Александр Антонов
Стеклянное Море

Пролог: Нулевая точка

Звук пришёл первым. Не звонок, не вибрация, а именно звук – щелчок, затем шипение цифровой пустоты, и наконец – её голос. Он всегда ставил беззвучный режим, чтобы внезапные уведомления не вырывали его из хрупкого равновесия дня. Но для неё он сделал исключение. Её сообщения прожигали тишину.

Ави не двигался. Его пальцы, лежавшие на кожистой обивке подлокотников инвалидной коляски, дрогнули, но не более того. Сорок восемь лет. Сорок восемь лет он прожил в этом теле, которое с годами не становилось ни более послушным, ни более привычным. Оно было как чужой скафандр, громоздкий и неудобный, из которого он никак не мог выбраться.

Голос Лейлы заполнил комнату. Он был тихим, прерывистым, словно её лёгкие, слабые от рождения, не могли выдать нужный объём воздуха, чтобы донести слова до микрофона. Но в этой слабости была такая сила, от которой сжималось его собственное, относительно здоровое сердце.

«Сегодня ночью я буду смотреть на луну.»

Пауза. Он услышал, как она переводит дух, короткий, свистящий вдох.

«Представь, что твоя рука держит мою.»

Тишина. Сообщение оборвалось. Ави закрыл глаза. Он представил. Он представил её руку – тонкую, с длинными пальцами художницы, которые она едва могла контролировать, но которые творили на экране планшета дивные, хаотичные миры. Он представил, как его собственная ладонь, сильная, с проступающими венами, но неспособная застегнуть пуговицу на рубашке, накрывает её руку. Тепло. Вес. Спокойствие.

Он посмотрел на свои пальцы, лежавшие неподвижно. Они могли быстрее молнии пробегать по клавишам, вылавливая чужие ошибки, строя безупречные предложения. Они могли управлять джойстиком коляски с хирургической точностью. Но они не могли сделать этого простейшего жеста – протянуться и коснуться.

Смартфон лежал на специальном держателе, привинченном к коляске. Он наклонил голову, поднес подбородок к сенсорной панели, которая заменяла ему мышь, и с трудом, буква за буквой, напечатал ответ. Это заняло несколько минут.

«Моя рука уже держит твою.»

Он отправил и откинулся на спинку. Комната погрузилась в привычную ему тель-авивскую тишину – приглушённый гул кондиционера, отдалённый гулок с улицы, доносящийся сквозь стеклопакет. Камера его сознания медленно отъезжала, как в финале грустного фильма. Он оставался один в своей современной, функциональной клетке – стерильной квартире с поручнями, широкими дверями и низкими столами. За огромным окном, доходившим до пола, простиралось Средиземное море. Сегодня оно было спокойным, почти стеклянным, цвета жидкого бирюзового мрамора. Оно было прекрасным, этим морем. И абсолютно равнодушным. Оно не знало ни о его отчаянии, ни о её слабости. Оно просто было. И разделяло их.

Глава 1. Ави: Геометрия беспомощности

Его жизнь была выстроена по законам неевклидовой геометрии, где кратчайшим расстоянием между двумя точками была не прямая, а дуга, огибающая препятствие. Проснуться в семь ноль-ноль. Дождаться, пока Цви поможет ему перебраться с кровати в коляску. Утренний туалет – унизительный, отлаженный до автоматизма балет из двух человек, где он был пассивной куклой. Завтрак. Потом – рабочий день, длящийся ровно столько, сколько Цви был на своей работе.

Его мир был квадратным. Квадрат спальни. Квадрат гостиной, превращенной в кабинет. Квадрат экрана монитора. И квадрат окна, в которое он смотрел, как другие смотрят телевизор. За окном жизнь двигалась, изгибалась, сталкивалась. Он же был точкой. Неподвижной точкой в центре рутины.

Цви, его старший брат на семь лет, был и его опорой, и его тюремщиком. Это Ави понимал совершенно отчётливо. Цви был человеком-стеной. Стена защищала от ветра, но она же не давала увидеть горизонт. В восемь утра Цви, уже пахнущий дезодорантом и кофе, вкатывал в спальню коляску.

– Подъём, – говорил он без особой интонации. Это была не просьба, не команда, а констатация факта.

Цви был крупным, грузным мужчиной, чья собственная жизнь, казалось, происходила где-то на периферии, за пределами обязанностей по отношению к брату. Его лицо было испещрено морщинами усталости, а в глазах жила тихая, неприкаянная ярость. Ярость на судьбу, на работу, на неблагодарного брата, на самого себя за эту ярость.

Перемещение с кровати было самым сложным актом дня. Цви наклонялся, обхватывал его под мышки, его дыхание становилось тяжёлым. Ави старался помочь, напрягая те мышцы, что ещё слушались, но это было похоже на попытку сдвинуть гору мысленным усилием. На мгновение он зависал в воздухе – беспомощный, взрослый ребёнок, – а потом грузно опускался в коляску. Молчание в этот момент было густым, как смола.

– Спасибо, – говорил Ави.

– Не за что, – отмахивался Цви. Всегда «не за что».

Работа Ави была его спасением и его иллюзией. Он был корректором в удалённом издательстве, которое специализировалось на академических трудах. Его мир был миром текстов. Он ловил опечатки, выверял запятые, приводил хаос мыслей в грамматический порядок. Его пальцы, эти неуклюжие и капризные инструменты в реальном мире, на клавиатуре преображались. Они становились точными, быстрыми, почти элегантными. Они танцевали танец логики и правил. В этом цифровом пространстве он был полновластным хозяином, богом маленькой вселенной, состоящей из букв.

Но за пределами клавиатуры его поджидало отчаяние бытовой беспомощности. Оно приходило днём, около трёх, когда жажда начинала сверлить горло. Электрический чайник стоял на кухне, в пяти метрах от него. Доступный, но недосягаемый, как остров за штормовым морем. Он мог доехать до кухни. Он мог упереться рукой в столешницу и поднять себя. Но он не мог одновременно удерживать равновесие, наливать воду в чашку и опускать пакетик чая. Это была задача для троих рук. У него было только две, и одна из них была занята тем, что не давала ему рухнуть на пол.

Он смотрел на чайник, и его охватывала волна такой бессильной ярости, что ему хотелось кричать. Он, человек, способный понять сложнейшие философские тексты, был побеждён бытовым прибором. Он чувствовал себя умом, запертым в камере-теле. И самым страшным было то, что тюремщик был не злым. Он был уставшим. И он должен был скоро вернуться.

Окно было его другим спасением. Он мог часами смотреть на море. Сегодня оно было другим, не таким, как вчера. Вчера оно было рябым от белых барашков, а сегодня – гладким и ленивым. Он думал о Лейле. Он представлял, что где-то там, на южной кромке этого самого моря, она сидит у своего окна и смотрит на ту же воду. Их разделяли сотни километров, война, политика, религия. Но они смотрели на одно море. Это была их первая, самая главная точка соприкосновения.

Мир Лейлы измерялся в шагах. Не в километрах, не в милях, а в шагах. От кровати до стула – три шага. От стула до туалета – пять. От туалета до окна, выходящего во внутренний дворик их старого дома в Триполи, – семь. Каждый шаг был сражением. Каждый – победой.

Ей было сорок два. Её тело, измученное детским церебральным параличом, с годами не становилось добрее. Мышцы были слишком напряжены или слишком слабы, суставы болели по ночам, а лёгкие отказывались наполняться воздухом до конца. Но она могла ходить. Держась за стену.

Стена в её комнате была её картой, её опорой, её спутником. Она знала каждую её трещину, каждую шероховатость штукатурки под своими пальцами. Эти прикосновения были её способом ощущать мир тактильно. Стена была холодной утром и тёплой вечером, когда солнце нагревало внешнюю сторону дома.

Её мать, Фатима, была её единственной связью с внешним миром. Когда-то Фатима была красавицей. На старых пожелтевших фотографиях, хранившихся в комоде, была улыбающаяся женщина с густыми чёрными волосами и огнём в глазах. Сейчас от той красоты остались лишь тени – гордый постав головы, красивые кисти рук. Но лицо было измождённым, испещрённым морщинами, которые прочертили не годы, а забота. Бесконечная, изнурительная забота о дочери, которая никогда не станет самостоятельной.

– Лейла, пора есть, – голос Фатимы был тихим, но твёрдым. Она входила в комнату, неся тарелку с едой. Её движения были экономными, будто она берегла энергию для следующей, неизбежной задачи.

Лейла наблюдала, как мать стареет. Это было самым мучительным. Видеть, как её опора начинает давать трещины. Фатима стала медленнее подниматься по лестнице, чаще присаживаться отдохнуть, её дыхание сбивалось, когда она помогала Лейле подняться после падения. Лейла понимала: скоро некому будет помочь ей самой. Эта мысль была холодным ужасом, тихим и всепоглощающим.

Её тайным миром был планшет. Он лежал под её матрасом, как запретный плод. Когда Фатима уходила на рынок или ложилась спать, Лейла доставала его. Её пальцы, не слушавшиеся её при ходьбе, на сенсорном экране обретали странную цель. Она не могла держать кисть, но стилус, зажатый в кулаке, становился продолжением её воли. Она рисовала. Яркие, сумасшедшие абстракции. Взрывы цвета, которые были криком её души. На её картинах не было ни намёка на блёклые стены её комнаты, на пыль Триполи, на серость её будней. Там были галактики, рождающиеся в вихре мазков, невиданные существа из света и тени, бешеные танцы линий. Это был её побег. Её единственная настоящая свобода.

Однажды, после особенно трудного дня, когда она не смогла дойти до туалета и упала, распластавшись на холодном кафеле, она залезла в закрытую группу. Это было её второе тайное убежище. Место, где её понимали без слов.

Группа называлась «Маленькие победы». Это было сообщество для людей с ДЦП со всего Ближнего Востока, тщательно модерируемое, скрытое от посторонних глаз. Место, где можно было быть уязвимым, не боясь осуждения.

Ави редко писал первым. Он mostly читал. Читал о том, как кто-то в Каире впервые сам держал ложку. Как кто-то в Бейруте смог проехать на коляске по улице, не развернувшись из-за высокого бордюра. Это были истории не о героизме, а о выживании. О крошечных триумфах над собственным телом.

В тот день он чувствовал себя особенно подавленным после ссоры с Цви из-за невынесенного мусора. Он написал: «Сегодня сам доехал до почтового ящика на первом этаже и обратно. Лифт не работал. Подумал, что умру от напряжения в подъезде. Но доехал.»

Он не ожидал ответа. Но он пришёл через несколько минут.

Никнейм – «Leyla.Tripoli». Сообщение: «А я сегодня сделала три шага от кровати до стула без поддержки. Рухнула на него, как мешок с костями, и чуть не опрокинула его. Но это была моя победа. Мы с тобой сегодня покорили свои Эвересты.»

Он улыбнулся. Впервые за несколько дней. «Эвересты» – это было точно.

Их диалог начался с поддержки, перешёл в шутки над абсурдностью их ситуаций («Ты тоже ненавидишь, когда люди говорят «давай, соберись!», как будто я просто ленюсь?»), а затем погрузился в нечто большее. Они стали говорить по ночам, когда тишина в их городах становилась особенно глубокой.

Они обнаружили, что их умы – идеальные зеркала. Он рассказывал ей о книгах, которые правил, о философских концепциях, которые вычитывал между строк скучных диссертаций. Она рассказывала ему о звёздах, которые видела из своего дворика, о том, как училась различать планеты и созвездия, чтобы её мир стал больше. Они оба любили море. Он – бурное, солёное, пахнущее водорослями и свободой. Она – спокойное, тёплое, пахнущее древностью и далёкими путешествиями.

Он никогда не встречал женщину, которая понимала бы его с полуслова. Она никогда не встречала мужчину, который видел бы в ней не больную Лейлу, а ум, личность, душу.

– Ты знаешь, – написал он однажды глубокой ночью, – иногда мне кажется, что моё тело – это просто плохой интерфейс между мной и миром. А ты – тот, кто понял, как взломать систему.

Она ответила не сразу. Потом пришло сообщение: «Для меня ты – голос из-за стены. Самой толстой стены в мире. И я благодарна, что ты нашёл в ней трещину.»

Они нашли друг друга. Два острова в океане одиночества, которые внезапно обнаружили, что соединены подводным хребтом общих мыслей, общих болей, общей надежды.

Глава 2. Ави: Анатомия одного жеста

Жажда подкралась к нему, как вор, выбрав самый уязвимый момент – глубокий полдень, когда солнце стояло в зените и даже тени прятались, прижавшись к стенам. Комната была залита слепящим светом, но внутри Ави всё сжималось в холодный, тёмный комок.

Он только что закончил правку главы о постмодернистской деконструкции текста. Слова «тело как текст» и «текст как тело» мелькали перед глазами, вызывая горькую усмешку. Его собственное тело отказывалось быть прочитанным, оно было герметичным, неподдающимся деконструкции объектом. И теперь оно требовало воды.

Чайник. Белый, пластиковый, с синей кнопкой. Он стоял на кухонной столешнице, специально опущенной на несколько сантиметров ниже стандартной. Пять метров. Пять метров гладкого ламината, которые для него были длиннее марафонской дистанции.

Ави вздохнул, звук вышел сдавленным, сиплым. Он отъехал от стола, развернул коляску. Моторчик тихо взвизгнул. Он подъехал к кухне, упёрся колёсами в специальный порожек, не дававший им откатываться назад. Дальше – ручная работа.

Он придвинулся вплотную к столешнице, упёрся в неё левым локтем, перенося вес. Правая рука, более сильная и послушная, потянулась к чайнику. Он был полным. Цви, по обыкновению, наполнил его с утра. Это маленькое проявление заботы, которое обычно оставалось незамеченным, сейчас вызвало у Ави приступ стыда. Он был благодарен, но благодарность тонула в море собственного бессилия.

Он поставил чайник на ближайшую конфорку, нажал кнопку. Шипение, нарастающий гул. Звук надежды. Пока вода грелась, он проделал обратный манёвр: отъехал, подъехал к шкафу с посудой. Дотянуться до чашки было проще. Он взял свою любимую, массивную керамическую, ту, что не так легко опрокинуть.

Вернулся к столешнице. Чайник уже замолкал, издавая победный щелчок. Самое сложное.

Он снова упёрся локтем, взял чайник правой рукой. Он был тяжёлым. Рука дрогнула. Он прижал локоть левой руки к столешнице так, что кость заныла от давления, стабилизировал положение. Медленно, сантиметр за сантиметром, стал поднимать чайник, подносить к чашке.

В этот момент его тело предало его. Мышцы спины, которые должны были держать корпус в стабильном положении, внезапно сдали. Резкая, стреляющая боль пронзила поясницу. Он инстинктивно дёрнулся. Кипяток из носика чайника хлестнул мимо чашки, на столешницу, на его брюки. Обжигающая волна проступила через ткань.

Он ахнул, не от боли, а от ярости. Чистой, животной ярости. Он с силой швырнул чайник обратно на столешницу. Пластик грохнулся, отскочил и упал на пол, оставляя за собой мокрый след.

Тишина. Только тяжёлое, прерывистое дыхание Ави и тиканье часов на стене. Он сидел, смотря на лужу на полу, на пустую чашку, на своё мокрое, горящее бедро. Унижение было острее физической боли. Оно подступало к горлу едким комом.

Он отъехал, развернулся и поехал прочь, оставив за собой последствия своего поражения. Он подъехал к окну, смотря на море. Сегодня оно казалось ему не равнодушным, а насмешливым. Бескрайняя, свободная стихия, подчёркивающая его заточение.

Через час вернулся Цви. Ави услышал, как щёлкнул замок, как брат снял туфли, тяжёлые шаги в прихожей. Потом шаги замерли на пороге кухни.

Ави не оборачивался. Он знал, что Цви видит: лужу на полу, валяющийся чайник, пустую чашку.

Послышались размеренные движения. Цви не сказал ни слова. Скрип открывающегося шкафа, шипение воды из-под крана, новый чайник, который ставят на конфорку. Звук, который Ави ненавидел.

Через несколько минут Цви вошёл в гостиную. В его руке была кружка с чаем. Он поставил её на стол рядом с Ави, на специальную силиконовую подставку, чтобы не поцарапать.

– Обжёгся? – спросил Цви. Его голос был ровным, безразличным.

– Нет, – солгал Ави.

Цви взглянул на его мокрые брюки, но ничего не сказал. Он повернулся, чтобы уйти.

– Цви.

Брат остановился, не оборачиваясь.

– Я… Извини. За чайник.

Цви медленно повернулся. Его лицо было маской усталости.

– Чайник куплю новый. Сломал что-нибудь ещё?

В этом вопросе не было заботы. Был инвентарь. Учёт поломок.

– Нет.

– Хорошо.

Цви ушёл в свою комнату. Дверь закрылась негромко, но для Ави этот звук был громче любого хлопка.

Он посмотрел на пар, поднимающийся из кружки. Чай был заварен правильно, крепкий, с двумя пакетиками, как он любил. Этот идеальный чай был самым страшным упрёком. Он был символом всей их жизни – Цви безропотно исправлял последствия его беспомощности, а Ави был вынужден эту беспомощность принимать, ненавидя и себя, и брата за эту вынужденность.

Он взял смартфон. Его пальцы дрожали. Он открыл чат с Лейлой. Он хотел излить ей всё: свою ярость, своё унижение, свою ненависть к этому телу, к этой жизни, к самому себе.

Но он не мог. Он не мог обременять её этим. Её мир был ещё хрупче. Вместо этого он напечатал:

«Сегодня море похоже на расплавленное стекло. Кажется, если дотронуться, можно обжечься. Как ты?»

Ответ пришёл почти сразу. Голосовое сообщение.

Он прислонил телефон к уху. Её голос, тихий, с характерным свистящим звуком на вдохе, наполнил его. Она рассказывала, что сегодня видела из своего окна – соседский кот пытался поймать ящерицу, но промахнулся и с таким достоинством уселся умываться, будто так и было задумано. Она смеялась. Её смех был похож на звон хрустальных колокольчиков, едва слышный, но от этого ещё более драгоценный.

И вся его ярость, всё отчаяние постепенно отступили, сменившись странным, щемящим спокойствием. Она не спрашивала, что случилось. Она просто делилась с ним кусочком своего мира. И этого было достаточно, чтобы его собственный мир перестал казаться такой уж прочной тюрьмой.

«Этот кот, наверное, мастер дзен», – напечатал он в ответ, и на его губах появилась улыбка.

В этот момент он понял, что их любовь – это не романтическая сказка. Это спасательный плот, брошенный друг другу из тонущих кораблей их жизней. И пока этот плот был на плаву, можно было дышать. Можно было жить.

Глава 3. Лейла: География тишины

Тишина в доме после отъезда матери в больницу была иного качества. Раньше она была наполнена её присутствием – скрипом половицы на кухне, шепотом молитв, запахом тмина и мяты, доносившимся из кастрюль. Теперь тишина оседала густой, тяжёлой пылью, в которой плавали только звуки её собственного тела: свист вдоха, стук костяшек пальцев о стену, когда она перемещалась, назойливое тиканье старых часов в гостиной, доносившееся сквозь приоткрытую дверь.

Фатима лежала в палате городской больницы, её перелом оказался сложным, требующим операции, которой они не могли себе позволить. Её перевели в отделение длительного ухода, и Лейла осталась под присмотром соседки, старой Ум Ахмед, которая заглядывала дважды в день, чтобы принести еду и помочь ей добраться до туалета.

Эти визиты были для Лейлы новым унижением. Ум Ахмед была доброй, но грубой, её забота была функциональной, лишённой нежности материнских рук. Она говорила громко, будто Лейла была глухой, а не слабой, и её прикосновения были резкими, будто она поправляла мебель, а не человека.

«Держись, девочка, – бубнила она, поднимая Лейлу с кровати. – Аллах даст, мать встанет. А пока терпи.»

Терпеть. Это стало её новой работой. Терпеть одиночество. Терпеть беспомощность. Терпеть молчаливое осуждение в глазах соседки, которая, Лейла это чувствовала, считала её обузой.

Её планшет, некогда окно в другой мир, теперь чаще лежал под матрасом мёртвым грузом. Она боялась включать его. Боялась увидеть сообщения от Ави, полные надежды и планов, которые теперь рассыпались в прах. Как она могла рассказать ему, что её Эверест, который она с таким трудом покоряла, превратился в непроходимую пропасть? Что её мир, и без того крошечный, сжался до размеров кровати и стула у окна?

Но однажды ночью, когда тиканье часов стало невыносимым, а темнота за окном показалась абсолютной, она всё же достала его. Батарея была почти пуста. Она подключила зарядное устройство, и тусклый свет экрана озарил её лицо.

Там ждало его сообщение. Не вопрос, не упрёк, не план. Просто слова.

«Сегодня правил текст о древних мореплавателях. Они ориентировались по звёздам, не имея карт. Просто плыли, веря, что земля где-то есть. Я подумал о нас. Мы – как те мореплаватели. Только нашими звёздами стали точки доступа Wi-Fi, а нашим океаном – эта цифровая пустота.»

Она не сдержала рыдания. Тихие, беззвучные, от которых сводило живот и перехватывало дыхание. Она прижала планшет к груди, чувствуя его холодный пластик через тонкую ткань ночной рубашки. Он был там. На другом берегу. В своём стеклянном мире, таком же неуютном, как и её собственный. И он всё ещё верил. Даже когда её вера иссякла.

Она не стала писать. Она включила камеру, направила её на своё лицо, освещённое лишь голубоватым свечением экрана, и нажала кнопку записи. Она не плакала. Она просто смотрела в объектив, позволив ему увидеть всё: тени под глазами, осунувшиеся щёки, немой вопрос в глазах.

«Мама упала, – прошептала она, и голос её сорвался на первом же слове. Она сделала паузу, собралась с силами. – У неё перелом. Она не вернётся скоро. А может, и не вернётся совсем такой, как была. Я одна. Понимаешь? По-настоящему одна.»

Она перевела камеру, показала свою комнату – кровать, стену, до которой можно дотронуться, не вставая, тёмный прямоугольник окна.

«Вот мой мир, Ави. Весь. Три шага в длину, четыре в ширину. И мне некуда из него деться. Наш Стамбул… наш Стамбул был для меня как другая галактика. Я думала, я смогу. Я действительно думала, что смогу дойти… ну, ты понимаешь. Доехать. Но я не могу. Я не могу даже дойти до кухни, чтобы принести себе стакан воды.»

Она снова повернула камеру на себя. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их.

«Я не хочу, чтобы ты меня ждал. Я не хочу быть ещё одной клеткой в твоей жизни. Ты заслуживаешь большего. Настоящего прикосновения. Настоящей руки.»

Она закончила запись и отправила, не прослушивая. Потом отключила планшет и уткнулась лицом в подушку, в которую годами впитывались запахи её болезни и её мечтаний.

Ответ пришёл не через минуты, а через час. Не текст. Не голос. Видеозвонок.

Она содрогнулась. Они редко звонили по видео, это было слишком интенсивно, слишком реально. Она провела рукой по лицу, попыталась пригладить волосы, но это было бессмысленно. Она приняла вызов.

На экране возникло его лицо. Он был у себя в гостиной, за его спиной – огромное окно и ночное море, усыпанное бликами огней Тель-Авива. Его глаза были красными от бессонницы, но взгляд – твёрдым.

«Послушай меня, – сказал он без предисловий. Его голос был низким и властным, не оставляющим пространства для возражений. – Ты только что показала мне самый страшный страх, который живёт во мне с тех пор, как я себя помню. Страх быть брошенным в четырёх стенах наедине с собой. И знаешь что? Ты только что доказала, что ты сильнее его.»

Он помолчал, давая ей впитать слова.

«Ты думаешь, я не знаю, что такое клетка? Моя клетка – это моё тело. Оно не подчиняется мне. Оно предаёт меня каждый день. Я могу упасть, пытаясь поднять с пола упавшую ручку. Я могу обжечься кипятком, пытаясь сделать чай. Я ненавижу его. Иногда я ненавижу его так сильно, что мне хочется разбить все зеркала в этой квартире.»

Он сделал паузу, перевел дух.

«Но когда я разговариваю с тобой, эта ненависть уходит. Потому что ты – единственный человек, который видит не тело. Ты видишь меня. Тот самый разум, который заперт в этом негодном скафандре. И для меня ты – не девушка, которая с трудом ходит. Ты – Лейла. Художница, которая рисует вселенные. Женщина, которая смеётся над глупостями. Человек, чьё мужество заставляет меня чувствовать себя трусом.»

Он поднял руку и прикоснулся пальцами к экрану, как будто мог ощутить сквозь него её щёку.

«Ты не моя клетка, Лейла. Ты моё окно. И я не позволю тебе его закрыть. Понятно?»

Она не могла говорить. Она лишь кивнула, свежие слёзы катились по её лицу, но теперь это были слёзы облегчения. Она подняла свою дрожащую руку и тоже прикоснулась к экрану, к месту, где были его пальцы.

В тот вечер они не строили новых планов. Они просто говорили. Он рассказывал ей о своей ссоре с Цви, о разбитом чайнике, о своём стыде и ярости. Она рассказывала о страхе, который испытывала, когда мать не отвечала сразу на её зов, о грубости Ум Ахмед, о том, как боится будущего.

Это был не обмен надеждами. Это была перекличка двух душ в кромешной тьме. И сам факт того, что другой голос отзывался, означал, что они не одиноки. Их любовь в тот вечер перестала быть романтической абстракцией. Она стала фактом. Таким же неоспоримым, как их инвалидность. Таким же реальным, как стена, за которую она держалась, и колёса его коляски.

Глава 4. Ави: Анатомия восстания

После того разговора с Лейлой в Ави что-то перещелкнуло. Пассивное принятие своей судьбы, длившееся десятилетиями, сменилось холодной, целенаправленной яростью. Он больше не мог позволить себе быть беспомощным. Не для себя. Для неё.

Его восстание началось с малого. С чашки чая.

Он изучил свою неудачу как инженерный проект. Проблема была не в жажде, а в последовательности действий и распределении веса. Он не мог одновременно держать равновесие, поднимать тяжёлый чайник и манипулировать им.

Он провёл целый день, анализируя кухню. Он измерил расстояния, высоту столешницы, силу трения колёс коляски о порожек. Он заказал в интернете лёгкий титановый чайник, который весил вполовину меньше пластикового. Он купил силиконовую воронку с широким горлом.

Новый ритуал был таким. Подъехать. Упереться. Поставить пустую чашку под край столешницы, чтобы её не опрокинуть. Вставить воронку. Взять лёгкий чайник, налить воду в кружку через воронку. Убрать воронку. Опустить пакетик чая. Только потом включить чайник и поднести его к кружке, чтобы залить кипятком. Действие, занимавшее у обычного человека тридцать секунд, у него растягивалось на десять минут. Но он делал это сам.

Первую самостоятельно заваренную чашку чая он выпил, глядя в окно. На вкус она была самой лучшей в его жизни. Он сфотографировал пустую кружку и отправил Лейле.

«Мой Эверест. Взял его.»

Этот маленький триумф дал ему энергию для большего. Он начал тренироваться. По ночам, когда Цви спал, он отключал мотор коляски и пытался проехать по квартире на ручной тяге, нагружая мышцы плеч и спины. Боль была адской, по утрам он просыпался разбитым, но он чувствовал, как в его атрофировавшемся теле просыпается что-то древнее, мускульное, мужское.

Он перестал просить Цви помочь ему с мелочами. Если ронял что-то на пол, либо оставлял лежать, либо часами пытался поднять с помощью захвата на длинной ручке, который он тоже приобрёл. Он начал мыться дольше, но более самостоятельно, используя специальные мочалки и держатели для мыла.

Цви заметил перемены. Сначала он отнёсся к этому с подозрением.

– Ты что, готовишься к марафону? – язвительно спросил он однажды утром, заметив, что Ави сам надел носки, пусть и криво.

– Кое-что вроде того, – уклончиво ответил Ави.

Молчаливая война между ними приобрела новый оттенок. Если раньше Цви был тюремщиком, а Ави – пассивным узником, то теперь Ави стал саботажником, подрывающим устои их тюремного быта. Его растущая независимость подрывала саму основу их отношений, построенную на вине и долге. Цви, приходивший с работы и видя, что помощь не нужна, чувствовал себя не облегчённым, а лишним. Его роль размывалась, и это пугало его.

Однажды вечером Ави работал над своим главным проектом – планом побега. Он изучал авиакомпании, которые предоставляли услуги для людей с ограниченными возможностями. Сравнивал цены. Читал отзывы о доступности отелей в Стамбуле. Он создал сложную таблицу с расходами, датами, необходимыми документами.

Он был так погружён в расчёты, что не услышал, как Цви вернулся домой. Брат заглянул в его комнату и увидел его не за корректурой, а за изучением турецких визовых требований.

– Что это? – Цви стоял в дверях, его массивная фигура загораживала свет из коридора.

Ави вздрогнул и инстинктивно свернул окно браузера.

– Ничего. Работа.

– Не похоже на работу. – Цви вошёл в комнату. Его взгляд упал на блокнот, лежавший рядом с клавиатурой. На верхнем листе была нарисована схема – два круга, обозначавшие Тель-Авив и Триполи, и стрелка, дугой уходящая в Стамбул. Рядом – цифры, суммы в долларах и шекелях.

Наступила тягучая, гулкая тишина. Цви медленно подошёл, взял блокнот. Его лицо стало каменным.

– Ты… это серьёзно? – его голос был тихим и опасным. – Ты реально планируешь это… это самоубийство?

– Это не самоубийство, – холодно ответил Ави. – Это поездка.

Цви засмеялся. Это был короткий, сухой, безрадостный звук.

– Поездка? Ты? В Турцию? Один? Чтобы встретиться с этой… с этой девушкой из интернета? Ты совсем спятил?

– Её зовут Лейла.

– Мне плевать, как её зовут! – голос Цви сорвался на крик. Он швырнул блокнот на стол. – Ты живёшь в сказке, Ави! Ты не можешь сходить в туалет без помощи! Как ты собираешься лететь на самолёте? Как ты будешь жить в отеле? Кто будет тебя поднимать, переодевать, мыть? Я? Ты ждёшь, что я брошу работу и поеду с тобой на свидание с твоей виртуальной подружкой?

– Я не просил тебя ехать! – взорвался Ави. Впервые за много лет он кричал на брата. В его голосе была вся накопленная за годы ярость, всё отчаяние, вся боль. – Я всё продумал! Есть услуги сопровождения! Доступные отели! Я не ребёнок!

– Ты ведёшь себя как ребёнок! – Цви наклонился, упираясь руками в подлокотники коляски, его лицо оказалось в сантиметрах от лица Ави. От него пахло потом и усталостью. – Ребёнок, который не понимает, что мир – это не его компьютерная игра! Там война, Ави! В её стране идёт война! Интернет могут отключить в любой момент! Самолёты могут не летать! А ты… ты сидишь здесь, в своей безопасной клетке, и играешь в рыцаря на хромой кляче! Ты сломаешь себе шею. Или тебя обманут, ограбят, бросят умирать в чужой стране. И я… я должен буду приехать и собрать по кускам то, что от тебя останется? Или просто получить звонок, что тебя нашли мёртвым в номере отеля, потому что ты упал и не смог дозвониться?»

Ави смотрел на разгневанное лицо брата и видел не злость, а страх. Животный, панический страх потерять его. Страх перед неизвестностью. Страх перед дополнительной ношей, которая могла рухнуть на его и без того согнутую спину.

– Я не просил тебя быть моим хранителем, – прошептал Ави. – Я просил быть братом.

– А я не могу быть просто братом! – Цви выпрямился, и его голос внезапно сник. Вся ярость вытекла из него, оставив лишь горький осадок. – Я им не был с того дня, когда тебя привезли из больницы. С тех пор я… я тень. Я функциональный придаток. Я не знаю, кто я, если не твой надзиратель. И знаешь что? Я ненавижу это. Я ненавижу каждую секунду этого. Но это моя работа. И я делаю её. Потому что другой жизни у меня нет.»

Он повернулся и пошёл к двери. На пороге он остановился.

– Отмени эту авантюру, Ави. Ради всего святого. Ты разобьёшь себе сердце. А я вынужден буду смотреть, как ты истекаешь кровью. И я не знаю, хватит ли у меня сил снова его склеить.

Дверь закрылась. Ави сидел в полной тишине, глядя на заброшенный блокнот. Восстание было жестоко подавлено. Он чувствовал себя не солдатом, а мятежным рабом, который только что показали его настоящие цепи. Они были не в его теле. Они были в любви его брата, которая была тяжёлой, как свинец, и не оставляющей пространства для свободы.

Он открыл чат с Лейлой. Его пальцы зависли над клавиатурой. Что он мог написать? Что его брат прав? Что они живут в сказке? Что реальность сильнее их любви?

Он не написал ничего. Он просто сидел и смотрел на экран, на её никнейм – «Leyla.Tripoli». Просто имя и город. А для него – целая вселенная, которая, как оказалось, была так же недосягаема, как и настоящая луна, висящая в это самое мгновение над спящим Тель-Авивом.

Глава 5. Лейла: Химия на расстоянии

Страх, который она испытывала перед включением планшета после того, как осталась одна, сменился новой, странной зависимостью. Теперь этот экран был не окном, а целой комнатой, в которую она могла войти. Их видео-звонки стали ритуалом, священнодействием, ради которого она копила силы весь день.

Перед звонком она проделывала долгий и мучительный путь. С помощью палки с захватом, которую Ави посоветовал ей заказать (и за которую она отдала последние сбережения), она доставала с верхней полки шкафа небольшую шкатулку. В ней хранились крохи её былой женственности: высохшая тушь для ресниц, почти пустой флакончик духов с ароматом жасмина, кусочек карандаша для бровей. Она не могла накраситься – её руки не позволили бы провести ровные линии. Но она могла капнуть духами на запястье, провести сухой тушью по ресницам, чтобы они хоть чуть-чуть казались темнее. Это был её доспех. Её подготовка к битве с собственным увяданием.

Комната тоже готовилась. Она упросила Ум Ахмед передвинуть горшок с увядающим гераньом на тумбочку у кровати, чтобы он попадал в кадр. Плед на кровати она расправляла дрожащими руками, избавляясь от складок. Она создавала декорацию. Декорацию для жизни, которой не было.

Когда на экране возникало его лицо, вся боль и усталость отступали. Первые несколько минут они просто молча смотрели друг на друга. Он видел новую морщинку у её глаз, следы непролитых слёз, которые она прятала от матери. Она видела, как его седина всё больше проступает у висков, как заострились скулы от постоянного внутреннего напряжения.

– Ты сегодня красиво выглядишь, – сказал он как-то раз, и её щёки покраснели, будто она девочка.

– Врёшь, – прошептала она, отводя взгляд. – Я похожа на выжатый лимон.

– Лимоны бывают разными. Ты – самый ценный сорт, – он улыбнулся, и в его глазах, обычно таких усталых, вспыхнули озорные искорки.

Их разговоры были не просто обменом словами. Это была хирургическая операция по вскрытию душ. Он рассказывал ей о своих детских страхах, о том, как в подростковом возрасте ненавидел отражение в зеркале, о первой и последней девушке, которая сбежала после того, как он пригласил её к себе домой и она увидела его мир – поручни, коляску, брата-няньку.

Она, в свою очередь, рассказала ему о своём отце, который ушёл, не выдержав бремени её болезни, когда ей было пять. О том, как она слышала, как он кричал на мать: «Из-за неё у нас никогда не будет нормальной жизни!». Она рассказала о своих несбывшихся мечтах – стать архитектором, проектировать дома с огромными окнами и без единой ступеньки.

Они стали друг для друга библиотекой невысказанных мыслей. Он читал ей отрывки из книг, которые правил, комментируя логические нестыковки в трудах маститых профессоров. Она включала камеру и вела её на ночное небо, показывая ему Орион, Большую Медведицу, рассказывая легенды, которые читала в старых арабских манускриптах.

Однажды он попросил её: «Нарисуй что-нибудь. Прямо сейчас. Я хочу видеть, как твои пальцы творят».

Она засмущалась.

– Я не могу… при тебе. Это слишком интимно.

– Вся наша жизнь сейчас – это сплошная интимность, Лейла. Пожалуйста.

Она достала планшет и стилус. Её рука, обычно такая неуклюжая, обхватила гаджет, будто вцепившись в спасательный круг. Она включила программу для рисования и начала. Сначала это были робкие линии, потом они сливались в формы, наполнялись цветом. Она рисовала не глядя на экран, смотря прямо в его камеру. Она рисовала его портрет. Но не того Ави, которого видела – уставшего мужчину в коляске. Она рисовала того, кого видела внутренним зрением: человека с сильными руками, гордо поднятой головой, глазами, полными огня и ума. Она нарисовала его стоящим на берегу моря, у его ног бились волны, а за спиной простирался город из света и стекла.

Когда она закончила и перевернула планшет, чтобы он увидел, он долго молчал. Потом его губы задрожали, и он провёл рукой по лицу.

– Это я? – его голос сорвался.

– Это тот, кого я вижу, – ответила она.

В тот вечер они поняли, что создали друг для друга новые тела. Виртуальные, но от этого не менее реальные. Он был для неё сильным и свободным. Она была для него цельной и неистовой в своей творческой силе. Они существовали в этом совместно созданном пространстве, где их физические оболочки не имели значения. Это была химическая реакция, происходящая в колбе цифрового пространства. Реакция, которая давала им тепло и свет.

Глава 6. Ави: Политика тела

Их хрупкий мир существовал в вакууме, но вакуум, как известно, имеет свойство заполняться. Реальность ворвалась в их отношения не с грохотом взрывов, а с тихим щелчком отключения сервера.

Это случилось в пятницу вечером. Ави как раз закончил работу и собирался позвонить Лейле. Он откинулся в коляске, потянулся, чувствуя приятную усталость в мышцах после ночной «тренировки». Он уже мысленно представлял её улыбку, когда на экране монитора вместо привычного интерфейса мессенджера возникла ошибка: «Невозможно установить соединение».

Он не придал значения. Перезагрузил программу. Потом компьютер. Потом роутер. Ошибка повторялась. Поиск в новостях дал лаконичный и леденящий душу заголовок: «В связи с эскалацией боевых действий на востоке Ливии введены временные ограничения на доступ к международным интернет-каналам».

«Временные ограничения». Эти слова ничего не значили и означали всё. Час? День? Неделю? Месяц?

Первые несколько часов он провёл в тщетных попытках подключиться. Он перепробовал все возможные сети, включая мобильный интернет. Безрезультатно. Паника начала подниматься по нему, как холодная вода. Он представлял её одну, в её комнате, возможно, напуганную, возможно, пытающуюся дозвониться до него. А что, если бои идут прямо в Триполи? Что, если её дом… Он не позволил себе додумать.

К вечеру он не мог ни есть, ни сидеть на месте. Он рассеянно правил текст, делая глупейшие ошибки, которые сам же и ловил. Он включил телевизор, редкое для него дело, и уставился на новостной канал. Диктор с каменным лицом рассказывал о передвижениях войск, о санкциях, о политических заявлениях. Ни слова о простых людях. Ни слова о Лейле.

Цви вернулся поздно, пахнущий потом и алкоголем. Он молча прошел в свою комнату, но, увидев Ави у телевизора, остановился.

– Что случилось? – спросил он, его голос был хриплым. – Редкостное зрелище.

– В Ливии отключили интернет, – выдавил Ави, не отрывая взгляда от экрана.

Цви вздохнул. Он подошёл к мини-бару, налил себе виски, потом, после паузы, налил второй стакан и протянул Ави.

– Держи.

– Я не хочу.

– Я сказал, держи.

Ави взял стакан. Рука дрожала, и виски расплескалось.

– Она одна там, Цви. Совсем одна. Её мать в больнице. А там… – он махнул рукой в сторону телевизора. – Ты же понимаешь?

– Понимаю, – Цви отпил большой глоток. – Но твои истерики ей не помогут. Пьём. Молча.

Они сидели в тишине, слушая бессмысленные новости. Это был первый раз, когда Цви не сказал ничего осуждающего, ничего язвительного. Он просто сидел и пил вместе с братом, разделяя его бессилие. В этом жесте была странная, грубая форма поддержки.

На следующий день интернет не появился. Ави не спал всю ночь. Он отправил ей десятки сообщений в надежде, что хоть одно уйдёт, когда связь появится. Он писал о своём страхе, о своей злости, о том, как он скучает по её голосу. Он писал, что любит её. Впервые. Именно так, прямо. Без намёков, без аллегорий. «Я люблю тебя, Лейла. Держись. Пожалуйста, держись».

Прошло двое суток. Сорок восемь часов ада. Ави почти не ел, не работал. Он просто сидел у окна и смотрел на море, которое вдруг снова стало врагом, барьером, стеной.

На третье утро, когда он в сотый раз ткнул в иконку мессенджера, связь внезапно появилась. Сообщения не отправлялись, а сыпались водопадом. Десятки голосовых от Лейлы. Самый первый был записан в день отключения. Её голос был сдавленным, полным ужаса.

«Ави… У нас что-то случилось. Всё пропало. Я не могу… Я не могу тебе дозвониться. Если ты это слышишь, я… я здесь. Я здесь.»

Последующие сообщения становились всё тише, всё отчаяннее. Он слышал на фоне гулкие взрывы где-то вдали. На пятом сообщении она плакала.

Он тут же позвонил ей по видео. Она взяла трубку почти мгновенно. Её лицо было серым, исхудавшим, глаза огромными, обведёнными тёмными кругами.

– Ты жив, – выдохнула она, и это было не вопрос, а констатация чуда.

– Жив, – его собственный голос прозвучал хрипло. – Ты… цела?

– Да. Бои были на окраине. Но было так страшно… Я думала… – она не договорила, закрыла глаза.

Они молча смотрели друг на друга, дыша в унисон, будто заново учась этому простому act. Впервые их цифровая близость ощущалась не как побег, а как единственная нить, связывающая их с реальностью, в которой другой ещё жив.

В тот день они не говорили о любви. Они просто были вместе. Он сидел у себя в гостиной в Тель-Авиве, а она – в своей комнате в Триполи, и они молча смотрели друг на друга, пока за окном одного медленно спускались сумерки, а за окном другого – поднималось солнце. Они поняли, что их любовь – это не просто чувство. Это акт сопротивления. Сопротивления войне, болезням, расстоянию, равнодушию мира. И цена этого сопротивления с каждым днём становилась всё выше.

Глава 7. Лейла: Арифметика надежды

После того случая с отключением интернета в их отношениях что-то сдвинулось. Отчаянная, почти истерическая надежда сменилась холодной, методичной решимостью. Если мир пытается их разлучить, они должны бросить ему вызов. Не эмоциями, а расчётом.

Идея встречи в нейтральной стране, которая раньше казалась сладкой фантазией, теперь обрела черты конкретного, пусть и невероятно сложного, проекта. Они выбрали Стамбул. Город на воде, мост между континентами, место, где когда-то мирно уживались разные культуры. Для них он стал символом нейтральной территории, где могли бы встретиться израильтянин и ливийка.

Их разговоры превратились в совещания двух глав штаба, планирующих секретную операцию.

– Смотри, – говорил Ави, его голос звучал сосредоточенно, – Turkish Airlines имеет лучшие отзывы о помощи пассажирам с ограниченной мобильностью. Мне нужен будет сопровождающий от авиакомпании от самого выхода из такси и до посадки в самолёт. То же самое – в аэропорту прибытия.

– А документация? – спрашивала Лейла, её пальцы лихорадочно листали на планшете вкладки браузера. – Виза для меня… это сложно. Но для турпоездки на короткий срок, если есть бронь отеля и обратный билет, есть шанс.

– Отель я уже присмотрел, – делился он. – В районе Султанахмет. Недалеко от основных достопримечательностей. В нём есть полностью адаптированные номера с широкими дверями и поручнями в ванной. Я отправил им запрос.

Они составили общий файл в облаке, куда вносили все данные: стоимость перелётов, номеров, трансферов. Они подсчитали, сколько им нужно откладывать каждый месяц. Сумма была астрономической для них обоих.

Так началась их тайная финансовая война. Ави отказался от всего, без чего мог обойтись. Он перестал покупать новые книги, перейдя на пиратские PDF, хотя раньше презирал их. Он урезал свои и без того скромные траты на еду. Он даже продал через аукцион несколько старых, ценных изданий по философии из библиотеки их родителей, соврав Цви, что они ему просто не нужны.

Лейле было сложнее. Денег в семье всегда не хватало. Пенсия по инвалидности была мизерной, а сбережения матери таяли на лекарства. Но однажды она наткнулась на международную платформу для цифровых художников. Она завела анонимный аккаунт, не указывая своего имени и места жительства, и выставила на продаку несколько своих самых ярких, безумных абстракций. Она назвала их «Вихрь», «Кристалл дыхания», «Средиземноморская ночь». Цены поставила минимальные, лишь бы купили.

Через неделю «Средиземноморскую ночь» купил какой-то коллекционер из Канады. Потом ещё две. Выручка была крошечной, но для Лейлы эти деньги пахли не пластиком карты, а свободой. Это были её личные, заработанные её талантом средства на билет к нему.

Они не смели говорить о встрече вслух. Это была их сакральная тайна. В их общем файле росла таблица с расходами, и с каждым заполненным пунктом надежда становилась всё более осязаемой. Они уже представляли, как она выходит из зоны прилёта, как он подъезжает к ней на своей коляске, как их руки, наконец, соприкасаются. Не в воображении, а наяву.

Однажды вечером Лейла нарисовала их будущее. На рисунке они были в Стамбуле, на берегу Босфора. Он сидел в коляске, а она стояла, опираясь рукой на его плечо. Они смотрели на воду, а за их спинами возвышались минареты и огни большого города. Она не рисовала их лица, только силуэты, сливающиеся в один на фоне заката.

Отослав ему рисунок, она получила в ответ лишь одну фразу: «Скоро».

Это «скоро» стало их мантрой, их молитвой, их кислородом. Оно грело их холодными ночами и давало силы бороться с болью и отчаянием дня. Они занимались арифметикой надежды, складывая шекели и лирские монеты в копилку своего невозможного счастья.

Глава 8. Ави: Геометрия крушения

За месяц до намеченной даты, которую они в шутку называли «День X», всё рухнуло. Не из-за политики, не из-за денег, а из-за безжалостной механики человеческого тела.

Это была обычная уборка. Фатима, как всегда, торопилась, пытаясь успеть всё до прихода Ум Ахмед. Она мыла пол в коридоре, недалеко от комнаты Лейлы. Мокрое пятно. Неловкий шаг. Хруст, который был слышен даже Лейле, сидевшей у окна, был сухим, коротким и абсолютно однозначным.

Крик матери был не криком боли, а криком отчаяния. Лейла, сердце которой упало в пятки, схватилась за стену и, не помня себя, почти добежала до коридора. Фатима лежала на полу, скрючившись, её лицо было искажено гримасой страдания. Её нога лежала под неестественным углом.

Последующие дни слились в один сплошной кошмар. «Скорая», переполненная больница, диагноз – «перелом шейки бедра». Пожилой возраст. Необходимость операции, которая стоила денег, которых у них не было. Государственная больница могла предложить лишь долгое, мучительное консервативное лечение с минимальными шансами на успешное сращение.

Лейла сидела в палате на краешке стула, пока врачи накладывали матери временную гипсовую лангету. Она смотрела на лицо Фатимы, внезапно ставшее древним, и понимала: её поездка отменена. Не потому, что не было денег на билет. А потому, что не на кого было оставить мать. Ум Ахмед? Она помогала с покупками, но взвалить на неё полный уход за лежачей больной – это было немыслимо. Да и сама Лейла физически не могла быть сиделкой. Она не могла переворачивать мать, поднимать её, мыть. Они оказались в ловушке вдвоём.

В первую же ночь, вернувшись из больницы (мать оставили там, так как операцию отложили из-за очереди), Лейла взяла планшет. Она знала, что должна написать Ави. Объяснить. Извиниться. Но слова не шли. Как сказать человеку, что твоя мечта, которую вы лелеяли месяцами, разбита о мокрый пол в коридоре? Она просто отправила ему короткое голосовое сообщение, состоявшее из трёх слов, сказанных мёртвым, опустошённым голосом: «Мама упала. Всё кончено.»

Ответа не было несколько часов. Потом пришло сообщение: «Что случилось? Лейла? Ответь, пожалуйста.»

Она не отвечала. Она не могла. Она сидела в темноте своей комнаты, чувствуя, как стены, которые она так ненавидела, смыкаются вокруг неё, становясь выше и толще, превращаясь в настоящую гробницу.

В это же время в Тель-Авиве разворачивалась другая драма. Ави, получив сообщение, впал в ступор. Он понял всё из этих трёх слов. Он видел её будущее – уход за матерью-инвалидом, полное погружение в быт болезни, конец её и без того хрупкой свободы. И конец их планам.

Он был так поглощён своим горем и яростью на несправедливый мир, что не услышал, как Цви вернулся домой. Брат зашёл в его комнату, чтобы что-то сказать, и увидел его – сидящего перед монитором, на котором был открыт их общий файл с планом поездки. Ави не успел его свернуть.

Цви несколько секунд молча смотрел на экран. На таблицу с ценами на авиабилеты, на фотографии доступного номера в стамбульском отеле, на даты. Его лицо, обычно выражавшее лишь усталость, стало медленно краснеть.

– Так, – тихо произнёс Цви. – Значит, это правда.

Ави вздрогнул и резко повернулся, закрывая экран телом.

– Уйди, Цви.

– Нет, – голос брата зазвенел сталью. – Я не уйду. Ты что, совсем спятил? Ты реально собирался… это сделать?

Дальше всё произошло так, как Ави и боялся, но в сто раз хуже. Это был не просто гнев. Это был взрыв многолетнего невысказанного напряжения, страха, обиды и чувства долга. Цви не кричал. Его голос был низким, свистящим, как удар плети.

– Ты думал о чём-нибудь, кроме своих фантазий? Хотя бы на секунду? Кто будет с тобой, а? Кто будет тебя поднимать, когда ты упадёшь в номере отеля? Кто будет тебя мыть? Кто повезёт тебя в туалет в аэропорту? Сопровождающий от авиакомпании? Он бросит тебя у выхода из самолёта и уйдёт! Ты будешь ползать по полу, как младенец, и звать на помощь, которой нет!

– Хватит! – закричал Ави, его собственный голос сорвался в фальцет. – Я не ребёнок!

– Ты ведёшь себя как самый настоящий, эгоистичный ребёнок! – Цви ударил кулаком по косяку двери. Древесина треснула. – Ты видишь это? – он ткнул пальцем в экран. – Это не план! Это самоубийство! И ты заставишь меня смотреть, как ты его совершаешь! Потому что когда тебя выловят из Босфора или найдут мёртвым от обезвоживания в номере, мне придётся приехать и опознавать твой труп! Ты подумал об этом?

Ави смотрел на брата, и впервые за много лет он не видел в нём надзирателя. Он видел испуганного мальчика, который боится потерять единственного, пусть и обременительного, спутника своей жизни. Но эта мысль не принесла облегчения. Она лишь подлила масла в огонь.

– Я ненавижу тебя! – прошипел Ави, и слова вырвались сами, прежде чем он успел их обдумать. – Я ненавижу каждую секунду, что я завишу от тебя! Я предпочту умереть в канаве в Стамбуле, чем ещё один день жить в этой милостыне, которую ты называешь заботой!

Цви отшатнулся, будто получил пощечину. Его лицо побелело. В его глазах что-то погасло.

– Милостыня? – он тихо рассмеялся. – Хорошо. Хорошо, Ави. Лети. Лети к своей арабской принцессе. Но знай – обратного билета в эту жизнь у тебя не будет.

Он развернулся и вышел. На этот раз дверь в его комнату закрылась с таким тихим, финальным щелчком, что Ави понял – он пересёк черту. Ту самую, за которой нет пути назад.

Он остался один. В тишине, нарушаемой лишь гудением компьютера. Он открыл чат с Лейлой. Последним сообщением всё ещё было его «Что случилось?». Он положил пальцы на клавиатуру, чтобы написать ей о своём крахе, о своём сражении с братом, о своём одиночестве.

Но он не смог. Какие слова могли выразить эту пустоту? Он просто закрыл все окна на компьютере, отключил монитор и остался сидеть в темноте, глядя на отражение уличных огней в чёрном стекле окна. Его восстание потерпело поражение. Не потому, что он был слаб. А потому, что реальность оказалась сильнее. Сильнее его воли, сильнее его любви. Она была тяжёлой, как тело брата, перетаскивающее его с кровати на коляску, и неумолимой, как болезнь матери Лейлы. И против этой реальности у него не было аргументов.

Глава 9: Химия на расстоянии

Их хрупкий мир, существовавший в вакууме цифрового пространства, начал заполняться новой, невероятной плотностью. Страх Лейлы перед включением планшета после того, как она осталась одна, сменился ритуалом, похожим на священнодействие. Теперь этот экран был не окном, а целой вселенной, в которую она входила, предварительно надев свои невидимые доспехи.

Этот процесс начинался за час до условленного времени звонка. С помощью захвата на длинной ручке, которую Ави посоветовал ей заказать (и за которую она отдала последние сбережения, солгав матери, что это – медицинская необходимость), она доставала с верхней полки шкафа небольшую деревянную шкатулку, инкрустированную перламутром. В ней хранились крохи её былой, почти забытой женственности: высохшая тушь для ресниц, почти пустой флакончик духов с ароматом жасмина, оставшийся от её двадцатипятилетия, кусочек карандаша для бровей. Она не могла накраситься – её руки, предательски дрожащие, не позволили бы провести ровные линии. Но она могла капнуть духами на запястье, провести сухой щёточкой туши по ресницам, чтобы они хоть чуть-чуть казались темнее на пикселях экрана. Это был её боевой раскрас. Подготовка к встрече с единственным человеком, для которого она хотела быть не больной Лейлой, а просто женщиной.

Комната тоже подвергалась тщательной подготовке. Она упросила Ум Ахмед передвинуть горшок с увядающей, но ещё цепляющейся за жизнь геранью на тумбочку у кровати, чтобы его алые соцветия попадали в кадр. Плед на кровати, некогда яркий, а теперь выцветший от многочисленных стирок, она с невероятным трудом расправляла своими непослушными пальцами, стараясь избавиться от складок, напоминавших о её постоянном лежачем положении. Она создавала декорацию. Декорацию для жизни, которой не было, но которая в эти часы казалась ей более реальной, чем пыльный воздух Триполи за окном.

Когда на экране возникало его лицо, вся боль, вся усталость, весь страх отступали, как морской прилив перед началом шторма. Первые несколько минут они просто молча смотрели друг на друга. Он видел новую, едва заметную морщинку у её глаз, следы непролитых слёз, которые она прятала даже от самой себя. Она видела, как седина всё настойчивее проступала у его висков, серебряными нитями вплетаясь в тёмные кудри, как заострились его скулы от постоянного, невысказанного внутреннего напряжения.

– Ты сегодня красиво выглядишь, – сказал он как-то раз, и её щёки покраснели, будто она шестнадцатилетняя девочка, впервые услышавшая комплимент.

– Врёшь, как сивый мерин, – прошептала она, отводя взгляд, но уголки её губ дрогнули. – Я сегодня похожа на выжатый лимон, оставленный на солнцепёке.

– Лимоны бывают разными, – парировал он, и в его глазах, обычно таких усталых и отстранённых, вспыхнули озорные, почти мальчишеские искорки. – Ты – самый ценный, элитный сорт. Тот, что вызревает в самых суровых условиях, накапливая всю сладость мира.

Их разговоры были не просто обменом словами. Это была хирургическая операция по вскрытию душ, долгая и бережная, где каждый скальпель был отточен на доверии. Он рассказывал ей о своих самых потаённых детских страхах – о том, как боялся темноты в длинном больничном коридоре, о том, как в подростковом возрасте ненавидел своё отражение в зеркале, это неподвижное марево, которое он не признавал своим. Он рассказал о первой и последней девушке, которая сбежала, не попрощавшись, после того как он пригласил её к себе домой и она увидела не его, а его мир – холодные поручни, коляску, брата-няньку, этот отлаженный механизм выживания.

Она, в свою очередь, раскрывала ему шкатулку своих воспоминаний. Она рассказала об отце, красивом и гордом мужчине, который ушёл, не выдержав бремени её болезни, когда ей было пять лет. Она до сих пор помнила запах его одеколона и громкий, срывающийся на крик голос в соседней комнате: «Из-за неё у нас никогда не будет нормальной жизни!». Она рассказала о своих несбывшихся мечтах – стать архитектором, проектировать дома с огромными, до пола, окнами, без единой ступеньки, с широкими дверными проёмами, где воздух мог бы циркулировать свободно, как её несбывшиеся мысли.

Они стали друг для друга живой библиотекой невысказанных мыслей и непрожитых жизней. Он читал ей отрывки из скучных академических трудов, которые правил, язвительно и точно комментируя логические нестыковки в рассуждениях маститых профессоров. Она включала камеру и медленно, держась за подоконник, вела её на ночное небо, показывая ему Орион, Большую Медведицу, тусклую точку Марса, рассказывая легенды, которые читала в старых, потрёпанных арабских манускриптах, найденных на антресолях.

Однажды вечером, когда за окном его квартиры разыгрывался настоящий шторм, а в её комнате стояла непривычная для лета прохлада, он попросил её: «Нарисуй что-нибудь. Прямо сейчас. Я хочу видеть, как твои пальцы творят. Хочу видеть процесс».

Она засмущалась, почувствовав внезапный прилив паники.

– Я не могу… при тебе. Это слишком… интимно. Как раздеваться.

– Вся наша жизнь сейчас – это сплошная, тотальная интимность, Лейла, – его голос прозвучал нежно, но настойчиво. – Мы уже давно разделись догола перед друг другом. Пожалуйста. Подари мне это.

Она не нашлась, что ответить. Молча достала планшет и стилус. Её правая рука, обычно такая неуклюжая и капризная, обхватила гаджет, будто вцепившись в спасательный круг посреди бушующего океана. Она включила программу для рисования, выбрала кисть – широкую, мягкую – и начала. Сначала это были робкие, прерывистые линии, будто прощупывающие пространство. Потом они начали сливаться в формы, наполняться цветом – сначала холодными, синими и фиолетовыми тонами, потом ворвался огненно-оранжевый, затем – глубокий изумрудный. Она рисовала, не глядя на экран, уставившись прямо в камеру, в его глаза. Она рисовала его портрет. Но не того Ави, которого видела – уставшего, иссечённого морщинами мужчину в инвалидной коляске. Она рисовала того, кого видела своим внутренним, абсолютным зрением: человека с сильными, жилистыми руками, с гордо поднятой головой, с глазами, полными не усталости, а огня, ума и той самой ярости, которую он так тщательно скрывал ото всех, включая самого себя. Она нарисовала его стоящим на берегу бушующего моря, у его ног с грохотом разбивались пенные валы, а за спиной, на скале, простирался футуристический город из стекла и света, который он когда-то, в юности, мечтал проектировать.

Когда она закончила и перевернула планшет, чтобы он увидел результат, он долго молчал. Потом его губы задрожали, и он провёл рукой по лицу, скрывая на мгновение предательски заблестевшие глаза.

– Это… я? – его голос сорвался на шепот, ставший хриплым.

– Это тот, кого я вижу, когда слышу твой голос, – тихо ответила она, внезапно почувствовав страшную усталость, как будто только что вложила в этот рисунок все свои оставшиеся силы.

В тот вечер они оба, не сговариваясь, поняли нечто фундаментальное. Они создали друг для друга новые тела. Виртуальные, сотканные из слов, взглядов и цифровых мазков, но от этого не менее реальные и осязаемые в пространстве их чувств. Он был для неё сильным, свободным, цельным. Она была для него неиссякаемым источником творческой силы, неистовой и цельной в своей хрупкости. Они существовали в этом совместно созданном измерении, где их физические оболочки, эти неудобные и предательские скафандры, не имели ни малейшего значения. Это была сложная химическая реакция, происходящая в стерильной колбе цифрового пространства. Реакция, которая давала им достаточно тепла и света, чтобы не замерзнуть в леденящем одиночестве их реальных жизней.

Глава 10: Политика тела

Их хрупкий мир, однако, существовал не в безвоздушном пространстве. Вакуум, как известно, имеет свойство заполняться. Реальность ворвалась в их отношения не с оглушительным грохотом бомб или скандалов, а с тихим, методичным щелчком отключения сервера.

Это случилось в пятницу вечером. Ави как раз закончил правку монументального труда по средневековой схоластике и с облегчением откинулся в коляске, чувствуя приятную, почти что спортивную усталость в мышцах плеч и спины после ночной «тренировки». Он уже мысленно представлял её улыбку, слышал в воображении её хрипловатый смех, когда на экране монитора вместо привычного интерфейса мессенджера возникла сухая, безличная ошибка: «Невозможно установить соединение. Проверьте настройки сети».

Он не придал этому значения. Перезагрузил программу. Потом – компьютер. Потом – роутер. На экране снова и снова возникала та же настойчивая, алая надпись. Тихое беспокойство, похожее на щекотку в основании черепа, заставило его открыть новостную ленту. Поиск выдал лаконичный и леденящий душу заголовок: «В связи с эскалацией боевых действий на восточных подступах к Триполи введены временные ограничения на доступ к международным интернет-каналам».

«Временные ограничения». Эти два слова ничего не значили и в то же время означали всё. Час? День? Неделю? Месяц? Вечность?

Первые несколько часов он провёл в лихорадочных, тщетных попытках подключиться. Он перепробовал все возможные сети, включая мобильный интернет, разрядив батарею смартфона до нуля. Безрезультатно. Паника, холодная и липкая, начала медленно подниматься по его телу, как приливная волна в узком заливе. Он представлял её одну, в её полу тёмной комнате, возможно, напуганную до оцепенения, возможно, так же лихорадочно пытающуюся дозвониться до него. А что, если бои идут уже не на окраинах? Что, если её дом, этот старый, ветхий дом, находится на линии огня? Что, если… Он резко оборвал себя, не позволив сознанию дорисовать самые чёрные картины.

К вечеру он не мог ни есть, ни сидеть на месте. Он попытался вернуться к работе, правил текст, но делал глупейшие, детские ошибки, которые сам же с яростью и ловил. В конце концов, он откатился от стола и включил телевизор – редчайшее для него дело – и уставился на новостной канал. Диктор с каменным, бесстрастным лицом монотонно рассказывал о передвижениях войск, о введённых санкциях, о громких, но пустых политических заявлениях. Ни единого слова о простых людях, запертых в своих домах. Ни единого слова о Лейле.

Цви вернулся поздно, пахнущий потом, пылью и дешёвым виски. Он молча прошёл в свою комнату, но, увидев Ави, застывшего перед мерцающим экраном телевизора, остановился на пороге гостиной.

– Что случилось? – спросил он, его голос был хриплым от усталости и выпитого. – Редкостное зрелище. Апокалипсис объявили?

– В Ливии, – выдавил Ави, не отрывая взгляда от экрана, где сейчас показывали карту со стрелами наступлений, – отключили интернет. Полностью.

Цви тяжело вздохнул, словно ожидал именно этого. Он подошёл к мини-бару, встроенному в стену, налил себе виски, потом, после недолгой паузы, налил второй стакан и протянул его Ави.

– Держи.

– Я не хочу.

– Я сказал, держи, – голос Цви не допускал возражений.

Ави взял стакан. Его рука дрожала, и золотистая жидкость расплескалась, оставив тёмные пятна на брюках.

– Она одна там, Цви. Совсем одна. Её мать в больнице. А там… – он бессильно махнул рукой в сторону телевизора. – Ты же понимаешь, что там может твориться?

– Понимаю, – Цви отпил большой глоток и поморщился. – Но твои истерики и метания ей не помогут. Ничем не помогут. Так что пьём. Молча.

И они сидели. Сидели в гулкой, непривычной для этой квартиры тишине, нарушаемой лишь бессвязными репортажами с другого края их общего моря. Это был первый раз, когда Цви не сказал ничего осуждающего, ничего язвительного. Он просто сидел и пил вместе с братом, разделяя его абсолютное, гнетущее бессилие. В этом жесте была странная, грубая, почти звериная форма поддержки, которую Ави с изумлением для себя осознал и принял.

На следующий день интернет не появился. Ави не сомкнул глаз всю ночь. Он отправил ей десятки сообщений в надежде, что хоть одно, самое первое, уйдёт в эфир, когда связь появится. Он писал о своём страхе, о своей ярости на эту абсурдную ситуацию, о том, как отчаянно он скучает по звуку её голоса. Он писал, что любит её. Впервые. Прямо, без обиняков, без философских аллегорий. «Я люблю тебя, Лейла. Держись. Пожалуйста, просто держись».

Прошло двое суток. Сорок восемь часов немого ада. Ави почти не ел, не работал. Он просто сидел у окна и смотрел на море, которое вдруг снова превратилось из символа свободы в безразличного, могущественного врага, в водяной барьер, в непреодолимую стену.

На третье утро, когда он в сотый раз, почти машинально, ткнул пальцем в иконку мессенджера, связь внезапно, чудесным образом появилась. Сообщения не отправлялись, а сыпались на него настоящим водопадом, обрушиваясь градом уведомлений. Десятки голосовых сообщений от Лейлы. Самый первый был записан в день отключения. Её голос был сдавленным, полным неподдельного, животного ужаса.

«Ави… У нас что-то случилось. Всё пропало. Я не могу… Я не могу тебе дозвониться. Если ты это слышишь, я… я здесь. Я здесь».

Последующие сообщения становились всё тише, всё отчаяннее, всё безнадёжнее. Он слышал на фоне гулкие, отдалённые взрывы. На пятом или шестом сообщении она уже не сдерживала слёз.

Он тут же, дрожащими руками, позвонил ей по видео. Она взяла трубку почти мгновенно, будто не отходила от экрана. Её лицо было серым, исхудавшим за эти несколько дней, глаза – огромными, обведёнными тёмными, почти фиолетовыми кругами, словно её избили.

– Ты жив, – выдохнула она, и это было не вопрос, а констатация немыслимого чуда, голосовой эквивалент падения на колени.

– Жив, – его собственный голос прозвучал хрипло и сипло. – Ты… цела? Не пострадала?

– Да. Бои были на окраине. До нас не долетело. Но было так страшно… Я думала… – она не договорила, просто закрыла глаза, и по её щекам медленно покатились слёзы, на этот раз – тихие, облегчённые.

Они молча смотрели друг на друга, дыша в унисон через сотни километров, будто заново учась этому простейшему акту существования. Впервые их цифровая близость ощущалась не как побег от реальности, а как единственная, тончайшая нить, связывающая их с реальностью, в которой другой человек ещё жив. Их любовь в тот день перестала быть просто чувством. Она стала актом сопротивления. Сопротивления войне, болезням, расстоянию, равнодушию мира. И цена этого сопротивления с каждым днём становилась всё выше и страшнее.

Глава 11: Арифметика надежды

После того случая с отключением интернета в их отношениях произошёл едва заметный, но фундаментальный сдвиг. Отчаянная, почти истерическая надежда сменилась холодной, методичной, почти что математической решимостью. Если мир – эта огромная, безразличная машина – пытается их разлучить, они должны бросить ему вызов. Не эмоциями, а расчётом. Не мечтами, а конкретным планом.

Идея встречи в нейтральной стране, которая раньше казалась сладкой, но невозможной фантазией, теперь обрела черты конкретного, пусть и невероятно сложного, инженерного проекта. После долгих обсуждений они выбрали Стамбул. Город на воде, мост между континентами, Европой и Азией, место, где когда-то, в далёком прошлом, относительно мирно уживались разные культуры и религии. Для них он стал символом нейтральной территории, условным экватором, где могли бы встретиться израильтянин и ливийка, не чувствуя за спиной груза вековой вражды.

Их разговоры превратились в ежевечерние совещания двух глав штаба, планирующих сложнейшую секретную операцию по преодолению невозможного.

– Смотри, – говорил Ави, его голос звучал сосредоточенно, как у хирурга перед сложной операцией, – я изучил отзывы. Turkish Airlines имеет лучший рейтинг по помощи пассажирам с ограниченной мобильностью. Мне потребуется сопровождающий от авиакомпании от самого выхода из такси и до посадки в самолёт в Тель-Авиве. То же самое – в аэропорту Сабиха Гёкчен. Они должны помочь с багажом, прохождением контроля, посадкой.

– А документация? – спрашивала Лейла, её пальцы лихорадочно листали на планшете вкладки браузера с визовыми требованиями. – Виза для меня… это отдельный квест. Но для краткосрочной турпоездки, если есть подтверждённая бронь отеля и обратный билет, шансы есть. Нужно собрать справки, выписки…

– Отель я уже присмотрел, – делился он, пересылая ей ссылку. – В районе Султанахмет. Не самый дешёвый, но недалеко от основных достопримечательностей, чтобы мы могли хоть что-то увидеть, не тратясь на долгие трансферы. Главное – в нём есть полностью адаптированные номера с широкими дверями, поручнями в ванной и кнопкой экстренного вызова. Я отправил им детальный запрос.

Они создали общий зашифрованный файл в облачном хранилище, куда скрупулёзно вносили все данные: стоимость перелётов в обе стороны, номеров на трое суток (больше они не могли себе позволить), трансферов из аэропорта и обратно. Они подсчитали, сколько им нужно откладывать каждый месяц, разбив сумму на две неравные, но посильные части. Итоговая цифра была астрономической для них обоих, повергнув их на несколько дней в молчаливый шок.

Так началась их тайная, изнурительная финансовая война за собственное будущее. Ави отказался от всего, без чего мог хоть как-то обойтись. Он перестал покупать новые книги, перейдя на пиратские PDF, хотя раньше презирал такое отношение к тексту. Он урезал свои и без того скромные траты на еду, перейдя на самые простые продукты. Он даже тайком продал через онлайн-аукцион несколько старых, ценных изданий по философии из библиотеки своих родителей, соврав Цви, что они ему просто не нужны и пылятся зря.

Лейле было сложнее. Денег в семье всегда не хватало. Её мизерная пенсия по инвалидности уходила на лекарства, а сбережения матери таяли на оплату больницы и сиделок. Но однажды, листая в отчаянии международные сайты, она наткнулась на платформу для цифровых художников, где продавали NFT и обычные цифровые работы. Рискуя, она завела абсолютно анонимный аккаунт, не указывая своего настоящего имени, диагноза или места жительства, и выставила на продажу несколько своих самых ярких, безумных и оттого самых честных абстракций. Она назвала их «Вихрь», «Кристалл дыхания», «Средиземноморская ночь». Цены поставила минимальные, почти символические, лишь бы купили, лишь бы эти картины, эти кусочки её души, начали работать на её мечту.

Через неделю «Средиземноморскую ночь» – бурлящий хаос синих, золотых и серебряных мазков – купил какой-то анонимный коллекционер из Канады. Потом ещё две. Выручка была совсем крошечной, смехотворной по меркам настоящих художников, но для Лейлы эти несколько десятков долларов, пришедшие на её тайный электронный кошелёк, пахли не пластиком кредитной карты, а свободой. Это были её личные, заработанные её талантом и болью, средства на билет к нему. На билет к себе самой.

Они не смели говорить о встрече вслух даже наедине с собой. Это была их сакральная, заветная тайна, их общий сговор против враждебного мира. В их общем файле постепенно, миллиметр за миллиметром, росла таблица с расходами, и с каждым заполненным пунктом, с каждой вычеркнутой статьёй надежда становилась всё более осязаемой, почти материальной. Они уже могли в деталях, с закрытыми глазами, представить себе этот момент: как она, бледная и дрожащая от волнения, выходит из зоны прилёта, как он подъезжает к ней на своей бесшумной коляске, как их руки, наконец-то, преодолевая последние сантиметры реального пространства, соприкасаются. Не в воображении, не в цифровом эфире, а наяву. Кожа к коже. Тепло к теплу.

Однажды вечером, вдохновлённая их общими расчётами, Лейла нарисовала их будущее. На рисунке они были в Стамбуле, на пустынном берегу Босфора, в предрассветный час. Он сидел в своей коляске, а она стояла рядом, опираясь одной рукой на его сильное плечо, другим – на парапет набережной. Они смотрели на тёмную, медленную воду, а за их спинами, в розовеющем небе, возвышались острые иглы минаретов и слепящие огни большого, не спавшего города. Она намеренно не стала прорисовывать их лица, оставив лишь силуэты, которые сливались в один тёмный, неразрывный контур на фоне заходящей луны.

Отослав ему рисунок, она получила в ответ лишь одну-единственную фразу, от которой у неё ёкнуло сердце: «Скоро».

Это «скоро» стало их мантрой, их ежедневной молитвой, их кислородом, который они вдыхали в своих герметичных мирах. Оно грело их холодными ночами, когда боль в мышцах не давала уснуть, и давало силы бороться с отчаянием и унижением дня. Они занимались арифметикой надежды, скрупулёзно складывая шекели и лирские монеты в копилку своего невозможного, единственного и такого желанного счастья.

Глава 12. Ави: Топография тишины

Тишина после ссоры с Цви была иного свойства. Она не была пустотой – она была густой, вязкой, насыщенной невысказанным. Цви перестал быть стеной; он стал призраком. Он приходил и уходил бесшумно, оставляя еду на столе, поправляя плед на коленях Ави, но их взгляды больше не встречались. Он исправлял поломки в их совместном быту с механической точностью, но душа их общего пространства была мертва. Ави чувствовал себя узником, чей тюремщик внезапно забыл о его существовании, оставив дверь камеры запертой, но перестав приносить пищу для ума – упрёки, замечания, даже тяжёлое дыхание усталости.

Его восстание было подавлено, но не его воля. Отчаяние, в котором он тонул первые несколько дней, постепенно кристаллизовалось в нечто твёрдое и холодное, как речной лёд. Он не мог изменить макрокосм – болезнь Лейлы, войну в Ливии, инерцию собственного тела. Но он мог попытаться подчинить себе микрокосм – пространство своей квартиры.

Он возобновил ночные тренировки с удвоенной яростью. Теперь это был не просто путь к гипотетической свободе, а акт самосохранения. Боль в мышцах плеч и спины стала его единственным подтверждением того, что он ещё жив, что он ещё может что-то изменить. Он составлял карты своего жилища не как инвалид, а как полководец, изучающий поле предстоящей битвы. Угол между гостиной и коридором, где ковёр заминался, создавая опасный бугор. Точное усилие, необходимое, чтобы открыть тугой ящик комода, не опрокинувшись. Он учился предвидеть предательство собственного тела, как шахматист предвидит ходы противника.

Однажды ночью, пытаясь дотянуться с коляски до высоко расположенной розетки, чтобы включить зарядное устройство, он потерял равновесие и рухнул на пол. Удар был глухим и унизительным. Он лежал на прохладном паркете, прижатый весом собственного непослушного тела, и смотрел в потолок. В горле стоял ком. Не от боли, а от стыда. Он представил, как Цви найдёт его здесь утром – жалким, беспомощным, побеждённым.

И тогда из глубины памяти всплыл её голос, тихий и с свистящим вдохом: «Мы с тобой сегодня покорили свои Эвересты».

Он сжал зубы. Уперелся локтями в пол. Мышцы на руках вздулись от напряжения, спина горела огнём. Медленно, сантиметр за сантиметром, он подтянул тело, ухватился за колесо коляски и, используя его как точку опоры, с нечеловеческим усилием втащил себя обратно в седло. Он сидел, тяжело дыша, весь в холодном поту, но победа, крошечная и никому не видимая, отдалась в нём сладкой, почти эйфорической дрожью. Он не позвал на помощь. Он справился сам.

На утро Цви, как обычно, молча поставил перед ним завтрак. Его взгляд скользнул по ссадине на локте Ави, но он ничего не спросил. Молчание было их новым договором.

– Спасибо, – сказал Ави, и в его голосе не было привычной виноватой покорности. Была констатация факта.

Цви на секунду замер, кивнул и вышел.

Ави понял, что его борьба теперь – не за право уехать. Она была за право остаться собой в этих четырёх стенах. За право не сломаться. И Лейла, даже молчащая, даже недосягаемая, была его союзником в этой войне. Её мужество, её упрямство в борьбе за каждый шаг были его топливом.

Глава 13. Лейла: Алхимия печали

Комната Лейлы превратилась в палату интенсивной терапии для двух угасающих жизней. Воздух был густым от запахов лекарств, болезней и тлеющей надежды.

Фатима после операции стала другой. Не просто слабой, а ушедшей в себя. Её гордое, прекрасное лицо обвисло, глаза смотрели в стену, не видя её. Иногда она звала Лейлу именем своей давно умершей сестры. Иногда просто плакала тихо и безутешно, как ребёнок. Лейла, сидя на своём стуле у кровати, держала её за руку и чувствовала, как исчезает последняя опора в её мире. Мать, всегда бывшая для неё и скалой, и гнётом, теперь была хрупкой вазой, которую она боялась раздавить.

Уход стал её новой, круглосуточной работой. Процедуры, которые она сама ненавидела с детства, теперь приходилось выполнять для другого. Смена подгузников, кормление с ложки, протирание тела влажной губкой. Каждое действие было для неё пыткой, битвой с собственным телом, которое отказывалось подчиняться. Она падала, пытаясь перевернуть мать на бок, чтобы предотвратить пролежни. Она роняла таблетки, и они закатывались под кровать, вызывая у неё приступы немой ярости. Ум Ахмед помогала, но её помощь была грубой, механической, и Лейла видела в её глазах то, чего боялась больше всего – жалость, смешанную с брезгливостью.

Планшет лежал под матрасом, мёртвый груз. Она боялась его включать. Боялась увидеть сообщения Ави, его надежду, его планы. Как она могла рассказать ему, что её мир сжался до размеров больничной койки и ночного горшка? Что её Эвересты теперь заключались в том, чтобы донести чашку с водой от кровати до кресла, не расплескав её?

Но однажды ночью, когда Фатима наконец уснула, измученная лекарствами, а тиканье часов в гостиной стало невыносимым, она всё же достала его. Батарея была почти пуста. Она подключила зарядное устройство, и тусклый свет экрана озарил её лицо, похожее на лицо заключённой.

Он не писал. Ни слова. Ни упрёка, ни вопроса. Просто тишина. И эта тишина была страшнее любых слов. Она означала, что он сдался. Что их хрупкий мост рухнул под тяжестью её реальности.

Она не сдержала рыдания. Тихие, беззвучные, от которых сводило живот. Она прижала планшет к груди, чувствуя его холодный пластик через тонкую ткань ночной рубашки. Он был там. На другом берегу. В своём стеклянном мире. И он, возможно, так же одинок, как и она.

Она не стала писать. Она включила камеру, направила её на своё лицо, освещённое лишь голубоватым свечением экрана, и нажала кнопку записи. Она не плакала. Она просто смотрела в объектив, позволив ему увидеть всё: глубокие тени под глазами, осунувшиеся щёки, немой вопрос и бездонную усталость в глазах.

«Мама спит, – прошептала она, и голос её сорвался. Она сделала паузу, собралась с силами. – Она не узнаёт меня иногда. Говорит, что я Аиша. Это имя её сестры. Она умерла, когда я была маленькой. Я сижу здесь и слушаю, как бьётся её сердце, и думаю, что это отсчёт до конца. До конца её жизни. До конца моей. Я не знаю, что страшнее».

Она перевела камеру, показала тёмную комнату, очертания кровати, на которой лежала мать, свою дрожащую руку, лежавшую на одеяле.

«Я не рисую, Ави. Во мне нет больше цвета. Только… серая вата. Вся я – серая вата. И мне так стыдно. Стыдно, что я не могу быть сильной. Как ты. Ты борешься. А я… я просто жду».

Она закончила запись и отправила, не прослушивая. Потом отключила планшет и уткнулась лицом в подушку. Она не ждала ответа. Это было не сообщение, а бутылка, брошенная в океан цифрового небытия.

Ответ пришёл через три часа. Не текст. Не голос. Длинное, размытое, тёмное видео. Она открыла его.

Сначала она ничего не поняла. Камера была направлена вниз, на пол. Слышалось только тяжёлое, прерывистое дыхание Ави. Потом камера медленно поднялась. Он снимал себя. Его лицо было бледным, волосы всклокоченными, на лбу блестел пот.

«Я упал, – его голос был хриплым от напряжения. – Сегодня ночью. Пытался дотянуться до розетки. Рухнул вот здесь».

Камера снова показала на пол.

«Я лежал и смотрел в потолок. И думал о тебе. Думал о том, что ты сказала про серую вату. И я понял, что мы с тобой занимаемся одной и той же работой. Мы – алхимики. Мы пытаемся превратить дерьмо в золото. Свою боль – в терпение. Свой страх – в упрямство. Своё одиночество… в эту вот, дурацкую, никому не нужную переписку».

Он помолчал, перевел дух.

«Ты говоришь, ты не рисуешь. А кто сказал, что твоё искусство – только в этих картинках? Твоё искусство – в том, что ты каждое утро просыпаешься в этом аду и продолжаешь дышать. В том, что ты держишь руку матери. В том, что ты не сбежала, даже когда сбежать хочется больше всего на свете. Это и есть твой главный рисунок, Лейла. Шедевр из тишины и боли. И он прекрасен. Так же, как и ты».

Он поднёс камеру совсем близко к лицу.

«Я не сдался. Я просто перегруппировываю силы. Наш Стамбул никуда не делся. Он ждёт. А пока… пока давай просто будем рядом. Вот так. В тишине. Если не можешь говорить – не говори. Если не можешь рисовать – не рисуй. Просто будь. Я буду здесь».

Она смотрела на его лицо, на его усталые, полные огня глаза, и серый ком ваты в её груди начал медленно таять, сменяясь тёплой, щемящей волной благодарности. Он не предлагал пустых утешений. Он предлагал разделить с ней её ад. И в этом была настоящая, невыдуманная любовь.

Она не стала ничего записывать в ответ. Она просто включила камеру, направила её на спящее лицо матери, а потом – на свою руку, лежавшую поверх материнской. Она оставила трансляцию включённой на всю ночь. Он, в своей квартире в Тель-Авиве, смотрел, как она спит, положив голову на край кровати, как поднимается и опускается грудь Фатимы. Это было самое долгое их свидание. Без слов. Без прикосновений. Просто свидетельство. Доказательство того, что другой человек есть. И этого пока хватало, чтобы мир не рухнул окончательно.

Глава 14. Цви: Анатомия тени

Цви всегда ощущал себя тенью. Сначала – тенью своего громкого, успешного отца. Потом – тенью трагедии младшего брата. Его собственная жизнь была набором несостоявшихся ролей. Он не стал инженером, как мечтал, потому что нужно было зарабатывать деньги на лечение Ави. Он не создал семью, потому что какая женщина захочет разделить с ним бремя его ответственности? Его роман с Маргаритой, секретаршей с его работы, длился три года и тихо сдох, когда она в ультимативной форме потребовала перевезти Ави в специализированный пансионат.

– Я не могу, – сказал тогда Цви, и это было правдой. Он не мог не потому, что Ави был бы против, а потому, что без этой ноши он бы перестал быть собой. Он был Сизифом, который полюбил свой камень.

После их ссоры камень начал выскальзывать из его рук. Молчаливое сопротивление Ави было страшнее криков. Раньше Цви знал своё место – он был нужен. Теперь он стал не нужен. Ави сам заваривал чай, сам поднимал упавшие вещи, сам мучительно долго, но самостоятельно одевался. Его растущая независимость была не триумфом, а укором. Она кричала: «Смотри, я могу и без тебя! Ты был не опорой, а костылём, в котором я больше не нуждаюсь!»

Однажды вечером Цви зашёл в комнату Ави и застал его за странным занятием. Ави, уперевшись в столешницу, медленно, с невероятным напряжением, пытался поставить на полку тяжёлую книгу. Руки его дрожали, по лицу струился пот. Цви инстинктивно сделал шаг вперёд, чтобы помочь, но замер. Он видел не беспомощного калеку, а человека, борющегося с гравитацией, с материей, с самим собой. И в этой борьбе была такая первобытная, дикая красота, что у Цви перехватило дыхание.

Ави, наконец, водрузил книгу на место, откинулся в коляске и закрыл глаза, тяжело дыша. Он не видел брата.

Цви тихо вышел. Он пошёл на кухню, сел на стул и уставился на стену. Перед его глазами стояло лицо брата – не привычное маску отчаяния или обиды, а искажённое усилием, живое, настоящее. И Цви вдруг с болезненной ясностью осознал: он все эти годы видел не Ави. Он видел его инвалидность. Он был смотрителем музея одного экспоната, за стеклом которого находилось Несчастье. А за стеклом всё это время жил человек. Умный, язвительный, упрямый, влюблённый человек.

Он вспомнил их детство. Ави, быстрого и ловкого, каким он был до accident. Как он забирался на деревья, как смеялся, как дразнил старшего брата. Ави всегда был сильнее духом. Болезнь отняла у него тело, но не смогла сломать его. А его, Цви, она сломала. Она превратила его в функциональный придаток, в машину по уходу.

Он достал свой телефон. Он никогда не лез в личную жизнь брата, считая это ещё одной формой надзора. Но сейчас им двигало не любопытство, а отчаянная потребность понять. Он знал пароль от компьютера Ави (всё для его же блага, на случай чего). Он зашёл в их общий файл. «Стамбул. Проект „Луна“».

Он начал читать. Не их любовную переписку (это было бы святотатством), а именно план. Таблицы с расходами. Распечатки с сайтов авиакомпаний с пометками Ави: «Здесь подтвердили, что помогут с пересадкой». Описания отелей: «Поручень в ванной надёжный, дверной проём 90 см». Карты Стамбула с проложенными маршрутами, избегающими крутых подъёмов.

Это не был план безумца. Это был военный оперативник, детальный, продуманный, составленный с холодной, инженерной точностью. Ави изучил каждый сантиметр своего будущего пути, предусмотрел каждую возможную проблему. Он не полагался на удачу. Он полагался на расчёт.

Цви просидел так несколько часов. Когда он поднял голову, за окном уже светало. Он чувствовал себя так, будто кто-то вывернул его наизнанку. Всё, во что он верил – что Ави живёт в фантазиях, что он не понимает реальности, – оказалось ложью. Ави понимал реальность лучше него. Потому что он не бежал от неё, а сражался с ней с тем оружием, что у него было – своим интеллектом, своим упрямством.

Он вышел в гостиную. Ави уже бодрствовал, сидел перед своим компьютером.

– Ави, – хрипло сказал Цви.

Ави медленно повернулся. Его лицо было настороженным, пустым.

Цви хотел сказать «прости». Хотел сказать «я был неправ». Но слова застряли в горле комом многолетней привычки к роли надзирателя.

– Чайник… – выдавил он наконец. – Старый сломался. Куплю сегодня новый. Лёгкий. Как тот, что ты заказывал.

Это было не извинение. Это было знамя капитуляции. Это было признание: «Я вижу тебя. Я вижу твою борьбу. И я принимаю её».

Ави смотрел на него несколько секунд, его взгляд смягчился. Он кивнул.

– Хорошо. Спасибо.

Мост не был восстановлен. Но лёд тронулся. Война была не окончена, но было объявлено перемирие. И впервые за долгие годы Цви почувствовал, что он не тень. Что он, возможно, просто старший брат. И это было страшно и ново.

Глава 15. Лейла: Словарь молчания

Молчание стало их новым языком. После того ночного видео-свидетельства их общение претерпело метаморфозу. Они больше не пытались заполнить каждую паузу словами, не стремились превратить свои страдания в поэзию. Теперь они просто были. Их сеансы связи напоминали тихое совместное дыхание.

Она могла включить камеру и, не говоря ни слова, показать ему капли дождя на своем оконном стекле, преломляющие тусклый свет уличного фонаря. Он мог направить объектив на свое море, охваченное штормом, и они молча наблюдали за буйством стихии, чувствуя, как их внутренние ураганы находят отклик в мире за окном. Иногда она засыпала во время такого «разговора», и он наблюдал, как её грудь медленно поднимается и опускается, как тень ресниц лежит на осунувшихся щеках. Это было больше, чем любое признание в любви. Это была медитация на тему присутствия.

Фатима медленно угасала. Врачи говорили о возрасте, об осложнениях, о недостатке ресурсов у организма. Лейла понимала иначе: её мать устала. Устала бороться, устала нести свой крест и крест дочери. Её уход был долгим, тихим прощанием. В редкие моменты ясности сознания она смотрела на Лейлу, и в её глазах, помутневших от боли и лекарств, вспыхивала старая, неугасимая любовь и… извинение. Как будто она просила прощения за то, что оставляет её одну в этом мире.

Однажды утром, когда Лейла, дремая, сидела у её кровати, Фатима прошептала своим ослабевшим, похожим на шелест сухих листьев голосом:

– Ты должна уйти, Лейла.

Лейла вздрогнула, думая, что мать бредит.

– Уйти куда, мама?

– Туда, – Фатима с трудом пошевелила пальцем, указывая в сторону, где стоял планшет. – К нему. Ты не должна оставаться здесь. В этом… склепе.

Лейла онемела. Она думала, что тщательно скрывает свою тайную жизнь, свои надежды.

– Я не оставлю тебя.

– Ты и так останешься. Скоро, – в голосе Фатимы не было страха, лишь горькая, конечная усталость. – Я прожила свою жизнь. Ты… ты ещё не начинала. Он… – она замолчала, собирая силы. – Он видит тебя. Настоящую. Такой… какой я тебя всегда видела. Сильной.

Слёзы текли по лицу Лейлы, но она не вытирала их.

– Я боюсь.

– И я боялась. Всю жизнь. И теперь жалею, – Фатима закрыла глаза. Больше она в тот день не говорила.

Эти слова стали завещанием. Они перевернули всё внутри Лейлы. Страх остаться одной сменился страхом предать мать, предать её последнюю волю. Она чувствовала себя на краю пропасти. С одной стороны – долг, привычка, стены её комнаты. С другой – бездна неизвестности, единственный луч света в которой был он.

В тот вечер она не стала включать камеру. Она взяла планшет и написала ему. Просто, без прикрас, как констатацию факта.

«Мама сказала, что я должна уйти. К тебе. Она умирает, Ави. И когда это случится, у меня не останется ничего. Ничего, кроме тебя. И я так боюсь, что и тебя тоже не станет. Что наша любовь не переживёт встречи с реальным миром. Что ты разочаруешься во мне, когда увидишь, как я на самом деле хожу. Как я дрожу. Услышишь моё дыхание. Что я буду обузой. Ещё большей, чем была для неё».

Она отправила сообщение и уставилась в темноту, чувствуя, как стены комнаты содрогаются в такт её учащённому сердцебиению.

Глава 16. Ави: Механика доверия

Сообщение Лейлы пришло глубокой ночью. Он не спал, дочитывая сложный текст по квантовой физике, слова которой сливались в абстрактный узор, не касаясь сознания. Уведомление прожигало экран.

Он прочитал. И перечитал. И снова. Каждое слово было отлито из свинца и падало в глухую, бездонную шахту его души, высекая скупые искры понимания.

Он не стал сразу отвечать. Он откатился от стола к окну. Ночь была ясной, луна висела над морем ослепительным серпом, отбрасывая на воду дрожащую дорожку света. «Отсчёт до луны», – подумал он. Их отсчёт.

Он смотрел на эту лунную дорожку и видел в ней метафору их будущего. Хрупкий, ненадёжный путь через тёмные, незнакомые воды. Один неверный шаг – и ты утонешь во мраке. Но если не пойти – останешься на берегу навсегда, смотрящим на недосягаемое сияние.

Он вспомнил её слова: «Я буду обузой». Та же мысль, что годами глодала его по отношению к Цви. Цепь, которую он теперь, ценой невероятных усилий, смог если не разорвать, то хотя бы ослабить. И он понял: он не может позволить ей надеть на себя эту цепь. Никогда.

Он вернулся к компьютеру. Его пальцы, обычно такие неуклюжие в быту, на клавиатуре обретали грацию и силу. Он не писал. Он составлял документ. Не любовное письмо, а нечто большее. Проект устава. Конституцию их будущего.

Заголовок: «Протокол №1. О необязательности тел».

Он писал:

«Лейла. Мы с тобой – не наши тела. Мы – операционные системы, которые в них запущены. Моя ОС – «Ави 4.8». Твоя – «Лейла 4.2». Обе системы имеют серьёзные, хронические баги. Моя – в двигательном модуле. Твоя – в модуле дыхания и энергоснабжения.

Мы нашли друг друга потому, что научились общаться напрямую, через защищённый канал, минуя неисправное оборудование. Ты видишь не мою сломанную оболочку, а мой код. Я слышу не хрипы в твоих лёгких, а музыку твоего процессора.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.