда там нет никого, кто бы их видел? Я отвечаю: да. Вы спрашиваете, ошибаемся ли мы, полагая, что вещи существуют, когда они фактически не воспринимаются чувствами? Я отвечаю: нет. Существование наших идей состоит в том, чтобы быть воспринимаемыми, представляемыми, обдумываемыми. Всякий раз, когда их представляют или обдумывают, они существуют. Всякий раз, когда о них говорят или рассуждают, их представляют и обдумывают. Поэтому вы никогда не можете спросить меня, существуют они или нет, ибо сам этот вопрос неизбежно предполагает их существование.

E.

Но, скажете вы, разве тогда химера существует? Я отвечаю: она существует в одном смысле, а именно – она представляется. Однако следует хорошо понимать, что в обычном словоупотреблении существование ограничивается актуальным восприятием, а я использую слово «существование» в более широком смысле, чем принято [68].

N. B. – Согласно моему учению, все вещи суть сущности разума, то есть существуют лишь в intellectu.

E.

[69 Согласно моему учению, не все суть сущности разума. Различие между сущностью разума и реальной сущностью сохраняется в нём так же хорошо, как и в любой другой доктрине.]

Вы спрашиваете, может ли существовать бесконечная идея? Я отвечаю: в одном смысле – да. Например, зрительное поле, сколь бы малым оно ни было, бесконечно, то есть не имеет предела. Но если под бесконечным вы подразумеваете протяжённость, состоящую из бесчисленных точек, тогда я должен возразить. Точки, сколько бы их ни было, могут быть сосчитаны. Множество точек, футов, дюймов и так далее ничуть не препятствует их счётности. Многие или большинство – поддаются счёту так же, как немногие или наименьшие. Равно, если под бесконечной идеей вы подразумеваете идею, слишком большую, чтобы быть охваченной или воспринятой сразу, вы меня извините. Я полагаю, что такая бесконечность есть не что иное, как противоречие [70].

M.

Глупость общепринятой доктрины очень способствует мне. Обычно предполагают материальный мир – фигуры, движения, объемы различных размеров и т.д. – по их собственному признанию, без всякой цели. Все наши ощущения могут быть, а иногда и фактически бывают, без них; и люди не могут даже представить себе, что они каким-либо образом способствуют их производству.

М.

Спросите человека, я имею в виду философа, зачем он предполагает существование этой огромной структуры, этого соединения тел? Он окажется в замешательстве; у него не найдётся ни одного разумного слова. Что вполне показывает несостоятельность данной гипотезы.

М.

Или, точнее, зачем он предполагает существование всей этой Материи? Ибо тела и их качества я признаю существующими независимо от нашего ума.

S.

В. Чем душа отличается от своих идей? Разумеется, если бы не было чувственных идей, не могло бы быть и души, ни восприятия, ни воспоминания, ни любви, ни страха и так далее; ни одна способность не могла бы проявляться [71].

S.

Душа – это, собственно говоря, Воля, поскольку она отлична от идей.

S.

Великий затруднительный вопрос, сплю я или бодрствую, легко решается.

В. Не могут ли наименьшие частицы или просто наименьшие сравниваться по тому, исчезают ли они раньше или позже, подобно тому как сравниваются по большему или меньшему числу точек, так что одно чувственное может быть больше другого, даже не превосходя его на одну точку?

Круги с разными радиусами не являются подобными фигурами, поскольку у них нет ни всех, ни какого-либо бесконечного числа сторон. Следовательно, тщетно искать два члена одной и той же пропорции, которые постоянно выражали бы отношение диаметра к длине окружности во всех кругах.

Памятка. Прокомментировать рассуждение Уоллиса о том, что упомянутая пропорция не может быть выражена ни рациональными числами, ни радикалами.

Мы не можем в большей степени иметь идею длины без ширины или видимости, чем идею общей фигуры.

Одна идея может быть подобна другой, хотя они не содержат общей простой идеи [72]. Так, простая идея красного в некотором смысле подобна простой идее синего; она более подобна ей, чем идее сладкого или резкого. Но тогда те идеи, которые называются подобными, сходны как по своей связи с другой простой идеей, а именно протяжённостью, так и по тому, что они воспринимаются одним и тем же чувством. Однако, в конечном счёте, ничто не может быть подобно идее, кроме другой идеи.

В моём учении нет разделения между Богом и Природой или вторичными причинами.

M.

Материалисты вынуждены допускать, что земля фактически приходит в движение под действием притяжения каждого камня, падающего с воздуха, наряду со множеством других подобных нелепостей.

Относительно маятниковых часов и тому подобного; достигаются ли эти изобретения Гюйгенса и других с помощью моего учения.

… и … и … и так далее во времени должны быть отброшены и проигнорированы, как столько же нулей или ничто.

Памятка. Провести опыты относительно наименьших частиц и их цветов, имеются ли у них цвета или нет, и могут ли они быть того зелёного цвета, который, по-видимому, состоит из жёлтого и синего.

S.

В. Не лучше ли не называть операции ума идеями, ограничивая этот термин чувственными вещами [73]?

E.

Памятка. Усердно разъяснить, как получилось, что многие древние философы впали в такие великие нелепости, что даже отрицали существование движения и других вещей, которые они фактически воспринимали своими чувствами. Это произошло оттого, что они не знали, что такое Существование и в чём оно состоит. Это источник всей их глупости. Именно на раскрытии природы, значения и смысла Существования я главным образом настаиваю. Это пролагает широкую пропасть между

[стр. 018]

скептиками и прочими и мной. Это, я думаю, совершенно ново. Я уверен, что это ново для меня [74].

Мы узнали от мистера Локка, что могут существовать и существуют несколько гладких, связных, методичных рассуждений, которые, тем не менее, сводятся ровно к нулю. Это он имел в виду по отношению к схоластам. Мы можем применить это к математикам.

В. Как можно сказать, что все слова обозначают идеи? Слово «синий» обозначает цвет без какого-либо протяжения или абстрагированный от протяжения. Но у нас нет идеи цвета без протяжения. Мы не можем представить цвет без протяжения.

Локк, кажется, ошибочно приписывает словам двойное употребление: одно для общения, а другое для записи наших мыслей. Абсурдно использовать слова для записи наших мыслей для себя или в наших частных размышлениях [75].

Ни одна абстрактная простая идея не похожа на другую. Две простые идеи могут быть связаны с одной и той же третьей простой идеей или восприниматься одним и тем же чувством. Но, рассматриваемые сами по себе, они не могут иметь ничего общего и, следовательно, никакого подобия.

В. Как могут существовать какие-либо абстрактные идеи цветов? Кажется, не так легко, как идеи вкусов или звуков. Но тогда все идеи без исключения являются частными. Я никоим образом не могу представить абстрактную общую идею. Одно дело – отвлечь одну конкретную идею от другой иного рода, и другое дело – отвлечь идею от всех частностей того же рода [76].

N.

Памятка. Многое говорит в пользу экспериментальной философии и заслуживает одобрения.

S.

Что означает Причина в отличие от Повода? Ничто иное, как существо, которое желает, когда следствие следует за волеизъявлением. Те вещи, которые происходят извне, мы не являемся их причиной. Следовательно, есть некоторая другая Причина их, то есть есть Существо, которое желает этих восприятий в нас [77].

S.

[78 Следует сказать, ничто, кроме Воли – существо, которое желает, будучи непостижимым.]

Один квадрат не может быть вдвое больше другого. Следовательно, теорема Пифагора ложна.

Некоторые писатели по катоптрике достаточно нелепы, чтобы помещать кажущееся место объекта в случае Барроу позади глаза.

Синие и жёлтые клетки, всё уменьшаясь, заканчиваются зелёным. Это может помочь доказать состав зелёного.

В зелёном есть два основания для отношения подобия с синим и жёлтым. Следовательно, зелёный является составным.

Смешанная причина произведёт смешанный эффект. Следовательно, все цвета, которые мы видим, являются составными.

Памятка. Рассмотреть два сорта зелёного у Ньютона.

N. B. Мои абстрактные и общие доктрины не должны осуждаться Королевским обществом. Это то, что в конечном счёте предполагалось их собранием. См. «Историю Королевского общества» Спрата [79].

Памятка. Предпослать определение идеи [80].

I. Mo.

Два великих принципа Морали – бытие Бога и свобода человека. Их следует рассмотреть в начале Второй книги [81].

Опровергается геометрия не как практическая, но как умозрительная.

Предложение Архимеда о квадратуре круга не имеет ничего общего с окружностями, содержащими менее 96 точек; и если окружность содержит 96 точек, оно может быть применено, но ничего не следует против неделимых. См. Барроу.

Те кривые линии, которые вы можете выпрямить геометрически. Сравните их с равными им прямыми линиями, и с помощью микроскопа вы обнаружите неравенство. Следовательно, моя квадратура круга так же хороша и точна, как и лучшая.

M.

В. Не является ли субстанция тела или чего-либо ещё не чем иным, как собранием конкретных идей, включённых в эту вещь? Таким образом, субстанция любого конкретного тела – это протяжение, твёрдость, фигура [82]. Общего абстрактного тела мы не можем иметь идеи.

I.

Памятка. Крайне тщательно внушать и излагать, что стремление выразить абстрактные философские мысли словами неизбежно ввергает человека в трудности. Это должно быть сделано во Введении [83].

Памятка. Стараться наиболее точно понять, что подразумевается под этой аксиомой: Вещи, взаимно совпадающие, равны.

В. Что геометры подразумевают под равенством линий, и может ли, согласно их определению равенства, кривая линия быть равна прямой?

Если со мной вы называете те линии равными, которые содержат равное число точек, тогда не будет никакой трудности. Та кривая равна прямой, которая содержит те же точки, что и прямая.

M.

Я не устраняю субстанции. Меня не следует обвинять в изгнании субстанции из разумного мира [84]. Я лишь отвергаю философский смысл (который на деле бессмыслен) слова «субстанция». Спросите человека, не зараженного их жаргоном, что он подразумевает под телесной субстанцией или субстанцией тела. Он ответит: объём, твёрдость и тому подобные чувственные качества. Эти я сохраняю. Философское «ни что, ни сколько, ни какое», о котором у меня нет идеи, я отбрасываю; если можно сказать, что человек отбрасывает то, что никогда не имело бытия, никогда даже не представлялось или не замышлялось.

M.

Короче, не сердитесь. Вы ничего не теряете, ни реального, ни химерического. Что бы вы ни могли каким-либо образом замыслить или представить, будь оно никогда таким диким, экстравагантным и абсурдным, – пусть оно принесёт вам много добра. Вы можете наслаждаться им вместо меня. Я никогда не лишу вас его.

N. B. Я больше за реальность, чем любой другой философ [85]. Они создают тысячу сомнений и не знают наверняка, не можем ли мы быть обмануты. Я утверждаю прямо противоположное.

Линия в смысле математиков – не просто расстояние. Это очевидно из того, что существуют кривые линии.

Кривые совершенно непостижимы, необъяснимы, абсурдны, если мы не допускаем точек.

I.

Если люди ищут вещь там, где её не найти, будь они никогда так проницательны, это напрасный труд. Если простой неуклюжий человек знает, где лежит дичь, он, хотя и дурак, поймает её скорее, чем самый быстрый и ловкий, кто ищет её в другом месте. Люди предпочитают охотиться за истиной и знанием где угодно, только не в своём собственном понимании, где их и следует искать.

M.

Всё знание – только об идеях. Локк, Кн. 4. гл. 1.

S.

Кажется неправильным и чреватым трудностями заставлять слово «личность» обозначать идею или делать нас самих идеями, или мыслящие вещи идеями.

I.

Абстрактные идеи – причина множества пустых слов и ошибок.

Математики, кажется, не говорят ясно и последовательно о равенстве. Они нигде не определяют, что они подразумевают под этим словом, когда оно применяется к линиям.

Локк говорит, что модусы простых идей, кроме протяжения и числа, исчисляются по степеням. Я отрицаю, что существуют какие-либо модусы или степени простых идей. То, что он называет таковыми, являются сложными идеями, как я доказал.

Что математики подразумевают, рассматривая кривые как многоугольники? Либо они многоугольники, либо нет. Если они многоугольники, почему они дают им название кривых? Почему они не называют их постоянно многоугольниками и не обращаются с ними как с таковыми? Если они не многоугольники, я считаю абсурдом использовать многоугольники вместо них. Что это, как не извращение языка? Не приспособление идеи к имени, которое принадлежит не ей, а другой идее?

Математики должны обратить внимание на свою аксиому: Вещи,

[стр. 022]

совпадающие, равны. Я не знаю, что они подразумевают, говоря мне наложить один треугольник на другой. Нижний треугольник – не треугольник – ничто вообще, поскольку он не воспринимается. Я спрашиваю: должно ли зрение быть судьёй в этом совпадении или нет? Если должно, тогда все линии, видимые под одним углом, равны, чего они не признают. Должно ли осязание быть судьёй? Но мы не можем касаться или ощущать линии и поверхности, такие как треугольники и т.д., согласно самим математикам. Тем более мы не можем коснуться линии или треугольника, которые покрыты другой линией или треугольником.

Подразумеваю ли я, говоря, что один треугольник равен другому, что они оба занимают равные пространства? Но тогда вопрос возвращается: что вы подразумеваете под равными пространствами? Если вы подразумеваете совпадающие пространства, ответьте на вышеуказанное затруднение по существу.

Я (со своей стороны) не могу подразумевать под равными треугольниками ничего, кроме треугольников, содержащих равное число точек.

Я не могу подразумевать под равными линиями ничего, кроме линий, между которыми мне безразлично, какую из них взять, линий, в которых я не наблюдаю своими чувствами никакой разницы и которые, следовательно, имеют то же имя.

Должно ли воображение быть судьёй в вышеупомянутых случаях? Но тогда воображение не может выйти за пределы осязания и зрения. Скажете вы, чистый ум должен быть судьёй. Я отвечаю, что линии и треугольники – не операции ума.

Если я говорю уверенно и с манерой математика о вещах, в которых я убеждён, это чтобы избежать споров, заставить людей быть внимательными, чтобы они думали, прежде чем отвечать, обсуждали мои доводы, прежде чем опровергать их. Я никоим образом не хотел бы вредить истине и достоверности притворной скромностью и уступчивостью. То, что я излагаю перед вами, – несомненные положения; не правдоподобные догадки с моей стороны, ни учёные мнения других людей. Я не претендую на то, чтобы доказывать их с помощью фигур, аналогий или авторитета. Пусть они стоят или падают благодаря своей собственной очевидности.

N.

Когда вы говорите о корпускулярных сущностях тел, следует вспомнить разделы 11 и 12, книги 4, главы 3 Локка. Движение не предполагает твёрдости. Просто окрашенное протяжение может дать нам идею движения.

P.

Любой субъект может иметь из каждого сорта первичных качеств только одну частную [идею] сразу. Локк, кн. 4, гл. 3, разд. 15.

M.

Хорошо, скажете вы, согласно этой новой доктрине, всё – лишь идея – нет ничего, что не было бы сущностью разума. Я отвечаю, вещи так же реальны и существуют в природе вещей, как и всегда. Различие между реальными сущностями и сущностями разума может проводиться так же уместно теперь, как и всегда. Только подумайте, прежде чем говорить. Постарайтесь правильно понять мой смысл, и вы согласитесь со мной в этом.

N.

Бесплодно различие между реальными и номинальными сущностями.

Мы не знакомы со значением наших слов. Реальный, протяжение, существование, сила, материя, линии, бесконечное, точка и многие другие часто у нас на устах, когда мало ясных и определённых ответов на них в нашем понимании. Это должно быть хорошо внушено.

M.

Тщетно различие между умственным и материальным миром [86]. См. Локка, кн. 4, гл. 3, разд. 27, где он говорит, что тот мир гораздо прекраснее, чем этот.

S.

Глупо со стороны людей презирать чувства. Если бы не

Mo.

они, ум не мог бы иметь никакого знания, никакой мысли вообще. Все самонаблюдения, размышления, созерцания и духовные акты, как если бы они могли совершаться до того, как мы получили идеи извне через чувства, явно абсурдны. Это может быть очень полезно, поскольку делает блаженство будущей жизни более представимым и соответствующим нашей нынешней природе. Схоласты и утончённые философы давали большей части человечества не более заманчивую идею рая или радостей блаженных.

Огромная, широко распространённая, универсальная причина наших ошибок заключается в том, что мы не рассматриваем наши собственные понятия. Я имею в виду рассматривать их сами по себе – фиксировать, устанавливать и определять их, – мы рассматриваем их только по отношению друг к другу. Короче, мы сильно ошибаемся, [изучая] отношения вещей, прежде чем изучать их абсолютно и сами по себе. Так, мы изучаем, чтобы найти отношения фигур друг к другу, также отношения числа, не стремясь правильно понять природу протяжения и числа самих по себе. Мы думаем,

[стр. 024]

это не имеет значения, не представляет трудности; но, если я не ошибаюсь, это имеет первостепенное значение,

Mo.

Я не допускаю проводимого там различия между выгодой и удовольствием.

Mo.

Я никогда не стал бы винить человека за то, что он действует из интереса. Глупец тот, кто действует на каких-либо других принципах. Непринятие во внимание этих вещей имело дурные последствия в морали.

Мои уверенные утверждения ничуть не менее скромны, чем те, которые вводятся словами «Мне кажется», «Я полагаю» и т.д.; поскольку я заявляю, раз и навсегда, что всё, что я пишу или думаю, целиком касается вещей, какими они мне представляются. Это никого другого не касается далее, поскольку его мысли согласуются с моими. Это в Предисловии.

I.

Две вещи склонны сбивать людей с толку в их рассуждениях друг с другом. 1-е. Слова, обозначающие операции ума, заимствованы из чувственных идей. 2-е. Слова, используемые вульгарно, принимаются в некоторой широте, их значение смутно. Следовательно, если человек использует слова в определённом, установленном значении, он рискует либо быть непонятым, либо говорить неправильно. Всё это исправляется изучением понимания.

Единство – не простая идея. У меня нет идеи, просто отвечающей слову «один». Всё число состоит из отношений [87].

Реальные сущности и сущности разума – глупое различие схоластов.

M. P.

Мы имеем интуитивное знание о существовании других вещей, кроме нас самих, и порядка, предшествующего [нам] [88]. К знанию нашего собственного существования – в том, что мы должны иметь идеи, иначе мы не можем мыслить.

S.

Мы сами двигаем нашими ногами. Это мы желаем их движения. В этом я расхожусь с Мальбраншем [89].

Mo.

Памятка. Тщательно обсудить Локка, кн. 4, гл. 4 [90].

M.

Памятка. Снова и снова упоминать и иллюстрировать доктрину реальности вещей, природы вещей и т.д.

M.

То, что я говорю, – это доказательство – совершенное доказательство. Всякий раз, когда люди имеют закреплённые и определённые идеи, присоединённые к

[стр. 025]

их словам, они едва ли могут ошибаться. Придерживайтесь только моего определения подобия, и это доказательство, что цвета – не простые идеи, поскольку все красные подобны и т.д. Так же и в других вещах. На этом следует сердечно настаивать.

E.

Абстрактная идея Бытия или Существования никогда не мыслится обычными людьми. Они никогда не используют эти слова, обозначающие абстрактные идеи.

M.

Я не должен говорить, что слова вещь, субстанция и т.д. были причиной ошибок, но неразмышление об их значении. Я всё ещё буду за сохранение слов. Я только желаю, чтобы люди думали, прежде чем говорить, и устанавливали значение своих слов.

Mo.

Я не одобряю то, что говорит Локк, а именно, что истина состоит в соединении и разделении знаков.

I.

Локк не может объяснить общую истину или знание, не трактуя о словах и предложениях. Это говорит в мою пользу против абстрактных общих идей. См. Локка, кн. 4, гл. 6.

I.

Люди были очень усердны в путешествии вперёд. Они прошли большой путь. Но никто не шёл назад дальше Начал. С этой стороны лежит много неизведанной земли, которую предстоит пройти и открыть мне. Огромное поле для изобретения.

Двенадцать дюймов – не та же идея, что фут. Потому что человек может совершенно представить фут, который никогда не думал о дюйме.

Фут равен или тот же, что двенадцать дюймов в этом отношении, а именно: они оба содержат одинаковое число точек.

[Поскольку] должно использоваться.

Памятка. Упомянуть нечто, что может поощрить изучение политики и засвидетельствовать, что я хорошо к ним расположен.

I.

Если бы люди не использовали слова для идей, они никогда бы не подумали об абстрактных идеях. Конечно, роды и виды – не абстрактные общие идеи. Абстрактные идеи включают противоречие в своей природе. См. Локка [91], кн. 4, гл. 7, разд. 9.

Разнообразная или смешанная причина необходимо должна производить разнообразный или смешанный эффект. Это доказуемо из

[стр. 026]

определения причины; этот способ доказательства должен часто использоваться в моём Трактате, и для этой цели часто должны предпосылаться определения. Отсюда очевидно, что, согласно доктрине Ньютона, цвета не могут быть простыми идеями.

M.

Я дальше от скептицизма, чем любой человек. Я знаю с интуитивным знанием существование других вещей, так же как и моей собственной души. Это то, на что не претендуют ни Локк, ни едва ли любой другой мыслящий философ [92].

I.

Доктрина абстракции очень дурных последствий во всех науках. Памятка. Замечание Барроу. Полностью обязана языку.

Локк сильно ошибается, относя запись наших идей с помощью слов к полезному, а не к злоупотреблению языка.

I.

Весьма полезно и в высшей степени важно созерцать, чтобы человек, помещённый в мир один, с восхитительными способностями, и посмотреть, как после долгого опыта он будет знать без слов. Такой человек никогда бы не подумал о родах и видах или абстрактных общих идеях.

I.

Удивительно в Локке, что он смог, когда продвинулся в годах, вообще сквозь туман что-либо разглядеть; он так долго сгущался и был, следовательно, густ. Этим больше следует восхищаться, чем тем, что он не видел дальше.

Тождественность идей может пониматься в двойном смысле: либо включая, либо исключая тождественность обстоятельств, таких как время, место и т.д.

Mo.

Я рад, что люди, с которыми я общаюсь, не все богаче, мудрее и т.д. меня. Это согласуется с разумом; это не грех. Достоверно, что если счастье моих знакомых возрастает, а моё – не пропорционально, моё должно уменьшаться. Непонимание этого и доктрины об относительном благе, обсуждавшиеся с Френчем, Мадденом [93] и т.д., следует отметить как 2 причины ошибок в суждении о моральных вопросах.

Памятка. Наблюдать (когда вы говорите о разделении идей на простые и сложные), что может быть другая причина

[стр. 027]

неопределимости некоторых идей, кроме той, которую даёт Локк; а именно отсутствие имён.

M.

Памятка. Начинать Первую книгу [94] не с упоминания ощущения и рефлексии, но вместо ощущения использовать восприятие или мысль вообще.

I.

Я бросаю вызов любому человеку представить или постичь восприятие без идеи или идею без восприятия.

E.

Само предположение Локка, что материя и движение должны существовать до мысли, абсурдно – включает явное противоречие.

Тирада Локка о связных, методичных рассуждениях, сводящихся к нулю, примененная к математикам.

Они говорят об определении всех точек кривой с помощью уравнения. Что они подразумевают под этим? Что они хотят обозначить словом «точки»? Придерживаются ли они определения Евклида?

S.

Мы думаем, что не знаем Душу, потому что у нас нет представимого или чувственного идеи, присоединенной к этому звуку. Это действие предрассудка.

S.

Конечно, мы ее не знаем. Это станет ясно, если мы исследуем, что мы подразумеваем под словом «знание». Это также не доказывает какого-либо недостатка в нашем знании, не более чем наше незнание противоречия.

Само существование идей составляет Душу [95].

S.

Сознание [96], восприятие, существование идей, кажется, все едино.

Проконсультируйтесь, обыщите ваше понимание. Что вы находите там, кроме нескольких восприятий или мыслей? Что вы подразумеваете под словом «ум»? Вы должны подразумевать нечто, что вы воспринимаете, или то, что вы не воспринимаете. Вещь, не воспринимаемая, – противоречие. Подразумевать (также) вещь, которую вы не воспринимаете, – противоречие. Мы в этом деле странно обмануты словами.

Ум – это congeries восприятий [97]. Уберите восприятия

[стр. 028]

и вы уберете ум. Поместите восприятия и вы поместите ум.

Вы скажете, ум – не восприятие, не та самая вещь, которая воспринимает. Я отвечаю: вы обмануты словами «та самая вещь». Это для нас неопределённые и пустые слова.

S.

Иметь идеи – не то же самое, что воспринимать. Человек может иметь идеи, когда он лишь воображает. Но само это воображение предполагает восприятие.

M.

То, что чрезвычайно усиливает в нас предрассудок, – это мысль, будто мы видим пустое пространство, что я докажу как ложное в Третьей книге [98].

Доказательства могут использоваться даже в богословии. Я имею в виду в богословии откровения, в отличие от естественного; ибо хотя принципы могут основываться на вере, это не мешает тому, чтобы на них строились строгие доказательства; при условии, что мы определяем используемые слова и никогда не выходим за пределы наших идей. Поэтому для тех, кто считает, что епископальная система или монархия установлены божественным правом, не составило бы большого труда доказать свои доктрины, если они истинны. Но претендовать на доказательство или рассуждать о чём-либо, касающемся Троицы, абсурдно. Здесь уместна неявная вера.

S.

В. Есть ли какая-либо реальная разница между некоторыми идеями размышления и другими ощущениями, например, между восприятием и белым, чёрным, сладким и т.д.? Чем, прошу вас, восприятие белого отличается от белого…

Я буду доказывать все мои положения. Природа доказательства должна быть изложена и настоятельно рекомендована во Введении [99]. В этом я неизбежно расхожусь с Локком, поскольку он строит всё доказательство на абстрактных идеях, которых, я утверждаю, у нас нет и быть не может.

S.

Ум, по-видимому, не отличается от своих восприятий или идей. В. Что следует думать о воле и страстях?

E.

Хорошее доказательство того, что существование – ничто без или

[стр. 029]

отличное от восприятия, может быть выведено из рассмотрения человека, помещённого в мир без общества [100].

E.

Был запах, то есть был запах, воспринятый. Таким образом, мы видим, что обычная речь подтверждает моё учение.

T.

Нет разорванных промежутков смерти или уничтожения. Эти промежутки – ничто; время каждого человека измеряется его собственными идеями.

I.

Мы часто оказываемся в затруднении и теряемся, пытаясь получить ясные и определённые значения общеупотребительных слов, и это потому, что мы представляем, будто слова обозначают абстрактные общие идеи, которые совершенно непостижимы.

I.

«Камень есть камень». Это бессмысленное предложение, и такое, о котором одинокий человек никогда бы не подумал. Я также не верю, что он когда-либо подумал бы: «Целое равно своим частям» и т.д.

E.

Пусть не говорят, что я устраняю существование. Я лишь разъясняю значение этого слова, насколько могу его постичь.

I.

Если убрать абстракцию, чем люди отличаются от животных? Я отвечаю: формой, языком. Скорее, степенями большего и меньшего.

Что подразумевает Локк под выводами в словах, следствиями слов, как нечто отличное от следствий идей? Я не представляю себе такого.

I.

N. B. Много жалоб на несовершенство языка [101].

M.

Но, возможно, какой-нибудь человек скажет: инертная, бессмысленная субстанция может существовать, хотя и не протяжённая, движущаяся и т.д., но с другими свойствами, о которых у нас нет идеи. Но даже это я докажу как невозможное, когда перейду к более конкретному рассмотрению существования.

Воля неверно отличена Локком от желания – она, кажется, не добавляет ничего к идее действия, кроме беспокойства по поводу его отсутствия или несуществования.

S.

Памятка. Усердно исследовать эту странную тайну,

[стр. 030]

а именно: как выходит, что я могу обдумывать, думать о том или ином человеке, месте, действии, когда ничто не появляется, чтобы ввести их в мои мысли, когда они не имеют воспринимаемой связи с идеями, вызванными моими чувствами в настоящий момент?

I.

Невообразимо, какое удивительное опустошение и скудость идей обнаружит тот, кто отложит всякое использование слов в своих размышлениях.

M.

Непоследовательно у Локка предполагать, что нам не хватает чувства, подходящего для восприятия субстанций.

I.

Локк признаёт, что абстрактные идеи были созданы ради именования.

M.

Общая ошибка оптиков, что мы судим о расстоянии по углам [102], укрепляет людей в их предрассудке, будто они видят вещи вне и на расстоянии от их ума.

E.

Я убеждён, если бы люди только исследовали, что они подразумевают под словом «существование», они согласились бы со мной.

Гл. 20, разд. 8, кн. 4 Локка говорит в мою пользу против математиков.

M.

Предположение, что вещи отличны от идей, устраняет всякую реальную истину и, следовательно, вводит всеобщий скептицизм; поскольку всё наше знание и размышление ограничено лишь нашими собственными идеями [103].

I.

В. Не нашёл бы одинокий человек необходимым использовать слова для записи своих идей, если не в памяти или размышлении, то по крайней мере в письме – без чего он едва ли мог бы сохранить своё знание.

Мы читаем в истории, что было время, когда страхи и ревности, привилегии парламента, враждебная партия и тому подобные выражения слишком неограниченного и сомнительного значения были словами, имевшими большой вес. Также слова Церковь, Виг, Тори и т.д. весьма способствуют раздорам и спорам.

S.

Различение между идеей и восприятием идеи было одной из великих причин воображения материальных субстанций [104].

S.

То, что Бог и благословенные духи имеют волю, является явным

[стр. 031]

аргументом против доказательств Локка, что воля не может быть представлена, приведена в действие без предшествующего беспокойства.

S.

Акт воли, или волеизъявление, – не беспокойство, ибо беспокойство может быть без волеизъявления.

S.

Волеизъявление отлично от объекта или идеи по той же причине.

S.

Также от беспокойства и идеи вместе.

Ум не отличен от частных восприятий или идей.

Воля не отлична от частных волеизъявлений.

S.

Не так уж очевидно, что идея или, по крайней мере, беспокойство могут быть без всякого волеизъявления или акта.

Ум, взятый как способность, не действительно отличен от воли.

Это допускается впоследствии.

S.

Спрашивать, может ли человек желать в ту или другую сторону, – абсурдный вопрос, ибо слово «может» предполагает волеизъявление.

N.

Мировая душа, субстанциальная форма, всепроникающая теплота, пластическая добродетель, гилетический принцип – всё это исчезает [105].

M.

N.

Ньютон доказывает, что гравитация пропорциональна гравитации. Я думаю, это всё [106].

В. Является ли сила инерции тем, что делает трудным движение камня, или сила притяжения, или обе, или ни та, ни другая?

Памятка. Выражать доктрины как можно более полно, обстоятельно и ясно. Также быть полным и конкретным в ответах на возражения [107].

S.

Говорить, что воля – это сила; [следовательно] волеизъявление – это акт. Это тавтология.

Что заставляет людей презирать протяжение, движение и т.д. и отделять их от сущности души, так это то, что они представляют их отличными от мысли и существующими в немыслящей субстанции.

[стр. 032]

Протяжённое может иметь пассивные модусы мышления о добрых действиях.

Могла бы быть идея, могло бы быть беспокойство, могло бы быть величайшее беспокойство без какого-либо волеизъявления, следовательно…

M.

Если допустить материю, я бросаю вызов любому человеку доказать, что Бог не есть материя [108].

S.

Человек свободен. Нет трудности в этом предложении, если мы только установим значение слова «свободный» – если бы у нас была идея, присоединённая к слову «свободный», и мы бы только созерцали эту идею.

S.

Мы обмануты словами «воля», «определять», «действователь», «свободный», «может» и т.д.

S.

Беспокойство предшествует не каждому волеизъявлению. Это очевидно из опыта.

S.

Проследите за младенцем в утробе. Отметьте последовательность и смену его идей. Наблюдайте, как волеизъявление приходит в ум. Это, возможно, познакомит вас с его природой.

S.

Удовлетворённость, кажется, скорее определяет, или предшествует, или совпадает с и составляет сущность волеизъявления, чем беспокойство.

S.

Вы говорите мне, что согласно моей доктрине человек не свободен. Я отвечаю, скажите мне, что вы подразумеваете под словом «свободный», и я разрешу ваш вопрос [109].

N.

В. Что люди подразумевают, когда говорят об одном теле, касающемся другого? Я говорю, вы никогда не видели, чтобы одно тело касалось, или (скорее) я говорю, я никогда не видел одно тело, о котором я мог бы сказать, что оно касается этого или того другого; ибо если бы моя оптика была улучшена, я увидел бы промежутки и другие тела позади тех, которые, как кажется, касаются.

Памятка. При всех обстоятельствах использовать величайшую скромность – опровергать математиков с величайшей учтивостью и уважением, не называть их Нигилиариями и т.д.

N. B. Обуздать сатирическую натуру.

Не вините меня, если я иногда использую свои слова с некоторой свободой. Это то, чему нельзя помочь. Это вина языка

[стр. 033],

что вы не всегда можете постичь ясный и определённый смысл моих слов.

Вы скажете, могла бы быть мыслящая субстанция – нечто неизвестное – которая воспринимает, и поддерживает, и связывает вместе идеи [110]. Скажу я, докажите, что в ней есть какая-либо необходимость, и она будет у вас для меня. Мне не хочется отнимать что-либо, в чём я вижу малейшую причину думать, что оно должно существовать.

Я утверждаю, что это явно абсурдно – нет никакого оправдания в мире, почему человек должен использовать слово без идеи [111]. Конечно, мы обнаружим, что любое слово, которое мы используем в сфере чистого рассуждения, имеет, или должно иметь, полную идею, присоединённую к нему, то есть его значение, или смысл, в котором мы его принимаем, должно быть полностью известно.

Доказуемо, что человека никогда нельзя заставить представить, что что-либо должно существовать, о чём у него нет идеи. Кто бы ни говорил, что делает, он обманывает себя словами.

G.

Мы представляем большую разницу и расстояние в отношении знания, силы и т.д. между человеком и червём. Подобная разница между человеком и Богом может быть представлена; или бесконечно большая [112] разница.

G.

Мы находим в наших собственных умах большое число различных идей. Мы можем представить в Боге большее число, то есть что наше по числу, или число наших, незначительно по сравнению с ним. Слова «разница» и «число», старые и известные, мы применяем к тому, что неизвестно. Но я запутан [113] в словах – едва ли может быть иначе.

Главное, что я делаю или намереваюсь делать, – это лишь удалить туман или покров слов [114]. Это вызывало невежество и путаницу. Это погубило схоластов и математиков, юристов и богословов.

S.

Великая причина затруднений и неясности в трактовке воли заключается в том, что мы представляем её объектом мысли: (выражаясь обыденно), мы думаем, что можем воспринимать, созерцать и рассматривать её как любую из наших идей; тогда как на

[стр. 034]

самом деле это не идея, и нет никакой идеи о ней. Она полностью отличается от ума, то есть от всех наших идей. Если вы скажете, что воля, или скорее волеизъявление, есть нечто, я отвечу, что в слове «вещь», когда оно применяется к идеям и волеизъявлению, и уму, и воле, есть омонимия [115]. Все идеи пассивны [116].

S.

Слова «вещь» и «идея» – это в значительной степени слова того же объема и значения. Почему же тогда я не использую слово «вещь»? Ответ. Потому что «вещь» имеет большую широту, чем «идея». «Вещь» включает также волеизъявления или действия. Теперь они – не идеи [117].

S.

Может быть восприятие без волеизъявления. В. Может ли быть волеизъявление без восприятия?

E.

Существование не представимо без восприятия или волеизъявления – не отличимо от него.

T.

N. B. Несколько различных идей могут восприниматься зрением и осязанием одновременно. Не так другими чувствами. Именно это разнообразие ощущений в других чувствах, главным образом, но иногда в осязании и зрении (а также разнообразие волеизъявлений, которых не может быть более одного одновременно, или, скорее, кажется, что не может, ибо в этом я сомневаюсь), дает нам идею времени – или является самим временем.

Что бы одинокий человек подумал о числе?

S.

Существуют врожденные идеи, то есть идеи, созданные с нами [118].

S.

Локк, кажется, ошибается, когда говорит, что мысль не существенна для ума [119].

S.

Конечно, ум всегда и постоянно мыслит: и мы тоже это знаем. Во сне и трансах ум не существует – нет времени, нет последовательности идей [120].

S.

Говорить, что ум существует без мышления, – противоречие, бессмыслица, ничто.

S.

Глупо спрашивать, что определяет Волю. Беспокойство и т.д. – идеи, следовательно, неактивны, следовательно, не могут ничего сделать, следовательно, не могут определять Волю [121].

[стр. 035]

S.

Опять же, что вы подразумеваете под «определять»?

N.

T.

Из-за недостатка правильного понимания времени, движения, существования и т.д. люди вынуждены впадать в такие абсурдные противоречия, как это, а именно: свет движется на 16 диаметров земли за секунду времени.

S.

Именно мнение, что идеи могут существовать невоспринимаемыми, или до восприятия, заставляло людей думать, что восприятие [122] было несколько отлично от воспринимаемой идеи, то есть что оно было идеей рефлексии; тогда как воспринимаемая вещь была идеей ощущения. Я говорю, именно это заставляло их думать, что понимание принимает ее, получает ее извне; чего никогда бы не было, если бы они не думали, что она существует без [123].

M.

Собственно говоря, идея – это картина, создаваемая воображением. Это подобие и отнесено к реальной идее, или (если хотите) вещи [124].

S.

Спрашивать, есть ли у нас идея Воли или волеизъявления, бессмысленно. Идея не может походить ни на что, кроме идеи.

S.

Если вы спросите, что это за вещь, которая желает, я отвечу, если вы подразумеваете под словом «вещь» идею или что-либо подобное любой идее, тогда я скажу, что это никакая вещь не желает [125]. Это, сколь экстравагантным оно ни может казаться, тем не менее есть определенная истина. Мы обмануты этими общими терминами, «вещь», «есть» и т.д.

S.

Опять же, если под «есть» вы подразумеваете «воспринимается» или «воспринимает», я говорю, ничто, что воспринимается или воспринимает, не желает.

S.

Отнесение идей к вещам, которые не являются идеями, использование термина «идея о [126]», является одной из великих причин ошибок, как в других вопросах, так и в этом.

S.

Есть некоторые слова, которые не обозначают идеи, а именно частицы, воля и т.д. Частицы обозначают волеизъявления и сопутствующие им идеи.

S.

Кажется, есть только два цвета, которые являются простыми идеями, а именно те, которые представлены наиболее и наименее преломляемыми лучами; [другие], будучи промежуточными, могут быть образованы путем composition.

[стр. 036]

S.

У меня нет идеи волеизъявления или акта ума, как и у любого другого разума; ибо это было бы противоречием.

N. B. Простые идеи, а именно цвета, не лишены всякого рода composition, хотя должно быть признано, что они не состоят из различимых идей. Однако есть другой вид composition. Люди привыкли называть те вещи составными, в которых мы не обнаруживаем фактически составляющих ingredients. Говорят, что тела состоят из химических принципов, которые, тем не менее, не появляются до dissolution тел – которые не были, не могли быть discerned в телах, пока они остаются целыми.

I.

Все наше знание – о частных идеях, согласно Локку. Все наши ощущения – частные идеи, как это очевидно. Какой же тогда мы делаем use из абстрактных общих идей, поскольку мы их не знаем и не воспринимаем?

S.

Допускается, что частицы не обозначают идеи, и все же о них не говорят, что они пустые бесполезные звуки. Истина действительно в том, что они обозначают операции ума, то есть волеизъявления.

Локк говорит, что всё наше знание – о частностях. Если так, спрошу, что же представляет собой следующее рассуждение, как не путаницу слов? «Всякий человек есть животное; всякое животное живёт: следовательно, всякий человек живёт». Оно сводится (если вы присоединяете частные идеи к словам «животное» и «живёт») не более чем к этому: «Всякий человек есть человек; всякий человек есть человек: следовательно, всякий человек есть человек». Простая забава и пустяки со звуками.

У нас нет идей добродетелей и пороков, нет идей моральных действий [127]. Поэтому может быть поставлен вопрос, способны ли мы прийти к доказательству о них [128], поскольку моральность состоит главным образом в волеизъявлении.

Странно, что люди не могут найти свою идею Существования; поскольку оно (если таковое существует, отличное от восприятия) вводится в ум всеми путями ощущения и размышления [129], мне кажется, оно должно быть наиболее знакомо для нас, и мы должны быть лучше всего знакомы с ним.

[стр. 037]

Это я уверен, у меня нет идеи Существования [130], присоединённой к слову «Существование». И если у других она есть, это ничего для меня; они никогда не могут сделать её ощутимой для меня; простые идеи, будучи не передаваемы языком.

Вы скажете, неизвестная основа волеизъявлений и идей – это нечто, о чём у меня нет идеи. Я спрашиваю, есть ли какое-либо другое существо, которое имеет или может иметь идею о ней? Если есть, тогда оно само должно быть идеей; что вы сочтёте абсурдным.

В большинстве восприятий есть нечто активное, то есть такие, которые следуют за нашими волеизъявлениями, такие, которые мы можем предотвратить и остановить: например, я поворачиваю глаза к солнцу: я открываю их. Всё это активно.

Вещи двояки – активные или неактивные. Существование активных вещей – действовать; неактивных – быть воспринимаемыми.

Отличное от или без восприятия нет волеизъявления; следовательно, нет и существования без восприятия.

Бог может постигать все идеи, даже те идеи, которые болезненны и неприятны, не будучи от этого нисколько поражён болью [131]. Таким образом, мы сами можем представить боль от ожога и т.д. без всяких страданий или беспокойства.

Истина, три её сорта – естественная, математическая и моральная.

Согласие отношения только там, где имеют место числа: сосуществования – в природе: значения, путём включения, – в морали.

Гигант, который потрясает гору, что на нём, должен быть признан. Или, скорее, так: меня не более следует считать сильнее Локка, чем пигмея следует считать сильнее гиганта, потому что он мог сбросить кротовину, которая лежала на нём, а гигант мог только потрясти или столкнуть гору, которая его угнетала. Это в Предисловии.

Обещание расширить наше знание и очистить его от тех постыдных противоречий, которые его затрудняют. Нечто подобное, чтобы начать Введение скромным образом [132].

[стр. 038]

Кто бы ни пожелал осудить какую-либо часть, я прошу его прочитать всё целиком, иначе он, возможно, не поймёт меня. В Предисловии или Введении [133].

Доктрина тождества лучше всего объясняется, принимая Волю за волеизъявления, Понимание – за идеи. Трудность сознания того, что никогда не действовало, конечно, решается этим.

Я должен признать себя обязанным философам, которые шли до меня. Они дали хорошие правила, хотя, конечно, не всегда их соблюдают. Подобие искателей приключений, которые, хотя и не достигли желаемого порта, своими крушениями сделали известными скалы и пески, благодаря чему проход последующих стал более безопасным и лёгким. Предисловие или Введение.

Мнение, что у людей были идеи моральных действий [134], сделало для них очень трудным доказательство этики.

Идея, будучи сама неактивной, не может быть сходством или образом активной вещи.

Извинение, которое следует сделать во Введении за использование слова «идея», а именно: потому что оно утвердилось. Но должно быть добавлено предостережение.

Писание и возможность – единственные доказательства [135] у Мальбранша. Добавьте к этому то, что он называет большой склонностью так думать: это, возможно, может быть оспорено. Возможно, люди, если они думают, прежде чем говорить, не окажутся так полностью убеждены в существовании Материи.

При втором размышлении я оказываюсь на другой крайности. Я уверен в том, в чём Мальбранш, кажется, сомневается, а именно в существовании тел [136].

Памятка. Нанести сокрушительный удар в последний момент, например, в деле абстракции привести общий треугольник Локка в последний [137].

Они дают хорошие правила, хотя, возможно, сами не всегда их соблюдают. Они много говорят о ясных и отчётливых идеях, хотя в то же время говорят об общих абстрактных идеях и т.д. Я [приведу в пример] мнение Локка об абстракции, он будучи столь же ясным писателем, какого я встречал.

[стр. 039]

Такова была искренность этого великого человека, что я убеждён, будь он жив [138], он не обиделся бы, что я с ним расхожусь: видя, что даже в этом я следую его совету, а именно: использовать моё собственное суждение, видеть своими собственными глазами, а не чужими. Введение.

Слово «вещь», как охватывающее или обозначающее идею и волеизъявление, полезно; как обозначающее идею и первообраз вне ума [139], пагубно и бесполезно.

Чтобы доказать мораль, кажется, нужно лишь составить словарь слов и посмотреть, какие включают какие. По крайней мере, это наибольшая часть и объём работы.

Примеры доказательства в морали у Локка, согласно его собственному правилу, являются пустыми предложениями.

В. Как получается, что некоторые идеи признаются всеми как находящиеся лишь в уме [140], а другие, как общепринято, находятся вне ума [141], если, согласно вам, все они одинаково и лишь в уме? Ответ. Потому что в соответствии с удовольствием или болью идеи сопровождаются желанием, усилием и другими действиями, которые включают волеизъявление. Теперь волеизъявление всеми признаётся находящимся в духе.

Если бы люди откладывали слова в мышлении, невозможно, чтобы они когда-либо ошибались, кроме как в вопросах факта. Я имею в виду, кажется невозможным, чтобы они были уверены, что что-либо было истинно, что в истине не таково. Конечно, я не могу ошибиться в деле простого восприятия. Насколько мы можем в рассуждении идти без помощи знаков, там мы имеем достоверное знание. Действительно, в длинных умозаключениях, сделанных с помощью знаков, могут быть промахи памяти.

Из моего учения следует лекарство от гордости. Нас следует хвалить только за те вещи, которые являются нашими собственными или нашего собственного делания; природные способности не являются следствиями наших волеизъявлений.

Памятка. Откровенно принять к сведению, что Локк придерживается некоторых опасных мнений; таких как бесконечность и вечность Пространства и возможность мышления Материи [142].

[стр. 040]

Ещё раз я желаю, чтобы мой читатель был настороже против обмана слов. Пусть он остерегается, чтобы я не навязал ему правдоподобными пустыми разговорами, этим общим опасным способом обманывать людей в абсурдности. Пусть он не рассматривает мои слова иначе, как поводы для приведения в его ум определённых значений. Поскольку они не достигают этого, они являются бессмыслицей, жаргоном и не заслуживают имени языка. Я желаю и предупреждаю его не ожидать найти истину в моей книге или где-либо ещё, кроме как в его собственном уме. Что бы я ни видел сам, невозможно, чтобы я мог изобразить это словами.

Обдумать хорошо, что подразумевается под тем, что говорит Локк относительно алгебры – что она поставляет промежуточные идеи. Также подумать о методе, предоставляющем то же использование в морали и т.д., что это делает в математике.

Человек не доказывается как живущий с помощью какой-либо промежуточной идеи. Я не полностью согласен с Локком в том, что он говорит относительно проницательности в нахождении промежуточных идей в деле, способном к доказательству, и использовании этого; как если бы это было лишь средством улучшения и расширения доказательного знания.

Есть разница между силой и волеизъявлением. Может быть волеизъявление без силы. Но не может быть силы без волеизъявления. Сила подразумевает волеизъявление и в то же время обозначение следствий, следующих за волеизъявлением [143].

Мы, несомненно, имеем идею субстанции. Было абсурдно со стороны Локка [144] думать, что у нас есть имя без значения. Это могло бы оказаться приемлемым для Стиллингфлитов.

Субстанцию Тела мы знаем [145]. Субстанцию Духа мы не знаем – она не будучи познаваемой, она будучи чистым действием.

Слова погубили и заполонили все науки – право, физика, химия, астрология и т.д.

Абстрактные идеи могут быть только среди учёных. Простые люди никогда не думают, что у них есть такие, и поистине они не находят в них никакой нужды. Роды и виды и абстрактные идеи – термины, неизвестные им.

[стр. 041]

Локк ошибается [146] – случай иной. Мы можем иметь идею тела без движения, но не души без мысли.

Бога следует почитать. Это легко доказуемо, как только мы уточним значение слов Бог, почитать, должно.

Никакое восприятие, согласно Локку, не является активным. Следовательно, никакое восприятие (то есть никакая идея) не может быть образом или подобным тому, что полностью активно и совсем не пассивно, то есть Воле.

Я могу желать припоминания чего-то прошлого, хотя в то же время то, что я припоминаю, не было в моих мыслях до того волеизъявления моего, и, следовательно, я не мог иметь беспокойства из-за его отсутствия.

Волю и Понимание вполне можно считать двумя различными существами.

Но поскольку воля редко действует иначе, как под руководством желания. См. Локк, Письма, с. 479, к Лимбургу.

Вы не можете сказать, что наименьшее осязаемое подобно или едино с наименьшим видимым, потому что они оба наименьшие, едва воспринимаемые, и на грани ничто. Вы можете с тем же успехом сказать, что наименьшее осязаемое – то же самое или подобно звуку, столь малому, что он едва воспринимается.

Протяжение, кажется, является модусом некоторого осязаемого или чувственного качества, в зависимости от того, видимо оно или ощущаемо.

Дух – активная вещь – то, что есть душа, и Бог – есть одна лишь Воля. Идеи – следствия – бессильные вещи.

Конкретное воли и понимания я мог бы назвать умом; не личностью, чтобы не дать повода для обиды. Памятка. Тщательно опускать определения личности или частого упоминания о ней.

Вы спрашиваете, составляют ли эти волеизъявления одну Волю? То, о чём вы спрашиваете, – это лишь о слове – единство не будучи ничем большим [147].

Использовать величайшую осторожность, чтобы не дать ни малейшего повода для обиды Церкви или церковнослужителям.

[стр. 042]

Даже говорить несколько благосклонно о схоластах и показать, что те, кто винит их за жаргон, сами не свободны от него. Введение.

Большой промах Локка, кажется, в том, что он не начал со своей третьей книги; по крайней мере, что у него не было некоторой мысли об этом сначала. Конечно, 2-я и 4-я книги не согласуются с тем, что он говорит в 3-й [148].

Если Материя [149] однажды допущена к существованию, обрезки сорняков и обрезки ногтей могут мыслить, насколько может сказать Локк; хотя он, кажется, уверен в обратном.

Поскольку я говорю, что люди не могут ошибаться в кратком рассуждении о вещах доказуемых, если они отложат слова, будет ожидаемо, что этот Трактат не будет содержать ничего, кроме того, что является достоверным и очевидным доказательством, и в истине я надеюсь, вы не найдёте в нём ничего, кроме такого. Конечно, я принимаю всё за такое. Введение.

Когда я говорю, что я буду отвергать все предложения, в которых я не знаю полностью и адекватно и ясно, насколько познаваемо, вещь, означаемую этим, это не должно распространяться на предложения в Писании. Я говорю о делах Разума и Философии – не Откровении. В этом я думаю, нам подобает смиренная, неявная вера (когда мы не можем постичь или понять предложение), такая, какую католический крестьянин даёт предложениям, которые он слышит на мессе на латыни. Гордые люди могут назвать это слепой, католической, неявной, нерациональной. Со своей стороны, я думаю, что более нерационально претендовать на оспаривание, придираться и высмеивать святые тайны, то есть предложения о вещах, которые полностью выше нашего знания, вне нашей досягаемости. Когда я приду к полному знанию значения какого-либо факта, тогда я даю явное верование. Введение.

Сочетание идей двояко. Это относится к тому, что цвета являются сложными идеями.

Рассмотрение длины без ширины – это рассмотрение любой длины, какой бы ни была ширина.

Я могу сказать, что земля, растения и т.д. были созданы до человека – поскольку были другие умы, чтобы воспринимать их, до того как человек был создан [150].

[стр. 043]

Есть философ [151], который говорит, что мы не можем получить идею субстанции никаким способом ощущения или размышления, и, кажется, воображает, что нам не хватает чувства, подходящего для неё. Истинно, если бы у нас было новое чувство, оно могло бы дать нам только новую идею. Теперь, я полагаю, он не скажет, что субстанция, согласно ему, есть идея. Со своей стороны, я признаю, что у меня нет идеи, которая могла бы стоять за субстанцию в его и схоластов смысле этого слова. Но возьмите его в общем вульгарном смысле, и тогда мы видим и чувствуем субстанцию.

N. B. Что не общее употребление, а схоласты coined слово «Существование», предположительно обозначающее абстрактную общую идею.

Писатели по оптике ошибаются в своих принципах как в суждении о величинах, так и о расстояниях.

I.

Очевидно, что когда одинокого человека учат говорить, слова не дают ему никаких новых идей (кроме лишь звуков и сложных идей, которые, хотя и не были известны ранее, могут обозначаться языком), кроме тех, которые у него уже были. Если у него не было и не могло быть абстрактной идеи прежде, он не может иметь её и после, когда его научат говорить.

«Человек есть человек» и тому подобное в конечном счёте сводится к «Пётр есть Пётр» и так далее. Если же искать эти тождественные предложения в уме, они не будут найдены. Не существует тождественных умственных предложений. Всё это касается звуков и терминов.

Отсюда мы видим, что учение о достоверности через идеи и о доказательствах через промежуточные идеи сводится к нулю [152].

Мы можем обладать достоверностью и знанием без идей, то есть без иных идей, кроме слов, и их обозначения одной идеи, то есть их безразличного употребления.

Мне кажется, что у нас нет достоверности об идеях, но лишь о словах. Неверно говорить: «Я уверен, что вижу, чувствую» и так далее. Не существует умственных предложений,

[стр. 044]

соответствующих этим словам, и при простом восприятии всеми признаётся, что нет ни утверждения, ни отрицания и, следовательно, нет достоверности [153].

Причина, по которой мы так хорошо умеем доказывать что-либо о знаках, заключается в том, что они совершенно произвольны и находятся в нашей власти – созданы по желанию.

Тёмный двусмысленный термин «отношение», который, как говорят, представляет обширнейшее поле знания, сбивает нас с толку, обманывает нас.

Пусть любой человек покажет мне не словесное доказательство, которое не зависело бы от какого-либо ложного принципа; или, в лучшем случае, от какого-либо принципа природы, который является следствием воли Бога, и мы не знаем, как скоро он может быть изменён.

В. Что же происходит с вечными истинами? Ответ. Они исчезают [154].

Но, скажете вы, мне трудно заглянуть под слова и обнажить мои идеи. Скажу я, практика сделает это лёгким. В последующем изложении моей Книги причина этой трудности будет выяснена более отчётливо.

Чтобы увидеть уродство ошибки, нам нужно лишь раздеть её.

«Мыслю, следовательно, существую». Тавтология. Нет умственного предложения, соответствующего ему.

Знание, или достоверность, или восприятие согласия идей – что касается тождества и разнообразия, и реального существования, исчезает; отношения становятся лишь словесными; сосуществования остаются. Локк полагал, что в этом последнем наше знание было ничтожно или почти ничтожно. Тогда как, кажется, лишь в этом и заключается реальное знание [155].

Мы должны вместе с толпой помещать достоверность в чувства [156].

Это долг человека, это плод дружбы – хорошо говорить о своём друге. Не удивляйтесь же, что я делаю то, что делаю.

Человек медленных способностей может постичь истину и так далее. Введение. Даже моя близорукость могла бы, возможно, помочь мне в этом деле – она заставит меня приблизить объект к моим мыслям. Страдающий куриной слепотой человек и так далее. Введение.

[стр. 045]

Локк – Лимборху и так далее. Рассуждение о суждении ума, предшествующем волеизъявлению: я думаю, суждение включает волеизъявление. Я никоим образом не могу различить эти – суждение, ум, безразличие, беспокойство о многих вещах, сопровождающее или предшествующее каждому волеизъявлению, как, например, движение моей руки.

В. Что вы подразумеваете под моими восприятиями, моими волеизъявлениями? И все восприятия, которые я воспринимаю или постигаю [157], и так далее, – мои; все волеизъявления, которые я сознаю, – мои.

«Человек есть свободное действующее существо». Что подразумевают под человеком и действующим существом в этом месте?

Скажет ли кто-нибудь, что у животных есть идеи Единства и Существования? Я полагаю, что нет. Однако если они предлагаются всеми путями ощущения, странно, что они должны в них нуждаться [158].

Странная вещь и заслуживающая нашего внимания, что чем больше времени и усилий люди потратили на изучение философии, тем больше они смотрят на себя как на невежественных и слабых созданий. Они обнаруживают изъяны и несовершенства в своих способностях, которые другие люди никогда не замечают. Они находят себя под необходимостью принимать многие несовместимые, непримиримые мнения за истинные. Нет ничего, к чему они прикасаются рукой или что видят своими глазами, что не имело бы своих тёмных сторон, гораздо более крупных и многочисленных, чем то, что воспринимается, и, в конце концов, становятся скептиками, по крайней мере в большинстве вещей. Я представляю, что всё это происходит от, и так далее. Вступление. Введение [159].

Эти люди с надменной гордостью презирают обычную простую информацию чувств. Они хватаются за знание охапками и связками. (Хорошо, если, хватая слишком много сразу, они не удерживают ничего, кроме пустоты и воздуха.) Они в глубине своего понимания созерцают абстрактные идеи.

Кажется не маловероятным, что самые обширные и возвышенные умы видят больше наименьших видимых сразу, то есть что их зрительные системы самые обширные.

Слова (подразумевая под ними все виды знаков) настолько необходимы, что, вместо того чтобы быть (когда должным образом употреблены или по своей природе) вредными для прогресса знания,

[стр. 046]

или помехой знанию, без них в самой математике не могло бы быть доказательства.

Памятка. Навсегда изгнать Метафизику и так далее и вернуть людей к Здравому смыслу [160].

Мы не можем представить другие умы, кроме нашего собственного, иначе как столькими же самостями. Мы предполагаем себя подверженными такими-то и такими-то мыслями и такими-то и такими-то ощущениями [161].

В. Не является ли составление идей той способностью, которая главным образом служит для отличия нас от животных? Я сомневаюсь, делает или может ли животное представить синюю лошадь или химеру.

Натуралисты не различают причину и повод. Полезно исследовать сосуществующие идеи или поводы.

Мораль может быть доказана как смешанная математика.

Восприятие пассивно, но это не отлично от идеи. Следовательно, не может быть идеи волеизъявления.

Алгебраические виды или буквы являются обозначениями обозначений. Следовательно, арифметику следует трактовать до алгебры.

2 кроны называются десятью шиллингами. Отсюда может проявиться ценность чисел.

Сложные идеи – создания ума. Отсюда может проявиться природа чисел. Это должно быть глубоко обсуждено.

Я буду лучше осведомлён и буду знать больше, сказав мне, что есть 10 000 человек, чем показав мне их всех выстроенными. Я буду лучше способен судить о сделке, которую вы хотите, чтобы я совершил, когда вы скажете мне, сколько (то есть название) денег лежит на столе, чем предлагая и показывая это без называния. Я обращаю внимание не на идею, внешний вид, а на имена. Отсюда может проявиться природа чисел.

[стр. 047]

Числа – ничто, кроме имён – всегда слова.

Памятка. Мнимые корни – распутать эту тайну.

Идеи полезности присоединены к числам.

В арифметических задачах люди не ищут никакой идеи числа. Они ищут только наименование. Это всё, что может быть им полезно.

Уберите знаки из Арифметики и Алгебры, и спрошу, что останется?

Это науки чисто словесные и совершенно бесполезные, кроме для практики в обществах людей. Никакого умозрительного знания, никакого сравнения идей в них [162].

В. Не может ли Геометрия properly считаться среди смешанной математики – Арифметика и Алгебра будучи единственными отвлечённо чистыми, то есть полностью словесными – Геометрия будучи применением их к точкам [163]?

Локк о пустых предложениях. [кн. 4, гл. 8] Памятка. Хорошо обдумать и внимательно прочитать эту главу.

Существование, Протяжение и так далее абстрактны, то есть не идеи. Они – слова, неизвестные и бесполезные для простых людей.

Чувственное удовольствие – это высшее благо. Это великий принцип морали. Это, будучи правильно понятым, все учения, даже самые суровые из Евангелий, могут быть ясно доказаны.

Чувственное удовольствие, как удовольствие, есть благо и желательно мудрым человеком [164]. Но если оно презренно, то не как удовольствие, а как боль, или причина боли, или (что то же самое) потери большего удовольствия.

Когда я размышляю, чем больше объектов мы видим сразу, тем более отдалёнными они являются, и тот глаз, который видит много вещей, не может видеть ни одну из них близко.

Под идеей я подразумеваю любую чувственную или представимую вещь [165].

Чтобы быть уверенным или достоверным в том, что мы не фактически воспринимаем [166] (я говорю воспринимаем, не воображаем), мы не должны быть полностью пассивны; должно быть расположение действовать; должно быть согласие, которое активно. Нет, о чём я говорю; должно быть фактическое волеизъявление.

Что мы доказываем в Геометрии, кроме того, что линии равны или неравны? то есть могут не называться одним и тем же именем [167].

Я одобряю эту аксиому схоластов: «Нет ничего в уме, чего прежде не было в чувстве.» [168] Я бы хотел, чтобы они придерживались её. Она никогда не учила бы их доктрине абстрактных идей.

«Ничто не даёт того, чего не имеет», или, следствие содержится в причине, – это аксиома, которую я не понимаю или не верю, что она истинна.

Кто бы ни бросил взгляд на сочинения старых или новых философов и увидел, какой шум поднят о формальном и объективном Бытии, Воле и так далее.

Абсурдно доказывать существование Бога из его идеи. У нас нет идеи Бога. Это невозможно [169].

Причина многих ошибок и путаницы в том, что люди не знали, что подразумевается под Реальностью [170].

Декарт в «Размышлениях 2» говорит, что понятие этого конкретного воска менее ясно, чем понятие воска вообще; и в том же «Размышлении», немного раньше, он воздерживается от рассмотрения тел вообще, потому что (говорит он) эти общие понятия обычно смутны.

Декарт в «Размышлениях 3» называет себя мыслящей субстанцией, а камень – протяжённой субстанцией; и добавляет, что они оба согласуются в том, что они субстанции. И в следующем параграфе он называет протяжение модусом субстанции.

Обычно говорят философы, что если бы душа человека была самосущей, она дала бы себе все возможные совершенства. Этого я не понимаю.

[стр. 049]

Памятка. Побуждать людей к удовольствиям глаза и уха, которые не пресыщают и не приносят тех зол после себя, как другие.

Мы не видим разнообразия или различия между волеизъявлениями, только между их эффектами. Это одна Воля, один Акт – различаемый по эффектам. Эта Воля, этот Акт, есть Дух, то есть действующий принцип, душа и так далее. Никакого упоминания о страхах и ревности, ничего похожего на партию.

Локк в своей 4-й книге [171] и Декарт в «Размышлениях 6» используют тот же аргумент для существования объектов, а именно, что иногда мы видим, чувствуем и так далее против нашей воли.

Пока я существую или имею какую-либо идею, я вечно, постоянно желаю; моё acquiescing в настоящем состоянии есть желание.

Существование чего бы то ни было вообразимого ничем не отличается от воображения или восприятия [172]. Волеизъявление или Воля, которое не вообразимо, внимание не должно быть обращено на его существование(?) … Первая книга.

Есть четыре вида предложений: – «Золото есть металл»; «Золото жёлтое»; «Золото устойчиво»; «Золото не камень» – из которых первое, второе и третье являются лишь словесными и не имеют умственных предложений, соответствующих им.

Памятка. В защиту чувств эффективно опровергнуть то, что говорит Декарт в последнем параграфе последнего «Размышления», а именно, что чувства чаще информируют его ложно, чем истинно – что чувство боли говорит мне не о том, что моя нога ушиблена или сломана, но я, часто наблюдая, что эти две идеи, а именно этой особенной боли и ушибленной ноги, идут вместе, ошибочно принимаю их за неразделимые необходимости Природы – как если бы Природа была чем-то иным, кроме установления свободной воли Бога [173].

Декарт признаёт, что мы знаем субстанцию не непосредственно саму по себе, но только тем, что она является субъектом нескольких актов. Ответ на 2-е возражение Гоббса.

Гоббс в некоторой степени соглашается с Локком, говоря, что мысль относится к уму или самому себе, как танцы к танцору. Возражение.

Гоббс в своём Возражении 3 высмеивает те выражения

[стр. 050]

схоластов – «воля желает» и так далее. Так же поступает и Локк. Я другого мнения [174].

Декарт в ответ на Возражение 3 Гоббса признаёт, что он отличен от мысли как вещь от своего модуса или образа.

Мнение, что существование было отлично от восприятия, ужасных последствий. Это основа учения Гоббса и так далее.

Мальбранш в своём разъяснении [175] сильно отличается от меня. Он сомневается в существовании тел. Я нисколько не сомневаюсь в этом.

Я расхожусь с картезианцами в том, что я признаю протяжение, цвет и тому подобное действительно существующими в телах независимо от нашего ума [176]. Всё это должно быть тщательно и ясно изложено.

Не упоминать о комбинациях сил, но говорить, что вещи – сами эффекты – действительно существуют, даже когда не воспринимаются непосредственно; но всё же в отношении к восприятию [177].

Большая польза индийских цифр по сравнению с римскими показывает, что арифметика – о знаках, а не об идеях – или, по крайней мере, не об идеях, отличных от самих символов [178].

Рассуждение может быть о вещах или идеях, или о действиях; но доказательство может быть только словесным. Я сомневаюсь, не суть ли и т.д.

Сказал Декарт: Идея Бога не сделана мной, ибо я не могу ни прибавить к ней, ни убавить от неё. Но он не может прибавить или убавить и от любой другой идеи, даже созданной им самим.

Неразличение между Волей и идеями – большая ошибка у Гоббса. Он принимает за ничто те вещи, которые не являются идеями [179].

Вы скажете, при таком положении всё – ничто, кроме идеи – лишь фантазм. Я отвечаю, всё так же реально, как и всегда. Я надеюсь, назвать вещь идеей не делает её менее реальной. Истинно, я, возможно, должен был бы придерживаться слова «вещь» и не упоминать

[стр. 051]

слово «идея», если бы не причина, и я думаю, веская тоже, которую я дам во Второй книге [180].

Идея – это объект мысли. То, о чём я думаю, что бы это ни было, я называю идеей. Сама мысль, или мышление, – не идея. Это акт – то есть волеизъявление, то есть как противопоставленное эффектам – Воля.

Локк в кн. 4, гл. 5 приписывает не ту причину, почему умственные предложения так трудны. Это не из-за сложных, а из-за абстрактных идей. Идея лошади так же сложна, как идея мужества. Однако, говоря «лошадь белая», я легко формирую умственное предложение. Но когда я говорю «мужество есть добродетель», я нахожу умственное предложение трудным или вообще недостижимым.

Чистый ум я не понимаю [181].

Локк прав в тех вещах, в которых он расходится с картезианцами, и они не могут не допускать его мнений, если они придерживаются своих собственных принципов или причин Существования и других абстрактных идей.

Свойства всех вещей находятся в Боге, то есть в Божестве есть Понимание так же, как и Воля. Он не слепой деятель, и в истине слепой деятель есть противоречие [182].

Я уверен, что есть Бог, хотя я не воспринимаю Его – не имею интуиции о Нем. Это не трудно, если мы правильно понимаем, что подразумевается под достоверностью.

Кажется, что Душа, взятая за Волю, бессмертна, нетленна.

В. Должно ли восприятие необходимо предшествовать волеизъявлению?

Ошибка не в Понимании, а в Воле. То, что я понимаю или воспринимаю, то я и понимаю. В этом не может быть ошибки.

Памятка. Принять к сведению женщину Локка, боявшуюся промокнуть, во Введении, чтобы показать, что может быть рассуждение об идеях или вещах.

Скажут Декарт и Мальбранш, Бог дал нам сильные склонности думать, что наши идеи исходят от тел, или что

[стр. 052]

тела существуют. Прошу, что они подразумевают под этим? Хотят ли они, чтобы идеи воображения были образами и исходили от идей чувств? Это истинно, но не может быть их смыслом; ибо они говорят об идеях чувств как самих исходящих от, подобных – я не знаю чему [183].

Картезий под идеей подразумевает всё то, что имеет объективное бытие в интеллекте. См. «Рассуждение о методе».

В. Может ли быть Понимание без Воли?

Понимание в некотором роде есть действие.

Глупо со стороны Гоббса и т.д. говорить о Воле, как если бы она была движением, с которым она не имеет сходства.

Идеи Чувств – это реальные вещи или первообразы. Идеи воображения, снов и т.д. – копии, образы этих.

Мои доктрины, правильно понятые, опровергают всю ту философию Эпикура, Гоббса, Спинозы и т.д., которая была объявленным врагом религии.

Гоббс и Спиноза делают Бога протяжённым. Локк также, кажется, делает то же самое [184].

Бытие, вещь, нечто называются трансцендентальными терминами. Спиноза, с. 76, предлож. 40, «Этика», ч. 2, даёт странный отчёт об их происхождении. Также о происхождении всех универсалий – Человек, Собака и т.д.

Спиноза (см. Предисловие к «Посмертным сочинениям») будет иметь, чтобы Бог был «внутренней причиной всех вещей», и в подтверждение этого приводит слова св. Павла: «в Нем мы живём» и т.д. Теперь это место св. Павла может быть объяснено моей доктриной так же хорошо, как и доктриной Спинозы, или Локка, или Гоббса, или Рафсона [185], и т.д.

Воля есть чистый акт, или, скорее, чистый дух, не представимый,

[стр. 053]

не чувственный, не постижимый, никоим образом не объект понимания, никоим образом не воспринимаемый.

Субстанция духа – это то, что она действует, вызывает, желает, оперирует, или, если угодно (чтобы избежать придирки, которая может быть сделана к слову «она»), – действовать, вызывать, желать, оперировать. Её субстанция не познаваема, не будучи идеей.

Почему мы не можем считать возможным для Бога создавать вещи из ничего? Конечно, мы сами создаём в некотором смысле, когда мы воображаем.

«Из ничего ничего не происходит». Это (говорит Спиноза, «Посмертные сочинения», с. 464) и подобное называются вечными истинами, потому что «не имеют никакой веры вне ума». Чтобы придать этой аксиоме положительное значение, следует выразить её так: Каждая идея имеет причину, то есть производится Волей [186].

Философы много говорят о различии между абсолютными и относительными вещами, или между вещами, рассматриваемыми в их собственной природе, и теми же вещами, рассматриваемыми по отношению к нам. Я не знаю, что они подразумевают под «вещами, рассматриваемыми в самих себе». Это бессмыслица, жаргон.

Кажется, не может быть восприятия – никакой идеи – без Воли, видя, что нет идей столь безразличных, но одна предпочтительнее уничтожения, или уничтожение предпочтительнее их. Или, если есть такое равновесие, должно быть равное смешение удовольствия и боли, чтобы вызвать его; не будучи идей совершенно лишённых всей боли и беспокойства, но которые предпочтительнее уничтожения.

Внедри в свой ум, через напряжённое размышление, образы самих вещей, а не букв или звуков. Гоббс против Уоллиса.

Это совершенство, которое мы можем представить в высших духах, что они могут видеть много сразу с величайшей ясностью и отчётливостью; тогда как мы можем видеть только точку [187].

Памятка. Когда я буду трактовать о математике, исследовать спор между Гоббсом и Уоллисом.

[стр. 054]

Каждое моё ощущение, которое происходит в соответствии с общими известными законами природы и извне, то есть независимо от моей воли, доказывает бытие Бога, то есть не-протяжённого, бестелесного духа, который вездесущ, всемогущ и т.д.

Я не говорю вместе с Дж. С. [Джоном Серджантом], что мы видим твёрдые тела. Я отвергаю его «твёрдую философию» – твёрдость воспринимается лишь осязанием [188].

Мне кажется, что воля и понимание – волеизъявления и идеи – не могут быть разделены, что либо не может быть возможно без другого.

Некоторые идеи или другие я должен иметь, пока я существую или желаю. Но ни одна идея или сорт идей не являются существенными [189].

Различие между идеей и предметом идеи я не могу иначе постичь, кроме как сделав одно следствием или последствием сна, мечты, воображения – другое следствием чувства и постоянных законов природы.

Говорю, что протяжение не постигается в себе и через себя, вопреки тому, что говорит Спиноза в Письме 2 к Ольденбургу.

Моё понимание слова «Бог» гораздо яснее, чем у Декарта и Спинозы. Они определяли его как «абсолютное совершенство» или «существо с бесконечными атрибутами, каждый из которых бесконечен».

[190]».

Главным образом, связь между осязаемыми и видимыми идеями обманывает, а не сами видимые идеи.

Ошибка в том, что мы не понимаем, что имеем в виду под «я», «личностью» или «разумом». Самое очевидное, что наши идеи отличаются от ума, то есть от воли и духа. [191].

Я не должен упоминать понимание как способность или

[стр. 055]

часть ума. Я должен включать понимание и волю в слово «Дух» – под которым я подразумеваю всё, что активно. Я не должен говорить, что понимание не отличается от частных идей, или воля от частных волеизъявлений.

Дух, Ум – ни волеизъявление, ни идея.

Я утверждаю, что, строго говоря, нет никаких причин, кроме духовных, для активности, кроме Духа. Вы скажете, что это только словесное изменение, добавление нового значения к слову «причина». И почему другие не могут сохранить старое значение и называть одну идею причиной другой, которая всегда следует за ней?

Я отвечу, что если вы так поступите, то столкнётесь с множеством абсурдных ситуаций. Вы неизбежно придёте к мнениям, от которых будете рады отказаться, если будете придерживаться изначального значения слова «причина».

Оценивая благо, мы слишком много считаем с настоящим и нашим собственным.

Есть два рода удовольствия. Одно предназначено как стимул или побуждение к чему-то ещё и имеет видимое отношение и подчинение ему; другое – нет. Таким образом, удовольствие от еды относится к первому роду, от музыки – к последнему. Эти могут использоваться для отдыха, те – нет, кроме как в порядке их цели.

Три вида полезного знания – о Сосуществовании, нужно изучать в Принципах натуральной философии, о Отношении – в Математике, а о Определении, или включении, или словах (что, возможно, не отличается от отношения) – в Морали. [192].

Воля, понимание, желание, ненависть и т.д., поскольку они суть акты или активны, не различаются. Всё их различие состоит в их объектах, обстоятельствах и т.д.

Мы должны тщательно различать два рода причин – физические и духовные.

Физические факторы можно назвать поводами. Однако для удобства мы будем называть их причинами, подразумевая при этом, что они не являются истинными причинами.

Согласно Локку, мы должны быть в вечном беспокойстве

[стр. 056]

до тех пор, пока мы живём, за вычетом времени сна или транса и т.д.; ибо он будет иметь даже продолжение действия в его смысле действием, и так требует волеизъявления, а это – беспокойства.

Я не должен притворяться, что обещаю многое о доказательстве. Я должен отменить все пассажи, которые выглядят как тот род гордости, то возбуждающий ожидания в моём друге.

Если это так, человеку лучше вообще не заниматься философией. Это всё равно что уродливому человеку придираться к своему отражению в зеркале.

Или так, как уродливые люди, которые, увидев себя в отражённом свете зеркала, недовольны своими болезнями.

Что может быть подобно идее, кроме другой идеи? Мы не можем сравнить её ни с чем другим – звук подобен звуку, цвет подобен цвету.

Разве не бессмыслица говорить, что запах подобен вещи, которую нельзя обонять, цвет подобен вещи, которую нельзя увидеть?

Тела существуют вне ума, то есть не являются умом, но отличны от него. Это я допускаю, ум будучи совершенно отличным от них [193].

Конечно, мы не видели бы движения, если бы не было разнообразия цветов.

Движение – абстрактная идея, то есть нет такой идеи, которая могла бы быть представлена сама по себе.

Противоречия не могут быть оба истинны. Люди обязаны отвечать на возражения, выведенные из следствий. Введение.

Воля и Волеизъявление – слова, не используемые простыми людьми. Учёные обмануты своим значением абстрактных идей.

Спекулятивная математика, как если бы человек целый день завязывал трудные узлы нарочно, чтобы снова их развязать.

Хотя могло бы быть и иначе, однако удобно, чтобы одна и та же вещь, которая есть наименьшее видимое, была бы также наименьшим осязаемым, или очень близка к нему.

Я не должен давать душе или уму схоластическое название «чистый акт», но скорее чистый дух, или активное существо.

[стр. 057]

Я не должен говорить, что Воля или Понимание – всё одно, но что они оба – абстрактные идеи, то есть никакие вообще – они не будучи даже мысленно отличны от Духа, как способности, или активные.

Опасно делать идею и вещь терминами взаимозаменяемыми [194]. Это был бы способ доказать, что духи – ничто.

В. Не обозначает ли истина абстрактную идею?

Ясно, что современники по своим собственным принципам должны признать, что нет тел, то есть никакого рода тел вне ума, то есть невоспринимаемых.

В. Может ли Воля быть объектом предведения или любого знания?

Если бы в мире был только один шар, он не мог бы двигаться. Не могло бы быть разнообразия появления.

Согласно доктрине бесконечной делимости, должен быть некоторый запах розы, например, на бесконечном расстоянии от неё.

Протяжение, хотя оно существует лишь в уме, однако не является свойством ума. Ум может существовать без него, хотя оно не может без ума. Но во Книге II я подробно покажу разницу, которая есть между Душой и Телом или протяжённым существом.

Абсурдный вопрос, который задаёт Локк, свободен ли человек желать?

Памятка. Исследовать причину правила для определения вопросов в Алгебре.

Уже было отмечено другими, что имена нигде не имеют более необходимого употребления, чем в исчислении.

Я предоставлю вам, что протяжение, цвет и т.д. могут быть сказаны быть вне ума в двойном отношении, то есть как независимые от нашей воли и как отличные от ума.

Конечно, не невозможно, но человек может прийти к знанию всей реальной истины как без знаков, так и с ними, если бы он имел память и воображение самые сильные и ёмкие. Поэтому рассуждение и наука не полностью зависят от слов или имён [195].

[стр. 058]

Я не думаю, что вещи случаются по необходимости. Связь никаких двух идей не необходима; это всё результат свободы, то есть это всё добровольно [196].

Если человек с закрытыми глазами представляет себе солнце и небосвод, вы не скажете, что он или его ум – это солнце или протяжён, хотя ни солнце, ни небосвод не существуют без ума.

Странно находить философов сомневающимися и disputing, есть ли у них идеи о духовных вещах или нет. Конечно, это легко узнать. См. Де Фриза [197], «О врождённых идеях», с. 64.

Де Фриз будет иметь, что мы знаем, что ум согласуется с вещами не через идею, а через чувство или сознание. Так же будет и Мальбранш. Это тщетное различие.

28 августа 1708 года. Приключение [Рубашки?].

Было бы желательно, чтобы лица самого знатного рождения, чести и состояния принимали ту заботу о себе, через образование, трудолюбие, литературу и любовь к добродетели, чтобы превосходить всех других людей в знании и всех других качествах, необходимых для великих действий, насколько они превосходят их в качестве и титулах; чтобы принцы из них могли всегда выбирать людей, подходящих для всех занятий и высоких доверий. Клов. Кн. 7.

Одна вечность больше другой того же рода.

В каком смысле вечность может быть ограничена.

Бывает ли последовательность идей в Божественном интеллекте?

Время – это последовательность идей, сменяющих друг друга.

Длительность не отличима от существования.

Последовательность объясняется через «до», «между», «после» и исчисление.

Почему время в боли длиннее, чем время в удовольствии?

Длительность бесконечно делима, время – нет.

[стр. 059]

То же самое «теперь» не обще для всех разумов.

Время считается бесконечно делимым из-за его меры.

Протяжение не бесконечно делимо в одном смысле.

Обороты непосредственно измеряют последовательность идей, опосредованно – длительность.

Время – ощущение; следовательно, только в уме.

Вечность – это only последовательность бесчисленных идей. Отсюда бессмертие души легко постижимо, или, скорее, бессмертие личности, бессмертие души не being necessary, насколько мы можем видеть.

Быстрота идей в сравнении с быстротой движений показывает мудрость Бога.

Что, если бы последовательность идей была быстрее, что, если бы медленнее?

M.

Грехопадение Адама, польза идолопоклонства, польза эпикурейства и гоббсизма, спор о делимости материи и т.д. объясняются материальными субстанциями.

Протяжение – ощущение, следовательно, не вне ума.

M.

При имматериальной гипотезе стена белая, огонь горяч и т.д.

Первичные идеи доказаны как не существующие в материи; тем же manner, каким вторичные доказаны как не существующие в ней.

Демонстрации бесконечной делимости протяжения предполагают длину без ширины, или невидимую длину, что абсурдно.

Мир без мысли есть ни что, ни сколько, ни какое и тому подобное.

Удивительно созерцать Мир, опустошённый от всех разумов.

Ничто, собственно, кроме Личностей, то есть сознающих вещей, не существует. Все другие вещи – не столько существования, сколько способы существования личностей [198].

В. о душе, или, скорее, личности, не является ли она полностью известной?

Бесконечная делимость протяжения предполагает внешнее существование протяжения; но последнее ложно, следовательно, первое также.

В. Слепой, сделанный зрячим, узнал бы он движение при первом взгляде?

Движение, фигура и протяжение, воспринимаемые зрением,

[стр. 060]

отличны от тех идей, воспринимаемых осязанием, которые идут под тем же именем.

Диагональ несоизмерима со стороной. В. Как это может быть в моей доктрине?

В. Как примирить 2 сорта движения Ньютона с моей доктриной?

Границы поверхностей и линий не представимы сами по себе.

Слепой Молинеуса не узнал бы сферу или куб как тела или протяжённые при первом взгляде [199].

Протяжение настолько далеко от того, чтобы быть несовместимым с мыслью, что невозможно, чтобы оно существовало без мысли.

Само протяжение или что-либо протяжённое не может мыслить – они будучи лишь идеями или ощущениями, чью сущность мы полностью знаем.

Никакое протяжение, кроме поверхности, не воспринимаемо зрением.

Когда мы представляем 2 шара, например, движущихся в вакууме, это лишь представление человека, испытывающего эти ощущения.

Протяжению существовать в бессмысленной вещи [или, скорее, в вещи, лишённой восприятия – мысль, кажется, подразумевает действие] – противоречие.

В. Пропорционально ли видимое движение осязаемому движению?

В некоторых снах последовательность идей быстрее, чем в другое время.

Если кусок материи имеет протяжение, оно должно быть определено к конкретной величине и фигуре, но и т.д.

Ничто вне не соответствует нашим первичным идеям, кроме сил. Отсюда прямое и краткое доказательство активного могущественного Существа, отличного от нас, от которого мы зависим.

Название цветов фактически дано осязаемым качествам, по отношению к истории о немецком графе.

В. Как видимые и осязаемые качества получили одно и то же имя во всех языках?

В. Не может ли Бытие быть субстанцией души, или (иначе thus) не дополняет ли Бытие, добавленное к способностям, реальную сущность и адекватное определение души?

В. На предположении внешних тел, возможно ли для нас знать, что какое-либо тело абсолютно

[стр. 061]

в покое, поскольку, предполагая идеи гораздо медленнее, чем в настоящее время, тела, теперь по-видимому движущиеся, тогда были бы по-видимому в покое?

В. Что может быть подобно ощущению, кроме ощущения?

В. Видел ли когда-либо какой-либо человек какие-либо другие вещи, кроме своих собственных идей, чтобы он мог сравнивать их с этими и делать эти подобными им?

Век мухи, насколько мы знаем, может быть так же долог, как век человека [200].

Видимое расстояние разнородно от осязаемого расстояния, доказанное 3 несколькими способами: —

1-й. Если осязаемый дюйм равен или в каком-либо другом отношении видимому дюйму, отсюда будет следовать, что неравные равны, что абсурдно: ибо на каком расстоянии был бы помещён видимый дюйм, чтобы сделать его равным осязаемому дюйму?

2-й. Тот, кто сделан зрячим, но ещё не видел своих собственных конечностей или чего-либо, к чему прикасался, при виде длины в фут узнал бы, что это фут длины, если осязаемый фут и видимый фут были одной идеей – но это ложно, следовательно, и то.

3-й. Из проблемы Молинеуса, которая иначе ложно решена Локком и им [201].

Ничто, кроме идей, не воспринимаемо [202].

Человек не может сравнить 2 вещи вместе, не воспринимая их каждую. Следовательно, он не может сказать, что что-либо, что не является идеей, подобно или не подобно идее.

Тела и т.д. действительно существуют, даже когда не воспринимаются – они будучи силами в активном существе [203].

Последовательность – простая идея, [последовательность – абстрактная, то есть непостижимая идея,] говорит Локк [204].

Видимое протяжение [пропорционально осязаемому протяжению, также] увеличивается и уменьшается частями. Отсюда принимается за то же самое.

[стр. 062]

Если протяжение вне ума в телах. В. осязаемое или видимое, или оба?

Математические предложения о протяжении и движении истинны в двойном смысле.

Протяжение считается особенно инертным, потому что не сопровождается удовольствием и болью: отсюда мысль о существовании в материи; также потому, что оно представляется общим для 2 чувств, [также постоянное восприятие их].

Слепой при первом взгляде не мог бы сказать, как близко то, что он видит, к нему, ни даже находится ли оно вне его или в его глазу [205]. В. Не подумал ли бы он о последнем?

Слепой при первом взгляде не мог бы знать, что то, что он видит, протяжённо, пока он не увидел и не потрогал какую-либо одну и ту же вещь – не зная, как наименьшее осязаемое будет выглядеть в видении.

Памятка. Что однородные частицы вводятся, чтобы ответить на возражение о создании Богом солнца, растений и т.д. до животных.

В каждом теле две бесконечные серии протяжения – одна осязаемого, другая видимого.

Все вещи для слепого [человека] при первом взгляде видны в точке.

Незнание стекол заставляло людей думать, что протяжение находится в телах.

Однородные порции материи – полезно созерцать их.

Протяжение, если в материи, изменяет своё отношение с наименьшим видимым, которое, кажется, фиксировано.

В. является ли наименьшее видимое фиксированным?

Каждая частица материи, если протяжённая, должна быть бесконечно протяжённой или иметь бесконечную серию протяжения.

Если мир допущен состоять из Материи, ум придаёт ему красоту и пропорцию.

То, что я сказал, лишь доказывает, что нет пропорции во все времена и у всех людей между видимым и осязаемым дюймом.

Осязаемое и видимое протяжение разнородны, потому что они не имеют общей меры; также потому, что их простейшие составные части или элементы специфически различны, а именно: видимая точка и осязаемая точка. N. B. Первое, кажется, не является хорошей причиной.

[стр. 063]

Нематериальность решает сцепление тел, или, скорее, спор прекращается.

Наша идея, которую мы называем протяжением, никоим образом не способна к бесконечности, то есть ни бесконечно мала, ни велика.

Наибольшее возможное протяжение, видимое под углом, который будет меньше 180 градусов, ноги которого угла исходят из концов протяжения.

Допуская, что существуют протяжённые, твёрдые и т.д. субстанции вне ума, невозможно, чтобы ум знал или воспринимал их; ум, даже согласно материалистам, воспринимая лишь впечатления, сделанные на его мозг, или, скорее, идеи, сопровождающие эти впечатления [206].

Единство в абстракто вообще не делимо, оно будучи, как бы, точкой, или, по Барроу, ничто вообще; в конкрето не делимо до бесконечности, не будучи ни одной идеей, доказуемой до бесконечности.

Любой субъект может иметь из каждого сорта первичных качеств только одну частную [идею] сразу. Локк, кн. 2, гл. 4, разд. 1, 5, 6.

В. имеем ли мы ясные идеи больших чисел самих по себе, или лишь их отношений?

О твёрдости см. Локк, кн. 2, гл. 4, разд. 1, 5, 6. Если кто-нибудь спросит, что такое твёрдость, пусть он положит кремень между своими руками, и он узнает. Протяжение тела – это непрерывность твёрдого и т.д.; протяжение пространства – непрерывность нетвёрдого и т.д.

Почему я не могу сказать, что видимое протяжение – это непрерывность видимых точек, осязаемое протяжение – непрерывность осязаемых точек?

Памятка. Принять к сведению, что я не солидаризируюсь со скептиками, Фарделлой [207] и т.д. в том, что я заставляю тела существовать достоверно, в чём они сомневаются.

Я более достоверен существования и реальности тел, чем мистер Локк; поскольку он претендует лишь на то, что он называет чувственным знанием [208], тогда как я думаю, что имею доказательное

[стр. 064]

знание их существования – под ними подразумевая комбинации сил в неизвестном субстрате [209].

Наши идеи, которые мы называем фигурой и протяжением, – не образы фигуры и протяжения материи; эти (если такие есть) будучи бесконечно делимыми, те – нет.

Невозможно, чтобы материальный куб существовал, потому что рёбра куба будут казаться широкими для острого чувства.

Люди умирают или находятся в [состоянии] уничтожения часто в день.

Силы. В. больше или только одна?

Длины, абстрагированные от ширин, – дело ума. Таковые пересекаются в точке под всеми углами. Таким же образом цвет абстрагируется от протяжения.

Любое положение изменяет линию.

В. состоят ли идеи протяжения из других идей, например, идея фута состоит из общих идей дюйма?

Идея дюйма длины – не одна определённая идея. Отсюда исследуй причину, почему мы ошибаемся в суждении о протяжении с помощью зрения; для этой цели также уместно рассмотреть частые и внезапные изменения протяжения положением.

Нет установленных идей длины без наименьшего.

Материальная субстанция высмеяна Локком, кн. 2, гл. 13, разд. 19.

В моей доктрине все абсурдности от бесконечного пространства и т.д. прекращаются [210].

В. если бы (грубо говоря) вещи, которые мы видим, были все во все времена слишком малы, чтобы их можно было ощутить, смешали бы мы осязаемое и видимое протяжение и фигуру?

В. если бы последовательность идей в Вечном Уме, не кажется ли Богу день за 1000 лет, скорее чем 1000 лет за день?

Но только один цвет и его степени.

[стр. 065]

Исследование о большой ошибке в писателях по диоптрике в приписывании причины увеличения объектов микроскопами.

В. не дал ли бы слепорожденный [человек], сделанный зрячим, с первого раза названия расстояния любой идее, введённой зрением; поскольку он принимал бы расстояние, которое он воспринимал осязанием, за нечто существующее вне его ума, но он определённо думал бы, что ничто видимое не было вне его ума [211]?

Пространство без каких-либо тел, существующих в природе вещей, не было бы протяжённым, как не имеющее частей – поскольку части приписываются ему с отношением к телу; откуда также берётся понятие расстояния. Теперь без либо частей, либо расстояния, либо ума, как может быть Пространство или что-либо кроме одного однородного Ничто?

Две демонстрации, что слепой, сделанный зрячим, не принял бы все вещи, которые он видит, за находящиеся вне его ума или не в точке – одна из микроскопических глаз, другая из невосприятия расстояния, то есть радиуса зрительной сферы.

Деревья в парке, то есть буду ли я или нет, буду ли я воображать что-либо о них или нет. Пусть я только пойду туда и открою мои глаза днём, и я не смогу избежать их видения.

Под протяжением слепой [человек] подразумевал бы либо восприятие, вызванное в его осязании чем-то, что он называет протяжённым, либо же силу вызывать это восприятие; какая сила находится вне, в вещи, называемой протяжённой. Теперь он не мог бы знать либо из этих, чтобы быть в видимых вещах, пока он не попробовал.

Геометрия, кажется, имеет своим объектом осязаемое протяжение, фигуры и движение – а не видимое [212].

Человек скажет, что тело будет казаться таким же большим, как и прежде, хотя видимая идея, которую оно даёт, меньше, чем она была; следовательно, величина или осязаемое протяжение тела отличны от видимого протяжения.

Протяжение или пространство – не простая идея – длина, ширина и твёрдость будучи тремя различными идеями.

[стр. 066]

Глубина или твёрдость теперь воспринимаются зрением [213].

Странное бессилие людей. Человек без Бога более несчастен, чем камень или дерево; он имея лишь силу быть несчастным своими невыполненными желаниями, эти не имея никакой силы вообще [214].

Длина, воспринимаемая слухом – длина и ширина зрением – длина, ширина и глубина осязанием.

То, что воздействует на нас, должно быть мыслящей вещью, ибо то, что не мыслит, не может существовать.

Число не в телах, оно будучи созданием ума, зависящим полностью от его рассмотрения и будучи больше или меньше, как угодно уму [215].

Памятка. В. одинаково ли протяжение является ощущением с цветом? Толпа не использует слово «протяжение». Это абстрактный термин школ.

Круглая фигура – восприятие или ощущение в уме, но в теле – сила. Л[окк], кн. 2, гл. 8, разд. 8.

Памятка. Отметьте хорошо последнюю часть последнего цитируемого раздела.

Твёрдые тела или любые другие осязаемые вещи не видятся иначе, чем цвета, ощущаемые немецким графом.

«Из» и «вещь» – причины ошибки.

Видимая точка того, у кого микроскопические глаза, не будет больше или меньше моей.

В. не предполагают ли предложения и даже аксиомы геометрии многие из них существование линий и т.д. вне ума?

Является ли движение мерой длительности? Локк, кн. 2, гл. 14, разд. 19.

Линии и точки, представляемые как границы, – разные идеи от тех, что представляются абсолютно.

Каждое положение изменяет линию.

Слепой с первого раза не принял бы цвета за находящиеся вне его ума; но цвета, казалось бы, находятся в том же месте с окрашенным протяжением: следовательно, протяжение не казалось бы находящимся вне ума.

[стр. 067]

Все видимые концентрические круги, где глаз является центром, абсолютно равны.

Бесконечное число – почему абсурдно – не правильно решено Локком [216].

В. как возможно, что мы видим плоскости или прямые линии?

В. почему луна кажется больше на горизонте [217]?

В. почему мы видим вещи прямыми, когда они нарисованы перевёрнутыми [218]?

Вопрос, поставленный мистером Дирингом о воре и рае.

Материя, хотя допущена к существованию, может быть не больше булавочной головки.

Движение пропорционально пространству, описанному в данное время.

Скорость не пропорциональна пространству, описанному в данное время.

Никакой активной силы, кроме Воли: следовательно, Материя, если она существует, не воздействует на нас [219].

Величина, когда просто принимается за отношение частей вне частей, или, скорее, за сосуществование и последовательность, без рассмотрения сосуществующих и следующих частей, бесконечно, или, скорее, неопределённо, или, возможно, вообще не делима, потому что она сама бесконечна или неопределенна. Но определённые, определённые величины, то есть линии или поверхности, состоящие из точек, с помощью которых (вместе с расстоянием и положением) они определены, разрешимы в эти точки.

Опять. Величина, принимаемая за сосуществование и последовательность, не делима вообще, но есть одна простая идея.

Простые идеи не включают частей или отношений – едва отделённые и рассматриваемые сами по себе – ни ещё правильно выделенные каким-либо автором. Пример во власти, красном, протяжении и т.д.

Пространство не представимо никакой идеей, полученной от зрения – не представимо без движущегося тела. Не даже тогда необходимо существующее (я говорю о бесконечном пространстве) – ибо то, что тело прошло, может быть представлено уничтоженным.

[стр. 068]

В. Что мы можем видеть, кроме цветов? что мы можем чувствовать, кроме твёрдого, мягкого, холодного, тёплого, удовольствия, боли?

В. Почему вкус и обоняние не ощущают протяжения?

В. Почему осязаемое и видимое протяжение не считаются разнородными протяжениями, так же как вкусовые и обонятельные восприятия считаются разнородными восприятиями? или, по крайней мере, почему не такими же разнородными, как синий и красный?

Луна, когда горизонтальна, не кажется больше в отношении видимого протяжения, чем в другое время; следовательно, трудности и споры о вещах, видимых под равными углами и т.д., прекращаются.

Все потенции одинаково безразличны.

A. B. Что он подразумевает под своей потенцией? Это воля, желание, личность, или всё, или ни то, ни другое, или иногда одно, иногда другое?

Никакой деятель не может быть представлен безразличным в отношении боли или удовольствия.

Мы, собственно говоря, в строгом философском смысле, не делаем объекты более или менее приятными; но законы природы делают это.

Конечный разум мог бы предвидеть 4 тысячи лет назад место и обстоятельства, даже самые мельчайшие и тривиальные, моего настоящего существования. Это истинно при предположении, что беспокойство определяет волю.

Доктрины свободы, предведения и т.д. объяснены бильярдными шарами.

Какое суждение составил бы он о верхнем и нижнем, кто всегда видел через обращающее стекло?

Все линии, стягивающие один и тот же оптический угол, congruent (как очевидно из легкого эксперимента); следовательно, они равны.

Мы не имеем чистых простых идей синего, красного или любого другого цвета (кроме, возможно, чёрного), потому что все тела отражают разнородный свет.

В. верно ли это в отношении звуков (и других ощущений), существуя, возможно, лучи воздуха, которые будут проявлять только один определённый звук, как лучи света один определённый цвет.

Цвета не определимы, не потому, что они чистые несмешанные мысли, а потому, что мы не можем легко различить и отделить мысли, которые они включают, или потому, что нам не хватает имён для их составных идей.

[стр. 069]

Под Душой подразумевается лишь сложная идея, составленная из существования, желания и восприятия в широком смысле. Следовательно, она известна и может быть определена.

Мы не можем возможно представить никакую активную силу, кроме Воли.

В моральных вопросах люди думают (это правда), что они свободны; но эта свобода – это лишь свобода делать, как им угодно; какая свобода является следствием Воли, относящейся лишь к оперативным способностям [220].

Люди приписывают свои действия себе, потому что они их желали, и это не из невежества, но тогда как они имеют последствия их, будь они хорошими или плохими.

Это не доказывает, что люди безразличны в отношении желания.

Если что-либо подразумевается под потенцией A. B., это должно быть желание; но я обращаюсь к любому человеку, является ли его желание безразличным, или (чтобы говорить более по делу) является ли он сам безразличным в отношении того, что он желает, до того как он пожелал это; ибо что касается самого желания, или способности желания, то оно безразлично, как и все другие способности.

Действия, ведущие в рай, в моей власти, если я их пожелаю: следовательно, я пожелаю их.

В. относительно процесса Воли в бесконечность.

В этом математика имеет преимущество перед метафизикой и моралью. Их определения, будучи о словах, ещё не известных учащемуся, не оспариваются; но слова в метафизике и морали, будучи в основном известны всем, их определения могут случайно быть оспорены.

Короткий сухой способ в математике не годится в метафизике и этике: ибо о математических предложениях у людей нет предрассудков, нет предвзятых мнений, с которыми нужно столкнуться; они ещё не думали о таких предметах. Не так в других двух упомянутых науках. Человек должен [там] не только демонстрировать истину, он должен также защищать её против сомнений и установленных мнений, которые противоречат ей. Короче, сухой, жёсткий, строгий способ недостаточен. Он должен быть более пространным и обильным, иначе его доказательство, хотя бы никогда не было так точно, не будет принято большинством.

[стр. 070]

Протяжение, кажется, состоит в разнообразии однородных мыслей, сосуществующих без смешения.

Или, скорее, видимое протяжение, кажется, есть сосуществование цвета в уме.

Исследование и суждение – это действия, которые зависят от оперативных способностей, которые зависят от Воли, которая определяется некоторым беспокойством; следовательно, и т.д. Предположим агента, который конечен, совершенно безразличен и в отношении желания не определяется никакой перспективой или соображением блага, я говорю, этот агент не может совершить морально хорошее действие. Отсюда очевидно, что предположения A. B. незначительны.

Протяжение, движение, время, число – не простые идеи, но включают последовательность к ним, которая, кажется, является простой идеей.

Памятка. Исследовать угол контакта и флюксии и т.д.

Сфера зрения одинакова, смотрю ли я только на свою руку или на открытую твердь, ибо 1-е, в обоих случаях сетчатка полна; 2-е, радиусы обеих сфер равны или, скорее, ничто вообще для зрения; 3-е, равные числа точек в одной и другой.

В случае Барроу близорукий судил бы правильно.

Почему горизонтальная луна больше?

Почему объекты видятся прямыми?

Для какой цели определённая фигура и текстура соединены с другими восприятиями?

Люди оценивают величины как по углам, так и по расстоянию. Слепой с первого раза не мог бы знать расстояние; или чистым зрением, абстрагируясь от опыта связи зрения и осязаемых идей, мы не можем воспринимать расстояние. Следовательно, чистым зрением мы не можем воспринимать или судить о протяжении.

В. Возможно ли увеличить наше зрение или заставить нас видеть сразу больше или больше точек, чем мы видим, уменьшив наименьшее видимое ниже 30 минут?

Речь метафорична больше, чем мы воображаем; нечувствительные вещи и их модусы, обстоятельства и т.д. будучи выражены по большей части словами, заимствованными из чувственных вещей. Отсюда многообразные ошибки.

Большая ошибка в том, что мы думаем, что у нас есть идеи

[стр. 071]

операций наших умов [222]. Конечно, это метафорический наряд – аргумент, что у нас их нет.

В. Как наша идея Бога может быть сложной и составленной, когда Его сущность проста и несложна? См. Локк, кн. 2, гл. 23, разд. 35 [223].

Невозможность определить или рассуждать ясно о таких вещах проистекает из недостатка и скудости языка, так же много, возможно, как из неясности и путаницы мысли. Отсюда я могу ясно и полно понять мою собственную душу, протяжение и т.д. и не быть способным определить их [224].

Субстанция дерева – собрание простых идей. См. Локк, кн. 2, гл. 26, разд. 1.

Памятка. относительно прямых линий, видимых при взгляде на них через круглую решётку.

В. возможно ли, что те видимые идеи, которые теперь связаны с большими осязаемыми протяжениями, могли бы быть связаны с меньшими осязаемыми протяжениями, – поскольку, кажется, нет необходимой связи между этими мыслями?

Зеркала, кажется, уменьшают или увеличивают объекты не путём изменения оптического угла, а путём изменения кажущегося расстояния.

Отсюда В. если бы слепой думал, что вещи уменьшены выпуклыми или увеличены вогнутыми?

Движение – не одна идея. Оно не может быть воспринято сразу.

Памятка. Допускать существование цветов в темноте, лиц, не мыслящих, и т.д. – но не фактическое существование. Благоразумно исправлять ошибки людей, не изменяя их языка. Это заставляет истину скользить в их души незаметно [225].

Цвета в темноте действительно существуют, то есть будь там свет; или как только свет придёт, мы увидим их, при условии, что мы откроем наши глаза; и это независимо от того, будем ли мы или нет.

Как сетчатка заполняется зеркалом?

Выпуклые зеркала имеют тот же эффект, что и вогнутые стёкла.

[стр. 072]

В. имеют ли вогнутые зеркала тот же эффект, что и выпуклые стёкла?

Причина, по которой выпуклые зеркала уменьшают, а вогнутые увеличивают, ещё не полностью назначена каким-либо писателем, которого я знаю.

В. почему объекты не видятся смутно, когда они кажутся перевёрнутыми через выпуклую линзу?

В. как сделать стекло или зеркало, которое будет увеличивать или уменьшать, изменяя расстояние без изменения угла?

Никакого тождества (кроме совершенного подобия) в любых индивидах, кроме личностей [226].

Так же заставлять вкусы, запахи, страх, стыд, остроумие, добродетель, порок и все мысли двигаться с локальным движением, как и нематериальный дух.

По причине моей доктрины, тождество конечных субстанций должно состоять в чём-то ином, чем продолженное существование, или отношение к определённому времени и месту начала существовать – существование наших мыслей (которые, будучи объединены, составляют все субстанции) будучи часто прерываемо, и они имея различные начала и окончания.

В. не состоит ли тождество личности в Воле?

Нет необходимой связи между большими или маленькими оптическими углами и большим или маленьким протяжением.

Расстояние не воспринимается: оптические углы не воспринимаются. Как же тогда протяжение воспринимается зрением?

Кажущаяся величина линии не просто как оптический угол, но прямо как оптический угол и обратно как смутность и т.д. (то есть другие ощущения или отсутствие ощущения, которые сопровождают ближнее зрение). Отсюда большие ошибки в назначении увеличительной силы стёкол. См. Моли[неус], с. 182.

Стекла или зеркала, возможно, могут увеличивать или уменьшать без изменения оптического угла, но без цели.

В. думал ли бы близорукий, что объекты настолько уменьшены выпуклым зеркалом, как другой?

В. в чём состоит тождество личности? Не в актуальном сознании; ибо тогда я не тот же человек, которым был в этот день год назад, но пока я думаю о том, что я тогда

[стр. 073]

делал. Не в потенциальном; ибо тогда все личности могут быть одними и теми же, насколько мы знаем.

Памятка. История тёти мистера Диринга.

Два рода потенциального сознания – естественное и сверхъестественное. В последнем параграфе, но одном, я имею в виду последнее.

Если под величиной подразумевается пропорция, которую что-либо имеет к определённому осязаемому протяжению, как дюйм, фут и т.д., это, ясно, не может быть правильно и само по себе воспринято зрением; и что касается определённых видимых дюймов, футов и т.д., не может быть получено никакой такой вещи mere актом видения – абстрагированным от опыта и т.д.

Величие само по себе, воспринимаемое зрением, – это лишь пропорция, которую любой видимый вид имеет к другим, видимым в то же время; или (что то же самое) пропорция любой particular части зрительной сферы к целому. Но заметьте, что мы не воспринимаем, что это сфера, так же как и плоскость, но путём рассуждения.

Это всё величие, которое картины имеют сами по себе.

Этим mere видение не может вообще судить о протяжении любого объекта, оно не помогая, чтобы знать, что объект составляет такую часть сферической поверхности, если мы также не знаем величину сферической поверхности; ибо точка может стягивать тот же угол с милей и так создавать столь же большой образ на сетчатке, то есть занимать столько же сферы.

Люди судят о величине по слабости и энергичности, по отчётливости и смутности, с некоторыми другими обстоятельствами, по большим и маленьким углам.

Отсюда ясно, что идеи зрения, которые теперь связаны с величиной, могли бы быть связаны с малостью, и наоборот: не будучи никакой необходимой причины, почему большие углы, слабость и отчётливость без напряжения должны стоять за большое протяжение, так же как большой угол, энергичность и смутность [227].

Моя цель – не излагать метафизику altogether общим схоластическим способом, но в некоторой мере приспособить её к наукам и показать, как они могут быть полезны в оптике, геометрии и т.д. [228]

В. воспринимается ли само по себе пропорция видимых величин зрением? Это поставлено из-за отчётливости и смутности, акт восприятия, кажется, будучи

[стр. 074]

столь же велик при рассмотрении любой точки зрительной сферы отчётливо, как при рассмотрении целого смутно.

Памятка. Исправить мой язык и сделать его как можно более философски точным – чтобы избежать дать повод.

Если бы люди могли без напряжения изменять выпуклость своих хрусталиков, они могли бы увеличивать или уменьшать кажущиеся диаметры объектов, при том же оптическом угле.

Величина в одном смысле картин в основе не определена; ибо чем ближе человек рассматривает их, образы их (так же как и других объектов) будут занимать больше места в основе его глаза.

Памятка. Введение должно содержать замысел целого, природу и способ доказательства и т.д.

Два рода величины точно должны быть различены, они будучи совершенно и полностью различными – один пропорция, которую любой вид имеет к сумме видов, воспринимаемых в то же время с ним, которая пропорциональна углам, или, если поверхность, сегментам сферических поверхностей; – другой – осязаемая величина.

В. что бы случилось, если бы сферы сетчатки были увеличены или уменьшены?

Мы думаем mere актом зрения мы воспринимаем расстояние от нас, однако мы не делаем; также что мы воспринимаем твёрдые тела, однако мы не делаем; также неравенство вещей, видимых под одним углом, однако мы не делаем.

Почему я не могу добавить, Мы думаем, что видим протяжение mere зрением? Однако мы не делаем.

Протяжение, кажется, воспринимается глазом, как мысль ухом.

До тех пор, пока тот же угол определяет наименьшее видимое для двух лиц, никакая различная конформация глаза не может сделать различный вид величины в одной и той же вещи. Но, будучи возможным испытать угол, мы можем определённо знать, whether одна и та же вещь является по-разному большой двум лицам из-за их глаз.

Если бы человек мог видеть … объекты являлись бы larger ему, чем другому; следовательно, есть другой род чисто видимой величины кроме пропорции любого вида к зрительной сфере, а именно его пропорция к наименьшему видимому.

Если бы в мире был один и тот же язык, и дети говорили бы на нём естественно, как только рождены, и

[стр. 075]

было бы не во власти людей скрывать свои мысли или обманывать других, но существовала бы неразрывная связь между словами и мыслями, так что положено одно, положено другое по законам природы; В. не думали ли бы люди, что они слышат мысли так же much как то, что они видят протяжение [229]?

Все наши идеи адекватны: наше знание законов природы не совершенно и адекватно [230].

Люди правы, считая свои простые идеи находящимися в самих вещах. Конечно, теплота и цвет так же much вне ума, как фигура, движение, время и т.д.

Мы знаем много вещей, для которых нам не хватает слов, чтобы выразить. Великие вещи, открываемые на этом принципе. Из-за недостатка рассмотрения которого разные люди впали в различные ошибки, стараясь изложить своё знание с помощью звуков; которые погружая их, они думали, что дефект был в их знании, while в истине он был в их языке.

В. не являются ли ощущения зрения, возникающие из головы человека, более подобными ощущениям осязания, исходящим оттуда или от его ног?

Или, является ли это лишь постоянной и долгой ассоциацией идей entirely различных, что заставляет меня судить их одинаковыми?

Что я вижу – это лишь разнообразие цветов и света. Что я чувствую – это твёрдое или мягкое, горячее или холодное, шероховатое или гладкое и т.д. Какое сходство имеют эти мысли с теми?

Картина, нарисованная с большим разнообразием цветов, воздействует на осязание одним однородным образом. Я не могу поэтому заключить, что потому, что я вижу 2, я почувствую 2; потому, что я вижу углы или неравенства, я почувствую углы или неравенства. Как поэтому могу я – до того как опыт учит меня – знать, что видимые ноги (потому что 2) связаны с осязаемыми, или видимая голова (потому что одна) связана с осязаемой головой [231]?

[стр. 076]

M.

Все, что мы можем себе представить, существует. —

1-е, мысли;

2-е, силы получать мысли;

3-е, силы вызывать мысли; ни одна из которых не может possibly существовать в инертной, бесчувственной вещи.

Объект без стекла может быть виден под столь же great углом, как и со стеклом. Стекло therefore не увеличивает appearance углом.

Абсурдно, что люди знают душу через идею – идеи будучи инертными, бессмысленными. Отсюда Мальбранш опровергнут [232].

Я видел радость в его взгляде. Я видел стыд на его лице. Так же я вижу фигуру или расстояние.

В. почему вещи, видимые смутно через выпуклое стекло, не увеличиваются?

Хотя мы должны судить, что горизонтальная луна более отдалена, почему поэтому мы должны судить её большей? Какая связь между тем же углом, более отдалённым и большей величиной?

Моя доктрина затрагивает сущность Корпускуляристов.

Совершенные круги и т.д. не существуют вне (ибо ни один не может так существовать, будь он совершенным или нет), но в уме.

Линии считаются делимыми до бесконечности, потому что они предполагаются существующими вне. Также потому, что они считаются теми же, когда рассматриваются невооружённым глазом и когда рассматриваются через увеличительные стёкла.

Те, кто не знал стёкол, не имели такого удобного предлога для делимости до бесконечности.

Никакой идеи круга и т.д. в абстракции.

Метафизика так же способна к достоверности, как и этика, но не так способна быть доказанной геометрическим способом; потому что люди видят яснее и не имеют так много предрассудков в этике.

Видимые идеи приходят в ум очень отчётливо. Так же и осязаемые идеи. Отсюда протяжение, видимое и ощущаемое. Звуки, вкусы и т.д. более смешаны.

В. почему протяжение не вводится вкусом в соединении с обонянием – видя, что вкусы и запахи очень отчётливые идеи?

[стр. 077]

Синие и жёлтые частицы смешаны, пока они являют однородный зелёный, их протяжение не воспринимается; но как только они являют отчётливые ощущения синего и жёлтого, тогда их протяжение воспринимается.

Отчётливое восприятие видимых идей не так совершенно, как осязаемых – осязаемые идеи будучи многими сразу одинаково яркими. Отсюда разнородное протяжение.

Возражение. Почему туман не увеличивает кажущуюся величину объекта пропорционально слабости [233]?

Памятка. Исследовать относительно квадратуры круга и т.д.

То, что кажется гладким и круглым на ощупь, может для зрения казаться совсем иначе. Отсюда никакой необходимой связи между видимыми идеями и осязаемыми.

В геометрии не доказано, что дюйм делится до бесконечности.

Геометрия не имеет дела с нашими полными определёнными идеями фигур, ибо эти не делимы до бесконечности.

Частные круги могут быть возведены в квадрат, ибо окружность будучи дана, диаметр может быть найден, между которым и истинным нет никакого воспринимаемого различия. Поэтому нет различия – протяжение будучи восприятием; и восприятие не воспринятое есть противоречие, бессмыслица, ничто. Напрасно утверждать, что различие может быть увидено с помощью увеличительных стёкол, ибо в этом случае есть (это правда) различие воспринятое, но не между теми же идеями, а другими гораздо большими, полностью отличными от них [234].

Любой видимый круг, возможно воспринимаемый любым человеком, может быть возведён в квадрат общим способом, наиболее точно; или даже воспринимаемый любым другим существом, видь он никогда так остро, то есть никогда так малую дугу круга; это будучи то, что делает различие между острым и тупым зрением, а не наименьшее видимое, как люди, возможно, склонны думать.

То же верно для любого осязаемого круга. Поэтому дальнейшее исследование точности в квадратуре или других кривых совершенно не нужно, и время потрачено впустую.

Памятка. Нажать, что последнее предшествует более просто, и так подумать об этом снова.

Простая линия или расстояние не состоит из точек, не

[стр. 078]

существует, не может быть представлено, или иметь идею, сформированную о нём, – не более чем простой цвет без протяжения [235].

Памятка. Большая разница между рассмотрением длины без ширины и наличием идеи о, или представлением, длины без ширины [236].

Мальбранш ошибается, касаясь хрусталиков, уменьшающихся, кн. 1, гл. 6.

Возможно (и, возможно, не очень маловероятно, то есть иногда так), что мы можем иметь наибольшие образы от наименьших объектов. Поэтому никакой необходимой связи между видимыми и осязаемыми идеями. Эти идеи, а именно большое отношение к зрительной сфере, или к наименьшему видимому (что есть всё, что я хотел бы подразумевать под наличием большей картины) и слабость, могли возможно стоять за или означать малые осязаемые протяжения. Конечно, большее отношение к зрительной сфере и наименьшему видимому часто бывает, когда люди рассматривают маленькие объекты близко к глазу.

Мальбранш ошибается, утверждая, что мы не можем возможно знать, есть ли в мире 2 человека, которые видят вещь одного размера. См. кн. 1, гл. 6.

Диагональ частного квадрата соизмерима с его стороной, они оба содержат определённое число наименьших видимых.

Я не думаю, что поверхности состоят из линий, то есть простых расстояний. Отсюда, возможно, может быть солидным тот софизм, который доказывает, что косая линия равна перпендикуляру между 2 параллелями.

Предположим, дюйм представляет милю. 1/1000 дюйма – ничто, но 1/1000 представленной мили – нечто: поэтому 1/1000 дюйма, хотя ничто, не должно пренебрегаться, потому что оно представляет нечто, то есть 1/1000 мили.

Частные определённые линии не делимы до бесконечности, но линии, используемые геометрами, таковы, они не будучи определёнными к какому-либо конкретному конечному числу точек. Однако геометр (он не знает почему) очень охотно скажет, что он может доказать, что дюймовая линия делима до бесконечности.

Тело, движущееся в оптической оси, не воспринимается движущимся лишь зрением и без опыта. Есть (это

[стр. 079]

правда) последовательное изменение идей, – оно кажется меньше и меньше. Но, кроме этого, нет видимого изменения места.

Памятка. Исследовать наиболее прилежно относительно несоизмеримости диагонали и стороны – не идёт ли оно на предположении, что единицы делимы до бесконечности, то есть что протяжённая вещь, о которой говорят, делима до бесконечности (единица будучи ничто; также см. Барроу, «Лекции по геометрии»), и так бесконечная неделимость, выведенная отсюда, есть порочный круг?

Диагональ соизмерима со стороной.

Из Мальбранша, Локка и моих первых рассуждений нельзя доказать, что протяжение не в материи. Из рассуждений Локка нельзя доказать, что цвета не в телах.

Памятка. Что я был недоверчив в 8 лет; и, следовательно, по природе расположен к этим новым доктринам [237].

В. Как линия, состоящая из неравного числа точек, может быть делима [до бесконечности] на две равные?

Памятка. Обсудить пространно, как и почему мы не видим образы.

Допуская, что протяжения существуют в материи, мы не можем знать даже их пропорции – вопреки Мальбраншу.

Я удивляюсь, как люди не могут видеть истину столь очевидную, как то, что протяжение не может существовать без мыслящей субстанции.

Виды всех чувственных вещей сделаны умом. Это доказано либо превращением глаз людей в увеличители или уменьшители.

Ваше наименьшее видимое есть, предположим, меньше моего. Пусть третье лицо имеет совершенные идеи обоих наших наименьших видимых. Его идея моего наименьшего видимого содержит его идею вашего, и несколько более. Поэтому она состоит из частей: поэтому его идея моего наименьшего видимого не совершенна или точна, что отклоняет гипотезу.

В. Является ли наименьшее видимое или осязаемое протяжённым?

Памятка. Странные ошибки людей относительно образов. Мы думаем, что они малы, потому что, если предположить, что человек видит их, их образы заняли бы мало места в основе его глаза.

[стр. 080]

Кажется, не все линии могут быть разделены на 2 равные части. Памятка. Исследовать, как геометры доказывают обратное.

Невозможно, чтобы было наименьшее видимое меньше моего. Если есть, моё может стать равным ему (потому что они однородны) путём отнятия некоторой части или частей. Но оно не состоит из частей, следовательно, и т.д.

Предположим, обращающие перспективы привязаны к глазам ребёнка и продолжены до лет зрелости – когда он смотрит вверх или поднимает голову, он будет видеть то, что мы называем низом. В. Что бы он думал о верхе и низе [238]?

Я не удивляюсь своей проницательности в открытии очевидной, хотя удивительной истины. Я скорее удивляюсь своей глупой невнимательности в том, что не нашёл её раньше – это не колдовство видеть.

Наши простые идеи – это столько простых мыслей или восприятий; восприятие не может существовать без вещи, чтобы воспринимать его, или дольше, чем оно воспринимается; мысль не может быть в немыслящей вещи; одна однородная простая мысль может быть подобна ничему, кроме другой однородной простой мысли. Сложные мысли или идеи – это лишь собрание простых идей и могут быть образом ничто, или подобны ничему, кроме другого собрания простых идей, и т.д.

Картезианское мнение о свете и цветах и т.д. достаточно ортодоксально даже в глазах тех, кто думает, что выражение Писания может благоприятствовать общему мнению. Почему не моё также? Но в Писании нет ничего, что можно было бы возможно истолковать против меня, но, возможно, многое за меня.

Тела и т.д. существуют, думаем мы о них или нет, они будучи взяты в двойном смысле —

Собрания мыслей.

Собрания сил вызывать эти мысли.

Эти последние существуют; хотя, возможно, в действительности это может быть одна простая совершенная сила.

В. является ли протяжение плоскости, рассматриваемой прямо и наклонно, исследованной тщательно и отчётливо, или в целом и смутно сразу, одним и тем же? N. B. Предполагается, что плоскость сохраняет то же расстояние.

[стр. 081]

Идеи, которые мы имеем путём последовательного, любопытного осмотра мельчайших частей плоскости, не кажутся составляющими протяжение той плоскости, рассматриваемой и рассматриваемой все вместе.

Невежество в некотором роде необходимо в лице, которое должно отречься от Принципа.

Мысли наиболее properly обозначают, или mostly принимаются за внутренние операции ума, в которых ум активен. Те, которые не подчиняются актам волеизъявления и в которых ум пассивен, более properly называются ощущениями или восприятиями. Но это всё дело слов.

Протяжение, будучи собранием или отчётливым сосуществованием наименьших, то есть восприятий, вводимых зрением или осязанием, не может быть представлено без воспринимающей субстанции.

Мальбранш не доказывает, что фигуры и протяжения не существуют, когда они не воспринимаются. Следовательно, он не доказывает, и не может быть доказано на его принципах, что виды – дело ума и только в уме.

Великий аргумент, чтобы доказать, что протяжение не может быть в немыслящей субстанции, заключается в том, что оно не может быть представлено отличным от или без всех осязаемых или видимых качеств.

Хотя материя протянута с неопределённым протяжением, однако ум создаёт виды. Их не было до того, как ум воспринимал их, и даже теперь они не без ума. Дома, деревья и т.д., хотя неопределённо протяжённая материя существует, не без ума.

Большая опасность заставлять протяжение существовать без ума в том, что если оно существует, оно должно быть признано бесконечным, неизменным, вечным и т.д.; – что будет означать сделать либо Бога протяжённым (что я считаю опасным), либо вечное, неизменное, бесконечное, несотворённое Существо кроме Бога.

Конечность наших умов – не оправдание для геометров.

Принцип легко доказан множеством аргументов до абсурда.

Двойное значение Тел, а именно.

Комбинации мыслей [239];

Комбинации сил вызывать мысли.

[стр. 082]

Эти, я говорю, в соединении с однородными частицами, могут решить гораздо лучше возражения от творения, чем предположение, что Материя существует. На котором предположении я думаю, они не могут быть решены.

Тела, взятые за силы, существуют, когда не воспринимаются; но это существование не актуальное [240]. Когда я говорю, что сила существует, не подразумевается ничего больше, чем то, что если при свете я открою мои глаза и посмотрю в ту сторону, я увижу её, то есть тело, и т.д.

В. не может ли слепой до зрения иметь идею света и цветов и видимого протяжения после того же manner, как мы воспринимаем их с закрытыми глазами или в темноте – не воображая, но видя после некоторого рода?

Видимое протяжение не может быть представлено добавленным к осязаемому протяжению. Видимые и осязаемые точки не могут составить одну сумму. Поэтому эти протяжения разнородны.

Вероятный метод предложен, с помощью которого можно судить, есть ли в ближнем зрении большее расстояние между хрусталиком и основой, чем обычно, или является ли хрусталик только сделанным более выпуклым. Если первое, тогда зрительная сфера увеличена, и наименьшее видимое соответствует меньше чем 30 минутам, или чему оно обычно соответствовало.

Установленные меры, дюймы, футы и т.д., – осязаемые, а не видимые протяжения.

Локк, Мор, Рафсон и т.д., кажется, делают Бога протяжённым. Тем не менее, это большой пользы для религии убрать протяжение из нашей идеи Бога и поставить силу на его место. Кажется опасным предполагать протяжение, которое явно инертно, в Боге.

Но, скажете вы, мысль или восприятие, которое я называю протяжением, не само в немыслящей вещи или Материи – но оно подобно чему-то, что в Материи. Хорошо, скажу я, постигайте или представляйте ли вы то, чему, как вы говорите, протяжение подобно, или нет? Если последнее, как вы знаете, что они подобны? Как вы можете сравнивать любые вещи, кроме своих собственных идей? Если первое, оно должно быть идеей, то есть восприятием, мыслью,

[стр. 083]

или ощущением – что быть в невоспринимающей вещи есть противоречие [241].

Я воздерживаюсь от всех украшений и сил слов и фигур, используя большую простоту и простоту сравнения, часто находя трудным понимать тех, кто использует высокий и платонический, или тонкий и схоластический стиль [242].

Что бы ни имело любую из наших идей в себе, должно воспринимать; оно будучи то самое наличие, та пассивная узнаваемость идей, что обозначает ум воспринимающим – то будучи самая сущность восприятия, или то, в чём восприятие состоит.

Слабость, которая изменяет вид горизонтальной луны, скорее происходит от количества или грубости промежуточной атмосферы, чем от какого-либо изменения расстояния, которое, возможно, не достаточно значительно, чтобы быть полной причиной, но может быть частичным явления. N. B. Визуальный угол меньше на горизонте.

Мы судим о расстоянии тел, как по другим вещам, так и по положению их образов в глазу, или (что то же самое) согласно тому, как они появляются выше или ниже. Те, которые кажутся выше, дальше.

В. почему мы видим объекты больше в темноте? может ли это быть решено кем-либо, кроме моих Принципов?

Обратная сторона Принципа ввела скептицизм.

N. B. На моих Принципах есть реальность: есть вещи: есть природа вещей.

Памятка. Подкоренные выражения, удвоение куба и т.д.

Мы думаем, что если бы нас только что сделали зрячими, мы бы судили о расстоянии и величине вещей так, как мы делаем теперь; но это ложно. Так же то, о чём мы думаем так уверенно о положении объектов.

Метод Хейса, Кейлла [243] и т.д. доказательства бесконечно малых третьего порядка абсурден и совершенно противоречив.

[стр. 084]

Углы контакта и действительно все углы, заключённые между прямой линией и кривой, не могут быть измерены, стягиваемые дуги не будучи подобны.

Опасность изъяснения Св. Троицы через протяжение.

В. Почему величина, видимая на близком расстоянии, должна считаться истинной скорее чем та, что видна на дальнем расстоянии? Почему солнце должно считаться многими 1000 миль скорее чем одним футом в диаметре – оба будучи одинаково видимые диаметры? Конечно, люди судили о солнце не в себе, но с отношением к себе.

4 Принципа, с помощью которых отвечать на возражения, а именно.

Тела действительно существуют, хотя и не воспринимаются нами.

Существует закон или ход природы.

Язык и знание – всё об идеях; слова не обозначают ничего другого.

Ничто не может быть доказательством против одной стороны противоречия, которое одинаково сильно давит и на другую [244].

Что я скажу? Осмелюсь ли я объявить восхищаемую математическую точность, любимицу века, пустяком?

Совершенно определённо, что никакое конечное протяжение не делимо до бесконечности.

Трудности о концентрических кругах.

Памятка. Исследовать и точно обсудить схолию к 8-му определению мистера Ньютона [245] в «Принципах».

Смешно в математиках презирать Чувство.

В. Не невозможно ли, чтобы были абстрактные общие идеи?

Все идеи приходят извне. Они все частные. Ум, это правда, может рассматривать одну вещь без другой; но тогда, рассматриваемые отдельно, они не составляют 2 идеи. Обе вместе могут составить лишь одну, как, например, цвет и видимое протяжение [246].

[стр. 085]

Конец математической линии – ничто. Аргумент Локка, что конец его пера чёрный или белый, ничего не доказывает здесь.

Памятка. Будьте осторожны, как вы претендуете определять протяжение, из-за страха перед геометрами.

В. Почему трудно представить наименьшее? Ответ. Потому что мы не привыкли замечать их по отдельности; они не будучи способными по отдельности доставлять удовольствие или вред нам, тем самым заслуживать нашего внимания.

Памятка. Доказать против Кейлла, что бесконечная делимость материи делает половину имеющей равное число равных частей с целым.

Памятка. Исследовать, как далеко непонимание бесконечно малых может быть принято как оправдание.

В. Почему математики не могут отвергнуть все протяжения ниже наименьшего так же, как дифференциалы и т.д., которые допускаются быть чем-то, и, следовательно, могут быть увеличены стёклами в дюймы, футы и т.д., так же как величины, следующие ниже наименьшего?

Большой, маленький и число – дела ума. Как поэтому протяжение, которое вы предполагаете в Материи, может быть большим или маленьким? Как оно может состоять из какого-либо числа точек?

Памятка. Строго прокомментировать Л[окка], кн. 2, гл. 8, разд. 8.

Схоласты сравнены с математиками.

Протяжение смешано с осязаемыми или видимыми идеями и умом, отвлечённым от них.

Математика сделана лёгкой – шкала делает почти всё. Шкала может сказать нам, что субтангенс в параболе вдвое больше абсциссы.

Какая нужда в utmost точности, когда математики признают, что в природе вещей они не могут найти ничего соответствующего их изящным идеям.

Следует попытаться найти прогрессию, производя пробы с помощью шкалы.

Флюксии Ньютона не нужны. Всё, что ниже момента, могло бы служить для дифференциального исчисления Лейбница.

Как же они так хорошо согласуются между собой, если в них (я имею в виду математику) так много противоречивых тонкостей? См. Барроу, «Лекции».

Человек может с лёгкостью читать книгу о конических сечениях, зная, как проверить, верны ли они. Он может принять их на веру автору.

[стр. 086]

К чему достоверность в таких пустяках? То, что делает её столь ценимой в них, – это наша уверенность, что мы не можем обрести её в других областях. Но мы можем – в этике и метафизике.

Тот факт, что они не вводят людей в заблуждение, не является доказательством истинности бесконечно малых. Они, будучи ничем, возможно, не приносят ни добра, ни вреда, кроме тех случаев, когда принимаются за нечто, и тогда противоречие порождает противоречие.

a + 500 ничто = a + 50 ничто – невинная и бессмысленная истина.

Моё учение превосходно согласуется с творением. Я не предполагаю существования какой-либо материи, звёзд, солнца и т.д. до него [247].

Кажется, не все круги являются подобными фигурами, поскольку отношение длины окружности к её диаметру не является одинаковым для всех.

Когда короткая линия на бумаге изображает милю, математики вычисляют не 1/10000 этой линии, а 1/10000 мили. Это то, что они имеют в виду, о чём они думают; если они вообще думают или имеют какую-либо идею. Дюйм, возможно, и может представить в их воображении милю, но 1/10000 дюйма не может ничего изображать, так как она непредставима.

Но 1/10000 мили, будучи чем-то, заставляет их думать, что и 1/10000 дюйма – тоже нечто: думая об одном, они воображают, что думают о другом.

В аргументах математиков о бесконечной делимости встречаются три ошибки —

Они предполагают, что протяжение существует без ума или не воспринимается.

Они предполагают, что у нас есть идея длины без ширины [248], или что длина без ширины существует.

Они предполагают, что единица бесконечно делима.

Предполагать момент пространства делимым – значит утверждать, что существуют различимые идеи там, где их нет.

[стр. 087]

Момент пространства не является столь же непостижимым, как неделимый знак в величине.

Памятка. Спросить математиков об их точке – что это: нечто или ничто; и как она отличается от момента пространства.

Всё может быть доказано новым методом неделимых, проще, пожалуй, и вернее, чем метод Кавальери [249].

Невоспринимаемое восприятие – это противоречие.

P.G.

Подлинные свойства всех вещей, как телесных, так и духовных, содержатся в Боге. Клерк, «Логика», гл. 8.

Пусть мои противники ответят на любой из моих аргументов, и я уступлю. Если я не отвечу на каждый из их аргументов, я уступлю.

Утрата [философского] оправдания [250] может повредить учению о Пресуществлении, но не о Троице.

Нам не нужно напрягать воображение, чтобы представить столь малые величины. Большие величины могут служить для [обоснования] бесконечно малых не хуже, поскольку целое должно быть бесконечным.

Очевидно, что то, что имеет бесконечное число частей, должно быть бесконечным.

В. Разрешимо ли протяжение на точки, из которых оно не состоит?

Нельзя возразить, что мы рассуждаем о числах, которые суть лишь слова, а не идеи [251]; ибо эти бесконечно малые – слова, бесполезные, если не предполагается, что они обозначают идеи.

Аксиома. Не должно быть рассуждений о вещах, о которых у нас нет идеи. Следовательно, не должно быть рассуждений о бесконечно малых.

Тем более – о бесконечно малых от бесконечно малых и т.д.

Аксиома. Никакое слово не должно употребляться без [соответствующей] идеи.

M.P.

M.P.

Наши глаза и чувства не сообщают нам о существовании материи или идей, существующих вне ума [252]. Их не следует винить за это заблуждение.

[стр. 088]

Я бросаю вызов любому указать прямую линию, равную параболе, но при рассмотрении под микроскопом они могут оказаться неравными.

М.

Тирада Ньютона сводится лишь к тому, что тяготение пропорционально тяготению.

Нельзя представить протяжённую вещь без цвета. См. Барроу, «Лекции по геометрии».

P.

Люди допускают, что цвета, звуки и т.д. [253] не существуют без ума, хотя у них и нет доказательства, что их не существует. Почему же они не могут принять мой Принцип, [подкреплённый] доказательством?

M.P.

В. Не лучше ли мне допустить, что цвета существуют вне ума; понимая под умом активную сущность, которую я называю «я», «сам» – то, что, кажется, отлично от рассудка [254]?

P.

Выделение протяжения как отличного от всех других осязаемых и видимых качеств и создание идеи его самого по себе заставило людей принять его за существующее вне ума.

Я не вижу ума ни в одном из них, кроме Ньютона. Остальные – просто пустословы, просто нигилисты.

Глупость математиков в том, что они не судят об ощущениях своими чувствами. Разум был дан нам для более возвышенных целей.

М.

Заполнение мира [по Кейллу] клещами [255]. Это следует из бесконечной делимости протяжения.

Протяжение, или длина без ширины, по-видимому, есть не что иное, как число точек, лежащих между любыми двумя точками [256]. Оно, кажется, состоит в простом соотношении – лишь в отношении ума.

Для какой цели определять формы линз геометрически?

Сэр Исаак [257] признаёт, что его книгу можно было бы доказать, исходя из предположения о неделимых.

М.

Бесчисленные скопления материи. См. Чейн.

Я не стану восхищаться математиками. Это то, чего мог бы достичь любой человек, обладающий здравым смыслом, путём повторяющихся действий. Я доказываю это на опыте. Я – всего лишь один из людей, наделённых человеческим смыслом, и я и т.д.

У математиков есть некоторые достоинства – тем хуже для них. Если бы они не были математиками, они были бы ни на что не годны. Они были настолько глупы, что не знали, как применить свои способности.

Математики не могли даже сказать, в чём состоит истина и достоверность, пока Локк не объяснил им это [258]. Я вижу, как лучшие из них рассуждают о свете и цветах так, как если бы [те существовали] без ума.

[стр. 089]

Под вещью я подразумеваю либо идеи, либо то, что имеет идеи [259].

Nullum præclarum ingenium unquam fuit magnus mathematicus. Скалигер [260].

Высокий гений не может снизойти до таких пустяков и мелочей, которые они рассматривают. [261]

Все значимые слова обозначают идеи [262].

Всё знание – о наших идеях.

Все идеи приходят извне или изнутри.

Если извне, это должно быть через чувства, и они называются ощущениями [263].

Если изнутри, они являются операциями ума и называются мыслями.

Никакое ощущение не может быть в бесчувственной вещи.

Никакая мысль не может быть в немыслящей вещи.

Все наши идеи – либо ощущения, либо мысли [264], согласно пунктам 3, 4, 5.

Ни одна из наших идей не может быть в вещи, которая является и немыслящей, и бесчувственной [265], согласно пунктам 6, 7, 8.

Простое пассивное узнавание или наличие идей называется восприятием.

Что бы ни имело в себе идею, будь оно никогда так пассивно, будь оно никогда не совершает никакого действия над ней, оно должно воспринимать. 10.

Все идеи либо являются простыми идеями, либо состоят из простых идей.

Та вещь, которая подобна другой вещи, должна согласовываться с ней в одной или более простых идеях.

Что бы ни было подобно простой идее, должно быть либо другой простой идеей того же рода, либо содержать простую идею того же рода. 13.

Ничто, подобное идее, не может быть в невоспринимающей вещи. 11, 14. Другое доказательство того же.

Две вещи не могут быть названы подобными или неподобными, пока они не были сравнены.

Сравнение – это рассмотрение двух идей вместе и отметка того, в чём они согласуются и в чём расходятся.

Ум не может сравнивать ничего, кроме своих собственных идей. 17.

Ничто, подобное идее, не может быть в невоспринимающей вещи. 11, 16, 18.

Примечание. Существует бесчисленное множество других аргументов, как априорных, так и апостериорных, взятых из всех наук, из самых ясных, простейших, самых очевидных истин, с помощью которых доказывается Принцип, то есть что ни наши идеи, ни что-либо подобное нашим идеям не может possibly находиться в невоспринимающей вещи [266].

Примечание. Не существует ни одного аргумента любого рода, достоверного или вероятного, априорного или апостериорного, из любого искусства или науки, из либо чувства, либо разума, против него.

Математики не имеют правильной идеи углов. Отсюда углы контакта ошибочно применяются для доказательства, что протяжение делимо до бесконечности.

Мы получили алгебру чистых разумов.

Мы можем доказать предложения Ньютона точнее, легче и на более верных принципах, чем он сам [267].

Барроу признаёт упадок геометрии. Однако я постараюсь спасти её – настолько, насколько она полезна, или реальна, или представима, или постижима. Но что касается ничто, я оставлю их их поклонникам.

[стр. 091]

Я научу любого всему курсу математики за 1/100 часть времени, чем другой.

Много насмешек получено из предисловий математиков.

P.

Ньютон утверждает, что цвет заключён в тонкой материи. Из этого следует, что Мальбранш ничего не доказывает или же ошибается, заявляя, что существуют лишь фигура и движение.

Я могу, к примеру, возвести круг в квадрат и так далее; а они – нет. Кто же тогда исходит из более верных принципов?

Биллисы [268] используют конечную видимую линию как 1/m.

T.

Явление Марсилио Фичино в момент его смерти подтверждается моим представлением о времени [269].

M.

Философы теряют свою абстрактную или невоспринимаемую Материю. Математики теряют свои неощущаемые ощущения. Нечестивцы [теряют] своего протяжённого Бога. Спрошу, что же теряют остальные люди? Что касается тел и прочего – они у нас остаются [270].

Примечание: Грядущая натурфилософия и математика неимоверно обогатятся от этого [271].

P.

Есть люди, которые утверждают, будто существуют неощущаемые протяжения. Другие говорят, что стена – не белая, огонь – не горяч и так далее. Мы, ирландцы, не в силах постичь эти истины.

Математики полагают, что существуют неощущаемые линии. О них-то они и рассуждают пространно: вот эти пересекаются в точке под любыми углами; а вот эти можно делить до бесконечности. Мы, ирландцы, не можем вообразить себе подобные линии.

Математики рассуждают о том, что они называют точкой. Это, говорят они, не совсем ничто, но и не нечто в полной мере. А мы, ирландцы, склонны думать, что нечто [272] и ничто – понятия смежные.

Обязательства перед P. [273] из-за Трактата, который вырос под его eye; также из-за его одобрения моей [стр. 092] речи. Приятно быть П защитником полезных и недавно открытых истин.

Как я мог рискнуть поделиться своими мыслями, не зная, будут ли они полезны миру? И как можно было это понять, не проверив, как они сочетаются с идеями других людей?

Я пишу это не ради чего-то другого, а чтобы узнать, разделяют ли другие люди наши ирландские идеи. Это моя цель, а не стремление информировать о своих личных убеждениях.

Мои размышления похожи на путешествия в другие страны: в итоге я возвращаюсь туда, где был, но с более спокойным сердцем и новым удовлетворением от жизни.

Изучение наук, хотя и часто ложных, помогает нам лучше понимать истину.

Тот, кто хочет убедить другого в своей точке зрения, должен сначала показать, что разделяет его мнение, и уважать его манеру общения. [274].

С детства у меня была склонность мыслить нестандартно.

Я не считаю, что карлик сильнее гиганта, потому что он может сбросить кротовину, а другой борется под горой.

Всё это направлено на практику и мораль: первое – чтобы показать близость и вездесущность Бога, второе – чтобы избавиться от бесполезных научных трудов и так далее.

Опыт о новой теории зрения.

Впервые опубликовано в 1709 году

Предисловие редактора к «Опыту о новой теории зрения»

«Опыт о новой теории зрения» Беркли был задуман как подготовительный труд для изложения и защиты новой теории материального мира, его естественного порядка и его отношения к Духу, которая содержится в его книге «Трактат о началах человеческого знания» и в связанных с ним «Диалогах», последовавших вскоре после нее. «Опыт» стал первым плодом его ранних философских изысканий в Дублине. Это была также первая попытка показать, что наше кажущееся непосредственным видение Пространства и тел, протяженных в трехмерном пространстве, является либо неявным, либо осознанным умозаключением, вызванным постоянной ассоциацией феноменов, которые единственно мы способны воспринимать зрением, с предполагаемыми реальностями нашего тактильного и двигательного опыта.

Первое издание «Опыта» вышло в начале 1709 года, когда его автору было около двадцати четырех лет. Второе издание, с небольшими стилистическими правками и Приложением, последовало до конца того же года. Оба были выпущены в Дублине, «напечатаны Аароном Реймсом, позади кофейни Дика, для Джереми Пепята, книготорговца с Скиннер-Роу». В марте 1732 года третье издание, без Приложения, было приложено к «Алкифрону» в силу его связи с Четвертым диалогом в этой книге. Это была последняя авторская редакция.

В настоящем издании принят текст этого последнего издания после сверки с предшествующими. Приложение было восстановлено, как и Посвящение сэру Джону Персивалю, которое появилось только в первом издании.

Надлежащая оценка теории зрения Беркли и его концепции видимого мира требует изучения не только этого предварительного юношеского «Опыта», но и его более полного развития и применения в его более зрелых работах. Об этом обычно забывали его критики.

Различные обстоятельства способствуют тому, чтобы смутить и даже оттолкнуть читателя «Опыта», делая его менее пригодным в качестве легкого подступа к «Началам» Беркли.

Повод и замысел «Опыта», а также его связь с его спиритуалистической концепцией материального мира, намечены в разделах 43 и 44 «Начал». Эти разделы являются ключом к «Опыту». Они сообщают нам, что в «Опыте» автор намеренно использует язык, который, казалось бы, приписывает реальность, независимую от всякого воспринимающего духа, идеям или феноменам, представленным в Осязании; говоря, что это не входило в его цель – «исследовать и опровергать» это «вульгарное заблуждение» в «работе о Зрении». Эта намеренная сдержанность в отношении вербально парадоксальной концепции Материи в рассуждениях о зрении, которые полностью понятны только в рамках этой концепции, является одной из причин недостатка философской ясности в «Опыте».

Другое обстоятельство добавляет затруднений тем, кто подходит к «Началам» и трем «Диалогам» через «Опыт о зрении». «Опыт» не является исключением в плане вольного использования двусмысленных слов, привычного для ранней литературы английской философии, [стр. 097] но что особенно неудобно в тонких дискуссиях, к которым мы здесь приобщаемся. В наше время мы, возможно, привыкли к большей точности и единообразию в философском использовании языка; во всяком случае, мы связываем с некоторыми ключевыми словами иные значения, чем те, что подразумеваются здесь. Достаточно упомянуть такие термины, как идея, понятие, ощущение, восприятие, осязание, внешность, расстояние и их производные. Современному читателю трудно оживить в памяти и запомнить значения, которые Беркли вкладывает в идею и понятие – столь значимые в его лексиконе; а осязание у него подразумевает мышечный и двигательный опыт в той же мере, как и чистое чувство контакта. Взаимозаменяемость терминов внешний, внешность, находящийся вне ума и находящийся вне глаза сбивает с толку, если мы забываем, что Беркли подразумевает, что воспринимающий ум фактически совпадает с нашим телесным организмом, так что быть «вне» или «на расстоянии от» наших тел – значит быть на расстоянии от воспринимающего ума. Я попытался в примечаниях смягчить некоторые из этих двусмысленностей, о которых нас предупреждает сам Беркли (ср. раздел 120).

Кроме того, «Опыт» изобилует повторами и вставками устаревшей оптики и физиологии, так что его логическая структура и даже его главное обобщение с трудом поддаются восприятию. Я попытаюсь распутать их.

Читатель должен помнить, что этот «Опыт о зрении» по заявлению является интроспективным обращением к человеческому сознанию. Это анализ того, что существа человеческие осознают, когда видят, причем результаты здесь и там применяются, отчасти для проверки, чтобы разрешить некоторые известные оптические или физиологические загадки. Цель – представить факты, все факты и ничего, кроме фактов нашего внутреннего зрительного опыта, в отличие от предполагаемых фактов и пустых абстракций, которые поставили на их место неупорядоченное упражнение воображения или злоупотребление словами. [стр. 098] Исследование, кроме того, касается не Пространства в его метафизической бесконечности, а конечных участков Пространства и их отношений, которые касаются наук, физических и математических, и с реальным или осязаемым Расстоянием, Величиной и Местоположением в их отношении к видению.

Начиная со второго раздела, «Опыт» естественным образом распадается на шесть Частей, посвященных последовательно доказательству шести следующих тезисов относительно отношения Зрения к конечным пространствам и протяженным вещам:—

I. (Разд. 2-51.) Расстояние, или удаленность от глаза в линии зрения, не видимо: оно только предполагается умом на основе видимых феноменов и ощущений, чувствуемых в глазу, все из которых являются так или иначе его произвольно установленными и не-сходными Знаками.

II. (Разд. 52-87.) Величина, или количество пространства, которое занимают объекты чувств, на самом деле невидима: мы видим лишь большее или меньшее количество цвета, а цвет зависит от воспринимающего ума: наши предполагаемые зрительные восприятия реальной величины являются лишь нашим собственным истолкованием осязаемого значения видимых нами цветов и ощущений, чувствуемых в глазу, которые являются его Знаками.

III. (Разд. 88-120.) Положение объектов чувств, или их реальное отношение друг к другу в окружающем пространстве, невидимо: что мы видим, так это разнообразие в отношениях цветов друг к другу: наше предполагаемое видение реального осязаемого местоположения является лишь нашим истолкованием его зрительных не-сходных Знаков.

IV. (Разд. 121-46.) Не существует объекта, который был бы общим для Зрения и Осязания: пространство или протяженность, которые имеют наибольшие права считаться их общим объектом, специфически, а также численно различны в Зрении и в Осязании.

V. (Разд. 147-48.) Объяснение осязаемого значения видимых и зрительных Знаков, на которых основывается человеческий опыт, предлагается в Теории, что все видимые феномены являются произвольными знаками в том, что фактически представляет собой [стр. 099] Язык Природы, обращенный Богом к чувствам и разуму Человека.

VI. (Разд. 149-60.) Истинный объект, изучаемый в Геометрии, – это вид Протяженности, данный в Осязании, а не тот, что дан в Зрении: реальная Протяженность во всех ее аспектах осязаема, а не видима: цвет является единственным непосредственным объектом Зрения, а цвет, будучи зависимым от ума ощущением, не может быть реализован без воспринимающего ума. Эти заключительные разделы являются дополнением к основному аргументу.

Тот факт, что расстояние или удаленность невидимы, иногда рассматривается как вклад Беркли в теорию зрения. Скорее, это предположение, из которого исходит «Опыт» (разд. 2). «Опыт» не доказывает эту невидимость, но стремится показать, как, несмотря на это, мы учимся обнаруживать удаленность посредством зрения. То, что отношение между видимыми знаками удаленности, с одной стороны, и реальным расстоянием, которое они обозначают, с другой, во всех случаях произвольно и раскрывается через опыт, – вот основная мысль разд. 2-40. Ранее признававшиеся знаки «значительно удаленных» расстояний упоминаются (разд. 3). Но близкое расстояние предполагалось выводимым посредством зрительной геометрии – и «предполагаемым», а не обозначаемым произвольными знаками. Определение зрительных знаков, которые предполагают удаленность, как близкую, так и далекую, является признанным открытием Беркли относительно зрения.

Индукция зрительных знаков, которые «предполагают» расстояние, сопровождается (разд. 43) утверждением полностью чувственной реальности цвета, который признается единственным непосредственным объектом зрения. Следовательно, видимая протяженность, состоящая из цвета, должна зависеть для своей реализации от чувствующего или воспринимающего ума. Затем доказывается (разд. 44), что эта зависящая от ума видимая удаленность не имеет сходства с осязаемой реальностью (разд. 45). Это первое место в «Опыте», где Осязание и его данные формально вводятся в рассмотрение. Подразумевается, что тактильный или [стр. 100] двигательный опыт необходим, чтобы влить истинную реальность в наши концепции расстояния или удаленности. Этого нельзя получить от видения в большей мере, чем от слуха, вкуса или обоняния. Так же невозможно видеть и осязать один и тот же объект, как и слышать и осязать один и тот же объект. Видимые объекты и глазные ощущения могут быть лишь идеальными знаками реальных вещей.

Разделы, в которых таким образом вводится Осязание, относятся к числу наиболее важных в «Опыте». Они представляют удаленность, данную в слухе, как полностью чувственную, идеальную или зависимую от ума: они признают более истинно реальной ту, что получена через контакт и передвижение. Но если это все, что человек может видеть, то следует, что его видимый мир, по крайней мере, становится реальным только в и через воспринимающий ум. Таким образом, задача «Опыта о зрении» – объяснить, как видимый мир протяженного цвета может сообщать нам об осязаемых реальностях, которые нисколько на него не похожи и с которыми он не имеет необходимой связи. То, что видимые феномены, или же определенные органические ощущения, вовлеченные в видение (разд. 3, 16, 21, 27), постепенно предполагают реальную или осязаемую удаленность, с которой они связаны в божественно установленной системе природы, – вот объяснение, которое начинает нам открываться.

Здесь появляется двусмысленность в «Опыте». Он приходит к выводу, что видимый мир не может быть реальным без воспринимающего, реализующего ума, т.е. не иначе как идеально: однако аргументация, кажется, принимает как данность, что мы воспринимаем осязаемый мир, который независим от воспринимающего, реализующего ума. Читатель склонен сказать, что осязаемый мир должен быть столь же зависим от воспринимающего ума для своей реальности, как и видимый мир, согласно выводу, и по той же причине. С этой трудностью вскоре столкнулись в книге «Начал», где миры зрения и осязания поставлены на один уровень; и возможность невоспринимаемой реальности в обоих случаях отрицается; на том основании, что материальный мир не может быть реализован при полном [стр. 101] отсутствии Духа – человеческого и божественного. Термин «внешний» может по-прежнему применяться только к тактильным и двигательным феноменам, если люди того пожелают; но не из-за идеального характера того, что видимо, и неидеальной реальности того, что осязаемо, а лишь потому, что осязательные восприятия оказываются более прочными и устойчивыми, чем зрительные. Беркли предпочел таким образом постепенно внушать свою новую концепцию материального мира, рискуя подвергнуть этот юношеский и предварительный «Опыт о зрении» обвинению в непоследовательности.

То, каким образом зрительные идеи или феномены «предполагают» удаленность или расстояние вещей от органа зрения, было таким образом объяснено в том, что я называю Первой частью «Опыта»; Вторая и Третья части (разд. 52-120) аргументируют в пользу невидимости реальной протяженности в двух других отношениях, а именно величины и местоположения или ситуации. В этих разделах приведена индукция зрительных знаков осязаемого размера и положения. Результат применяется для решения двух известных в то время проблем оптики, а именно (1) причины большего видимого размера горизонтальной луны по сравнению с луной в меридиане (разд. 67-87); и (2) факта, что объекты видятся прямыми лишь при условии, что их изображения на сетчатке перевернуты (разд. 88-120). Здесь противопоставление между идеальным миром протяженного цвета и реальным миром протяженного сопротивления проводится с энергией. «Верх» и «низ» видимого мира – это не «верх» и «низ» осязаемого мира (разд. 91-106). Между этими двумя так называемыми протяженностями нет ни сходства, ни необходимой связи; даже когда количество видимых объектов случайно совпадает с количеством осязаемых объектов, знаками которых они являются, например, видимые и осязаемые пальцы на руке: ибо слепорожденный, впервые получив зрение, не смог бы разграничить видимые феномены в соответствии с осязаемыми.

[стр. 102]

Следующая часть «Опыта» (разд. 121-45) аргументирует в пользу специфического, а также численного различия между исходными данными зрения и данными осязания и движения. Зрение и осязание не воспринимают ничего общего. Протяженность в ее различных отношениях отличается в зрении от протяженности в осязании. Обнаружено, что протяженность цвета, которая одна только и видима, отличается по виду от протяженности сопротивления, которая одна только и осязаема. И если фактически воспринимаемые или конкретные протяженности так различаются, то вопрос решен. Ибо вся протяженность, с которой человек может иметь дело, должна быть конкретной (разд. 23). Протяженность в абстракции бессмысленна (разд. 124-25). Остается лишь собрать воедино разрозненные свидетельства и оградить вышеизложенные выводы от возражений. Это предпринято в разделах 128-46.

Провозглашение итогового обобщения, которое формирует «Новую теорию зрения» (разд. 147-8), можно принять за Пятую, кульминационную часть «Опыта».

Заключительные разделы (149-60), как я уже сказал, являются дополняющими и претендуют на определение вида протяженности – видимой или осязаемой, – с которой имеет дело Геометрия. Заключая, что она осязаема, он пытается представить себе психическое состояние идоминян, или бестелесных духов, наделенных только зрительными восприятиями, и задается вопросом, каково должно быть их понятие о удаленности и твердой протяженности. Здесь намекаются на дальнейшие уточнения в интерпретации зрительного восприятия и его органических условий, которые не ускользнули от внимания позднейших психологов и биологов.

Вопрос о том, состоят ли данные зрения из несходных, произвольных Знаков осязаемых расстояний, размеров и положений вещей, – это вопрос, который некоторые могли бы предпочесть решать экспериментально – путем проверки опыта людей в обстоятельствах, способных дать ответ. [стр. 103] К таковым относился бы опыт слепорожденных сразу после восстановления их зрения; понятие о протяженности и ее отношениях, обнаруживаемое у людей, которые с рождения не способны видеть; опыт (если бы его можно было получить) людей, всегда лишенных всех осязательных и двигательных восприятий, но знакомых со зрением; а также факты видения, наблюдаемые у младенцев человеческого вида и у низших животных.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.