Лиса Лисскина
Убийство в доме у Невы

Часть первая. Ладья Харона
Глава первая

Осень в Петербург пришла рано и нагло, словно незваный гость, который является до срока и застаёт хозяев в неглиже. Она вползла в город с утра пораньше, на пятнадцатое сентября, закутанная в промозглый туман с Финского залива. Туман этот был особенный, петербургский – не романтическая дымка, скрадывающая контуры, а густая, мокрая пелена, пропитанная запахом гниющих водорослей, угольного дыма и влажного камня. Он цеплялся за шпили и карнизы, заползал в подворотни, заставлял прохожих кутаться в пальто и двигаться ощупью, словно слепые.

Коллежский асессор Арсений Павлович Орлов стоял у высокого окна своего кабинета в здании на Гороховой и смотрел, как мир за стеклом растворяется, теряет форму. Это зрелище ему нравилось. Туман упрощал действительность, сводил её к нескольким знакомым силуэтам: тёмный прямоугольник дома напротив, смутное пятно фонаря, извозчик, возникающий из ниоткуда и в никуда уходящий. Предсказуемый, ограниченный мирок. Почти как его кабинет – просторный, но с низким потолком, заставленный книжными шкафами, с плотными шторами, которые он редко раздвигал в ясную погоду. Здесь был его бастион. Его каменный мешок, в котором он чувствовал себя в безопасности.

Мысль о том, что ему придется сегодня покинуть эту крепость, вызывала у него легкую, но упрямую тошноту. В горле стоял ком. Он сделал глоток остывшего чая, ощущая, как кисловатый привкус разливается по языку.

Дверь скрипнула, и в кабинет вошёл его помощник, околоточный надзиратель Ефим Зотов. Молодой, румяный, полный нерастраченной энергии, он ворвался в комнату, как порыв свежего, хоть и туманного, ветра.

– Арсений Павлович, готовы? Карета подана. На Английской набережной, в особняке Груберова, – Зотов говорил быстро, отрывисто, его глаза горели азартом. – Убийство. И, кажется, нешуточное.

Орлов медленно повернулся от окна. Его высокая, худая фигура в идеально сшитом, но слегка поношенном сюртуке казалась воплощением спокойствия. Лишь лёгкая бледность выдавала внутреннее напряжение.

– Ефим Дорофеевич, – голос у Орлова был тихий, но твёрдый, без единой нотки суеты. – Вы когда-нибудь видели, чтобы я куда-то «готовился»? Сообщите суть. Без лишних эпитетов.

Зотов сглотнул, слегка смутившись.

– Так точно. Ночью во время званого ужина убит хозяин, Григорий Семёнович Груберов. Ударом тяжёлого предмета по голове. В своём же кабинете. Жандармы уже на месте, никого не выпускают. Но есть одна деталь… – Зотов замолчал, подбирая слова.

Орлов поднял бровь.

– Деталь?

– На стене, рядом с телом… нарисован какой-то знак. Охрой или чем-то таким. Вроде как лодка. Ладья, что ли.

Слово «ладья» повисло в воздухе густого, накуренного сигарами кабинетного воздуха. Орлов не дрогнул, но в его серых, непроницаемых глазах что-то мелькнуло – быстрая, как удар хлыста, тень воспоминания. Он медленно подошёл к вешалке и взял своё неизменное чёрное пальто.

– Поехали, – сказал он коротко. – И, Ефим Дорофеевич, по дороге – полная тишина. Мне нужно подумать.

Путь в карете стал для Орлова испытанием. Он сидел, сжавшись в углу, стараясь не смотреть в окна, где клубилась безликая, серая мгла. Он чувствовал, как пространство вокруг него расширяется, становится враждебным и неконтролируемым. Дышал медленно и глубоко, как учил себя много лет назад, сосредотачиваясь на тактильных ощущениях: шершавая ткань сиденья, холодная ручка трости в его руке, ритмичное покачивание экипажа. Он мысленно перебирал факты. Груберов. Миллионер. Сталелитейные заводы, банки, пароходства. «Король без короны», как его называли в газетах. Жёсткий, беспринципный делец, сколотивший состояние на казённых подрядах. Убит. Ладья.

Ладья. Пять лет назад. Труп ростовщика в одной из кривых улочек Песков. Та же история. Грабеж? Слишком жестоко для грабежа. Месть? На стене – тот же знак. Следствие тогда зашло в тупик. Дело легло в архив, покрылось пылью. И теперь вот – снова.

Карета резко остановилась. Орлов вздрогнул, прежде чем усилием воли вернул себе самообладание.

– Приехали, Арсений Павлович, – доложил Зотов, распахивая дверцу.

Орлов вышел, поднял воротник пальто и на секунду замер, глядя на особняк. Это была не просто городская усадьба, а настоящая крепость капитала. Массивное здание из розового гранита, с колоннами, атлантами, держащими на плечах тяжёлый балкон, с высокими, слепыми окнами. Дом, который кричал о своём богатстве и власти. Сейчас он стоял, укутанный туманом, молчаливый и зловещий.

Орлов перевёл взгляд с дома на узкую полоску Невы, невидимую отсюда, но чье присутствие ощущалось в самой сырости воздуха. Ладья Харона. Перевозчик душ в царство мёртвых.

«Что ж, – подумал он, сделав первый твёрдый шаг к подъезду. – Посмотрим, кого ты пришёл забрать на этот раз».

Он вошёл в здание, и тяжёлая дубовая дверь захлопнулась за ним, отсекая внешний, полный ужаса мир. Теперь здесь, внутри, в этом новом каменном мешке, ему предстояло работать.

Глава вторая

Внутри царила неестественная, гнетущая тишина, нарушаемая лишь шёпотом и скрипом половиц. Воздух был густым – смесь дорогих духов, сигарного дыма и страха. В огромной парадной зале, под хрустальными люстрами, застывшими в своём немом великолепии, кучками стояли люди. Мужчины во фраках, дамы в вечерних платьях, теперь казавшихся нелепыми карнавальными костюмами. Их бледные, испуганные лица обращались к Орлову, когда он, сопровождаемый Зотовым, проходил к широкой мраморной лестнице.

Его встретил жандармский ротмистр, лицо которого выражало растерянность и важность.

– Коллежский асессор Орлов? Ротмистр Стогов. Преступник, слава Богу, не ушёл. Все выходы перекрыты. Тело наверху, в кабинете. Не тронуто, как приказано.

– Кто обнаружил? – спросил Орлов, не снижая темпа.

– Камердинер покойного, Степан. Принес утренний кофе, дверь была приоткрыта… Ну, вы сами увидите.

Они поднялись на второй этаж. По пути Орлов мельком заметил в одном из гостиных покоев женщину в чёрном. Она сидела неподвижно, прямая как струна, её руки сжимали ручки кресла. Это была Амалия Груберова. Орлову хватило доли секунды, чтобы оценить: в её позе не было горя, лишь ледяное, сосредоточенное бешенство.

Кабинет Груберова находился в конце коридора. Дверь была распахнута настежь.

Помещение поражало своим размером и мрачной роскошью. Тёмный дуб панелей, книжные шкафы до потолка, гигантский письменный стол, уставленный бронзовыми пресс-папье. Массивный глобус в углу. И тяжёлый, датский ковёр на полу, на котором и лежало тело.

Григорий Семёнович Груберов лежал навзничь, раскинув руки. Он был ещё во фраке. Седая, густая шевелюра запеклась темно-багровым пятном. Рядом валялся массивный серебряный канделябр, один из рожков которого был изогнут и залит кровью.

Орлов подошёл, присел на корточки. Он не как следователь, а как бывший врач изучал тело. Смерть наступила быстро, от одного-двух мощных ударов. Никаких следов борьбы. Значит, убийца либо застал врасплох, либо был человеком, от которого Груберов не ожидал нападения.

– Зотов, – тихо сказал Орлов. – Осмотри комнату. Обрати внимание на все, что не на своём месте. Стекло в витринах, положение стульев, бумаги на столе.

Сам же он поднял взгляд на стену. Прямо над телом, на тёмной дубовой панели, был нарисован знак. Высохой коричнево-красной охрой. Стилизованное изображение ладьи с высоко поднятым носом и кормой. Примитивное, но исполненное зловещей силы.

Орлов встал и подошёл ближе. Он смотрел на этот знак, и память снова болезненно кольнула его. Та же ладья. Тот же почерк – уверенные, резкие линии.

– Арсений Павлович, – позвал его Зотов у письменного стола. – Смотрите.

Орлов подошёл. На столе лежала развёрнутая деловая бумага, а рядом – перо, обмакнутое в невысохшие чернила. Груберов что-то писал, когда его прервали.

– Он не закончил, – прошептал Зотов. – Смотрите, тут начало фразы: «В связи с полученными сведениями, я вынужден отказаться от дальнейшего…»

Дальше – ничего. Чернильная клякса, смахнутая, вероятно, движением руки.

– Полученными сведениями, – повторил Орлов. – От кого? О чем?

Он обернулся и взглядом окинул комнату. Его взгляд упал на небольшой портрет в золоченой раме на камине. Групповой портрет: Груберов, его жена, двое детей – юноша и девушка лет двадцати, все смотрят в сторону с напряжёнными, неживыми улыбками. Идеальная семья. Картинка для светской хроники.

Орлов подозвал ротмистра.

– Ротмистр, прикажите никого не выпускать. И приготовьте мне для беседы сначала камердинера, того, кто нашёл тело. Потом – семью. По отдельности. Начнём с сына.

– С Кириллом Григорьевичем? – переспросил ротмистр. – Он, кажется, ещё не совсем очнулся… в шоке.

Орлов снова посмотрел на знак ладьи на стене. Его лицо оставалось невозмутимым.

– Тем более, – сказал он тихо. – В состоянии шока люди часто говорят правду. Приведите его в маленькую гостиную. Я спущусь через пять минут.

Он ещё раз окинул взглядом кабинет. Ладья. Незаконченное письмо. Канделябр. И полное отсутствие следов чужого проникновения.

«Ты здесь, – подумал Орлов, глядя в пустоту за дверью. – Ты где-то здесь, среди них. Давай же начнем нашу игру».

Глава третья

Маленькая гостиная, куда проводили Орлова, оказалась своеобразным убежищем в этом огромном, наполненном смертью доме. Небольшая комната с окнами во внутренний двор была заставлена витринами с фарфоровыми безделушками, а стены затянуты шелком цвета увядшей розы. Воздух пахнет пылью и лавандой. Орлов выбрал кресло в глубине, спиной к стене, чтобы контролировать и вход, и окно. Пространство было достаточно замкнутым, чтобы он мог дышать почти свободно.

Первым вошел Кирилл Груберов. Юноша лет двадцати, бледный как полотно, с всклокоченными темными волосами. Его фрак был помят, а в глазах стояла растерянность, граничащая с истерикой. Он вошел, пошатываясь, и опустился на стул напротив Орлова, не глядя на него.

– Кирилл Григорьевич, – начал Орлов, его тихий, ровный голос прозвучал особенно отчетливо в тихой комнате. – Мне жаль, что нам приходится встречаться при таких обстоятельствах. Я коллежский асессор Орлов. Мне нужно задать вам несколько вопросов. От ваших ответов зависит очень многое.

Кирилл молча кивнул, уставившись на свои собственные руки, сжимающие колени.

– Когда вы видели отца в последний раз?

– За ужином… – голос юноши дрожал. – Все были за столом. Он… он был в хорошем настроении. Шутил. Пил шампанское.

– А после ужина?

– После… я не знаю. Я пошел в бильярдную с Сергеем Петровичем, с нашим гостем. Мы играли. Потом… я услышал крик. Нет, не крик… какой-то шум. А потом уже крик – это Степан, камердинер, обнаружил…

– Вы не слышали, чтобы ваш отец с кем-то спорил? Может, кто-то приходил к нему в кабинет?

Кирилл резко поднял голову. Его глаза, вдруг наполненные странным блеском, уставились на Орлова.

– С ним все всегда спорили! Все его ненавидели! – он почти выкрикнул эти слова, затем сжался, испугавшись собственной вспышки. – Он был… сложным человеком.

– В частности? Кто именно его ненавидел? – не отступал Орлов.

– Да все! – Кирилл заломил руки. – Мать… она терпеть не могла его привычки, его властность. Сестра… он вечно пытался контролировать ее жизнь, выбирал ей женихов. Его партнеры… он их всех в грош не ставил. Да я сам… – он замолчал, сглотнув.

– Вы что, Кирилл Григорьевич? – мягко спросил Орлов.

– Ничего, – юноша отвел взгляд. – Мы иногда спорили. Насчет моей учебы, будущего. Он хотел, чтобы я шел в его дело. А я… я не хочу. Я не хочу иметь дело с этими деньгами! Они прокляты!

Орлов наблюдал за ним с холодноватым интересом. Истерика, гнев, затем раскаяние и страх. Стандартная реакция. Но в его словах была доля правды, выстраданной.

– Ваш отец что-нибудь говорил вам в последнее время о каких-то угрозах? Может, он кого-то боялся? Упоминал ли он что-нибудь о «ладье»?

При последнем слове Кирилл вздрогнул так, как будто его хлестнули по щеке. Его глаза округлились.

– Л-ладья? Нет… нет, не говорил. Что это? Что это значит?

– Это значит, что убийца вашего отца не случайный грабитель, – Орлов откинулся на спинку кресла. – У вас есть предположения, Кирилл Григорьевич? Кто мог это сделать?

Молодой Груберов замотал головой, снова уставившись в пол.

– Не знаю… Я никого не хочу подозревать. Может, это вор? – в его голосе слышалась наигранная, отчаянная надежда.

Орлов понял, что пока больше ничего от него не добьешься. Юноша напуган и, возможно, что-то скрывает, но выбивать это сейчас силой – бесполезно.

– Хорошо. Благодарю вас, Кирилл Григорьевич. Вы можете идти. Попросите, чтобы ко мне прислали вашу сестру.

Кирилл кивнул и, почти не глядя, выбежал из комнаты.

Орлов остался один. Он закрыл глаза, мысленно восстанавливая картину. «Все его ненавидели». Хороший фундамент для расследования. Слишком хороший. Слишком много мотивов. Как иголка в стоге сена.

Дверь открылась снова, на этот раз почти бесшумно. В комнату вошла Лидия Груберова.

Если брат был похож на испуганного юнца, то сестра казалась сделанной изо льда. Высокая, стройная, в темном, простом, но безупречно сидящем на ней платье, она несла себя с невозмутимым, почти надменным спокойствием. Ее светлые волосы были убраны в тугой узел, лицо – бледное, с правильными, холодными чертами – не выражало ничего, кроме вежливой отстраненности. Но Орлов, привыкший видеть больше, чем показывают, заметил тень под ее глазами и легкую дрожь в длинных, тонких пальцах, переплетенных перед собой.

– Лидия Григорьевна, – он кивком пригласил ее сесть. – Прошу прощения за беспокойство.

– Ничего, господин следователь, – ее голос был тихим и мелодичным, но без единой эмоциональной нотки. – Я понимаю необходимость.

– Расскажите о вчерашнем вечере. Что вы делали после ужина?

– Я поднялась в свою комнату. Читала. – ее ответ прозвучал слишком уж заученно.

– Одна?

– Да.

– И не слышали ничего подозрительного? Шагов? Споров?

– Дом большой, господин следователь. Стены толстые. Я ничего не слышала.

Орлов помолчал, давая ее ответу повиснуть в воздухе.

– Ваш брат говорит, что у вас были… трения с отцом. Из-за женихов.

На ее идеально неподвижном лице дрогнул лишь уголок губ.

– Кирилл слишком эмоционален. Отец желал мне добра. Он был человеком старой закалки. Считал, что должен устроить судьбу детей.

– И как он устраивал вашу судьбу? – спросил Орлов.

Она посмотрела на него прямо. Ее глаза были светло-серыми, почти прозрачными.

– Он вел переговоры с семьей князя Оболенского. Я не была в восторге. Но это не повод для убийства, не правда ли? – в ее голосе прозвучала легкая, ледяная ирония.

– В мире совершались преступления и по меньшим поводам, – парировал Орлов. – Скажите, а ваша мать была согласна с выбором отца?

На мгновение маска идеального спокойствия на лице Лидии дрогнула. В ее глазах мелькнуло что-то острое, колючее.

– Мать… имеет свое мнение по многим вопросам. Но в последнее время они с отцом почти не общались. Жили… раздельно.

Орлов кивнул, делая мысленную пометку.

– Последний вопрос, Лидия Григорьевна. Не кажется ли вам, что у вашего отца были… враги? Не просто недоброжелатели, а кто-то, кто мог желать ему настоящего зла?

Девушка опустила глаза, разглядывая свои руки.

– У человека с такими деньгами и властью, как у моего отца, враги – это неизбежность. Он ломал судьбы, чтобы строить свои заводы. Разорял конкурентов. – она подняла на него свой холодный взгляд. – Но чтобы назвать кого-то конкретно… Нет, господин следователь, не могу.

Орлов понял, что и здесь тупик. Эта девушка – крепость. Взять ее штурмом не получится.

– Благодарю вас, Лидия Григорьевна. На сегодня все.

Она встала, кивнула с той же ледяной вежливостью и вышла, не произведя ни единого лишнего звука.

Орлов подошел к окну, выглянул во внутренний дворик, затянутый туманом. Двое детей. Оба напуганы. Оба что-то скрывают. Один – демонстративно, другой – замочком изо льда. И оба, если верить их же словам, имели мотив.

В дверь постучали. Вошел Зотов. Его лицо было возбужденным.

– Арсений Павлович, я опросил прислугу. Кофе камердинер Степан принес в восемь утра. Дверь была приоткрыта, он вошел и… ну, вы видели. Больше никто из слуг ничего подозрительного не заметил. Но есть одна деталь… Один из лакеев, Петр, говорит, что поздно вечером, уже после того, как все разошлись по комнатам, он видел, как госпожа Груберова шла по коридору на втором этаже. Не в свою спальню, а в сторону кабинета.

Орлов медленно повернулся.

– Во сколько это было?

– Он точно не помнит, но думает, что около одиннадцати.

За час-полтора до того, как Груберов, судя по всему, был убит. Орлов вспомнил неподвижную фигуру в черном в гостиной. Ледяное бешенство в позе.

– Прекрасно, – тихо произнес Орлов. – Теперь давайте послушаем саму госпожу Груберову. Попросите ее зайти.

Он снова занял свое место в кресле, приготовившись к самой сложной беседе. Амалия Груберова не была напугана. Она была опасна.

Глава четвёртая

Амалия Груберова вошла так, будто это она была хозяйкой кабинета, а Орлов – непрошеным гостем. Ее черное платье из тяжелого шелка было лишено каких-либо украшений, и это подчеркивало его дороговизну и строгость. Она держалась необычайно прямо, подбородок чуть приподнят, а взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Орлову, словно взвешивая его на невидимых весах. Она села в кресло, не дожидаясь приглашения, и сложила руки на коленях. Безупречный контроль. Лишь легкая проседь в ее темных волосах, убранных в строгую прическу, и сеть морщинок у глаз, проступавших сквозь тонкий слой пудры, выдавали ее возраст.

– Господин следователь, – начала она, и ее голос, низкий и бархатный, был полон нескрываемой власти. – Я надеюсь, вы понимаете всю деликатность ситуации. Наш дом – не заурядная полицейская застава, а мой покойный супруг – не какой-нибудь лавочник с Сенной. Я ожидаю максимальной тактичности и скорости. Скандала я не потерплю.

Орлов слегка склонил голову, не отвечая на выпад. Его собственная маска невозмутимости была не слабее.

– Сударыня, моя задача – найти убийцу вашего мужа. Для этого мне нужна правда. Чем бы она ни оказалась.

Ее губы тонко подернулись.

– Разумеется. Задавайте ваши вопросы.

– Ваш муж в последнее время был чем-то встревожен? Кого-то боялся?

– Григорий Семенович ничего и никого не боялся, – отрезала она. – Он был сильным человеком. Слишком сильным, возможно. Нажил себе немало врагов среди дельцов помельче. Зависть – отвратительное чувство, господин Орлов.

– Вы упомянули врагов. Можете кого-то назвать?

– О, это длинный список. Начнем с конкурентов по сталелитейному синдикату – инженер Рожков, которого муж вытеснил из дела. Или банкир Шельга, чью кредитную аферу Григорий Семенович раскрыл. Эти люди могли держать на него зло.

Орлов делал вид, что записывает, хотя имена и так отпечатывались в его памяти. Рожков. Шельга. Проверить.

– А кроме деловых партнеров? Были ли угрозы личного характера?

Амалия Груберова на мгновение замерла. Ее пальцы слегка сжали шелк платья.

– Мой муж был человеком страстей, – произнесла она с ледяной отстраненностью. – У него были… увлечения. Молодые особы из балета. Иногда они требовали большего, чем им полагалось.

– И он отказывал? – уточнил Орлов.

– Он был щедр, но не до глупости. Одна такая, Матильда, из Михайловского театра, недавно грозилась устроить сцену. Но это пустяки. Женская истерия.

Матильда. Балерина. Еще одно имя для списка.

– Простите за бестактный вопрос, сударыня, но где находились вы вчера вечером, примерно в одиннадцать часов?

Если вопрос и задел ее, то она не подала вида. Ее взгляд стал лишь еще холоднее.

– Я поднималась в свои апартаменты сразу после ужина. У меня болела голова.

– И никуда не выходила?

– Нет. – ее ответ прозвучал как удар хлыста.

Орлов знал, что она лжет. Свидетельство лакея было четким. Но он не стал пока раскрывать карты.

– Ваши дети упоминали о некоторых… разногласиях в семье. Скажем, насчет будущего Лидии Григорьевны.

На сей раз лед тронулся. В глазах Амалии вспыхнул настоящий, не притворный гнев.

– Моя дочь – моя забота. Григорий Семенович в своих матримониальных планах заходил слишком далеко. Князь Оболенский – пьяница и мот. Я не позволила бы этому браку состояться.

– И вы спорили с мужем на эту тему?

– Мы… обсуждали. Вчера. После ужина. – она произнесла это с вызовом, словно бросая ему перчатку. Да, я была у него в кабинете. Недолго. Мы поговорили. Он был жив и невредим. После я вернулась к себе.

Орлов кивнул. Она признала факт встречи, чтобы избежать подозрений в убийстве. Умно.

– И о чем был ваш разговор?

– О будущем Лидии. Я сказала ему, что брак с Оболенским не состоится. Он не был рад. Но это не повод для убийства, господин следователь. У нас были более серьезные ссоры.

– Например? – мягко спросил Орлов.

Она посмотрела на него с нескрываемым презрением.

– Это не имеет отношения к делу. Наше личное.

Орлов понял, что дальше этой стены ему не пробиться. Он сменил тему.

– Скажите, сударыня, ваш муж ничего не говорил вам о некоем знаке… ладьи? Стилизованного изображения лодки?

Впервые за весь разговор он увидел на ее лице не模拟рованную, а genuine эмоцию. Не страх, а скорее… острое, животное любопытство. Она наклонилась вперед.

– Ладьи? Нет. Что это значит?

– Пока я и сам не знаю, – честно ответил Орлов. – Но этот знак был нарисован на стене в кабинете после убийства.

Амалия Груберова откинулась на спинку кресла, ее взгляд стал отсутствующим, будто она лихорадочно что-то обдумывала.

– Странно… – прошептала она. – Очень странно.

Орлов решил, что на сегодня с нее достаточно. Он поблагодарил ее и отпустил.

Когда дверь закрылась, он подошел к камину и снова уставился на групповой портрет. Идеальная семья. Отец-тиран. Мать, скрывающая ярость под маской холодности. Сын, разрывающийся между страхом и ненавистью. Дочь, закованная в лед. И у каждого – алиби, построенное на лжи и полуправде.

Зотов, войдя, застал его в этой задумчивости.

– Ну что, Арсений Павлович? Весь цвет общества, а врут как последние подонки с Гороховой улицы.

– Они боятся, Ефим Дорофеевич, – ответил Орлов, не отрывая взгляда от портрета. – Но не смерти Груберова. Они боятся того, что может всплыть наружу в ходе расследования. Их собственных тайн. И это… это гораздо интереснее.

– Так кого будем проверять первым? – спросил Зотов, потирая руки.

– Всем им есть что скрывать, – произнес Орлов задумчиво. – Но лакей видел, как Амалия Груберова шла в кабинет. Она признала этот факт, но представила его как незначительную ссору. Нам нужен кто-то, кто видел или слышал, что происходило в кабинете после ее ухода.

– Камердинер Степан сказал, что после одиннадцати он уже не подходил к кабинету. Другие слуги тоже.

– Тогда нам нужен кто-то, кто не является слугой, – сказал Орлов. – Кто-то, кто мог быть незамеченным свидетелем. Кто-то, кому нечего терять.

Он повернулся к Зотову.

– Ефим Дорофеевич, узнайте, нет ли в этом доме кого-то… старого. Старой прислуги, которая помнит все и всех. Или, может быть, того самого портного, о котором вы слышали. Федора. Того, что живет на чердаке. Иногда те, кого все считают никем, видят и знают больше всех.

Зотов кивнул, его глаза снова загорелись азартом охоты.

– Понял, Арсений Павлович. Разузнаю про этого Федора. Старики любят поговорить.

Орлов снова остался один. Он подошел к окну. Туман за его стеклом сгущался, превращая день в ранние сумерки. Где-то там, в этом белесом молоке, скрывался убийца. Человек, который нарисовал ладью. Человек, который свел счеты с Груберовым. И Орлов был почти уверен, что этот человек смотрит сейчас на особняк с той же темной стороны улицы, что и он – изнутри. Игра только начиналась.

Глава пятая

Чердак особняка Груберова оказался не просто складом старых вещей, а своего рода застывшим временем. Орлов, поднимаясь по узкой, почти вертикальной лестнице за Зотовым, чувствовал, как воздух становится гуще, наполняясь запахами пыли, нафталина, старого дерева и чего-то еще – кисловатого, напоминающего о забвении. Фонарь в руке Ефима выхватывал из мрака причудливые очертания: горы сундуков, обтянутых потертой кожей, зачехленную мебель с призрачными силуэтами, гипсовую голову Аполлона с отбитым носом, груду картин в золоченых рамах, стоящих лицом к стене.

И посреди этого хаоса, в самом центре под самой крышей, располагалась мастерская портного Федора.

Это было крошечное царство, отвоеванное у беспорядка. Стол, заваленный кусками тканей, нитками, ножницами и тонкими, как паутина, лекалами. На стене висели ряды катушек, отсортированные по цветам, создавая причудливую радугу в луче фонаря. На манекене из темного дерева покоился наполовину сшитый сюртук из дорогого, но старомодного сукна. И повсюду книги – толстые фолианты по истории костюма, модные журналы прошлых десятилетий, разложенные веером эскизы.

А на табурете перед столом сидел сам хозяин этого царства. Федор был стар. Настолько стар, что казалось, время пощадило его лишь по забывчивости. Его согбенная фигура была облачена в жилетку с застегнутыми на все пуговицы, несмотря на душноватую атмосферу чердака. Лицо, испещренное глубокими морщинами, напоминало старую, потрескавшуюся кожу на переплете древней книги. Но глаза… Глаза, маленькие, глубоко посаженные, смотрели на вошедших с ясностью и пронзительностью, не свойственной старости. В них горел незатушенный огонек ума и наблюдательности.

Он не испугался их появления. Лишь медленно отложил в сторону наперсток и длинную, искривленную портновскую иглу.

– Господин Федор? – начал Орлов, стараясь говорить тише обычного, чтобы не нарушить зыбкое спокойствие этого места.

– Просто Федор, ваше благородие, – ответил старик. Голос у него был скрипучий, как ржавые петли, но твердый. – Здесь все зовут меня просто Федор. Чем могу служить следователям?

– Вы знаете, что произошло в доме? – спросил Орлов, подходя ближе.

– Знаю. Григория Семеновича не стало. Весть по дому разносится быстро, даже сюда доходит. Как тать в ночи. – он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление, но не на удивление.

– Вы работали на него долго?

– Я работал на этот дом, ваше благородие, – поправил его Федор. – Еще при старом хозяине, при отце Григория Семеновича. Шил для него, для его супруги… Потом для молодого барина, когда он женился. Для детей ихних. Я здесь со всеми этими стенами сроднился.

Зотов, не выдержав, перебил:

– Старик, ты вчера вечером ничего не слышал? Не видел? Может, кто к барину в кабинет ходил подозрительный?

Федор медленно повернул к нему свое лицо-маску.

– Молодой человек, у меня свои часы. Я ложусь спать с курами, а встаю с первыми петухами. Вчера вечером я чинил фрак для гостя, который должен был приехать на будущей неделе. Сидел здесь, при лампе. Слышал, как гости расходятся. Слышал, как внизу спорят.

Орлов насторожился.

– Спорят? Кто?

– Сперва барыня. Амалия Карловна. Голос у нее, как сталь, когда она злится. Она поднималась к нему в кабинет. Говорила о дочери. О Лидии Григорьевне. Просила… нет, требовала оставить ее в покое, не выдавать замуж за этого пьяницу-князя.

– И что ответил Григорий Семенович?

– Он… смеялся, – старик поморщился, как от неприятного воспоминания. – Говорил, что она ничто без его денег и воли. Что он устроит судьбу дочери так, как считает нужным для дела. Для связей. Потом я слышал, как хлопнула дверь. Барыня ушла.

– Это было в одиннадцать? – уточнил Орлов.

– Около того. Часы внизу пробили одиннадцать вскоре после того, как она ушла.

Итак, Амалия не лгала о ссоре. Но преуменьшала ее накал.

– А потом? – терпеливо спросил Орлов. – Кто-то еще приходил?

Федор замолчал, его пальцы с длинными, узловатыми фалангами принялись теребить край лекала.

– Потом… потом был еще один. Уже позже. Когда в доме все стихло.

– Кто? – в голосе Орлова прозвучала сталь.

– Не знаю, ваше благородие, – старик искренне смутился. – Я не видел. Только слышал шаги. Очень тихие. Осторожные. Они прошли по коридору и скрылись в кабинете. Дверь открылась и закрылась. Без стука.

– Мужские шаги? Женские?

– Тяжело сказать… Не бежали, не топали. Шли… крадучись. Как кот. Я тогда подумал: странно. И голосов не было слышно. Ни спора, ни разговора. Вообще ничего.

– И сколько этот… гость пробыл в кабинете?

– Не знаю. Я закончил работу и лег спать. Часа через пол, наверное. Но когда я задувал лампу, в щели под дверью кабинета все еще горел свет.

Орлов и Зотов переглянулись. Это был прорыв. Тайный посетитель. Тот, кто, скорее всего, и был убийцей. Тот, кого никто не видел и кто не оставил следов, кроме одного – зловещего знака на стене.

– Федор, – снова заговорил Орлов, переходя к главному. – Вы не слышали, чтобы Григорий Семенович или кто-то еще в доме упоминал что-либо о ладье? О рисунке лодки?

При этих словах лицо старика резко изменилось. Все морщины на нем словно углубились, сплетаясь в паутину страха и чего-то еще – старческого, суеверного ужаса. Он отшатнулся, и его рука дрогнула, смахнув на пол несколько катушек.

– Ладья?.. – прошептал он. – Нет… Нет, не говорили. Этого не может быть…

– Почему? – настаивал Орлов, чувствуя, что подбирается к чему-то важному. – Что вы знаете?

Федор замотал головой, его дыхание стало прерывистым.

– Старые сказки… Глупости стариков… Не стоит внимания, ваше благородие.

– В данном деле важно все, – мягко, но непреклонно сказал Орлов. – Любая сказка.

Федор долго смотрел в пустоту, словно видя перед собой не груду хлама, а призраков прошлого.

– Было это… давно, – начал он наконец, с трудом выговаривая слова. – Еще при старом хозяине. Григорий Семенович был тогда молодым, только начинал свое дело. Одно дело… одно дело у него было неудачное. С конкурентами. Жестокое. Говорили, что тогда один человек… человек с principles… не выдержал и свел счеты с жизностью. Бросился в Неву. А перед этим… он прислал Григорию Семеновичу письмо. И в том письме был тот самый знак. Ладья. И надпись: «За мной придет ладья, чтобы забрать и тебя». Все тогда думали – блажь, угрозы сумасшедшего. Забыли…

Орлов замер. Пять лет назад. Ростовщик. И вот теперь – Груберов. Угроза, высказанная много лет назад, начала исполняться.

– Вы помните имя этого человека? – спросил он, едва дыша.

Федор снова покачал головой, и в его глазах читалась искренняя растерянность.

– Нет, ваше благородие. Не помню. Молод я тогда был, не вникал. Да и имя это в доме старались не произносить. Как сглаз.

Орлов понимал, что выжал из старика все, что мог. Он поблагодарил его и, дав несколько монет «на чай», велел пока никому не рассказывать об их разговоре.

Спускаясь с чердака обратно в роскошные, но теперь смертельно опасные апартаменты, Орлов чувствовал, как картина начинает проясняться, но становится лишь страшнее. Убийство не было случайным. Оно было звеном в цепи. Цепи, начало которой терялось в темном прошлом Груберова. И где-то там, в этом прошлом, скрывался убийца. Не призрак, а очень реальный человек, пришедший за своим долгом.

«За мной придет ладья, чтобы забрать и тебя», – пронеслось в голове у Орлова.

Он остановился на лестнице, глядя вниз, в освещенный зал, где все еще толпились напуганные люди. И понял, что ладья, возможно, еще не закончила свой рейс.

Глава шестая

Спустившись с чердака, Орлов на мгновение задержался в полумраке коридора, давая глазам привыкнуть к тусклому свету газовых рожков. Воздух внизу казался иным – не пыльным и затхлым, а густым от запаха дорогого паркета, воска и тревоги. Он чувствовал, как стены этого каменного мешка смыкаются вокруг него, но теперь это было не уютное убежище, а ловушка, наполненная скрытыми угрозами.

– Арсений Павлович! Так это же оно! Старая история! Мститель! Значит, убийца – кто-то из тех, кого Груберов когда-то разорил? Сын того человека, что в Неву бросился?Зотов, шедший следом, не сдержал возбуждения.

– Не забегай вперед, Ефим Дорофеевич. Пока что у нас лишь старая байка, которую рассказал полуслепой старик. Ни имени, ни даты, ни подтверждений. Это направление для проверки, а не готовый ответ.Орлов медленно повернулся к нему. В его глазах не было торжества, лишь усталая сосредоточенность.

– Но тайный посетитель… – не унимался Зотов.

– Тайный посетитель – факт. И он ключевой. Но кто он? Член семьи? Кто-то из гостей, оставшийся незамеченным? Или слуга? Пока мы не знаем. И главное – мы не знаем, как он исчез, не будучи замеченным. Все выходы были под охраной.

Орлов прошелся по коридору, его тень причудливо изгибалась на стенах. Он остановился у высокого зеркала в золоченой раме и встретил собственный взгляд. Бледное, осунувшееся лицо, глубоко посаженные глаза. Он видел в них не только усталость, но и назойливый, старый страх – страх перед открытым пространством, который сейчас мешал ему ясно мыслить. Он заставил себя дышать глубже.

– Нам нужна система, Ефим Дорофеевич. Упорядочить хаос. Пойдем в кабинет.

Они вернулись в кабинет Груберова. Тело уже унесли, но контур мелом на ковре и темное пятно крови напоминали о случившемся. Знак ладьи на стене теперь был прикрыт куском ткани – Орлов распорядился никого к нему не подпускать.

Он сел за массивный письменный стол, отодвинув в сторону незаконченное письмо Груберова, и взял чистый лист бумаги. Перо скрипело, выводя четкие, немного угловатые буквы.

– Лидия Груберова. Мотив – сопротивление браку по расчету. Алиби – была в своей комнате, не подтверждено. Холодна и скрытна.– Итак, – проговорил он вслух, структурируя мысли. – Мотивы. Первая группа – семья. – Амалия Груберова. Мотив – ссора из-за будущего дочери, многолетняя неприязнь, возможные финансовые разногласия. Алиби – слабое, основано на ее словах. Была в кабинете незадолго до убийства. – Кирилл Груберов. Мотив – ненависть к делу отца, желание свободы, личные конфликты. Алиби – играл в бильярд, но мог отлучиться. Эмоционален, скрывает что-то.

– Что мы упускаем? Деньги. Наследство. Кому переходит состояние?Он отложил перо и посмотрел на Зотова.

– Я справлялся! По завещанию, о котором все знают, основная часть состояния делится между вдовой и детьми. Но есть нюанс… Груберов был хитер. Есть некий «резервный фонд» и пакет акций, которые переходят под управление попечительского совета во главе с его давним партнером, сенатором Воронцовым. До достижения Кириллом определенного возраста или замужества Лидии.Зотов тут же оживился.

– Балерина Матильда. Мотив – личная обида, шантаж.Орлов медленно кивнул. – Таким образом, Воронцов также заинтересованная сторона. Имеет мотив сохранить контроль или даже его усилить. Вторая группа – деловые партнеры и враги. – Сенатор Воронцов. Мотив – власть, контроль над активами. – Инженер Рожков, банкир Шельга. Мотив – месть. Их нужно найти и проверить.

– И третья группа, – голос Орлова стал тише, – теневая. Тот, кто пришел из прошлого. Мститель, связанный с историей «ладьи». Пока лишь призрак.

– Ефим Дорофеевич, вот твои задачи на сегодня. Во-первых, найти и допросить Рожкова и Шельгу. Узнать, где они были прошлой ночью. Во-вторых, разузнать все о балерине Матильде. Ее адрес, связи, образ жизни. В-третьих, через архив городской полиции попытаться найти дело пятилетней давности – убийство ростовщика с тем же знаком. И параллельно – покопаться в биографии Груберова двадцатилетней давности. Нужно найти упоминание о том самом разоренном конкуренте, покончившем с собой.Он снова взял перо и на другом листе начал составлять план действий.

– Понял, Арсений Павлович! Сейчас займусь. А вы?Зотов энергично кивнул, схватив лист.

– Я останусь здесь, – Орлов откинулся на спинку кресла, и его взгляд снова стал отсутствующим. – Мне нужно еще раз осмотреть кабинет. И… поговорить с самим домом. Иногда стены знают больше, чем люди.

Когда Зотов удалился, Орлов встал и снова начал медленный, методичный обход кабинета. Он проверял уже не очевидные вещи, а искал то, что не должно было здесь быть. Он открывал ящики стола, просматривал бумаги, не касаясь их, изучал корешки книг в шкафах. Его взгляд упал на глобус в углу. Массивный, полированный, с медными меридианами. Он подошел и медленно повернул его. Глобус вращался бесшумно, на хорошо смазанной оси. И вдруг Орлов заметил нечто. На том месте, где на карте располагалась Российская Империя, чуть ниже Финского залива, на темно-зеленом пятне лесов, была едва заметная царапина. Не глубокая, но четкая, повторяющая контур… ладьи.

Сердце Орлова учащенно забилось. Он не стал трогать глобус дальше, чтобы не стереть возможные отпечатки. Эта царапина могла быть случайностью. А могла быть знаком. Убийца не просто нарисовал символ на стене. Он оставил свой след здесь, возможно, до или после убийства.

Он отошел от глобуса и подошел к окну. Туман за окном начинал редеть, превращаясь в мелкую, колючую изморось. В его голове складывалась мозаика, но не хватало нескольких ключевых фрагментов. История с ладьей придавала делу новый, мистический оттенок, но Орлов не верил в призраков. Он верил в человеческую логику, пусть и извращенную. И где-то в этом доме или за его пределами скрывался человек, чья логика привела его к убийству. Человек, который считал себя Хароном, перевозящим души в царство мертвых.

Он вспомнил слова Федора: «За мной придет ладья, чтобы забрать и тебя».

И подумал, что, возможно, ладья уже здесь. И она еще не уплыла.

Глава седьмая

Туман за окнами наконец отступил, уступая место бледному, безжизненному свету короткого осеннего дня. В кабинете Груберова стало светлее, но от этого он не казался менее мрачным. Пятно на ковре, теперь очерченное мелом, и прикрытый тканью знак на стене превратились в молчаливых свидетелей, чье присутствие наполняло комнату гнетущей тишиной.

Арсений Павлович Орлов стоял у глобуса, не сводя глаз с едва заметной царапины. Его палец медленно повторил контур миниатюрной ладьи. Это не могло быть совпадением. Убийца не просто оставил вызов на стене – он отметился здесь, у этого символа мира и власти, который принадлежал его жертве. Насмешка? Или часть некоего ритуала?

Мысли его были прерваны возвращением Зотова. Тот влетел в кабинет, запыхавшийся, с раскрасневшимися от холода щеками, срывая с плеч влажное пальто.

– Арсений Павлович! Новости, одна тревожнее другой!

Орлов медленно повернулся, его лицо оставалось невозмутимым маской.

– Говорите по порядку, Ефим Дорофеевич. Начните с самого важного.

– Самого важного? – Зотов нервно провел рукой по волосам. – Так все важно! Во-первых, инженер Рожков. Нашел его. Он вчера вечером, как нарочно, играл в карты с полдюжиной свидетелей в Английском клубе. С одиннадцати и до четырех утра. Алиби железное.

– Вычеркнем его, – коротко кивнул Орлов. – Продолжайте.

– Банкир Шельга. Тот вообще три недели как в Бад-Наухайме на водах, лечит подагру. Прислал телеграмму, вот. – Зотов швырнул на стол синюю бумажку. – Исключается.

Орлов почувствовал легкое раздражение. Две самые очевидные нити из деловой сферы оборвались, едва успев начаться.

– Что же у нас остается, Ефим Дорофеевич? Балерина?

– А вот с балериной, Арсений Павлович, не все так просто! – глаза Зотова снова загорелись азартом. – Матильда Кшесинская? Нет, не она. Эта – Матильда Осипова, из кордебалета Михайловского. Особа независимая, с характером. Живет не в казенной квартире, а снимает комнату в доходном доме на Фонтанке, живет явно не на балетное жалование. Соседи подтверждают – частенько ее навещал экипаж, похожий на груберовский. Но вот что самое интересное… Вчера вечером у нее был гость.

Орлов насторожился.

– Кто?

– Молодой человек. Высокий, худощавый, в плаще и котеле. Соседка, баба любопытная, видела, как он поднимался. И ушел он, по ее словам, уже за полночь. Где-то около часа.

Время смерти Груберова, по приблизительным оценкам, между одиннадцатью и часом ночи. Тайный посетитель, по словам Федора, пришел после одиннадцати. Совпадение? Вряд ли.

– Описание молодого человека, – тихо проговорил Орлов, – оно не подходит под кого-нибудь из обитателей этого дома?

Зотов задумался.

– Ну… Кирилл Груберов высокий и худой. Но чтобы он к балерине… Возможно. Но зачем ему таиться? Хотя, если отец был против… – он развел руками. – Неясно.

– Что еще? – Орлов снова подошел к столу, его взгляд упал на незаконченное письмо. «В связи с полученными сведениями…»

– Архив, Арсений Павлович! – Зотов вытащил из портфеля потрепанную папку. – Нашел то старое дело. Пять лет назад. Ростовщик Арон-Лейба Шнеерсон. Зарезан в своей конторе. Деньги не тронуты. И на стене… тот же знак. Охра. Дело было закрыто за неимением улик.

Орлов схватил папку, лихорадочно пролистал пожелтевшие листы. Протокол осмотра, схема, показания свидетелей… Ничего. Ни одной зацепки. Убийца и тогда действовал как призрак.

– А насчет старой истории, про того конкурента… – Зотов понизил голос. – Тут пока глухо. Но я нашел одного старого бухгалтера, который работал у Груберова в те годы. Он помнит скандал, но имя того человека – Ипатьев, кажется, Павел Ипатьев – боится вспоминать. Говорит, что после его смерти семья Ипатьевых бедствовала, сын куда-то исчез. Сам бухгалтер чуть ли не крестится, когда говорит об этом.

– Ипатьев, – повторил Орлов, впиваясь в Зотова взглядом. – Это имя. Найди сына. Во что бы то ни стало. Возраст, приметы, все, что можно.

– Слушаюсь! – Зотов вытянулся. – И еще одно… Мелкое, но странное. Пока я опрашивал прислугу, горничная Лидии Григорьевны проговорилась. Сказала, что барышня в последние недели стала очень нервной. Получала какие-то письма. Без подписи. И вчера, перед самым ужином, получила еще одно – и после этого у нее была истерика. Она письмо это сожгла в камине.

Орлов замер. Письма. Угрозы? Шантаж? Или предупреждения? Лидия что-то знала. Или чего-то боялась. Ее ледяное спокойствие во время допроса теперь казалось еще более подозрительным.

В этот момент в дверь кабинета постучали. Вошел жандармский унтер-офицер.

– Господин коллежский асессор, вас просит к себе в апартаменты госпожа Груберова. Говорит, что вспомнила нечто важное.

Орлов и Зотов переглянулись.

– Вызывает к себе, как императрица, – усмехнулся Зотов, когда унтер-офицер вышел.

– И это может быть показателем ее уверенности… или ее страха, – заметил Орлов. – Хорошо. Пойдемте, Ефим Дорофеевич. Послушаем, что еще вспомнила наша скорбящая вдова.

Апартаменты Амалии Груберовой располагались в противоположном крыле особняка. Это была анфилада комнат, обставленных с холодным, безупречным вкусом. Ничего лишнего, ничего уютного. Все говорило о деньгах и жёстком контроле.

Амалия Карловна ждала их, стоя у камина, в котором весело потрескивали дрова. Она была по-прежнему в чёрном, но на этот раз на шее у неё была жемчужная нить, от которой её лицо казалось ещё более бледным и измождённым.

– Господин Орлов, – начала она без предисловий, – я вызвала вас, потому что мой долг – помочь правосудию. Я кое-что вспомнила. Вчера, когда я уходила от мужа после нашей… беседы, в темном конце коридора я заметила тень. Человека. Он стоял неподвижно и смотрел на дверь кабинета.

Орлов почувствовал, как у него учащается пульс.

– Вы можете описать его?

– Это был мужчина. Высокий. В тёмном. Лица я не разглядела, он был в тени. Но… – она замолчала, будто колеблясь.

– Но? – мягко подтолкнул её Орлов.

– Но у меня было ощущение, что я знаю эту фигуру. Очертания… походка… Это был кто-то из дома. Я в этом почти уверена.

– Кто именно? – настаивал Орлов. – Кирилл Григорьевич? Кто-то из слуг?

– Нет! – она резко покачала головой. – Не Кирилл. И не слуга. Это была… другая стать. Другая осанка. Я не могу точно сказать, господин следователь. Но это был не посторонний.

Орлов изучал ее. Она говорила с искренним волнением, но было ли это волнением от воспоминания или от чего-то другого? Не пытается ли она направить его по ложному следу, отведя подозрения от себя и детей?

– Благодарю вас, сударыня, это очень ценное свидетельство, – сказал он, делая вид, что поверил ей. – Мы обязательно учтём это.

Когда они вышли из апартаментов вдовы, Зотов не выдержал:

– Врёт она все, Арсений Павлович! Заметает следы. Сама была у кабинета, сама, может, и ударила, а теперь подбрасывает нам какого-то таинственного незнакомца!

– Возможно, – согласился Орлов. – Но возможно и нет. Она описала того самого «тихого посетителя», о котором говорил Федор. И подтвердила, что он – свой в доме.

Они шли по бесконечному коридору, и Орлов чувствовал, как клубок затягивается все туже. Семья, лгущая и скрывающая тайны. Исчезнувший сын разоренного конкурента. Балерина, связанная и с покойным, и с кем-то из дома. И над всем этим – зловещий символ ладьи, протянувшийся из прошлого в настоящее.

– Ефим Дорофеевич, – остановился Орлов у окна, выходящего в сад. – Сегодня вечером ты отправишься к этой балерине, Матильде Осиповой. Узнаешь все о её вчерашнем посетителе. А я… – он взглянул на темнеющее небо, и его снова сковал знакомый страх перед открытым пространством надвигающейся ночи, – а я поговорю с Лидией Григорьевной. На этот раз без церемоний. Пора перестать скользить по поверхности и начать копать вглубь.

Он повернулся и медленно пошёл по коридору к комнате дочери покойного, чувствуя, как с каждым шагом тень в каменном мешке сгущается, приобретая все более чёткие и опасные очертания.

Глава восьмая

Комната Лидии Григорьевны оказалась непохожей на остальные апартаменты особняка. Здесь не было ни тяжёлой помпезности, ни холодного блеска. Небольшая гостиная, переходящая в будуар, была залита мягким светом нескольких ламп под абажурами цвета старой слоновой кости. Стены, обитые шёлком нежного, выцветшего голубого оттенка, были увешаны акварелями – не модными тогда пейзажами, а странными, почти эскизными изображениями цветов, птиц, ветвей. Воздух пахнет сушёными травами, ладаном и лёгким, почти неуловимым ароматом фиалок. Это было убежище. Личное, тщательно оберегаемое пространство, и, входя сюда, Орлов почувствовал себя нарушителем границ.

Лидия Григорьевна сидела на турецком диване, заложив ногу на ногу. Она была все так же безупречна и холодна, но здесь, в своей крепости, её осанка была чуть менее жёсткой. Рядом с ней на маленьком столике стоял недопитый чай в изящной фарфоровой чашке и лежала раскрытая книга в кожаном переплёте. Она не встала, когда он вошёл, лишь подняла на него свой спокойный, испытующий взгляд.

– Господин следователь, – произнесла она. Её голос прозвучал ровно, но Орлов уловил в нем лёгкую, напряжённую нотку. – Я не ожидала вас в такой час.

– Обстоятельства требуют скорости, Лидия Григорьевна, – ответил Орлов, останавливаясь посреди комнаты. Он не стал проситься в кресло, желая сохранить психологическое преимущество. – И, кажется, вы владеете информацией, которая может быть решающей для расследования для расследования.

– Я уже сказала вам все, что знаю.

– Вы сказали мне то, что сочли нужным. Но есть нюансы. Например, письма.

Он не видел никакой физической реакции – ни вздрагивания, ни изменения цвета лица. Но он почувствовал, как атмосфера в комнате мгновенно изменилась. Воздух стал гуще, наэлектризованнее.

– Какие письма? – спросила она, и её тон оставался ледяным.

– Те, что вы получали в последнее время. Без подписи. Те, что заставляли вас переживать. И одно из которых вы сожгли в камине вчера вечером, перед ужином.

Наступила пауза. Лидия опустила глаза на свои руки, лежавшие на коленях. Пальцы её были идеально спокойны.

– Горничная бывает слишком болтлива, – наконец произнесла она. – Да, я получала анонимные послания. Глупые угрозы. Нестоящие внимания.

– Угрозы? – мягко переспросил Орлов. – Что именно в них было?

– Бессвязный бред. Кто-то пытался меня напугать. Не более того.

– Напугать чем? Смертью? Или разоблачением?

Она резко подняла на него глаза, и в их серой глубине впервые вспыхнул настоящий, живой огонь – не страх, а гнев.

– Что вы хотите сказать, господин Орлов?

– Я хочу сказать, что в этом доме кто-то лжёт. Лжёт мастерски. И чтобы докопаться до правды, мне приходится вскрывать все слои лжи, какими бы личными они ни были. Что было в том письме, Лидия Григорьевна? Тот, что вы сожгли.

Она встала и подошла к камину, повернувшись к нему спиной. Её фигура в простом платье казалась хрупкой и одновременно невероятно жёсткой.

– Там был… знак, – прошептала она так тихо, что он едва расслышал. – Тот самый. Ладья.

Орлов почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Убийца связывался с ней. Предупреждал? Запугивал?

– И что ещё? Там были слова?

– Да, – она обернулась, и теперь её лицо выдавало внутреннюю борьбу. – Там было написано: «Он будет первым. Твоя очередь плыть».

«Он будет первым. Твоя очередь плыть». Угроза не только отцу, но и ей. Почему?

– Лидия Григорьевна, – голос Орлова стал ещё тише, почти доверительным. – Кто мог желать зла и вашему отцу, и вам? Что связывает вас с этой старой историей?

– Я не знаю! – в её голосе прозвучала отчаянная искренность. – Я не знаю никакой старой истории! Я лишь… я лишь знаю, что отец в последние недели был неспокоен. Он получал похожие письма. Он смеялся над ними, называл их блажью сумасшедшего. Но… он был настороже. Усилил охрану. Он что-то знал, но не говорил никому.

– А ваша мать? Брат? Они в курсе этих писем?

– Нет! – её ответ прозвучал слишком быстро и резко. – Я никому не говорила. Не хотела пугать мать. А Кирилл… он и так слишком впечатлительный.

Орлов понял, что она снова уходит в оборону. Он решил сменить тактику, ударить с другой стороны.

– Лидия Григорьевна, простите за бестактность, но ваш брат вчера вечером покидал дом?

Она замерла, её глаза расширились от удивления.

– Кирилл? Нет… то есть, я не знаю. Он сказал, что будет в бильярдной…

– А вы уверены, что он там был все время?

Она молчала, и по её лицу было видно, что нет, не уверена.

– И ещё один вопрос, – наставал Орлов. – О вашем покойном отце и… о его увлечениях. О балерине Матильде Осиповой.

На этот раз удар достиг цели. Лидия побледнела так, что губы её побелели. В её глазах вспыхнула такая жгучая ненависть, что Орлов был почти физически отброшен этой волной эмоций.

– Эта… тварь, – прошипела она, и её ледяной покров окончательно рухнул, обнажив раненую, яростную женщину. – Да, он содержал её. И она этим кичилась. Она звонила сюда, писала ему… А недавно она стала писать и мне.

Орлов едва дышал.

– И что она писала вам?

– Она… она угрожала рассказать всем некий секрет. Говорила, что знает правду о моем отце, которая унизит нашу семью. Требовала, чтобы я уговорила отца… жениться на ней. Смешно, не правда ли? – её голос сорвался на крик. – Она мечтала стать госпожой Груберовой!

Это была новая, совершенно неожиданная нить. Балерина, которая не просто любовница, а шантажистка, претендующая на брак. И она связывалась с дочерью своей жертвы.

– И вы не сказали об этом отцу?

– Сказала! – Лидия с силой сжала ручку кресла, её костяшки побелели. – Он рассмеялся мне в лицо. Сказал, что сам разберётся с этой авантюристкой. Видимо, не разобрался.

Орлов смотрел на неё, и кусочки пазла начинали сдвигаться в его голове, образуя новую, пугающую картину. Убийца – не обязательно мститель из прошлого. Это мог быть кто-то, кого Груберов довёл до отчаяния своим высокомерием и жестокостью в настоящем. Его собственная дочь, доведённая до бешенства его пренебрежением и угрозой скандала? Или сын, вступивший в связь с любовницей отца и ставший орудием в её руках? Или сама балерина, понявшая, что её мечты о богатстве рухнули?

– Лидия Григорьевна, – сказал он, возвращаясь к главному. – Этот знак ладьи… Вы уверены, что никогда не видели его раньше? Может, в детстве? В бумагах отца?

Она устало провела рукой по лбу, и внезапно её глаза остановились на одной из акварелей на стене. На ней была изображена одинокая птица на ветке, а на заднем плане, едва намеченные, – вода и силуэт лодки.

– Боже мой… – прошептала она. – Эта картина… ее нарисовала моя мать. Много лет назад.

Орлов подошёл ближе. Да, контуры лодки были едва заметны, стилизованы, но сходство с тем знаком, что был на стене в кабинете, было пугающим.

– Ваша мать… – переспросил он, чувствуя, как почва уходит у него из-под ног.

Но ему не суждено было получить ответ. В этот момент дверь в комнату распахнулась, и на пороге возникла фигура Амалии Груберовой. Ее лицо было искажено гневом.

– Лидия! Что это значит? Что он здесь делает? – её взгляд перешёл с дочери на Орлова, и в нем читалась ярость, смешанная с паникой. – Господин следователь, я требую объяснений! Вы не имеете права допрашивать мою дочь без моего присутствия!

Орлов медленно повернулся к ней. Он видел не просто разгневанную мать. Он видел женщину, которая боится. Боится того, что может сказать её дочь.

– Сударыня, – сказал он с ледяной вежливостью, – я выполняю свою работу. И, кажется, мы только что подошли к самому интересному. Ваша дочь вспомнила одну из ваших старых картин. С изображением ладьи.

Амалия Груберова замерла. Ее взгляд скользнул по акварели, и в её глазах мелькнуло нечто неуловимое – признание? Ужас? Затем её лицо снова стало каменным.

– Детские рисунки, господин следователь, – отрезала она. – Не более. Лидия, ты нездорова. Тебе нужно отдыхать. А вы, господин Орлов, покиньте нас.

Орлов понимал, что на сегодня все. Он сделал лёгкий поклон и вышел, оставив мать и дочь в напряжённом, молчаливом противостоянии. Спускаясь по лестнице, он чувствовал, что затронул что-то очень важное, очень глубоко запрятанное. Семейная тайна, уходящая корнями в прошлое. И ключ к ней, возможно, лежал в той самой старой истории с конкурентом Груберова, Ипатьевым. И в балерине, которая знала какой-то секрет.

Ему нужно было найти сына Ипатьева. И нужно было срочно поговорить с самой Матильдой Осиповой. Ночь обещала быть долгой.

Глава девятая

Вечер окончательно вступил в свои права, когда Зотов, закутавшись в поношенное пальто, вышел из особняка Груберова. Фонари на набережной зажглись, отражаясь в чёрной, неподвижной воде Невы дрожащими жёлтыми пятнами. Воздух был холодным и влажным, пробирающим до костей. Ефим, однако, почти не чувствовал холода – его согревал азарт погони.

Доходный дом на Фонтанке, где обитала Матильда Осипова, оказался типичным для Петербурга – массивным, угрюмым, с грязноватым подъездом и запахом дешёвой еды, капусты и мышей. Квартира балерины находилась на третьем этаже. Зотов, поднимаясь по скрипучим лестницам, ощущал на себе любопытные взгляды из приоткрытых дверей. Здесь все знали всех, и появление незнакомца в дешёвом, но официального вида пальто не осталось незамеченным.

Он постучал в дверь, обозначенную потёртой медной цифрой. Некоторое время внутри царила тишина, затем послышались лёгкие шаги. Дверь приоткрылась на цепочку, и в щели показался глаз – большой, тёмный, подведённый даже в такой поздний час.

– Кто там? – голос был низким, с лёгкой хрипотцой, неожиданным для хрупкой фигуры, которую угадывал Зотов.

– Ефим Зотов, околоточный надзиратель. По делу Груберова. Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Глаз в щели сузился.

– Уже были ваши. Всё сказала.

– Я не из тех, – настаивал Зотов, пытаясь заглянуть внутрь. – Это официальный допрос. Вы можете пустить меня, или мы продолжим в участке. Выбор за вами.

Последовала пауза, затем цепочка с лязгом упала. Дверь открылась, пропуская его в небольшую, но уютную прихожую. Матильда Осипова оказалась невысокой, тоненькой, с острым, нервным лицом и пышными тёмными волосами, уложенными в небрежный узел. На ней был роскошный, явно не по средствам кордебалета, шёлковый халат с вышитыми драконами. Она выглядела усталой и настороженной.

– Говорите, – бросила она, не предлагая пройти дальше.

– Вчера вечером, примерно с десяти и до часа ночи, у вас был гость, – начал Зотов, доставая записную книжку. – Молодой человек, высокий, худощавый. Кто это?

Матильда усмехнулась, коротко и беззвучно.

– У меня бывает много гостей. Я не помню каждого.

– Этот – помните. Его видели. И он был здесь как раз в то время, когда убили Григория Семёновича Груберова.

При упоминании убийства её безупречная маска дрогнула. В глазах мелькнул страх.

– Я… я не знаю, о чём вы. Григорий… это ужасно. Но ко мне это не имеет отношения.

– Имеет, – твёрдо сказал Зотов. – Потому что этот молодой человек мог быть его убийцей. Или свидетелем. И если вы будете скрывать его, вас обвинят в соучастии.

Он блефовал, но блеф сработал. Матильда побледнела.

– Вы не понимаете… – прошептала она. – Он… он не мог этого сделать.

– Значит, вы знаете, кто он? – ухватился Зотов.

Она закусила губу, борясь с собой.

– Его зовут Виктор. Я не знаю фамилии. Он… он приходил ко мне несколько раз. Говорил, что хочет помочь мне.

– Помочь? В чём?

– Григорий… Груберов обещал мне многое. Но не выполнял. Он смеялся надо мной. Виктор сказал, что он может заставить Груберова выполнить обещания. Что у него есть на него власть.

Зотов почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Власть? Шантаж?

– Какая власть? Что он знал?

– Я не знаю! – воскликнула Матильда, и в её голосе послышались слёзы. – Он не говорил! Только что-то о старом долге. О чём-то, что случилось давно. Он показывал мне какой-то старый документ, письмо, но я не рассмотрела. Говорил, что с его помощью мы заставим Григория жениться на мне. А вчера… вчера он пришёл взволнованный. Сказал, что сегодня всё решится. И ушёл. Больше я его не видела.

Виктор. Старый долг. Документ. Всё сходилось на сыне Ипатьева. Но почему он связался с балериной? Чтобы использовать её в своих целях? Или между ними было что-то большее?

– Опишите его подробнее, – потребовал Зотов. – Приметы. Во что был одет.

Пока Матильда, запинаясь и путаясь, описывала молодого человека, Зотов лихорадочно соображал. Описание сходилось с тем, что дала соседка. Высокий, худой, тёмные волосы, глаза серые, нос с горбинкой. Одет был скромно, но чисто – тёмный плащ, котелок.

– И ещё… – вдруг добавила Матильда, – у него на левой руке, на тыльной стороне ладони, был шрам. Маленький, белый, в форме полумесяца.

Зотов тут же занес примету в книжку. Это была уникальная деталь. Теперь у них был конкретный человек для розыска. Виктор, возможно, Ипатьев, со шрамом в виде полумесяца на руке.

Поблагодарив балерину и пригрозив ей скорым повторным визитом, Зотов выскочил на улицу. Ему нужно было срочно доложить Орлову. Они наконец-то вышли на живого следа.

Тем временем Арсений Павлович Орлов находился в своей крепости – кабинете на Гороховой. Перед ним на столе лежали две папки. Первая – дело об убийстве ростовщика Шнеерсона. Вторая – всё, что удалось собрать по биографии Груберова за последние двадцать лет, в частности, о периоде становления его бизнеса.

Лампа под зелёным абажуром отбрасывала концентрированный свет на разложенные бумаги, оставляя углы комнаты в глубокой тени. Орлов, преодолевая усталость и назойливое чувство тревоги, вгрызался в документы. Он искал связь. Любую зацепку.

И он нашёл её. В отчётности одной из первых компаний Груберова, датированной 1893 годом, он обнаружил запись о выплате некой значительной суммы некому П.В. Ипатьеву. Спустя три месяца в тех же документах появилась запись о покупке доли Ипатьева в предприятии по цене, вдесятеро меньшей её реальной стоимости. А ещё через два месяца – короткая заметка в газете «Правительственный вестник» о том, что коммерции советник Павел Васильевич Ипатьев скоропостижно скончался. Официальная причина – сердечный приступ.

Орлов откинулся на спинку стула. Всё сходилось. Груберов разорил Ипатьева, вынудил продать долю за бесценок, и вскоре тот умер. Самоубийство? Или убийство, замаскированное под естественную смерть? Семья, оставшись без средств, исчезла. А сын, Виктор Ипатьев, вырос с одной мыслью – о мести.

Но почему он ждал так долго? И почему начал именно сейчас? И главное – как ему удалось проникнуть в хорошо охраняемый особняк и бесследно исчезнуть?

Орлов снова взял в руки папку с делом Шнеерсона. Ростовщик. Что связывало его с Груберовым? Он начал листать показания свидетелей. И один из них, сосед Шнеерсона, упомянул, что незадолго до убийства к ростовщику приходил молодой человек, «выглядевший как студент или приказчик». Описание было смутным, но… высокий, худощавый.

И тогда Орлов увидел её. Маленькую, едва заметную пометку на полях протокола, сделанную чьей-то небрежной рукой. Всего одно слово: «Ипатьев».

Следователь, вёл то дело, по какой-то причине заподозрил связь, но не развил её. Возможно, не придал значения. А может, его отстранили от дела.

Орлов встал и подошёл к окну. Ночь была тёмной, беззвёздной. Где-то в этом городе, в этой сырой и холодной тьме, скрывался Виктор Ипатьев. Он был близок. Очень близок.

В кабинет ворвался запыхавшийся Зотов. Его глаза горели.

– Арсений Павлович! Я нашёл! Балерина всё рассказала!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.