Александр Кэмпбелл Фрейзер
Локк

Часть Первая. Ранняя и средняя жизнь: подготовка к философскому авторству.

(1632-89)

Глава 1. Юность в пуританской революции (1632-60).

Недалеко от маленького рыночного городка Пенсфорд, в шести милях к юго-востоку от Бристоля и в десяти к западу от Бата, на склоне одного из покрытых садами холмов Сомерсета, окружающих плодородную долину реки Чью, до сих пор можно увидеть скромную усадьбу Белютон. В начале семнадцатого века это был дом, где провел свое детство автор «Опыта о человеческом разумении». Локки из Белютона перебрались в Сомерсет из Дорсетшира. В правление Елизаветы некий Николас Лок, потомок семьи среднего достатка с этим именем, владевшей поместьем Кэнон-Корт в том графстве, приехал жить в Сомерсет. Он обосновался как преуспевающий суконщик, сначала в Пенсфорде, а затем в Саттон-Уик в соседнем приходе Чью-Мэгна, где и умер в 1648 году. Дом и небольшое имение Белютон, приобретенное его трудами, до 1630 года занимал его старший сын Джон, который в том же году женился на Энн Кин (или Кен), дочери зажиточного торговца из соседнего прихода Рингтон. Джон Локк, философ, был первенцем от этого брака.

Родился он, однако, не в Белютоне, а в Рингтоне, в том же прекрасном графстве Сомерсет, у подножия холмов Мендип. В регистрационной книге того прихода есть следующая запись о рождении: «1632, 29 августа – Джон, сын Джона Лока». В нескольких ярдах от приходской церкви, у стены кладбища, до сих пор стоит двухэтажный дом под соломенной крышей, где он впервые увидел свет. Тогда это был дом его дяди, брата Энн Кин, и она, по-видимому, в том августе гостила в Рингтоне.

Когда будущий философ Англии появился на свет в августе 1632 года в том скромном сомерсетском коттедже, Карл I уже семь лет находился на своем полном тревог правлении. Великие антагонистические силы, чье противостояние со временем привело к временному низвержению общественного порядка в Англии, за которым последовал «беспринципный цинизм» периода Реставрации и завершившийся компромиссом 1689 года, уже начинали проявлять свою мощь. Рождение в Рингтоне положило начало жизни, которой предстояло пройти в горниле этой долгой и памятной борьбы, в ходе которой Англия сменила монархическое или личное правление на парламентское, которое впоследствии развилось в демократию.

Нормальные функции конституции находились в состоянии бездействия ко времени рождения Локка; последний из трех коротких парламентов Карла был распущен в 1629 году, а следующий, Долгий парламент, был созван лишь одиннадцать лет спустя. Церковь также становилась влиятельным фактором в начинающемся смятении. Лод, в 1632 году епископ Лондонский, а на следующий год – архиепископ Кентерберийский, в бескомпромиссном настроении противостоял пуританам, отстаивая ту сакраментальную идею великого англиканского сообщества как реформированной ветви единой видимой и исторической Церкви, которая, в более терпимом и гуманном духе девятнадцатого века, вновь стала заметным влиянием в английской жизни. Вера в божественное право короля и вера в божественный авторитет единой Католической Церкви – каждая из которых сталкивалась с верой в верховное (божественное или иное) право народа, – были силами, которым было судно потрясти Англию, сквозь которую ребенку, рожденному в Рингтоне в августе 1632 года, предстояло пройти свой путь как деятелю и мыслителю.

Семьдесят два года его жизни совпали с тем кризисом драматического интереса в делах Церкви и Государства, который занял промежуток между Карлом I и Анной, между Страффордом и Мальборо, между Лодом и Бёрнетом. В его ходе Государство было жестоко потрясено, недостаточно восстановлено, вновь нарушено и, наконец, устроено; в то время как Церковь, попеременно гонимая и господствующая, под конец стала предметом тщетных попыток достижения компромисса, который примирил бы в ее широких пределах весь английский народ на основе разумного христианства.

1632 год был по всей Западной Европе, как и в Англии, этапом того памятного перехода от авторитарной веры к свободному исследованию, который происходил в XVI и XVII веках. Бэкон умер за шесть лет, а Шекспир – за шестнадцать лет до августа, в котором родился Локк, а Ричард Хукер был современником Бэкона и Шекспира. В Англии еще сохранялась духовная свежесть великой елизаветинской эпохи, с ее остатками средневековой философии и теологии, а также ее метафизической поэзией. «Де Верitate» лорда Герберта, в котором много позже Локк найдет изложение догматизма, им атакуемого под именем «врожденного» знания, появилось в 1625 году. В 1632 году Декарт размышлял в Голландии над мыслями, которые позже, в годы отрочества и юности Локка, он обнародует миру. Гоббс, приближавшийся тогда к пятидесяти годам, был неизвестен как автор примерно до того времени, когда Локк пошел в школу. Более того, из тех, кому предстояло повлиять на мысль в течение жизни самого Локка и после, двое появились на свет в том же году, что и он, – Ричард Камберленд, один из наименее признанных по-настоящему значительных английских моралистов XVII века; и Спиноза, чьи мысли, оставленные без внимания или непонятые его современниками, но более усваиваемые теперь, принадлежат скорее XIX веку, чем любому из двух предшествующих.

Не многое, что объясняет его собственную индивидуальность, можно проследить до пуританских предков Локка, о которых лично почти ничего не известно. О его матери, Энн Кин, у нас есть лишь смутное упоминание в записках леди Мешем: «То, что я помню, как мистер Локк говорил о своей матери, характеризовало ее как очень набожную женщину и любящую мать». Кажется, она умерла, когда ее сын был еще мальчиком. Отец, бывший сельским стряпчим, пережил ее и умер в 1661 году, – и своими наставлениями и примером он оказал значительное влияние на формирование характера сына. «От мистера Локка, – говорит леди Мешем, – я часто слышала о его отце, что он был человеком способностей. Мистер Локк никогда не упоминал о нем иначе как с большим уважением и любовью. Его отец в молодости применял к нему метод, о котором он впоследствии часто говорил с большим одобрением. Он заключался в строгости к нему, в содержании его в большом страхе и на расстоянии, когда он был мальчиком, но с постепенным ослаблением этой строгости по мере того, как он становился мужчиной, до тех пор, пока, став способным к этому, он не стал жить с ним совершенно как с другом». Оба родителя, по-видимому, унаследовали суровое благочестие, расчетливую, самостоятельную трудолюбивость и любовь к свободе, common в английских пуританских семьях среднего класса в XVII веке. Семья в Белютоне была небольшой: Томас, единственный другой ребенок старшего Локка и Энн Кин, родился там в августе 1637 года, был обучен профессии отца, женился и умер от чахотки бездетным в раннем возрасте. Отец и двое сыновей составляли семью, когда Локк был мальчиком.

Первые четырнадцать лет жизни старшего сына были годами домашнего воспитания в этой сельской пуританской семье, где мальчика, по его собственному сообщению Ле Клерку, тщательно обучал отец. В мирное время его могли бы в свое время отправить в соседнюю грамматическую школу в Бристоле. Возможно, неспокойное положение в Бристоле в то время – сначала яростно захваченном и управляемом кавалерами, затем яростно отвоеванном у них парламентариями – могло так долго удерживать юного Локка в рамках семейной жизни в Белютоне и ограничивать его социальный опыт в первые четырнадцать лет его сомерсетскими родственниками и соседями в сельских приходах Пенсфорда, Паблоу, Саттон-Уика и Рингтона.

Даже домашнее воспитание, должно быть, во многих отношениях прерывалось в эти смутные годы, особенно в этом маленьком доме. В августе 1642 года, когда мальчику только исполнилось десять лет, разразилась Гражданская война. Старший Локк, тогда клерк у соседа-мирового судьи, Фрэнсиса Бейкера из Чью-Мэгна, присоединился к армии Парламента и был повышен своим соседом, полковником Александром Попхэмом из Хауд-стрит, близ Пенсфорда, до капитана на службе, после того как публично объявил в приходской церкви Паблоу о своем согласии с протестом Долгого парламента. Попхэмы были среди немногих джентри Сомерсета, вставших на сторону против короля. После первого кризиса войны полковник Попхэм представлял Бат и был хорошо известен среди политических лидеров Запада.

Таким образом, в период с десятого до четырнадцати лет мы можем представить юношу, живущего в самой гуще захватывающей драмы, в которой его отец какое-то время играл свою роль. Судебные процессы Звёздной палаты, война с Шотландией и Ковенант 1638 года, созыв Долгого парламента в 1640 году, сражение при Эджхилле, сдача Бристоля принцу Руперту, суд и казнь Лода, Марстон-Мур и окончательное поражение при Нейзби – всё это произошло в те беспокойные годы; в то время как Бристоль, находившийся в шести милях от него, был одним из главных центров военных действий. Мы можем предположить, ибо у нас нет точных фактов, как разум мальчика формировался в Белютоне, в частые отсутствия отца, в такой обстановке. Старший Локк так сильно пострадал во время Гражданских войн, что оставил семье состояние меньшее, чем унаследовал, и, похоже, каким-то образом вернулся к домашней жизни менее чем через два года службы.

По истечении четырёх лет гражданской войны его обучение сменилось на иное, нежели домашнее образование в Белютоне. Благодаря влиянию полковника Попхэма юный Локк в 1646 году был принят в Вестминстерскую школу, где оставался в течение последующих шести лет. Школа, находившаяся тогда под пуританским контролем, располагалась в самом центре революционных событий. Политическое движение, казалось, не ослабило её традиционной схоластической дисциплины под строгим руководством доктора Басби, её руководителя в то время и долгое время после. Неодобрение Локком в более поздние годы словесного обучения, которое навязывали ему в школе, раскрывает его зрелое отношение к этому вестминстерскому опыту. Но влияния, действовавшие в годы, проведённые там, не могли быть полностью связаны с вербальной педагогикой. Было нечто, что он не мог не извлечь из товарищеских отношений; возможно, ещё больше – от внушающих трепет публичных событий. Джон Драйден и Роберт Саут тогда тоже были в Вестминстере, но нет никаких признаков его близости с ними.

Уильям Годольфин (брат Сидни), Томас Блоуэр (ставший священником в сельском приходе), Нидхэм и Мэйплтофт (позже ставшие врачами) были его близкими друзьями, однако никто из них не добился славы в дальнейшей жизни. В эти вестминстерские годы Ассамблея пуританских богословов обсуждала сложные вопросы кальвинистской теологии неподалёку от школы, где Локк изучал латынь. Возможно, частью школьного опыта мальчика стало присутствие при трагическом событии 30 января 1649 года, когда Карл и епископ Джаксон медленно шли от дворца Святого Джеймса к Уайтхоллу. Через час, на глазах у толпы, собравшейся на улицах и крышах, палач поднял голову короля, вызвав стоны ужаса у собравшихся.

Менее чем через четыре года после этой трагедии мы находим Локка в Оксфорде. На Троицу 1652 года он был избран младшим стипендиатом в колледже Крайст-Чёрч и был зачислен в ноябре следующего года.

В регистре колледжа Крайст-Чёрч он обозначен как «generosus» (то есть сын дворянина). С тех пор в течение тридцати лет Оксфорд был более или менее его домом.

Когда он поступил в Крайст-Чёрч, он оказался под началом известного Джона Оуэна, недавно назначенного пуританского декана, который также был вице-канцлером университета. Сам Кромвель годом ранее сменил графа Пемброка на посту канцлера. Оксфорд во время Гражданской войны перестал быть величественным центром учёности и духовного влияния в Англии. Сначала он был главным штабом армии кавалеров; и когда он сдался парламенту в 1646 году, «едва ли осталось подобие университета», всё было так расстроено и нарушено. На протяжении всей студенческой жизни Локка там доминировали индепенденты. В личностях Оуэна и Гудвина, в отличие от пресвитериан, они были защитниками веротерпимости и одними из первых в Англии, кто признал право личности на свободное выражение своих религиозных убеждений.

Лишь скудный свет проливается на студенческие годы Локка в городе колледжей на Изисе, в те годы, когда Кромвель правил Англией. Нет никаких признаков в его характере или в чём-либо ином, что либо внешняя красота города, либо его историческая слава трогали его не склонное к фантазиям сознание. Согласно Энтони Вуду, он был вверен заботам «фанатичного наставника», некоего Томаса Коула, перебежчика в индепендентство, который дослужился до главы колледжа Сент-Мэри-Холл. Пуританская революция не устранила в Оксфорде, как и в Вестминстере, «словесных упражнений», унаследованных из прошлого, которые с течением времени выродились, по словам противника схоластической дисциплины, в «ребяческую софистику». Протест против этой софистики, который выражала вся его последующая жизнь, проявился уже тогда в виде сильной склонности к бунту, ради практической пользы, против традиции и пустых словесных споров.

По словам его университетского друга Джеймса Тиррелла, он проводил за «диспутами» не больше времени, чем мог избежать; ибо он никогда не любил их и всегда имел обыкновение обличать эту практику как изобретённую для «препирательства и тщеславия, а не для открытия истины». «Я часто слышала, как он говорил, – записывает леди Мешем, – что он получил так мало пользы от своих оксфордских занятий, – обнаружив, что они приносят очень мало ясности его пониманию, – что стал недоволен своим образом жизни и желал, чтобы его отец предназначил его для чего угодно другого, а не для того, чему он был там предопределён». «Я сам, – говорит Ле Клерк, – слышал, как он жаловался на свои ранние занятия; и когда я сказал ему, что у меня был наставник, ученик Декарта, человек очень ясного ума, он сказал, что ему не выпала такая удача (хотя общеизвестно, что он не был картезианцем); и что он потерял много времени в начале своих занятий, потому что философия, известная тогда в Оксфорде, была перипатетической, запутанной тёмными терминами и бесполезными вопросами». В «Анекдотах» Спенса рассказывается, что он «провёл добрую часть своего первого года в университете за чтением романов, из-за своего отвращения к тогдашним модным диспутам». Это «разочарование», добавляет леди Мешем, «удерживало его от того, чтобы быть очень прилежным студентом в университете, и побуждало его искать общества приятных и остроумных мужчин, общением с которыми он очень наслаждался и вёл с ними оживлённую переписку; – и в беседах и этой переписке, по его собственному признанию, он провёл несколько лет, тратя на это большую часть своего времени».

Возможно, не лишено значения то, что оксфордский наставник, которого Локк выделил особым расположением и с которым впоследствии поддерживал дружбу, был Эдвард Покок, профессор древнееврейского и арабского языков, самый видный и откровенный роялист в университете. Это свидетельствует о смягчении его унаследованного пуританства, чему способствовало и его часто высказываемое отвращение к нетерпимости пресвитериан и безрассудному энтузиазму среди индепендентов в бурное время, в котором ему довелось жить. Широта духа философских богословов Церкви Англии из Кембриджской школы, вероятно, сочеталась с этими ранними влияниями, когда он созревал в зрелого мужчину. Его оксфордские дружеские связи были по крайней мере в такой же степени среди роялистов и церковников, как и среди республиканцев и сторонников сект. Но, как и в Вестминстере, никто из его близких друзей в Оксфорде не достиг первенствующего места в учёности или в общественной жизни. Дружба и переписка по крайней мере троих из них сопровождали его в последующие годы. Одним был Натаниель Ходжес, в своё время пребендарий Нориджа; другим – Дэвид Томас, впоследствии врач, сначала в Оксфорде, а затем в Солсбери; третьим – Джеймс Тиррелл, сын сэра Томаса Тиррелла из Шотовера, близ Оксфорда, который стал адвокатом с некоторой известностью, а также автором «Истории Англии» и «Трактата о публичном праве» и который в старости излагал этику и политическую философию Ричарда Камберленда.

Доктор Джон Оуэн, глава колледжа Крайст-Чёрч, разделял взгляды Мильтона и Джереми Тейлора на необходимость религиозной терпимости. В 1649 году он отказался от пресвитерианства в пользу индепендентства. Хотя его секта была в то время на подъёме и не подвергалась гонениям, Оуэн не встречал людей, искренне ратующих за терпимость к инакомыслящим. Сам он долгое время оставался вне «установленной церкви».

В проповеди на смерть Карла I, к которой он не испытывал терпимости, Оуэн утверждал, что власть не имеет права вмешиваться в исповедание любой религии, если она не нарушает общественный порядок. Его собственная терпимая практика в качестве вице-канцлера служила примером.

Возможно, наставления и пример Оуэна повлияли на Локка, вдохновив его на поддержку принципа свободной терпимости к религиозным убеждениям. Локк считал, что это – условие счастья граждан, процветания государства и прогресса истины в мире.

«Новая философия» свободного исследования, определяемого опытом, тогда прокладывала себе путь в Оксфорд через книги, если не через университетские лекции. Декарт, великий философский предшественник Локка, умер как раз перед тем, как Локк покинул Вестминстер, – его «Рассуждение о методе», «Размышления о первой философии» и «Начала философии» вышли в Голландии, когда он был мальчиком в Белютоне; а Лейбниц, его великий философский современник и соперник, родился в том году, когда он поступил в Вестминстер. Гоббс создал свой «Трактат о человеческой природе» в 1642 году, а «Левиафана» – в 1651 году. Спустя несколько лет за этими книгами последовало изложение и защита системы Эпикура Гассенди. Картезианство так и не пустило корни в Оксфорде, который оставался верен аристотелизму школ, пока тот частично не был вытеснен гораздо позже собственными сочинениями Локка; один только Кембридж поощрял новую французскую философию.

Но книги Декарта и Гоббса, а также «О достоинстве и приумножении наук» и «Новый Органон» Бэкона прямо или косвенно влияли на ведущие умы в Англии; и Локк впоследствии признавал влияние Декарта на себя. «Первые книги, которые пробудили в нём вкус к философским вещам, как он часто мне рассказывал, – говорит леди Мешем, – были сочинения Декарта. Он радовался, читая их; ибо хотя он очень часто расходился во мнениях с этим писателем, тем не менее он находил, что сказанное им очень понятно, – что ободряло его думать, что его непонимание других, возможно, происходило не от недостатка в его собственном понимании». Это влечение Локка к ясности Декарта характерно для его склонности восставать против пустого вербализма и мистического энтузиазма. Англичанин нашёл ум француза подобным откровению с небес и вдохновением интеллектуальной свободы; – хотя впоследствии он использовал свободу, к которой ободрил его Декарт, оспаривая многие принципы картезианской философии.

В целом, мы видим, что к Реставрации 1660 года унаследованное пуританство молодого студента Крайст-Черч находилось в процессе распада под влиянием этих многообразных воздействий; его дух восставал против нетерпимости или энтузиазма сект и смело симпатизировал трезвой рассудительности, которая была подлинным плодом мужественного здравого смысла, где бы его ни можно было найти. Мы можем предположить, что это отчасти было следствием воздействия на ум, подобный его, странного Оксфорда времен Протектората и Вестминстера времен «Великого мятежа». Но, в конце концов, наши прямые и косвенные возможности узнать, кем был Локк и что он делал, а также каково было его личное окружение в течение этих двадцати восьми лет становящейся жизни, представляют собой лишь бледную и почти невидимую картину.

Глава

II

. Медицинские эксперименты и проблемы социальной политики – карьера (1660-70).

В одной из записных книжек Локка, под конец 1660 года, он столь же характерно приветствует Реставрацию и с сарказмом отзывается о «либерализме» сект:

С первых мгновений моего существования я оказался в буре, которая продолжается до сих пор. Поэтому я с радостью встречаю приближение затишья. Это обязывает меня, как долгом, так и благодарностью, содействовать сохранению такого благословения. Я хочу, чтобы люди осознали необходимость быть добрыми к своей религии, стране и себе, чтобы не подвергать риску существенные блага мира из-за споров о малозначительных вещах.

Я считаю, что всеобщая свобода – это иллюзия. Народные защитники свободы часто сами становятся её нарушителями. Моя концепция свободы заключается в возможности людей добровольно принять веру в Бога и стать наследниками мира. А не в том, чтобы честолюбцы разрушали существующие порядки ради собственной выгоды. Свобода быть христианином не должна означать отказ от обязанностей гражданина.

Характерно для Локка, что он предпочитал свободу индивидуальной мысли коллективной свободе толпы или секты. Ибо коллективная власть была тогда, как часто до и после, обращена в орудие для подавления интеллектуальной свободы индивида.

После Реставрации Джон Локк продолжил жить в Оксфорде, где его академическая и социальная жизнь вскоре обрела четкие очертания. За два года до возвращения Карла II он получил степень магистра. Его пребывание в должности Младшего Студента, начавшееся в Вестминстере и продолжившееся в Колледже Христа, завершилось в 1659 году. Однако вскоре после этого его избрали Старшим Студентом с правом пожизненного пребывания, что укрепило его связь с университетом.

Вскоре Локк стал лектором греческого языка и риторики, а также занимал пост цензора нравственной философии на протяжении трех лет после 1661 года. Обычно такие должности предоставлялись тем, кто принял духовный сан, но Локк не пошел по этому пути. Примерно в это же время он унаследовал небольшое сомерсетское имение. Его отец скончался в феврале 1661 года, оставив Локку дом в Белтоне с прилегающими землями (известными как «Лу Locke’s mead»). Остальная собственность перешла к его младшему брату Томасу. Смерть последнего вскоре после этого, возможно, увеличила долю старшего брата.

Через несколько лет после смерти отца Локк, по-видимому, владел домами и землями в Пенсфорде и его окрестностях, приносящими годовой доход около £80, что в наше время эквивалентно примерно £200. Хотя явных записей о его визитах в Белтон с 1646 года, когда он покинул Вестминстер, до смерти отца в 1661 году, не сохранилось, его упоминания о встречах с отцом и другие обстоятельства позволяют предположить, что он иногда посещал родные места, хотя, возможно, реже после того, как дом стал его собственностью. Однако он никогда не забывал свой родной Сомерсет, и некоторые дружбы, завязанные там, оставались с ним на протяжении всей жизни.

Скромные доходы, которые обеспечивало Старшее Студенчество вместе с другими поступлениями в Колледже Христа и рентой из Сомерсета, были недостаточны для будущего. Локк начал задумываться о профессиональной карьере. Вероятно, он помышлял о церковном служении в Англиканской Церкви. Его религиозные и метафизические склонности всегда тянули его к теологии. Однако отвращение к пресвитерианскому догматизму и конгрегационалистскому фанатизму привело его к общению с латитудинарианскими священниками. Вскоре после Реставрации он стал поклонником кембриджского богослова Уичкота. В дальнейшем его ближайшими друзьями стали члены семьи Кудвортов.

Хотя Локк считается светским теологом, его нежелание подчиняться церковным ограничениям на свободное исследование и растущий интерес к экспериментам в природе направили его на другой путь. В 1666 году, уже занявшись другими делами, он получил предложение о церковной службе в Ирландии. Но Локк отказался, объяснив это так:

«Предлагаемые условия весьма значительны, но учтите, что человек не может изменить свою жизнь и стать готовым к новому призванию за один день. Вы считаете меня слишком гордым, чтобы браться за то, в чём я не смогу проявить себя достойно. Я уверен, что не могу довольствоваться тем, чтобы быть последним или даже средним в своей профессии. Вы согласитесь, что не стоит выбирать призвание, в котором, оказавшись неумелым, невозможно отступить. Я не могу думать, что назначение такого рода следует давать человеку, который никогда не доказывал своих способностей и не пробовал себя на кафедре. Если я приму сан и обнаружу, что мои способности не соответствуют ожиданиям (поскольку вы не думаете, что богословы рождаются внезапно, по вдохновению, и учёность не вызывается возложением рук), я неизбежно потеряю все свои прежние занятия и окажусь в профессии, из которой нет выхода. Если бы это была профессия, из которой можно было бы уйти, я с радостью принял бы ваше предложение, как я теперь благодарю вас за него. Те же соображения заставили меня долго отвергать выгодные предложения нескольких значительных друзей в Англии».

Локку было тридцать четыре года, когда он написал это письмо. В это время в Англии и Оксфорде под влиянием Реставрации возрос интерес к изучению свойств и законов материи. Люди стремились использовать эти знания для улучшения своего физического благополучия. «1660 год, – писал лорд Маколей, – стал эрой господства Новой Философии. В этом году было основано Королевское Общество, которое должно было стать главным проводником реформ. В течение нескольких месяцев экспериментальные исследования стали популярны. Переливание крови, взвешивание воздуха, фиксация ртути заняли место, которое раньше занимали теологические споры. Все классы общества объединились в этом увлечении. Кавалер и круглоголовый, церковник и пуританин – все приветствовали триумф Бэконовской философии».

Научные исследования действительно занимали в это время то место, которое ранее принадлежало теологическим спорам. Именно в Оксфорде в год Реставрации было основано Королевское Общество. Там работали Уоллис и Уилкинс, а позже к ним присоединились Бойль и Рен, а также Барроу и Ньютон в Кембридже. Они заменили «червеобразные» вопросы схоластов экспериментами в химии, метеорологии и механике. В 1663 году Локк стал студентом химии. Энтони Вуд, не скрывая неприязни, описывал его как беспокойного и докучливого человека, который гнушался делать записи со слов мастера, но вечно болтал. Эпохи веры уходили в прошлое, и Локк становился рупором нового духа вопрошания.

В течение шести лет после Реставрации Локк постепенно погружался в физические исследования и особенно в медицинские эксперименты. Его переписка и записные книжки полны результатов химических и метеорологических наблюдений. Метеорология всегда привлекала его, и некоторые из его записей впоследствии были опубликованы в «Философских трудах». «История воздуха» Бойля содержит «регистр изменений, измеренных барометром, термометром и гигрометром в Оксфорде с июня 1660 по март 1667 года», составленный Локком. Также в его записях много наблюдений за болезнями и их связью с materia medica. До 1666 года Локк занимался любительской медицинской практикой в Оксфорде вместе со своим старым другом доктором Томасом. Хотя он так и не получил степени доктора или даже бакалавра медицины до 1674 года, среди друзей он был известен как «Доктор Локк». Его профессиональная связь с медицинским факультетом была довольно свободной и неопределённой. Возможно, философский склад ума делал профессиональные обязательства и рутину обременительными, и он предпочитал свободу, которая могла бы помешать развитию его гения. Его здоровье уже тогда было слабым.

Он унаследовал хрупкость, которая вылилась в хроническую чахотку с периодическими приступами астмы, против которых он всю жизнь боролся с характерной предусмотрительностью и изобретательностью. До конца своих дней он оставался любителем-медиком и был готов при случае советовать своим друзьям относительно их здоровья, задолго после того, как оставил мысль жить медицинской практикой. Привычки, сформированные таким образом, необходимо учитывать при интерпретации его последующей интеллектуальной карьеры. «Ни одна наука, – замечает Дугалд Стюарт, – не могла быть выбрана более удачно, чем медицина, чтобы подготовить такой ум, как у Локка, к тем размышлениям, которые обессмертили его имя; сложные, изменчивые и часто двусмысленные явления болезни требуют от наблюдателя гораздо большей различающей проницательности, чем явления физики в строгом смысле слова, и в этом отношении более напоминают феномены, с которыми имеют дело метафизика, этика и политика». Понимание таких явлений, во всяком случае, гармонировало с методом исследования в философии, который Локк впоследствии принял; так что он, возможно, был слишком склонен рассматривать фундаментальные вопросы человеческого познания так, как если бы их тоже можно было адекватно изучить методами эмпирической науки и подчинить механическим категориям.

Локк не ограничивал своё внимание явлениями и законами материального мира. Уже в молодости он проявлял глубокий интерес к политике, управлению и организации общества. Его записи, сделанные между двадцать восьмым и тридцать четвёртым годами жизни, раскрывают эту сторону его личности. В них можно найти размышления о гражданской и религиозной свободе, а также о роли государства в религиозной сфере.

Например, Локк пишет о «Римской республике», где идеи о свободе и государстве переплетаются. Он отмечает, что образование Римского государства произошло благодаря соглашению между его членами. Они добровольно уступили свою свободу правителям, чтобы те создали конституцию, которая обеспечивала бы их общее благополучие. Эта конституция, по мнению Локка, была бы «самой благородной и долговечной ограниченной монархией в истории».

Локк также подчёркивает важность терпимости к различным религиям в государстве. Он считает, что именно этот принцип сделал систему Нумы такой успешной. Ведь римское величие было достигнуто благодаря притоку людей из разных уголков мира, каждый из которых имел свои обычаи и верования. Они могли бы поселиться в Риме только при условии свободного исповедания своих религий.

Таким образом, Локк видит в регулировании религии со стороны государства залог свободы совести. Он считает, что свободные правительства редко прибегают к гонениям на религиозные меньшинства.

Государство, обладающее властью над национальной совестью, не станет пренебрегать общественными интересами. Религиозные установления Нумы не включали в римскую религию догматов, противоречащих божественной природе, и не требовали веры во множество положений, вызывающих ереси и расколы в церкви, которые в конечном счёте разрушают религию. Если бы причины расколов и ересей были изучены, стало бы ясно, что они возникли главным образом из-за увеличения числа догматов и сужения основ религии, обременяя её символами веры, катехизисами и бесконечными деталями сверх сущностей, свойств и атрибутов Бога. Законодатель может предписать общие принципы религии, с которыми соглашается всё человечество, и веру в эти доктрины, но он не должен заходить дальше, если хочет сохранить единство религии.

В этих фразах прослеживаются идеи как Гоббса, так и латитудинарианских церковников, но они не доминируют. Это интересное предвосхищение некоторых учений Локка, которые будут развиваться на протяжении всей его жизни.

В другом отрывке, озаглавленном «Sacerdos», Локк ярко выражает своё негативное отношение к сакраментализму. Он пишет, что идея священства, будь то в Риме или Женеве, представляет собой искажение изначальной простоты христианства.

Локк утверждает, что среди древних были два типа учителей: те, кто занимался умилостивлением и искуплением, и те, кого называли философами. Первые основывались на откровении, вторые – на разуме. Жрецы не прибегали к разуму в своих обрядах, философы же полагались только на него.

По мнению Локка, Иисус Христос объединил религию и мораль, принеся истинную веру через откровение. Однако служители христианства, называющие себя священниками, взяли на себя роли как языческих жрецов, так и философов, что привело к хаосу, смятению и кровопролитию. Это произошло потому, что духовенство стремилось утвердить свою независимость от светской власти, ссылаясь на преемственность от Христа.

В последние годы жизни Локк стремился вновь объединить религию и мораль, объясняя разумность христианства как руководства к поведению. Он противопоставлял этому магическую силу священства.

Наиболее примечательным из откровений записных книжек тех ранних оксфордских лет является очерк «Опыт о веротерпимости». Он, по-видимому, был написан в 1666 году и впервые опубликован мистером Фоксом Бурном, который нашёл его среди бумаг Шефтсбери. Этот труд предвосхищает позиции, которые Локк отстаивал в своих книгах почти тридцать лет спустя, в защиту социального идеала, осуществление которого было главной целью его жизни. Этот юношеский очерк частично является призывом к широкому церковному включению в национальную Церковь путём восстановления христианства в его первоначальной простоте и, таким образом, устранения разумных оснований для инакомыслия; а частично – оправданием гражданской и церковной терпимости, учитывая безумие преследований.

«Какую действенность имеют сила и суровость для изменения мнений человечества, я не прошу никого ходить дальше собственной груди, чтобы поставить эксперимент, показывающий, добивалось ли когда-либо насилие чего-нибудь в его собственном мнении; не теряют ли даже аргументы, проводимые с жаром, части своей эффективности и не делали ли оппонента более упрямым – до того щепетильна человеческая природа в сохранении свободы той части, в которой заключается достоинство человека… Насаждение мнений силой удерживает людей от принятия их, вызывая у людей неизбежные подозрения, что заботятся не об истине, а о выгоде и господстве. Но хотя сила не может овладеть мнениями, которые люди имеют, ни насадить новые в их груди, однако учтивость, дружба и мягкое обращение могут. Ибо люди, чьи дела или леность удерживают их от исследования, принимают многие из своих мнений на веру, но никогда не принимают их от какого-либо человека, в знаниях, дружбе и искренности которого они не вполне уверены, – чего невозможно быть в отношении того, кто их преследует. А пытливые люди, хотя они не разделяют мнение другого человека только из-за его доброты, тем не менее, они более склонны искать причины, которые могут убедить их принять мнение того, кого они обязаны любить. Тот, кто расходится с вами во мнении, лишь настолько удален от вас; но если вы плохо обращаетесь с ним из-за того, что он считает истиной, тогда он становится совершенным врагом. Сила и дурное обращение не только увеличат враждебность, но и число врагов; ибо фанатики, взятые все вместе, будучи многочисленны, тем не менее, расколоты на разные партии среди себя и находятся в таком же отдалении друг от друга, как и от вас; их голые мнения столь же несовместимы друг с другом, как и с Церковью Англии. Люди, поэтому, столь раздробленные на различные секты, лучше всего обезопасены терпимостью; поскольку, находясь в столь же хорошем положении под вами, как они могут надеяться при любом другом, не похоже, чтобы они объединились, чтобы поставить другого, о котором они не могут быть уверены, что он обойдется с ними так же хорошо. Но если вы преследуете их, вы делаете их все одной партией и интереса против вас».

В этих отрывках видна политика, которую Локк рекомендовал бы в то время, когда Акты о Единообразии принимались теми, кто только что добился своего собственного освобождения от преследований фанатичных сект. Эти мысли относительно безумия преследований и отлучения как средств продвижения истины в умах людей созревали на протяжении его жизни. Главным образом под его влиянием они теперь стали частью здравого смысла человечества, хотя сила низших тенденций в человеческой природе делает их повторение целесообразным.

Локк, опираясь на теологические принципы, развивал этическую концепцию, которую можно назвать осмотрительным утилитаризмом. Уже в ранних записях он изложил фундаментальное правило оценки человеческого поведения: «Цель жизни человека – искать счастье и избегать несчастья. Счастье приносит радость, а несчастье – тревогу и неудовлетворённость». Однако это стремление к счастью не сводится к погоне за любыми удовольствиями. Локк предпочитал устойчивые удовольствия кратковременным. Он выделял пять главных удовольствий: здоровье, репутация, знание, возможность делать добро другим и, самое важное, предвкушение вечного счастья в загробной жизни.

Хотя этот список постоянных удовольствий довольно ограничен, он не учитывает, например, радости, которые приносит искусство, природа и творчество. Искусство жизни, по Локку, заключается в том, чтобы уметь различать истинные удовольствия и не поддаваться их обманчивым иллюзиям, чтобы не упустить что-то более значимое.

Локк не допускал мысли, что может быть нечто выше счастья, даже если оно превосходит преходящие удовольствия. Он также не верил в существование чего-то неизменного, что могло бы придать смысл даже самой сильной физической боли.

Зимой 1665–1666 годов Локк, будучи наставником, проводил лекции, участвовал в медицинских экспериментах и размышлял о социальной политике. Однако его жизнь неожиданно изменилась, когда он получил временное назначение на дипломатическую службу. Локк стал секретарём сэра Уолтера Вейна, который в то время находился в посольстве при дворе курфюрста Бранденбургского в Клеве. Это было первое путешествие Локка за пределы Англии, где он столкнулся с новыми реалиями и делами, далёкими от местных и академических.

Как именно он получил это назначение и почему принял его, до сих пор остаётся загадкой. Вряд ли Локк рассматривал его как начало дипломатической карьеры. После возвращения из Клева в феврале 1666 года он отказался от предложения стать секретарём испанского посольства, разрываясь между различными соображениями. Затем, проведя часть весны среди родственников в Сомерсете и со своим другом Страчи в Саттон-Корте, Локк вернулся в Оксфорд.

Письма Локка к Страчи и Бойлю из Клева полны проницательных и юмористических наблюдений о дворе курфюрста, немецких нравах и религиозной жизни. В них он с интересом и юмором описывает лютеранские, кальвинистские и католические традиции, с которыми столкнулся в своём новом окружении.

Летом после его возвращения из Германии произошёл инцидент, который окончательно определил карьеру Локка, в течение зрелой жизни, в направлении государственных дел, допустив его в «общество великих умов и честолюбивых политиков», так что отныне «он часто был человеком дела и всегда человеком света, без особого непрерывного досуга». Этот переход от любительской работы в Оксфорде в медицинской профессии произошёл, как случилось, из-за одного из его случайных занятий медицинской практикой. Леди Мешем так повторяет его собственный рассказ о самом примечательном внешнем событии в его жизни:—

«Мой лорд Эшли (который стал, несколькими годами позже, первым графом Шефтсбери), намереваясь провести несколько дней с сыном в Оксфорде, решил в то же время пить там астрские лекарственные воды и, соответственно, написал доктору Томасу, чтобы приготовить их к его приезду. Доктор, будучи обязан уехать из города, не мог сделать этого сам и попросил своего друга мистера Локка позаботиться о доставке вод к приезду моего лорда. Мистер Локк ни в чём не хотел недоставать в этом случае; но так вышло, по какой-то ошибке или несчастью посыльного, нанятого им для этой цели, что мой лорд прибыл в город, и воды не были готовы для того, чтобы он пил их на следующий день, как он намеревался. Мистер Локк, сильно раздосадованный таким разочарованием и чтобы извинить доктора Томаса от вины, счёл себя обязанным явиться к моему лорду Эшли, которого он никогда прежде не видел, чтобы сообщить ему, как это случилось. Мой лорд, своим обычным обращением, принял его очень учтиво, приняв его извинения с величайшей снисходительностью; и когда мистер Локк хотел откланяться, он непременно пожелал, чтобы он остался ужинать с ним, будучи весьма доволен, как вскоре выяснилось, его беседой. Но если мой лорд был доволен обществом мистера Локка, мистер Локк был ещё более доволен обществом лорда Эшли. Мой лорд, когда мистер Локк прощался с ним после ужина, уговорил его пообедать с ним на следующий день, что он охотно пообещал; и поскольку воды были приготовлены к следующему дню, и мистер Локк прежде имел мысли пить их сам, мой лорд пожелал, чтобы он пил их вместе с ним, дабы иметь больше его общества. Когда мой лорд уехал из Оксфорда, он отправился в Саннингхилл, где пил воды некоторое время; и, заставив мистера Локка перед своим отъездом из Оксфорда пообещать, что он приедет к нему туда, мистер Локк через несколько дней последовал за ним в Саннингхилл. Вскоре после этого мой лорд, возвращаясь в Лондон, просил мистера Локка, чтобы с того времени он считал его дом своим домом, и чтобы он позволил ему видеть его там, в Лондоне, как можно скорее».

Эта случайная встреча с лордом Эшли положила начало прочной дружбе, скреплённой их общей приверженностью гражданской, религиозной и интеллектуальной свободе. В следующем году Локк променял свои покои в колледже Христа на жильё в Экстер-Хаусе на Стрэнде, став медицинским советником и доверенным лицом этого проницательного политика, а также наставником его сына. Хотя он сохранил своё старшее студенчество в колледже Христа и иногда навещал Оксфорд и своё небольшое поместье в Сомерсете, он делил кров и судьбу на протяжении последующих пятнадцати бурных лет с одним из самых выдающихся государственных деятелей правления Карла II.

Этот переход, вероятно, уберёг Локка от разного рода «идолов пещеры», которым подвержена профессиональная или сугубо академическая жизнь. Он приучил его к деловой дисциплине и свел его лично с теми, кто находился у истоков политических действий. Его положение близкого друга самого прозорливого и влиятельного государственного человека Англии не могло не повлиять на формирование его собственного характера. Требования новой должности поначалу, казалось, не прерывали его экспериментов в естествознании, в то время как жизненный опыт, которым он полностью воспользовался, всецело соответствовал направлению его прежних изысканий. «Мистер Локк так возрос в глазах моего деда, – пишет третий лорд Шефтсбери (автор «Характеристик»), – что, сколь бы искусным врачом он его ни находил, считал это его наименьшей заслугой. Он поощрял его обращать мысли к иным предметам; и не позволял ему заниматься медицинской практикой, за исключением случаев в собственной семье или в качестве одолжения особому другу. Он направил его к изучению религиозных и гражданских дел нации и всего, что касается обязанностей министра государства; в чём он был столь успешен, что мой дед вскоре начал обращаться с ним как с другом и советоваться с ним по всем подобным вопросам».

Среди обязанностей Локка вскоре после его переселения в Экстер-Хаус была должность секретаря у основателей североамериканской колонии Каролина, наиболее активным из которых был лорд Эшли. Любопытный проект управления той колонией, черновик которого, датированный июнем 1669 года, существует в рукописи Локка, в подготовке которого его совет, несомненно, имел вес, содержит характерные положения, если читать их в свете его более ранних и поздних трудов. «Религия, – предлагалось постановить, – не должна ничего менять в гражданском состоянии или правах любого человека. Никто не должен тревожить, беспокоить или преследовать другого за его спекулятивные мнения в религии или его способ богопочитания». В то же время, «ни один человек не будет допущен быть свободным гражданином Каролины или иметь какое-либо имение или жилище в ней, если он не признаёт Бога и что Богу должно публично поклоняться»; но «любые семь или более пасторов, согласных в какой-либо религии, составят Церковь, которой они дадут некоторое имя, чтобы отличить её от других». Слова, которые фиксируют концепцию религиозной свободы, к которой Англия тогда не была привычна.

Локк не утратил своего интереса к медицине и своей любви к естествознанию, когда переехал жить в Лондон. Так случилось, что год, в который он был представлен лорду Эшли, был годом после Великой Чумы в Лондоне. Это дало мотив для медицинских экспериментов. Его новый дом познакомил его с Сиденгамом, с которым он поддерживал близкие отношения в течение оставшихся двадцати лет жизни великого лондонского врача. В эти годы в Экстер-Хаусе у него была возможность наблюдать примечательные случаи из практики Сиденгама, что предоставляло проницательному врачу возможности разглядеть необычный характер, который скромность Локка до сих пор скрывала от общего взора. «Вы знаете, – пишет Сиденгам в посвящении своей книги о «Лихорадках» их общему другу Мэйплтофту, – вы знаете, насколько thoroughly мой метод одобрен нашим близким и общим другом, тем, кто тщательно и исчерпывающе исследовал этот предмет – я имею в виду мистера Джона Лока – человека, которого, по остроте его суждений и по простоте, то есть, по превосходству его нравов, я с уверенностью объявляю имеющим среди людей нашего времени мало равных и ни одного превосходящего».

Друг Эшли и Сиденгама, до сих пор неизвестный никому, кроме немногих близких, был теперь готов приступить к работе, которая сделала его имя знаменитым в Европе, в истории философии и человеческого прогресса.

Глава

III

. Возникновение новой философской проблемы. (1670-71 гг.).

Теперь мы подходим к переломному моменту в интеллектуальной карьере Локка. Как и его встреча с лордом Эшли, это было обусловлено случайностью. Одна случайность уже ввела его в центр общественной жизни и государственных дел; другая же должна была привести его в философию, и именно в ту философию, которая в значительной степени определялась интересами политической жизни и борьбой за свободу в Англии его поколения.

В ноябре 1668 года Локк стал членом Королевского общества. Присоединившись таким образом к лидерам экспериментальных исследований, он показал свою симпатию к духу и методам механических наук. Вскоре после его принятия его имя появляется в составе комитета из одиннадцати человек «для обсуждения и руководства экспериментами»; но тогда или впоследствии он принимал мало участия в работе Королевского общества. Ибо он находил большее удовлетворение в occasional встречах нескольких близких друзей, которые он помогал организовывать в разные периоды своей жизни. Именно на одной из таких неформальных встреч, вероятно, в Экстер-хаусе или, возможно, в Оксфорде, который он часто посещал, Локк был приведен к тому, чтобы посвятить себя тому предприятию, которое направляло основное течение его мыслей в течение всей оставшейся жизни. Его репутация в мире связана в основном с результатами этого предприятия; ибо оно положило начало философии, которой предстояло оставаться господствующей в Британии более века после его смерти и которая благодаря дальнейшему развитию и реакциям против нее так повлияла на мировую мысль с тех пор, что последние два столетия можно было бы назвать Локковской эпохой в интеллектуальной истории Европы.

Эта памятная встреча произошла в какой-то неизвестный день, вероятно, зимой 1670-71 годов. Ее результатом стал знаменитый «Опыт о человеческом разумении», опубликованный почти двадцать лет спустя. Вот собственный рассказ Локка об обстоятельствах, приведенный в «Послании к читателю», предваряющем «Опыт»: —

«Если бы было уместно вдаваться в подробности этого Опыта, я бы рассказал, что пять или шесть друзей собрались у меня в комнате, чтобы обсудить тему, далекую от нашей. Но вскоре они зашли в тупик из-за сложностей, которые возникали на каждом шагу. Мы долго ломали головы, но не приблизились к решению проблем, которые нас смущали.

Тогда мне пришло в голову, что мы выбрали неверный путь. Прежде чем исследовать такие вопросы, нужно понять, на что способен наш разум. Я предложил это друзьям, и они согласились. Мы решили начать с исследования наших способностей.

Некоторые поспешные и необдуманные мысли, которые я никогда раньше не рассматривал, были записаны к нашей следующей встрече. Так началось это Рассуждение. Оно продолжалось по просьбе друзей, писалось отрывками и после долгих перерывов возвращалось, когда позволяло настроение или обстоятельства.

Наконец, в уединении, где забота о здоровье дала мне время, я привел его в порядок, каким ты его сейчас видишь».

Сам Локк не сообщает, что это была за «тема» – «весьма далекая» от исследования ресурсов и пределов человеческого понимания вселенной, – которая на этой эпохальной встрече озадачила собравшихся друзей и таким образом побудила Локка сделать опыт в области интеллектуальной философии главным трудом своей жизни. Но мы не остаемся полностью в неведении. Так случилось, что Джеймс Тиррелл, один из собравшихся «друзей», записал это в рукописной заметке на полях своего собственного экземпляра «Опыта», ныне хранящегося в Британском музее. Согласно этой записи, «трудности», которые их озадачили, возникли в дискуссиях относительно «принципов морали и откровенной религии». Это была тема, в конечном счете не «весьма далекая» от исследования масштабов нашей человеческой способности интеллектуально постигать вселенную; скорее такая, которая, будь то для интеллектуального удовлетворения или для избавления от тайн, способных затруднить поведение, неизбежно переплетается со всеми глубокими этическими и теологическими изысканиями. Логические или эпистемологические проблемы, к которым Локк теперь обратился, настоятельно требуют разрешения, когда мы исследуем конечные основания действия и возможность сверхъестественного откровения, пожалуй, больше, чем в любом другом исследовании, которым человек может заняться. Может статься, что результатом является не устранение тайны. Размышление о структуре и пределах человеческого знания может обнаружить, что конечные вопросы этической и религиозной мысли не могут быть решены лишь с помощью обобщающего рассудка, судящего согласно данным чувств. «Решить», как где-то говорит Кольридж, «имеет научный, а также религиозный смысл; и в последнем трудность удовлетворительно решается, как только ее неразрешимость для человеческого ума доказана и объяснена». Мысли об этих, как и обо всех прочих предметах, конечно, не должны быть внутренне противоречивы; и также должны находиться в гармонии с теми универсальными суждениями разума, которые, как можно показать, предполагаются нашим физическим и нашим моральным опытом. Более того, сам разум запрещает нам отвергать практические убеждения, до сих пор устойчивые, хотя часто дремлющие в отдельных людях, которые, как обнаруживается, удовлетворяют потребностям человеческой природы, до тех пор, пока они не доказаны как несовместимые с конституцией разума.

Локк сообщает своему «читателю», что, когда он «впервые прикоснулся пером к бумаге» для выполнения своего обещания, он думал, что «все, что ему придется сказать по этому вопросу, уместится на одном листе бумаги», но что «чем дальше он продвигался, тем более широкие перспективы перед ним открывались – новые открытия увлекали его», – пока на протяжении лет работа постепенно не «выросла до того объема, в каком предстает теперь». Зародыш «Опыта» содержался в тех «поспешных и необдуманных мыслях, записанных к следующей встрече». «Книга для записей» содержит несколько предложений с датой 1671 год, которые, возможно, соответствуют этому первоначальному наброску. Во всяком случае, они заслуживают того, чтобы их процитировать: —

«Человеческий разум в связи с достоверностью познания и твердостью согласия.

Во-первых, я полагаю, что все знание основано на чувственном опыте и в конечном счете происходит от него, или от чего-то аналогичного ему, и может быть названо Ощущением; которое осуществляется нашими чувствами (органами чувств), взаимодействующими с конкретными объектами, что дает нам простые идеи или образы вещей; и таким образом мы приходим к тому, чтобы иметь идеи тепла и света, твердого и мягкого, которые суть не что иное, как новое оживление в нашем уме тех представлений, которые эти объекты, когда они воздействовали на наши чувства, вызывали в нас – будь то посредством движения или иным образом, здесь не важно рассматривать – и таким образом мы действительно наблюдаем, постигаем [т.е. имеем идеи] тепло или свет, желтое или синее, сладкое или горькое; и поэтому я думаю, что те вещи, которые мы называем чувственными качествами, являются простейшими идеями, которые мы имеем, и первым объектом нашего понимания».

Локк был вовлечен в философское исследование, которое началось с этого интересного фрагмента. Его методы и подходы напоминали те, что он использовал в естественных науках. Он рассматривал разум человека как один из фактов вселенной, хотя и главный, освещающий другие. Однако этот факт также подлежит изучению через наблюдения, а не априорные рассуждения. Локк хотел понять, как человек воспринимает мир и каковы пределы его познания. Его интересовал объем знаний, доступных человеческому разуму, а не абстрактные теории о природе познания или существовании.

Это было эмпирическое исследование человека, а не априорная критика рациональности знания или метафизики. Локк стремился исправить интеллектуальные ошибки и заблуждения человечества, а не удовлетворить праздное любопытство или интеллектуальное тщеславие.

Некоторые из главных зол, искоренение которых он считал своей целью, можно почерпнуть из его записных книжек того времени и из общего тона переписки в годы работы над «Опытом». Всё это предоставляет незаменимый ключ к интерпретации великого философского труда его жизни. Так, фрагмент «De Arte Medica», датированный 1668 годом, хотя и свидетельствует о неослабевающем интересе Локка к феноменам болезни и функциям человеческого тела, ещё важнее как доказательство того духа, в котором он в ту пору искал истину, и тех критериев, которые он привык применять:

«Тот, кто в медицине станет устанавливать основополагающие положения и, выводя из них следствия и заводя споры, сведёт врачевание к стройной системе знаний (totum teres, atque rotundum), действительно сделает нечто для расширения искусства дискуссии и, возможно, заложит основу для бесконечных прений; но если он надеется посредством такой системы привести людей к познанию недугов их собственных тел, или природы, изменений и течения болезней, вместе с безопасным и разумным способом их лечения, он избирает путь, весьма сходный с путём того, кто стал бы ходить взад и вперёд в густом лесу, заросшем терновником и колючками, с намерением обозреть и нарисовать карту местности… Начало и совершенствование полезных искусств и средств помощи человеческой жизни все произрастали из трудолюбия и наблюдения. Истинное знание зародилось из опыта и разумных наблюдений. Но гордый человек возжелал проникнуть в сокрытые причины вещей и установить для себя принципы природы. Он тщетно ожидал, что природа или Бог будут действовать по его законам. Его способности не простирались дальше наблюдения и запоминания отдельных фактов, но он пытался постичь то, что было ему недоступно».

Человек, претендуя на божественное, старался восполнить пробелы воображения. Когда он не мог обнаружить принципы природы, он решил создать свой мир, управляемый его разумом. Это тщеславие распространилось на многие области натурфилософии и препятствовало росту практического знания.

Локк предложил оградить людей от ошибок в морали и религии посредством исследования человеческого разумения. Он выступил против априорных абстрактных допущений и злоупотребления словами, лишенными смысла. Он хотел освободить умы людей от предрассудков и вывести их на открытый день фактов и опыта.

Локк начал свое интеллектуальное предприятие в момент крайней оппозиции средневековому идеалу послушания авторитету. Его страсть к истине сочеталась с убеждением, что он должен достигать согласия между идеями и законами природы. Это был мужественный индивидуализм, присущий представителю английского общества, где личная свобода поощрялась. В Англии, по замечанию Юма, люди проявляли манеры, свойственные им, что делало их менее национальными.

Источники философии Локка следует искать в нем самом, в его внутреннем мире и в контексте эпохи и страны, где он жил. Не стоит искать их в заимствовании идей у предшественников или современников. Локк открыто заявлял о своем равнодушии к «учености», что сделало его сравнительно невежественным в этом смысле. В его работах редко упоминаются имена других мыслителей, что характерно для английской философской литературы того времени. Это разительно контрастирует с обилием ссылок на авторитетов, которые встречаются в книгах XVII века и в наше время. Гоббс, например, утверждал: «Если бы я прочитал столько же книг, сколько другие, я был бы таким же невежественным». Однако у Локка с ним было мало общего.

Хотя Гоббса и Бэкона часто называют предшественниками Локка в ряду «английских эмпирических философов», их взгляды сильно отличались. Локк стремился к «реальности», основанной на повседневном опыте, и отвергал схоластический аристотелиализм, считая его лишь словесной игрой, а не отражением фактов. Он выступал против интеллектуальной несвободы, которую видел в подчинении авторитетам.

В течение семнадцати лет Локк наблюдал за своим восприятием и восприятием других людей, проверяя значимость слов и обоснованность суждений. Он часто находил, что слова лишены содержания, а суждения основаны на слепом доверии к авторитетам. Эти размышления легли в основу «Опыта о человеческом разумении», хотя работа прерывалась из-за политической нестабильности и проблем со здоровьем. Локк писал книгу нерегулярно, возвращаясь к ней по настроению или обстоятельствам. Он всегда оставался верен здравому смыслу и выражал мысли простым языком, избегая сложных терминов.

Философия, как известно, занимается тремя основными вопросами: материей, человеком и Богом. Каждый философ выделяет одну из этих тем как центральную, но все они взаимосвязаны. Для Локка на первом месте стоял вопрос о человеке. Его целью было описать интеллектуальные способности человека, чтобы они могли служить его жизни.

Глава IV. Государственные дела – Отставка и учеба во Франции (1671-79 гг.).

Некоторые из тех «промежутков забвения», которые время от времени прерывали ход исследования о природе и пределах человеческого познания, коим тогда занимался Локк, пришлись на четыре года, последовавшие за памятной встречей «пяти или шести друзей в его комнате».

В начале 1672 года лорд Эшли, достигший высокого положения при дворе, после недолгого пребывания на посту канцлера казначейства был возведён в графское достоинство с титулом Шефтсбери, назначен председателем Совета по торговле, а в ноябре – лордом-канцлером Англии. Это накопление официальных обязанностей вовлекло Локка в ещё более тесное соприкосновение с государственными делами. Новый лорд-канцлер в том же году назначил его своим секретарём по церковным назначениям с ежегодным жалованьем в 300 фунтов; а в следующем году Локк получил должность секретаря Совета по торговле с доходом в 500 фунтов. Архивы Совета свидетельствуют о старательности Локка в деловых вопросах и его приверженности методичному ведению дел.

Эта официальная работа не обходилась без трудностей. Астма, от которой он так сильно страдал в зрелые и особенно в поздние годы, после предшествующих тревожных симптомов начала решительно проявляться примерно в это время; как следствие, рассматривался даже возможный отъезд на юг Европы, о чём задумывались ещё в 1671 году. В октябре того года он писал из Саттон-Корта в Сомерсете, выражая благодарность своему другу доктору Мейплтофту за «беспокойство о моём здоровье и доброту, с которой Вы настаиваете на моей поездке во Францию. Я спешу обратно в Лондон, – добавляет он, – чтобы поблагодарить Вас за это и за несколько других одолжений; и затем, предоставив Вам судить о состоянии моего здоровья, просить Вашего совета, что Вы считаете наилучшим предпринять; – поскольку ничто не заставит меня покинуть тех друзей, что у меня есть в Англии, кроме прямого указания некоторых из них на необходимость моего отъезда. Но как бы я ни распорядился собой, я буду наслаждаться воздухом – будь то на Хэмпстед-Хит или в Монпелье, – как тем, в коем Ваша забота и дружба меня поместили».

В 1671 году поездка за границу для улучшения здоровья не была обязательной. Локк несколько лет успешно работал секретарем с образцовой точностью. Но перелом в политической жизни освободил его, дав возможность уединиться в месте, где забота о здоровье сочеталась бы с отдыхом для учебы.

В марте 1675 года, после ссоры с двором и перехода на сторону «Страновой» партии в парламенте, Локк потерял должность канцлера. Однако его покровитель и друг не забыл о его услугах. Он назначил Локку пенсию в 100 фунтов в год пожизненно, считая это «облегчением для того, кто истощен делами» и страдает от хронического недуга. Теперь визит в Южную Европу стал возможным.

Повидавшись с друзьями в Сомерсете, Локк в ноябре 1675 года отправился во Францию. Следующие три года он провел в Монпелье и Париже, наслаждаясь созерцательным спокойствием, которого давно не знал.

Теперь мы впервые получаем возможность прослеживать его жизнь практически изо дня в день благодаря подробным записям в его Дневнике. Благодаря этому хронологическая последовательность его путешествий по Франции проступает чётко. Примерно через месяц после отъезда из Лондона он оказывается в Монпелье, где проводит Рождество 1675 года. Монпелье – курорт для чахоточных больных и местонахождение знаменитой медицинской школы – стал домом для Локка вплоть до апреля 1677 года, когда он вернулся в Париж и прожил там до июля 1678 года. Осенью того же года он вновь прибыл в Монпелье после неудачной попытки посетить Италию и Рим, путь в которые был преграждён снегами Мон-Сени, где, «старая зима держала караул» – с той же преградой столкнулся Беркли более тридцати лет спустя. Следующую зиму Локк провёл в Париже. В апреле 1679 года мы находим его в Лондоне, куда он был возвращён круговоротом государственных дел, вновь вознёсшим Шефтсбери к власти.

Ежедневные записи Локка во Франции, которые временами напоминают записную книжку, полны проницательных наблюдений о французах и их образе жизни, а также пристального и пытливого изучения природы. Медицинские эксперименты, сочетающиеся с разумным вниманием к собственному здоровью, часто напоминают о его профессиональных занятиях в Оксфорде. Однако главный интеллектуальный интерес Локка – это становление его исследования человеческого разума, где мы видим «Опыт» в процессе создания.

В течение первых шестнадцати месяцев в Монпелье Локк был занят пересмотром и расширением заметок для «Опыта», накопленных за три-четыре предыдущих года его официальной жизни в Англии. В Монпелье его соседом оказался Томас Герберт, впоследствии граф Пемброк, которому посвящен «Опыт». С ним Локк находился в тесной дружбе, которая продолжалась и после.

В посвящении Локк напомнил графу Пемброку, что книга, «выросшая перед глазами Вашей Светлости, вышла в мир по Вашему приказу и теперь, по естественному праву, возвращается к Вам за защитой, которую Вы ей обещали несколько лет назад». Затем, следуя моде посвящений, он говорит о результатах своих семнадцатилетних поисков, которые «некоторое малое соответствие с той более благородной и обширной системой наук, которую Ваша Светлость создали в столь новом, точном и поучительном проекте».

Философствующий лорд Пемброк, чью дружбу и поддержку Локк неоднократно признавал, впоследствии стал покровителем и другом Беркли. Под его защитой в мир вошли не только «Опыт о человеческом разумении», но и «Трактат о принципах человеческого знания».

Локк в эти годы во Франции посвятил себя работе над «Опытом» с исключительной преданностью. Его рукописи того периода свидетельствуют о том, как глубоко он был погружен в решение множества проблем, связанных с его собственным вопросом, предложенным на памятной встрече много лет назад. Он стремился более полно раскрыть моральную цель, которая неизменно вела его в этом поиске. Это откровение ценно и помогает лучше понять сам «Опыт» и философию Локка.

В одной из заметок, написанных в марте и завершенных в мае 1677 года, Локк описывает пустые слова и слепое подчинение авторитету как два главных препятствия на пути к истине. Он пишет:

«Нужно избегать лабиринта слов и фраз, созданных только для того, чтобы обучать и развлекать людей в искусстве спора. Зачастую они лишены смысла. Некоторые считают, что логика, физика, этика, метафизика и богословие перегружены такими пустыми рассуждениями. Когда мы игнорируем различия в вещах и создаём новые фразы или полагаем, что аргументы заменяют прогресс в реальном познании, мы лишь заполняем свои головы пустыми звуками. Слова ценны лишь как знаки вещей. Если они ничего не обозначают, то становятся бесполезными. Вместо того чтобы увеличивать ценность того, к чему они привязаны, они сводят её к нулю. Там, где слова лишены ясного смысла, они путают наше мышление. Слова – это главный способ передать мысли от одного человека к другому. Но когда человек размышляет сам, лучше отложить слова и напрямую обращаться к идеям вещей. Тот, кто хочет вспомнить друга, делает это лучше, возрождая в уме его образ и созерцая его. Просто помнить имя друга и думать о звуке, с которым его обычно называют, – слабый и несовершенный способ мыслить о нём».

Локк также критикует слепое подчинение чужим мнениям. Он утверждает, что истина не нуждается в подтверждении, а ошибки не исправляются чужими мыслями. Важно найти правильный путь самому. Это как для путешественника, который идёт из Оксфорда в Лондон: он не интересуется, кто из учёных шёл пешком, кто ехал в повозке, а кто сбился с дороги. Главное – достичь цели.

Большинство людей едва ли можно назвать мыслящими самостоятельно. Они повторяют фразы, не понимая их смысл. Из-за лени или страха критически осмыслить священные слова они предпочитают верить в устоявшиеся убеждения, даже если они ошибочны. Чтобы найти истину, нужно отказаться от предрассудков и открыть разум для нового.

Локк считал, что пустые слова и догматические допущения постоянно мешают человеческому пониманию. Он видел в этом упущение из виду пределов человеческого разума и несоответствие между вселенной и нашей способностью её интерпретировать. Люди пытаются преодолеть пропасть с помощью пустых слов и допущений, которые не имеют оснований в фактах.

В записи, датированной февралём 1677 года в Монпелье, Локк пишет:

«Наши умы ограничены и не могут охватить всю истину. Среди вещей, которые мы можем понять, есть множество непостижимых. Мы теряемся в безмерности пространства, удивляемся делимости материи и сталкиваемся с трудностями, когда пытаемся объяснить вечного всеведущего Духа или вечную материю. Если всё должно соответствовать нашему разумению, то мы оставим мало места для существования разума, души или тела. Лучше признать нашу слабость и сосредоточиться на том, что нам доступно. Мы должны искать естественное и нравственное знание, которое достижимо с помощью умеренного труда».

Локк часто повторял мысль о том, что истинная цель знания – мудрое действие и передача его другим. Если мы изучаем что-то только ради удовольствия, это скорее развлечение, чем серьёзное дело.

Мир полон познаний, но наша жизнь коротка. Мы не можем изучить всё, что нам нужно. Сущность вещей, их происхождение и тайны остаются за пределами наших возможностей. Мы не должны жалеть, что не знаем природу солнца или звёзд. Даже если бы мы это знали, это не сделало бы нашу жизнь счастливее. Наше дело – здесь и сейчас.

Человеческий разум и способности даны нам для счастья в этом мире. Если бы у людей не было других забот, кроме этого, им не нужно было бы усложнять жизнь размышлениями о происхождении вселенной. Однако Локк считал, что существует лучшее состояние, к которому люди могут стремиться.

«Вероятно, существует лучшее состояние, к которому люди могли бы стремиться. Когда человек имеет всё, что может дать этот мир, он всё равно не удовлетворён. Существует возможность иного состояния, где счастье и несчастье зависят от наших поступков в этом мире. Признание Бога приводит к этому заключению. Если существует другая жизнь, то счастье и несчастье в ней зависят от того, как мы поступаем в этом мире. Нам нужно знать, какие действия следует совершать, а каких избегать. Наш разум редко подводит нас в этом, если мы не желаем этого сами. Нам не нужно иное знание, кроме понимания природных явлений и нашего долга. Пока мы можем улучшать наше знание в экспериментальной натурфилософии и устанавливать моральные правила, у нас нет причин жаловаться на трудности в других вещах. Они не относятся к нашему счастью и не соответствуют нашему состоянию».

Зародыш теологического утилитаризма, к которому в конечном итоге пришла философия морали и политики Локка, можно увидеть в его размышлениях. Он утверждает, что мотивы правильного поведения зависят от связи Верховной Власти с удовольствиями и страданиями, вызванными человеческими действиями. Мы действуем, стремясь к удовольствию тела или ума, и оцениваем действия по долговечности приносимого ими удовольствия. Локк ссылается на опыт человечества и Писание, утверждая, что Бог обещает вечные радости, и осуждает людей не за стремление к удовольствию, а за предпочтение мгновенных наслаждений вечным.

В своих записях, сделанных во французском уединении во время работы над «Опытом», Локк подчеркивает, что наше состояние – это состояние интеллектуальной ограниченности и зависимости от вероятностей. Если бы мы всегда действовали только наилучшим образом, жизнь была бы наполнена размышлениями и колебаниями, и мы бы никогда не перешли к действию. Мы – конечные существа с ограниченными способностями, не соответствующие бесконечной сложности мира. Локк задается вопросом: почему мы должны стремиться к обману?

В марте 1677 года в Монпелье Локк пишет о важности понимания своих способностей, чтобы не пытаться постичь то, что нам не дано. Нужно осознавать, на что стоит обращать внимание, чтобы не заблудиться и не тратить время впустую. Это исследование, к которому он пришел, возможно, столь же сложно, как и любое другое в нашем познании. Оно подходит человеку, достигшему конца учения, а не начинающему. Это результат долгого изучения того, что действительно познаваемо и где должны остановиться знания, а не вопрос, который можно решить догадками.

Локк приостанавливает свои мысли, осознавая, что бесконечные вещи слишком сложны для нашего понимания. Сущности субстанциальных существ и способ, которым Природа производит феномены, вероятно, лежат за пределами нашего разума. То, что соответствует человеческим целям и находится в пределах понимания, – это усовершенствование натуральных экспериментов для удобств жизни и моральная философия, включающая религию и весь долг человека.

Локк размышлял о этих вещах во Франции, когда интеллектуальное возрождение, начатое Декартом, достигло своего пика. Это был золотой век французской метафизической философии, где господствовали духовные концепции, а не чувственные данные. Паскаль и Гейлинкс умерли в предыдущее десятилетие; Декарт – несколькими годами ранее. «Разыскание истины» Мальбранша появилось незадолго до того, как Локк отправился в Монпелье. Начинался знаменитый спор между Мальбраншем и Арно, а «Логика Пор-Рояля» пользовалась популярностью. Локк встречался с представителями естественных наук и медицины, а не метафизических философов. Среди его друзей были Бернье, ученик Гассенди, Генелон, Туанар, Жюстель, Рёмер и Тевено.

Трудно сказать, какой прогресс был достигнут в работе над «Опытом о человеческом разумении», когда Локк вернулся в Англию в апреле 1679 года. Хотя он написал Туанару, что книга завершена, он решил не выпускать ее сразу, чтобы уделить больше времени размышлениям. Последующие изменения и дополнения стали поводом для переписки с друзьями. Выдержки из его рукописей во Франции выражают общее направление и цель работы. В этих откровениях мы видим скорее привычки ученого-медика, чем спекулятивного философа.

Локк считает, что человеческий ум подвержен болезням, из-за которых люди принимают пустые звуки за идеи, предполагают наличие идей, когда их нет, или принимают на веру сказанное без самостоятельного исследования. Ум омрачен предпосылками, которые затмевают свет фактов. Люди избегают внимания и независимого суждения, а размышления сбивают их с пути. Пустые абстракции и догматические допущения терзают разумение. Локк считает, что это происходит из-за упущения того, что мы находимся в состоянии посредственности и наше разумение несоразмерно бесконечной протяженности вещей. Люди пытаются уменьшить эту несоразмерность, поддерживая слова и предпосылки, не имеющие warrant в опыте.

Первый шаг к знанию – это снабжение ума идеями, для которых он действительно имеет способность. Какого рода эти идеи? Как они достигаются? В какой степени идеи совершенны, и когда они должны оставаться смутными? Исцелить болезни человеческого разумения, особенно две вышеупомянутые, – такова была цель Локка, когда его «Опыт» формировался во Франции.

Глава V. Английская политика и политическая ссылка в Голландии. (1679-89 гг.).

Когда Локк вернулся в Лондон весной 1679 года, лорд Шефтсбери переехал из Экстер-хауса на Стрэнде в Тэнет-хаус в Олдерсгейте. Аристократия постепенно перебиралась на запад города, но некоторые знатные люди, по словам лорда Макоули, продолжали жить в окрестностях Биржи и Гилдхолла. Вражда с правительством сделала интриги в Лондоне небезопасными, и Шефтсбери решил поселиться в Тэнет-хаусе, известном своими пилястрами и гирляндами работы Иниго Джонса.

Локк, напротив, променял спокойную жизнь во Франции на напряжённую политическую атмосферу Лондона. Его жизнь теперь была тесно связана с историей Англии, которая стремительно приближалась к революции. Эта перспектива не радовала его. «От Парижа до этого места я был столь же несчастен, как только возможно, из-за утраты, которую испытал, покидая Вас», – писал он своему другу Туанару из Кале по пути в Лондон. Локк был недоволен своим путешествием, Кале и собой, не находя радости в возвращении на родину.

Он покинул Англию в разгар работы над «пенсионным парламентом», избранным в 1661 году. В его отсутствие Шефтсбери заключили в Тауэр. Весной 1675 года лорд Дэнби стал доминировать в политике. За этим последовал короткий кризис, предвещая революцию, которая произойдет десять лет спустя. Новый парламент, собравшийся в марте 1679 года, выразил недоверие к королю. Англия начала осознавать угрозу со стороны Франции и Рима. Король обратился к народной партии, и Шефтсбери, как ее лидер, стал президентом Тайного совета за несколько дней до возвращения Локка на родину. Он занимал этот пост до октября следующего года. Вопрос о престолонаследии стал ключевым. Палата общин постановила, что «католицизм герцога Йоркского и надежды на его восхождение на трон усиливают заговоры католиков против протестантской религии». Законопроект об исключении герцога Йоркского был прочитан во второй раз при поддержке Шефтсбери. Он выступал за притязания Монмута, а не принца Оранского, которого уже поддерживали ведущие политики. Королевская поддержка народных лидеров была отозвана, и они получили должности, но не истинное расположение двора, на несколько месяцев в 1679 году. В течение этого кризиса Локк находился при Шефтсбери. Работа в Тэнет-хаусе была overwhelming, но он находил время для общения со старыми друзьями и визита в Эссекс.

Следующей зимой политические изменения сделали его пребывание в Тэнет-хаусе менее важным. Вернувшись к слабому здоровью после жизни в Лондоне, Локк отправился в свой старый дом в Крайст-Черч, а потом в Сомерсет. Весной и летом 1680 года он провел время в Тэнет-хаусе или с лордом Шефтсбери в Сент-Джайлс в Дорсете, надеясь на визит в Париж. Зимой 1680-81 годов он был в Шотовере, доме своего старого друга Джеймса Тиррелла, а затем в Оксфорде на заседании короткого парламента, где оставался до июня. Летом 1682 года он провел несколько недель в Лондоне, возможно, был в Тэнет-хаусе в июле, когда Шефтсбери арестовали. Вскоре после этого он вернулся в Оксфорд, где оставался до суда над Шефтсбери в ноябре и его оправдания. В январе 1683 года он навещал ученика, лорда Шефтсбери. Тогда до него дошла новость о смерти первого лорда в Голландии; позже он присутствовал на похоронах в Сент-Джайлс.

Перемещения Локка в 1683 году были менее ясны. На него смотрели с подозрением как на друга изгнанного лорда. В марте 1682 года Прайдо сообщал из Оксфорда, что «Джон Локк ведет хитрую, непостижимую жизнь», бывая два дня в городе и три – вне его. Год спустя декан Крайст-Черч писал лорду Сандерленду, что Локк не высказывал слов против правительства и никогда не мог быть спровоцирован на это.

Из Найнихедской коллекции неопубликованной переписки Локка можно узнать больше о его жизни в эти годы. Самые ранние письма были написаны в 1681 году и представляют собой дружеские сообщения между Локком и семьей его друга Эдварда Кларка из Чиплея в Сомерсете. Локк гостил в Сомерсете, когда Кларки были в Лондоне, и писал письма, адресованные «Эдварду Кларку» или «Миссис Кларк, У леди Кинг, Солсбери-корт, рядом с Флит-стрит». Когда Локк был в городе, он писал из «Солсбери-корта» «Эдварду Кларку, эсквайру, из Чиплея, оставить на почте в Тонтоне», когда Кларк был в поездке по делам графства.

В 1682–1683 годах Локк часто переписывался с семьей доктора Ральфа Кедворта, кембриджского платоника и богослова Англиканской церкви. Локк был близок с Кларками, друзьями Кедворта. Письма Кларков часто упоминали Кедворта и содержали добрые пожелания, а Локк завершал письма «низкими услугами миссис Кедворт и другим вашего доброго общества».

Кедворт вёл затворнический образ жизни в Кембридже и не участвовал в переписке. Однако Локк написал одно письмо его сыну Томасу Кедворту в апреле 1683 года, когда тот был в Индии. Это был последний след Локка в Лондоне за шесть лет до его писания.

В письме Локк представлялся сыну на основании близости с его семьей, проявляя любопытство к людям и нравам Востока:

«Теперь, будучи столь свободным с вами, бессмысленно извиняться. Если ваша сестра решает, с кем вам дружить, вы не должны обижаться, что я воспринял ее дар как разрешение на более свободное общение. Если на таком расстоянии мы будем придерживаться всех церемоний, наша переписка будет двигаться медленно, как трактаты принцев, и нам придется потратить годы на предварительные шаги. Человек, который при первом обращении лишь приподнимает шляпу и говорит: «Ваш слуга», возможно, через два или три года сможет достичь чего-то похожего на начало знакомства».

Семья Кедворт и эта «сестра» вновь появляются в жизни Локка позже и связаны с ним до конца. Это было начало дружбы.

История мыслей и занятий Локка после его возвращения во Францию частично прослеживается в его переписке, дневнике и записных книжках. Его занятия напоминали медицинские годы в Оксфорде до встречи с Шефтсбери, а также его исследование человеческого разумения во Франции. Епископ Оксфорда упоминал, что у Локка было «место врача» в Крайст-Черч. Хотя слабое здоровье и политические дела отвлекли его от медицины, она всё же оставалась важной частью его жизни.

Интеллектуальные привычки врача, изучавшего человеческое тело, он переносил на болезни общества. Вопросы социального устройства и партийные конфликты в Англии занимали его мысли, особенно в контексте отношений Церкви и Государства. В своей записке «О различии между гражданской и церковной властью» он размышлял:

«Люди стремятся к двойному счастью – земному и небесному, поэтому возникают два общества: Гражданское и Религиозное. Цель Гражданского Общества – обеспечить мир и благополучие каждого его члена в этой жизни, но за её пределами оно не имеет власти. Религиозное Общество стремится к счастью после жизни. Чтобы быть частью любого общества, нужно обещать подчиняться его законам. В Гражданском Обществе законы поддерживаются силой или наказанием, а в Религиозном – надеждами и страхами вечного счастья или наказания».

Локк сравнивал отношения между гражданским и религиозным обществами в разных странах. В Московии они совпадали, в Испании и Италии государство было частью католического религиозного общества. В Англии же не все принимали официальную религию, и каждое религиозное сообщество было лишь частью общества.

В 1680 году Стиллингфлит написал работу о «Вред раскола», утверждая, что отделение сект от главной Церкви опасно для христианства. Он настаивал на исключительных правах Церкви Англии на миссионерскую деятельность и поддержание единства. Ответы нонконформистов вызвали у него возражения о «Неразумности раскола». Этот спор затрагивал принципы, которые уже сформировались в уме Локка. Чтобы разобраться в них, он подготовил трактат «Защита нонконформизма», где выступал за компромисс и терпимость. Он требовал законной свободы для всех выбирать Церковь или религиозное сообщество, которое они считали наилучшим для своего спасения.

«Упразднение многих наших нынешних церемоний может быть таким же эффективным способом привлечь диссентеров в нашу Церковь, каким сохранение большинства из них было способом обращения во время Реформации. Теперь то, что способствовало расширению, ведёт к сужению нашей Церкви. Поскольку диссентеров можно привлечь и Церковь расширить, отказавшись от некоторых вещей, которые после отмены закона, их предписывающего, станут безразличными и могут по-прежнему использоваться теми, кому они нравятся, я спрашиваю: не является ли это долгом тех, кто заботится о душах людей – объединять членов Церкви и тем самым прекращать вину, в которой их обвиняют, – ошибки, раскола и разделения – когда это можно сделать такой невысокой ценой?»

Локк призывал к гибкому и универсальному ритуалу и кредо, что вряд ли нашло бы отклик у радикальных представителей Церкви и Раскола. Его принцип привел его к убеждению, что люди имеют право создавать независимые религиозные сообщества по своему усмотрению, если это не ущемляет свободы других. По его мнению, видимые Церкви были лишь случайными проявлениями религии, а ее суть заключалась в личной вере и поведении, которые могли процветать при любой церковной организации или даже без нее. В это время мысли Локка демонстрируют безразличие к вопросам, которые теологи считают ключевыми, что едва ли согласуется с его исключительной приверженностью какому-либо организованному христианскому сообществу, несмотря на его тяготение к Церкви Англии, где он мог наиболее легко найти свободу, которую так любил.

Локк внимательно следил за спорами, бушевавшими в Англии после его возвращения из Франции, однако не оставлял работу над своим великим философским трудом. В июне 1681 года в дневнике он записал важные мысли о знании и вероятности, а также о связи между нашим пониманием вещей и нашими идеями.

Он утверждал, что всё наше знание основано на истинных идеях. Именно они позволяют достичь достоверного знания или получить доказательство. Тот, кто обладает истинной идеей круга или треугольника, способен постичь любое доказательство, относящееся к этим фигурам. Если же у человека нет истинной идеи, например, о треугольнике-скалене (разностороннем треугольнике), он не сможет обладать о нём истинным знанием. Он может иметь лишь смутное или неполное представление, основанное на неясной идее, – это будет лишь вера, но не подлинное знание.

Первый шаг к знанию – это формирование в уме истинных идей. Поскольку ум способен познавать моральные явления так же, как и геометрические, я считаю, что мораль, как и математика, может быть объектом демонстрации, если люди будут размышлять о ней и не полагаться на традиционные методы передачи знаний.

Знание о природных телах и их действиях, напротив, ограничивается фактами, без полного понимания механизмов их работы и причин. Управление общественными и частными делам

И также зависит от множества неизвестных факторов, таких как характеры, интересы и способности людей. Поэтому физика, политика и благоразумие не могут быть предметом демонстрации. Здесь человеку помогают история и исследование вероятных причин, а также поиск аналогий в действиях и эффектах.

Знание зависит от правильных и истинных идей, а мнение – от истории и фактов. Наши знания общих вещей являются истинами и не зависят от существования или случайных обстоятельств. Например, утверждение, что три угла треугольника равны двум прямым углам, истинно независимо от того, существует ли такой треугольник в реальности. То же самое можно сказать о долге каждого быть справедливым, независимо от того, есть ли в мире справедливые люди. Однако успех конкретных действий в политике или медицине зависит от опыта и может быть лишь вероятным, а не достоверным знанием».

«Опыт о человеческом разумении» был тщательно продуман Локком. В этой работе он исследовал наши идеи о вещах. Локк считал, что если у нас нет идей о чем-то, то для нас эта вещь не существует. Наше знание состоит из идей, которые соответствуют идеям, существующим в природе. Вещи, о которых у нас есть неполные идеи, являются лишь объектами веры или мнения, которые могут переходить в сомнение или даже в неведение по мере того, как идеи становятся более неясными или исчезают совсем, что означает отсутствие всех идей».

То, что «Опыт» принял свою окончательную форму к 1683 году, можно предположить из рассказа о лорде Шефтсбери. Один из его слуг в последние часы в Голландии посоветовал ему исповедаться и проверить свою совесть. Граф ответил ему, говоря об арианстве и социнианстве, которые, как он признался, воспринял от мистера Локка, особенно из десятой главы о человеческом разуме. Вероятно, лорд Шефтсбери видел эту главу в рукописи до своего бегства в Голландию.

«Опыт» был не единственным трудом Локка в те годы. Политические события и защита божественного права королей сэром Робертом Филмером заставили Локка задуматься о первоначальных принципах правления. Защита утилитарной теории правления, опубликованная позже в «Трактатах о правлении», вероятно, была частично написана в промежутке между его возвращением из Франции и отъездом на Континент.

Мы прослеживаем местонахождение Локка в Сомерсете летом 1683 года, но его перемещения остаются неясными. Согласно отчету леди Мешем, «времена теперь становились беспокойными для тех, кто придерживался принципов моего лорда Шефтсбери, и особенно опасными для таких, кто был с ним близок; мистер Локк с основанием полагал, что он не в очень большой безопасности в Англии; ибо хотя он и знал, что против него нет никаких справедливых оснований для обвинения, тем не менее, учитывая, какими тогда были обстоятельства, было не маловероятно, что его могли бы призвать к ответу; и если бы он под каким бы то ни было предлогом был подвергнут заточению, даже не на очень долгое время, то таково было состояние его здоровья, что его жизнь оказалась бы этим в большой опасности». Со свойственной ему осмотрительностью, соответственно, он приготовился к добровольному изгнанию.

Среди рукописей Найнихеда есть документ, озаглавленный «Упорядочение дел Джона Локка из Белютона, в приходе Стэнтон Дрю, Сомерсет; также опись другого имущества в приходах Стэнтон Дрю, Святого Фомы в Пенсфорде и Паблоу». Это, без сомнения, было в преддверии его отъезда из Англии, так как документ датирован 14 августа 1683 года. После этого он на время пропадает из виду, но в конце того же года неожиданно вновь появляется в Голландии. Затем оттуда следует большое количество писем, самые ранние из которых датированы ноябрем, полные привязанности, создающие образ человека с нежными чувствами, тоскующего по обществу своих друзей, на которого изгнание легло тяжким бременем. В этих письмах небольшое сомерсетское имение и домашние дела его друга Кларка часто упоминаются, как и малолетняя дочь Кларка Бетти, которая, по мере того как подрастала, нашла дорогу к его сердцу, и о которой он уже в это время пишет: «Я ее ужасно люблю». Там же содержится и хорошо продуманный совет относительно воспитания сына Кларка, суть которого впоследствии была представлена миру в «Мыслях о воспитании».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.