# Эликсир. Парижский парфюмерный дом и поиск тайны жизни

Тереза Левитт

НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.

В 1830-х годах в Париже двое ученых Эдуард Ложье и Огюст Лораи поставили перед собой амбициозную задачу – разгадать тайну: что отличает живую материю от неживой. Принятая на тот момент научная традиция считала, что это невозможно, поэтому молодые люди были сочтены безумными маргиналами и изгнаны из авторитетного научного сообщества. Днем они работали в парфюмерном магазине, занимаясь изготовлением масел и ингредиентов для духов, а вечером приступали к собственным химическим экспериментам. И однажды их поиски принесли результат, объяснения которому нет до сих пор. В своей книге “Эликсир” историк Тереза Левитт рассказывает две неразрывно переплетающиеся истории – развития парфюмерной индустрии во Франции и становления органической химии. Вместе они привели химиков к одному из самых удивительных научных открытий, связанных с тайной зарождения жизни па Земле.

В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.

Theresa Levitt

Elixir

A Parisian Perfume House and the Quest for the Secret of Life


Перевод с английского

Татьяны Азаркович


© Copyright © 2023 by Theresa Levitt

© Т. Азаркович, перевод на русский язык, 2026

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2026

© ООО “Издательство Аст”, 2026

Издательство CORPUS ®

## Пролог. Новый философский камень

Париж, рю Бур-Л’Аббе, 1835

Эдуард Ложье уже много раз дистиллировал эссенцию горького миндаля. Хотя сами орешки были невыносимо горькими и ядовитыми, извлекаемый из них аромат был нежным и приятным, и потому в парфюмерном доме Laugier Père et Fils (“Отец и сын Ложье”) запасы миндальной эссенции были всегда наготове. Эдуард жил вместе с родней прямо над семейным магазином в центре Парижа: спальни и кабинеты занимали весь второй этаж дома. Выше, на третьем этаже, располагались помещения с массивными котлами и емкостями для охлаждения – в них изготавливали мыло. А ниже, на первом этаже, тянулся вдоль двух фасадов дома их магазин. Там на полу и антресолях стояли прилавки красного дерева, заставленные керамическими сосудами, и высились шкафы-витрины с бутылками и флаконами. Коридор уводил вглубь к другим помещениям, куда свет попадал через окна, выходившие во внутренний двор, и куда посетителям вход воспрещался: там находились кухня, столовая и лаборатория для изготовления парфюмерных материалов. В этой-то последней комнате и работал Эдуард сейчас, в один из дней позднего лета 1835 года, изготавливая лепешки из прессованного миндаля для дистилляции. Однако эта порция предназначалась не для пополнения запасов на магазинных полках, а для личных экспериментов: молодой человек изучал химию самой жизни.

Он не всегда хотел продолжать семейное дело. В девятнадцать лет Эдуард покинул родительский дом и перебрался на другую сторону Сены – на Левый берег, где обзавелся лабораторией под сенью Сорбонны и попытался примкнуть к химикам, занимавшимся академической наукой. Внедриться в ученую среду оказалось задачей крайне непростой. Все посты контролировались последователями Антуана Лавуазье, основоположника новой химии, опиравшейся на точные химические формулы и вытеснявшей устаревшие понятия “духа” и “флегмы”. Эдуарду так и не удалось прочно закрепиться в этой академической среде, и, кое-как пробарахтавшись несколько лет, он вернулся домой – к семейной фирме Laugier Père et Fils. Вместе с собой он привел и друга, с которым познакомился на Левом берегу, – Огюста Лорана, оказавшегося в похожем шатком положении.

И вот они начали работать вместе в лаборатории на задах парфюмерного магазина. Днем дистиллировали эссенции и смешивали ароматы, а по ночам мечтали о том, как будут разгадывать тайны химии. В то время самым важным, что происходило в этой области, были продолжавшиеся попытки распространить начатую Лавуазье революцию на царство живой материи. Сам ученый и его ученики достигли потрясающих успехов в неорганической области: аккуратно упорядочили все вещества, снабдили их точными формулами и свели воедино описания происходящих с ними химических реакций. А вот органический мир упорно сопротивлялся любым попыткам упорядочения, и тысячи имевшихся в нем веществ по-прежнему представлялись почти непостижимым нагромождением углерода, водорода и кислорода.

Но недавно два немецких химика, Юстус Либих и Фридрих Вёлер, обнаружили кое-что, что, возможно, помогло бы подступиться к этому хаосу с некоторой надеждой. Действуя бессистемным методом, они проводили реакции эфирного масла горького миндаля буквально со всем подряд, что только подворачивалось под руку. Идя в обратную сторону, то есть просеивая полученные результаты, они выявили одну конфигурацию атомов, которая, похоже, оставалась в ходе всех этих реакций постоянной. Ее они назвали бензоиловым радикалом: он стал первым проявлением постоянства среди, как представлялось, бурлящего моря неразличимых соединений углерода и водорода[1]. Сочтенный на радостях лучом света “в темном царстве органической материи”, он манил, как ключ, обещавший отпереть дверь, за которой прятались самые неподатливые секреты химии[1]. Проблема же заключалась в том, что еще никому и никогда – несмотря на все старания самых блестящих химиков Европы – не удавалось выделить это внушавшее надежду соединение.

Не удавалось его найти и Эдуарду, но в этот раз он попробовал действовать немного иначе. Приступая к размягчению миндальных лепешек перед их дистилляцией, он взял не простую воду из Сены, как обычно, а воду, зачерпнутую в одном из новых артезианских колодцев, недавно вырытых в Париже. Конечно, разница была не так уж велика, но даже она могла что-то изменить. Изготавливая для семейного магазина фирменную Eau Régénatrice – “восстанавливающую воду”, сулившую омоложение благодаря особым “свойствам растений”, – Эдуард всегда сообщал, что дистиллировал раздавленную кожицу бергамота с использованием воды из реки, а для горьких апельсинов брал воду из источника (и далее указывал, что добавил в смесь португальские апельсины, мяту, тархун, корицу и розы) 2. Другие рецепты содержали еще больше подробностей: например, что вода для дистилляции была взята из бурных водоворотов, образующихся под лопастями мельничного колеса.

Замена воды возымела действие. Среди очищенного дистиллята в сосуде оказалось нечто такое, чего Эдуард не видел никогда ранее. Это был, как выражаются парфюмеры, “резиноид” – вязкий комочек, напоминавший древесный сок. Тогда молодой человек позвал своего друга Огюста Лорана, и тот проделал с шариком некоторые манипуляции. Огюст, как и Эдуард, пришел к изучению химии нетрадиционным путем. Родители отправили его учиться горному делу, надеясь, что сын овладеет полезной и доходной профессией и хорошо устроится в жизни. И хотя о каких-либо “доходах” Огюст мог разве что мечтать, он все же усвоил кое-что полезное, о чем мало кто из других химиков имел представление. Увидев этот загадочный резиноид, он попытался облить его струей хлора: эта процедура была ему известна, так как раньше он работал с каменноугольной смолой. Затем он растворил получившийся продукт в спирте, кристаллизовал его и измерил кристаллические углы: таковы были методы минералогов, практически никогда не применявшиеся химиками.

По всей видимости, это и был тот самый неуловимый радикал. Притом что сама субстанция была довольно непримечательная (“светло-желтая, почти бесцветная, без запаха, без вкуса”, как говорилось в описании), кристаллы образовывали “красивые призмы”. Огюст отправил несколько кристаллов себе в рот, чтобы испытать их свойства. “При жевании, – доложил он, – вызывают неприятные ощущения”[3]. Но все равно он уловил вкус победы. Осколки, хрустевшие у него на зубах, знаменовали и для него, и для всех, кто был причастен к миру химии, самую радужную надежду на разгадку тайны жизни.

Эта тайна мучила лучшие умы Европы уже не одно тысячелетие. В чем состоит различие между живой и неживой материей? Почему динамичный, организованный мир живых существ так не похож на инертный минеральный мир? Размышляя над этим вопросом, Платон и Аристотель говорили о растительных душах. Он же не давал покоя алхимикам, и те пытались извлечь живой дух растений и разделить его на две части: spirutus vini, или “дух вина”, и spiritus rector – “направляющий дух”, ответственный за запах. В XVIII веке натуралисты постепенно начали отождествлять этот “направляющий дух” с некой жизненной силой, которая управляет ростом растений и ведает их сложным устройством.

Но к 1830-м годам химики в основном забросили эти поиски. В новое время сложилась новая догма, и она постулировала равенство между живой и неживой материей. Утверждалось, что все в мире состоит из одних и тех же веществ и подчиняется одним и тем же химическим законам. Возглавил это новое направление Лавуазье, с ходу отметавший все, хотя бы отдаленно отсылавшее к алхимии или намекавшее на существование особой жизненной силы. Его старания привели к полнейшему пересмотру терминов, которыми пользовались химики: купоросное масло стало серной кислотой, а адский камень – нитратом серебра; и такие изменения коснулись сотен ранее принятых названий. Дойдя до понятия spiritus rector, Лавуазье вместе с соавторами заявили: “Мы сочли, что оставлять его в силе нельзя”[4]. Он предложил заменить его словом “аромат”, но с оговоркой, что оно не соотносится с какой-либо реальной сущностью.

Ожидалось, что бензоиловый радикал позволит хоть как-то приблизить сложный мир живой материи к системе Лавуазье, распространить разработанную им классификацию и на органическое царство. Но природа продолжала играть в прятки. Работая с результатами своего открытия, Лоран и Ложье поняли, что и оно не дает того исчерпывающего ответа, на который они надеялись, а лишь влечет за собой целую череду еще более глубоких и странных вопросов, которые уводят исследователя все дальше от торных дорог академической химии. Spiritus rector как будто упорно отказывался умирать и, напротив, продолжал управлять организацией живой материи такими способами, которые химикам никак не удавалось воспроизвести.

Попытка разгадать эту тайну обнаружила глубокий, непреодолимый разрыв между порождениями природного мира и получаемыми химиками искусственными продуктами, и загадка эта по сей день остается одним из самых больших вопросов, стоящих перед наукой и ждущих ответов. К поискам привлекали не только эфирное масло горького миндаля, но и особенно пахучие материалы из обширной природной кладовой: это и бодрящий аромат лаванды, и нежное благоухание ванили, и резкий дух камфоры, и свежее дуновение грушанки, и даже едкая вонь опиума. В центре событий оставался парфюмерный дом – старейшее из подобных заведений в Париже в ту пору, когда там трудились Эдуард и Огюст. Его основал дед Эдуарда Блез Ложье вот уже более полувека назад, чтобы продавать дистиллированный жизненный дух различных цветов, трав, кореньев, семян, смол и камедей, ценившихся покупателями за особые оздоровительные свойства. Здесь-то и начинается наша история.

## Глава 1. Прованская лавка в Париже

Париж, рю Бур-л’Аббе, 1770

Блез Ложье, дед Эдуарда, в молодости уехал из южной Франции в Париж, чтобы попытать там счастья в торговле духами. Вскоре после переезда у них с женой Мари-Жанной родился первенец – сын. Их родной город, Грас, давно уже славился по всей Европе как центр парфюмерной промышленности, но Ложье не удалось вступить в местную гильдию: новичков туда пускать очень не любили. В Париж он перебрался как раз потому, что там система гильдий была устроена свободнее, столичная клиентура была многочисленна и зажиточна, а для победы над парижским зловонием, которое давно сделалось притчей во языцех, требовалась вся мощь парфюмерного искусства. Жители столицы вечно жаловались на дурной местный запах, который “не под силу вынести ни одному чужестранцу”. И с ними соглашались лучшие умы той эпохи. Первым, что привлекло внимание Руссо, когда он прибыл в Париж, стали “грязные и вонючие улицы” города, а Вольтер в пору изгнания сетовал на его “сумрак и смрад”[1].


Илл. 1. Кладбище Невинных служило местом массовых погребений еще со Средних веков. Вдоль его южной стороны тянулся оссуарий (костница).


Чтобы добраться до магазина Ложье на рю Бур-Л’Аббе, нужно было побороть страх перед самыми характерными и сильными запахами, какие только издавал Париж. Если идти с Левого берега, то необходимо было пересечь Сену по мосту Менял (Pont au Change) и оказаться на рю дю Пье-де-Бёф, которую крайне придирчивый хроникер Парижа Луи-Себастьян Мерсье называл “самым вонючим местом в мире”. Там на небольшой площади располагались переполненная тюрьма, склад для хранения мертвых тел, мясницкая, скотобойня и грязный рыбный рынок. Стекавшие по открытому каналу человеческие нечистоты сливались с потоками крови с бойни и вместе неслись прямо в Сену – главный источник питьевой воды для жителей Парижа.


Илл. 2. Рю Бур-Л’Аббе проходила между двумя оживленными улицами – рю Сен-Мартен и рю Сен-Дени, что видно на карте Тюрго, выпущенной в 1739 г. (Улицы, обозначенные здесь как Grand Heuleu и Petit Heuleu, позже носили название Hurleur.)


За рекой путь продолжался по рю Сен-Дени, мимо кладбища Невинных (Cimetière des Innocents), зловонность которого вызывала возмущение горожан еще в 1770-х годах. С XII века там хоронили парижских бедняков – зачастую в братских могилах и без гробов, просто в саванах. А к XVIII веку слои почвы, служившие основанием некрополя, сместились, обнажив полуразложившиеся тела, и порой соседи жаловались, что к ним сквозь стены погребов буквально ломятся мертвецы. Все вокруг пропитывалось запахом смерти, и в некоторых подземных кладовых воздух становился настолько ядовитым (“мефитическим”), что, войдя туда, можно было задохнуться.

Дальше располагался Ле-Аль – открытый продуктовый рынок, где каждый из торговых рядов источал собственный неповторимый запах. При движении на север по рю Сен-Дени сначала нужно было миновать рю о Фер, где продавали сено, а затем рю де ла Коссонери, где шла торговля домашней птицей. Неподалеку оттуда стояли торговцы сыром и рыбой, и исходившие от их товара запахи безошибочно различались даже с изрядного расстояния. В Париже за каждым углом органы обоняния улавливали все новые сигналы. Это хорошо подметил русский писатель Николай Карамзин, совершивший путешествие по Европе в 1780-е годы. Он предупреждал читателей, что, прогуливаясь по Парижу, можно увидеть “везде грязь и даже кровь, текущую ручьями из мясных рядов, – зажмете нос и закроете глаза”. Но стоит ступить еще шаг – “и вдруг повеет на вас благоухание счастливой Аравии или, по крайней мере, цветущих лугов прованских: значит, что вы подошли к одной из тех лавок, в которых продаются духи и помада и которых здесь множество”[2].

Если свернуть от открытого рынка на рю оз Урс, то вскоре она выводила к началу рю Бур-Л’Аббе, по обеим сторонам которой располагались лавки, предлагавшие товары покупателям из разраставшегося буржуазного сословия. Эта улица тянулась между рю Сен-Дени и рю Сен-Мартен, параллельно двум главным городским артериям, которые пролегали через центр Парижа с севера на юг. У этих двух улиц была совершенно разная репутация: Сен-Дени славилась (как тогда, так и сейчас) проститутками и ночными заведениями, а Сен-Мартен – церквями и благопристойностью. Встрявшая между ними рю Бур-Л’Аббе служила своего рода мостиком между этими не пересекавшимися сферами человеческой деятельности. Размещавшиеся вдоль нее магазины предлагали респектабельному среднему классу все товары, в каких только нуждалось хорошо устроенное домохозяйство, и заодно потакали потаенным позывам к роскоши и сладострастию.

До магазина Ложье, расположенного в доме № 30, нужно было пройти примерно две трети длины улицы. Уютно устроившись между цветочной лавкой и заведением, где продавались надушенные веера, он служил редким островком отдохновения посреди душного смрада городской жизни. Его окна были обращены к темным и узким пассажам улицы Гранд-Юрлёр, где промышляли своим ремеслом продажные женщины. И даже там, куда свет проникал свободнее, чрезмерное изобилие магазинов создавало впечатление, что за деньги можно купить что угодно. Магазины, тянувшиеся вдоль улицы, заполоняли модные и прихотливые товары, зачастую весьма специфические и изготовлявшиеся в соответствии со строгими цеховыми предписаниями. Например, имелись специализированные лавки для торговли лентами, бумагой, дамскими шляпками, ювелирными изделиями, кружевами, струнами для музыкальных инструментов, игральными картами и так далее. По одну сторону улицы располагался магазин, где продавались только подтяжки для брюк, а по другую – магазин ремней[3].

Идя по этой улице дальше на север, вы оказывались возле аббатства Сен-Мартен-де-Шан, которое, собственно, и дало ей название. И монастырь, и улица возникли, самое позднее, в эпоху Каролингов, и тогда они находились за пределами каменных стен, некогда опоясывавших Париж. Аббатство возвело собственные оборонительные сооружения, и улица оказалась внутри этого укрепленного огороженного пространства – “бурга” аббатства. Потом, в XII веке, городские стены Парижа были перенесены дальше от центра, так что улица оказалась уже не снаружи, а внутри этих стен, но старое название так и осталось, хотя со времен Средневековья район превратился из захолустья в оживленный и преуспевающий торговый центр.

Там-то и открыл свое заведение Блез Ложье, который сознательно представлял его клиентам как “магазин товаров из Прованса и Монпелье”[4]. В течение следующих десятилетий в Париж вслед за ним приехали с юга Франции и другие парфюмеры, в том числе знаменитые Жан-Франсуа Убиган и Жан-Луи Фаржон[5]. Но если они оба выбрали более модные адреса поближе к Тюильри и поставляли свои духи королевскому двору, то Ложье сохранял первенство на рынке товаров для буржуа в центре Парижа и привносил в сумрак его узких улочек пропитанное солнцем цветочное изобилие своего родного города, Граса.


### Благоуханные холмы над Грасом


Казалось бы, прованскому городу Грасу на роду написано выращивать цветы, ведь он угнездился в идеальном месте между предгорьями Альп и Средиземным морем. Его длинные, узкие, вырубленные террасами склоны обращены к югу и потому получают максимум солнечного света, и в то же время они защищены от холодных сухих ветров – мистралей, дующих с северных гор. Необычайно ровный климат обеспечивает из года в год особую природную устойчивость, благодаря чему там по очереди зацветают, волнами сменяя друг друга, разнообразные цветы. Но эти бескрайние цветочные поля, которые и по сей день покрывают склоны окрестных холмов, появились лишь относительно недавно – в XVIII веке. И высаживать эти культуры стали специально для того, чтобы перебить другие – гораздо менее приятные – запахи[6].

Первоначально Грас славился как центр самой дурнопахнущей отрасли промышленности – дубления кожи. Этот процесс на разных его этапах требует вымачивать кожу в стоялой моче, натирать ее измельченным навозом и затем оставлять на длительное время в “мягчительном” растворе, иными словами, подвергать контролируемому гниению. Соединяясь, человеческие испражнения и медленно разлагавшиеся шкуры животных издавали столь сильную вонь, что в большинстве городов кожевенное производство разрешалось размещать лишь на самых отдаленных окраинах. Но Грас, с его многочисленными источниками, дававшими необходимые запасы воды, сделал дубление кожи своей главной отраслью. Репутация кожевенного центра закрепилась за Грасом еще в Средние века, а к концу XVI века он прославился своими перчатками из тонкой кожи.

В том же XVI веке некоторые грасские кожевники начали обрабатывать свои перчатки цветочными лепестками, чтобы отбить остаточный неприятный запах. Этот метод зародился в Италии, а французский двор познакомила с ним Екатерина Медичи, вышедшая замуж за короля Франции. Именно по ее настоянию перчаточники в Грасе обзавелись специальными лабораториями, в которых создавали копии тех дорогостоящих духов, что привозили из Аравии и Испании[7]. Поначалу использовали местные цветы, в первую очередь садовую лаванду. Но вскоре окрестности преобразились. Негоцианты из французской Ост-Индской компании, основанной в 1664 году, привозили на родину душистые растения со всего мира, и среди прочего жасмин из Индии и дамасскую розу – кустарник с более мелкими, но более благоуханными цветами, чем у розовых кустов местных разновидностей[8]. В 1670-е годы начали высаживать туберозу – цветок родом из Мексики со сладким, напоминающим розу ароматом. Монахи из Леринского аббатства, находившегося не очень далеко от Граса, привезли померанец, или горький апельсин, цветы которого давали чрезвычайно востребованное неролиевое масло[9].

К XVIII веку производство духов уже затмило выделку кожи. Прежде единая гильдия разделилась на две: в 1724 году дубильщик Жан Галимар, сделавшийся поставщиком помад и духов ко двору Людовика XV, создал отдельный цех gantiers-parfumeurs – перчаточников-парфюмеров[10]. Они придумали для своей корпорации герб – перчатку и два круга – и выработали ряд строжайших законов, делавших доступ в гильдию чрезвычайно трудным. Носить звание “мастера перчаточника-парфюмера” позволялось всего двадцати одному человеку, от новых соискателей заявки не принимались. Из-за изменений в законах, регулировавших кожевенный промысел, заниматься дублением кожи в городе стало почти невозможно, и в результате это нарушило равновесие в пользу парфюмерного дела и в ущерб перчаточному[11].

Когда наконец исчезли ямы со стоялой мочой, воздух вокруг Граса сделался намного приятнее. Сельские жители уверяли, что могут точно определить время года по запаху: ведь цветы в полях распускались, последовательно сменяя друг друга. Первыми – в феврале – зацветали мимозы: по склонам холмов ненадолго словно разлетались желтые брызги, и нежный, медовый, мучнистый аромат знаменовал конец зимы. Следующими – в марте – появлялись фиалки, в апреле распускались нарциссы, в мае – апельсиновые цветы и розы, а в июне приходила пора тубероз. Завершал сезон восхитительный жасмин, пора его цветения растягивалась с августа по октябрь, и он требовал от селекционеров особенно продуманных и взвешенных действий. У каждого цветка есть свое излюбленное время, когда его аромат выделяется сильнее всего, и для жасмина это первые рассветные минуты. Розы же сильнее всего пахнут в предвечернее время, и их можно собирать только в эти часы. Герань, мята, лаванда, ирис, гиацинт, шалфей, кассия – все они требовали к себе индивидуального подхода[12].

К XVIII веку вся эта деятельность настолько разрослась и усложнилась, что Грас стал первым местом, где производство духов обрело промышленные масштабы. Прошли те времена, когда поверх кожаных изделий просто наваливали цветочные лепестки. Теперь проводилось множество процедур, призванных силой извлечь из растения ароматные масла. Не существовало такой, которая годилась бы для всех случаев, и потому грасские парфюмеры, имея дело с десятками видов растений, прибегали к весьма разнообразным методам – как древним, насчитывавшим уже тысячелетия, так и новым, изобретенным специально для конкретной задачи[13].

Древнейший процесс, известный как экспрессия, сводился просто к физическому выдавливанию масел. Он не отличался сложностью и применялся испокон веков, но давал хороший результат только при использовании с самыми крепкими материалами вроде кожуры цитрусовых или семян. В Грасе этот метод применялся в работе с такими важными ингредиентами духов, как апельсин, лимон, грейпфрут и бергамот (масло последнего было одной из главных составляющих любимого аромата Екатерины Медичи aqua del regina).

Другим методом, имевшим в Грасе лишь ограниченное применение, была паровая дистилляция. Пар помогал отделить летучие масла от других растительных материалов, однако воздействию этого процесса хорошо поддавались лишь немногочисленные растения; обычно это были наиболее жесткие травы с ароматными стеблями – например, розмарин, тимьян (чабрец) и перечная мята, – а также гвоздика и можжевельник. Из столь желанных цветочных растений дистилляции при помощи пара поддавалась только лаванда. Этот процесс был относительно прост. Растения срезали, давали им немного привянуть, а потом укладывали на подставку над кипятильным котлом. Когда вода вскипала, поднимавшийся пар проходил через растения и вбирал в себя летучие масла, выступавшие на их поверхности. Затем пар охлаждался в конденсаторе, а вода и масло разделялись на два несмешиваемых дистиллята. Немного подождав, пока они окончательно разделятся, можно было слить масло, всплывавшее наверх.

Более нежным растениям требовался процесс анфлёража, при котором аромат цветка заманивался в твердый жир и сохранялся в нем. Этот основополагающий подход использовался тысячелетиями: душистые мази и ароматические масла были важным предметом торговли в Средиземноморье еще со времен Нефертити. Но грасские парфюмеры поставили этот метод на поток и создали предприятие, требовавшее большого числа работников и в корне изменившее представление об изготовлении духов.

Самым распространенным методом был enfleurage à chaud (“анфлёраж с нагреванием”), который иначе называют вывариванием или мацерацией. Очищенный жир (обычно говяжий или олений почечный) или растительное масло растапливали в бенмари – водяной бане, где происходит медленное, контролируемое нагревание при температуре ниже точки кипения воды. Парфюмер помещал цветы в расплавленный жир и оставлял томиться на медленном огне, пока из них не выходил весь аромат (как правило, на это уходило от двенадцати до сорока восьми часов). Затем из жира вынимали уже отдавшие весь свой дух цветы и клали туда новые; процесс повторялся от десяти до пятнадцати раз. Конечным результатом становилась помада, которой присваивался номер, теоретически обозначавший соотношение массы цветов, использованных при производстве продукта, и массы жира.


Илл. 3. Сцена из Граса, изображающая мацерацию, или “анфлёраж с нагреванием”, при котором цветочные лепестки нагреваются в чане с маслом.


Но методом, который принес Грасу наибольшую славу, стал enfleurage à froid (“анфлёраж без нагревания”) – еще более кропотливый процесс, получивший применение в промышленных масштабах только в Грасе. Эту технику приберегали для тех цветов, аромат которых не выносил ни малейшего нагревания, а к их числу как раз принадлежали две суперзвезды парфюмерного мира: жасмин и тубероза. Сборщики жасмина спешили в поля в предрассветное время, когда цветы испускали самое сильное благоухание. При этом им приходилось действовать крайне осторожно, чтобы не помять лепестки, потому что малейшее повреждение могло сказаться на аромате. После взвешивания корзин и оплаты труда сборщиков лепестков отправляли в le tri – на сортировку. Там они сидели среди гор лепестков, возвышавшихся над их головами, и отбирали материал: отбрасывали поврежденные лепестки, листики и любые другие нежелательные элементы. Лепестки, прошедшие отбор, высыпались на полотняные полосы, предварительно покрытые тонким слоем твердого жира. Эти куски ткани натягивались на деревянные рамы, или шасси, а те ставились друг на друга. Все это требовалось проделывать быстро, и лепестки раскладывались по тканевым полкам уже через несколько часов после сбора. Порой на работы выходил чуть ли не весь город. Когда лепестки отдавали весь свой запах (обычно у жасмина на это уходили сутки, у туберозы – два или три дня), работники выбрасывали старые выдохшиеся цветы и заменяли слоем свежих. Этот процесс повторяли неделями – до тех пор, пока слой жира не напитывался ароматом в достаточной мере.


Илл. 4. Еще одна сцена из Граса. Два человека на втором плане при помощи пресса выжимают из растений эфирные масла. Человек на переднем плане укладывает на раму ткань, смазанную жиром. Затем он выложит на нее цветочные лепестки; этот процесс называется “анфлёраж без нагревания”.


Условия труда были далеки от идеальных. При найме работников предпочтение отдавали детям – из-за маленьких пальчиков и низкого роста. Исходя из веса принесенного груза, женщинам платили вдвое меньше, чем мужчинам[14]. Объем задействованного труда был колоссальным. Примерно час труда сборщиков уходил на то, чтобы добыть 4000 крошечных цветка, или фунт жасминового сырья, тогда как на производство одного-единственного фунта абсолю (абсолютного масла) жасмина требовалось 750 фунтов сырья (или 3 миллиона цветков) 15. Огромные площади, засеянные растениями, сжимались и сгущались в маленькие пузырьки, а затем отправлялись на север – к королевскому двору, становившемуся все более могущественным и все более требовательным.


### Надушенный двор Версаля


Производство духов в Грасе разрасталось одновременно с ростом могущества французской короны, и королевское владычество последовательно мобилизовало парфюмерное дело на службу своих интересов. В XVI веке, когда Екатерина Медичи только приехала во Францию, трон все еще делил власть с представителями влиятельных семейств. Эти аристократы с большим подозрением смотрели на надушенные итальянские перчатки королевы и распускали слухи, будто она пользуется духами, чтобы перебить запах яда: якобы одну пару таких перчаток ее величество отослала в подарок своей сопернице Жанне д’Альбре, после чего та скончалась. Но прошел еще век, и Людовик XIV, взойдя на трон, сосредоточил в собственных руках почти всю государственную власть. К тому времени надушенные перчатки распространились уже повсюду – и были лишь вершиной благоуханного айсберга. “Еще никто и никогда так не любил ароматы”, – писал о короле герцог де Сен-Симон. И Версальский дворец, выстроенный Людовиком XIV как памятник абсолютизму, был ими буквально пропитан[16].

Почти все в Версале источало благоухание. Одним особенно ценным предметом – настолько ценным, что часто его дарили друг другу государи, – был тонко надушенный кусок ткани, называвшийся toilette – это уменьшительная форма от слова toile, означавшего по-французски “ткань”. Появилась новая мода: застилать такой тканью стол, на котором перед зеркалом расставлялись многочисленные баночки и скляночки, использовавшиеся для ухода за собой. Она-то и дала имя и столику, и процессу: la toilette – “утренний туалет”. В Версале же этот процесс сделался самым сложным и долгим.

Тремя главными компонентами туалетного ритуала были мази, порошки и помады, и все они были очень сильно ароматизированы. Мази, или густые кремы, наносились на кожу. К ним относились белила (blanc), которые осветляли кожу, и румяна (rouge), придававшие щекам розоватый оттенок. Порошки, или пудры, делавшиеся из тонко перемолотого крахмала, впитывали аромат свежих цветочных лепестков. К популярным ароматам относились роза, мускус, нарцисс и дубовый мох. Порошки наносили на кожу (для придания ей бледности) и на волосы. Топленые жиры вроде очищенного свечного сала или околопочечного жира, насквозь пропитанные ароматами, становились помадами для придания форм прическам и надушивания волос.

Этот тщательный уход, как хорошо известно, не включал в себя мытья. Воды, в особенности горячей, избегали, считая ее вредной для здоровья: она якобы открывала ворота болезням. Но хотя Людовик XIV и не принимал ванны, от него всегда пахло так хорошо, что его даже прозвали “сладкоцветочным”. Чтобы очистить кожу, он часто втирал в нее ароматизированный esprit de vin, винный спирт. Другим распространенным средством очищения был уксус, а также разные вида мыла, например savonnettes de Bologne – с маслом апельсина, розовой водой и множеством других запахов[17]. Тело обтирали специальными кусочками ткани, так называемыми mouchoirs de Vénus (“носовыми платками Венеры”), заранее обработанными особыми составами, куда входили, например, лимон и гвоздика.

Телесные выделения впитывало надушенное льняное нижнее белье, которое переменяли несколько раз в день. Прачки короля выдерживали его нательное белье в особой жидкости – aqua angeli, в состав которой входили розовая вода, росный ладан, жасмин и флёрдоранжевая вода. Придворные подвешивали к своей одежде маленькие саше с ароматными цветами и прятали в волосы розовые лепестки. Обязательным атрибутами были надушенные носовые платки и веера, и вокруг их применения буквально вращался весь придворный этикет. Лекарь короля изобрел особое устройство – cassolette royale, “королевскую курильницу”, которая распыляла ароматы при помощи пара, поднимавшегося от кипевшей воды. Король любил, чтобы каждый день его покои пахли по-разному, и это правило соблюдалось до тех пор, пока на склоне лет у него не развилась повышенная чувствительность: тогда ему сделались противны все запахи, кроме аромата апельсиновых цветов, собранных с его собственных деревьев в парке Версаля.


Илл. 5. Пример мужского утреннего туалета. Справа видна ткань, la toilette – скорее всего, надушенная, – накрывающая стол с помадами, щеточками и другими аксессуарами.


Преемник “сладкоцветочного” короля, Людовик XV, уделял запахам еще больше внимания. При его дворе, изобиловавшем различными ароматами, появились даже целые фонтаны духов. Все стороны туалетного ритуала были доведены до крайности. Белила и румяна наносились столь густым слоем, что не оставляли уже ни намека на естественную кожу. Помаду зачерпывали из огромных чанов, и с ее помощью вылепливали новые вычурные прически, громоздившиеся все выше и выше. Женщины часто дополняли собственные волосы накладными и напудривали их крашеным крахмалом – обычно серым или голубым, но иногда розовым или фиолетовым. Мужчины носили парики, которые пудрили добела. Все, что только можно, обрызгивалось и пропитывалось духами, и членам королевского двора приходилось платить за это очень высокую цену: они нанимали персональных парфюмеров, чтобы те разрабатывали для них личные неповторимые ароматы, и все это стоило огромных денег. Для мадам Помпадур, главной фаворитки короля, духи составляли одну из самых больших статей хозяйственных расходов.

Тех, кто расхаживал по залам Версаля, окутывало настоящее ароматическое облако; они обрызгивали себя духами с такой одержимостью, словно от них зависела сама их жизнь. И в каком-то смысле для них дело обстояло именно так. В эпоху, когда в распространении болезней винили “дурной воздух” и неприятные запахи, Версаль сделался крепостью и держал оборону от грязи и заразы, которые осаждали ее со всех сторон. Паровые распылители, рассеивавшие по комнате духи; уксус, разбрызгиваемый ради чистоты; склянки с ароматической водой, которые носили на шее; надушенные веера и носовые платки; травяные компрессы и банное мыло – все это слыло отнюдь не забавными пустяками, а наилучшими средствами, какие применяли в те времена для отпугивания страшных моровых поветрий и вредоносных миазмов. В этом неутомимом и изобретательном усердии, с каким монаршее окружение обзаводилось духами, можно усмотреть попытку завладеть сутью и духом, эссенцией самой жизни, выжать и вытянуть животворные соки из холмистого цветочного Прованса и доставить его на север, к королевскому двору.

## Глава 2. Эссенция жизни

Существовал ли способ завладеть эссенцией жизни? Выделить то самое, что делает создание живым, и навсегда заключить его в бутылку? Из попыток сделать это, по сути, и возникла химия: люди, занимавшиеся алхимией, искали эликсир, способный сохранять и продлевать жизнь и отгонять разложение и смерть. Хотя целью алхимии, согласно расхожему мнению, было получение золота из неблагородных металлов, в действительности эти превращения мыслились лишь частью более обширной программы, призванной обнаруживать и покорять глубинные, часто очень хитро спрятанные сущности природного мира[2]. Наиболее вожделенной субстанцией была чистая эссенция самой жизни. Алхимики видели свою задачу в том, чтобы силой вырвать эту тайну у хранящих ее живых существ, выделить вечное и стойкое и очистить его от подверженной порче бренной материи. Их излюбленным методом была возгонка, или дистилляция, отделявшая летучие элементы от инертных, тяжелых. Растения вянут и засыхают, но ведь некоторые их компоненты поддаются возгонке и сохранению на длительное время. Быть может, здесь и таится дразнящая воображение разгадка жизненной силы или даже бессмертия?

Принцип дистилляции был прост: летучая часть вещества при нагревании испарялась, а затем пар стекал по трубке в сосуд, где охлаждался и вновь сгущался, отделившись от более тяжелых частей, которые оседали на стенках. Но просто это лишь на словах, на деле же искусство возгонки было темным и весьма хитроумным. Каждый шаг требовал тонких и осторожных действий, зависевших от свойств конкретного вещества, и для этого было изобретено множество сосудов самых замысловатых форм. По преданию, первым алхимиком была женщина – Мария Еврейка, жившая в Египте приблизительно в I веке нашей эры. Это в честь нее получила свое название водяная баня бенмари (bain-marie – “баня Марии”); а еще ей приписывали изобретение аппарата, состоявшего из перегонной колбы, в которую помещалось нагреваемое вещество, и амбика, или колпака, куда по трубке отводился пар. К Х веку арабские алхимики уже довели процесс возгонки до совершенства, и греческое слово “амбик(с)”, к которому присоединился арабский артикль “аль-”, превратилось в “аламбик”, которым называют сейчас весь перегонный аппарат. Восточные алхимики специализировались на изготовлении розовой воды. Для этого они помещали розовые лепестки с небольшим количеством воды в аламбик и медленно нагревали. Ибн Сина, более известный на Западе под именем Авиценна, одобрительно высказывался о разнообразных целебных свойствах розовой воды, а также о ее применении в кулинарии[1].

Летучие эссенции душистых растений были первыми и наиболее желанными объектами возгонки – гораздо более востребованными, чем алкоголь. Хотя арабские алхимики и замечали способность дистиллированного вина к горению, его низкокипящие компоненты с досадным упрямством сопротивлялись любым попыткам. Получить эссенции удалось лишь в XII веке, когда изменить процесс позволили некоторые усовершенствования, введенные в Италии: например, добавление соли и винного камня, чтобы оттянуть больше воды[2]. Венецианские стеклодувы также сумели изготовить новые, цельностеклянные аламбики, не лопавшиеся при нагреве. В XIII веке по указаниям флорентийского врача Таддео Альдеротти местные стеклодувы произвели червячный охладитель (как назвал его сам изобретатель) – длинную извилистую трубку из выдувного стекла. Позднее его стали называть змеевиком, потому что часто он обвивает охлаждающий желоб, подобно свернувшейся кольцами змее. Этот агрегат оказался особенно полезным для дистилляции ферментированных жидкостей вроде вина.

Дистиллят, капавший по спиральным кольцам змеевика, стал чудом. Он сгущал отравляющие продукты ферментации и, очищая вино от случайных примесей, выделял его сущность – эссенцию. Прозрачная и бесцветная, она выглядела совсем как вода, но вела себя совершенно иначе: горела синим пламенем, которое обычно наблюдалось в самой жаркой части огня. Из-за этого свойства Альдеротти назвал ее aqua ardens – пылающая, или огненная, вода. Он также отметил ее замечательную способность сохранять в себе растительные эссенции и составил рецепты приготовления смесей из плодов, трав и пряностей, вместе с которыми можно было проводить дистилляцию. (Слово “алкоголь” – ал-коль – тогда уже существовало, но обозначало нечто другое и не использовалось применительно к новому веществу. Изначально арабы так передавали древнеегипетское слово, обозначавшее порошок темно-серого минерала с сурьмой, которым подводили глаза. К тому времени, когда появились арабские алхимики, алкоголем уже называли самую тонкую или очищенную часть чего-либо.)


Илл. 6. Перегонный куб XVI века – из книги Конрада Геснера “Новое сокровище здоровья”. Жидкость нагревалась в котле (справа), а летучие компоненты поднимались к его горлу, проходили по трубке через холодную воду в бочке и, вновь сгущаясь, оседали в принимавшем их сосуде (слева).


Было непонятно, каким образом это удивительное вещество вписывается в существующий естественный порядок. Аристотелева система, продержавшаяся к тому времени уже полтора тысячелетия, исходила из того, что все в мире состоит из четырех элементов: земли, воды, воздуха и огня (в порядке возрастания тонкости и разреженности). Потому aqua ardens, похожая на воду, но горевшая подобно огню, воспринималась как нарушительница этого стройного порядка земных элементов. Но нашлась и лазейка. Был ведь еще пятый элемент (“квинтэссенция”[3], или эфир), настолько разреженный, что из него могли состоять лишь тела, находившиеся в небесных сферах. Считалось, что этот элемент не может присутствовать на Земле, но, из-за того что выделить aqua ardens оказалось таким трудным делом, многие алхимики в XV веке пришли к выводу, что она и есть тот самый пятый элемент. Сколько бы раз они ни пытались повторить процесс возгонки, им никак не удавалось полностью отделить подлинную эссенцию aqua ardens от тех ее элементов, которые они называли водяными и земными. Впрочем, другого результата ожидать и не приходилось, когда речь заходила о поиске небесного элемента – настолько совершенного и тонкого, что он мог принадлежать одним небесам. Небесная гипотеза наводила и на другие мысли о природе загадочного вещества. Солнце и звезды вечны и неизменны, в отличие от тленной земной материи, в самой себе несущей разложение и смерть. А значит, квинтэссенция – особая форма материи, не подвластная порче со временем, – словно бы намекала на тайны вечной жизни.

Желая очистить aqua ardens, алхимики снова и снова прогоняли ее через аламбики. Их целью было получить aqua vitae – “воду жизни”, как ее стали со временем называть. “Это название удивительно удачное, – писал в XIII веке врач Арнольд из Виллановы, – ведь это воистину вода бессмертия. Она продлевает жизнь, очищает тело от вредных гуморов[4], укрепляет сердце и сохраняет молодость”[3]. Это наименование широко распространилось и закрепилось во многих языках: французское eau-de-vie, скандинавское aquavit, шотландское whiskey – все эти слова переводятся как “вода жизни” (можно вспомнить еще и славянское “водка”). У английского слова brandy был другой источник: оно произошло от голландского Brandwijn, что значило “жженное вино”, однако и оно указывало на свое происхождение из пламени аламбика.

Самое основательное теоретическое объяснение процессу дистилляции дал знаменитый провокатор эпохи Возрождения Парацельс, подвизавшийся одновременно в медицине, алхимии, натурфилософии и умудрявшийся возмущать и злить консерваторов из всех трех ученых станов. Ходили даже слухи, будто он диктует свои трактаты, напившись пьяным. Парацельс прославился необычайно широким размахом своего теоретического подхода: он объединил Аристотелевы четыре элемента с tria prima (тремя простыми началами) алхимиков-практиков: солью, серой и ртутью[4]. Затем он составил собственный список из пяти основных субстанций, которые выделяются в процессе возгонки: дух (spiritus), соль, масло, земля и флегма (последняя получила название в честь того из галеновских гуморов, который заключал в себе аристотелевскую “водную стихию”). Парацельс проводил различия между пассивными началами – флегмой и землей – и активным началом, то есть духом; его он ставил на один уровень с алхимическим меркурием, а также с аристотелевской квинтэссенцией[5]. Практическая задача, стоявшая перед возгонщиком, заключалась в том, чтобы разделить все субстанции и выделить самую летучую и наиболее ценную из них – дух. Это был духовный опыт в самом что ни на есть буквальном смысле: высвобождение бестелесного и вечного духа из тяжкого плена бренной земной материи. Для ароматных веществ им был spiritus rector, “направляющий” или “председательствующий” дух. У вина же имелся spiritus vini – винный дух 6. Осадок, который оставался в колбе после того, как дух (спирт) отлетел, называли caput mortuum – “мертвая голова”.

Парацельс, искавший бессмертия, умер в возрасте сорока шести лет. Но выработанные им представления о дистилляции намного пережили его – они господствовали среди алхимиков еще двести лет. Аромат растения продолжали считать физической субстанцией, пусть он и был летучей и более тонкой разновидностью, и называли его “направляющим духом”, подразумевая, что он направляет материю от ее более грубой формы к более сложному устройству, характерному исключительно для живых существ.


### Духи как лекарство


Из-за того что аромат так тесно связывался с жизненными силами растений, попытки поймать его и заключить в склянку размывали границы между парфюмерией и медициной[7]. Господствовавшие в ту пору медицинские теории дополнительно подкрепляли связь между этими областями, сводя причины большинства болезней к влиянию “дурного воздуха” и переносимых им неприятных запахов. Живший в XVII веке химик и натурфилософ Роберт Бойль в сочинении “Подозрения о некоторых скрытых качествах воздуха” называл воздух “смешанной совокупностью испарений”, способных воздействовать на здоровье человека[8]. К XVIII веку подозрения, которые питал Бойль, уже переросли в твердое убеждение, что именно нечистый воздух – главная причина болезней. Считалось, что живые организмы сохраняют свою цельность благодаря скрепляющему началу, которому постоянно угрожают распад и разложение, что, в свою очередь, натурфилософы объясняли неким внутренним движением, нарушавшим должный порядок частей. Эти силы гниения, которые можно было опознать по изменению запаха, заражали воздух с каждым зловонным выдохом. Если другой человек вдыхал такой воздух, это ускоряло процессы разложения в его собственном организме. В медицинской литературе вредный для здоровья выдыхаемый “мефитический воздух” противопоставлялся вдыхаемому полезному “жизнетворному воздуху”. В свою очередь, врачи предупреждали о существовании “миазмов” – зараженного воздуха, через который, как тогда полагали, передаются почти все болезни. Единственным признаком этих невидимых болезней был запах, из чего следовал вывод, что наилучший способ сохранить здоровье и продлить жизнь – это очистить свою среду обитания от всех дурных запахов.

Если зловоние указывало на присутствие разлагающих сил и на подспудное разрушение организма, то приятные ароматы трав и цветов ассоциировались с вегетативным ростом и оздоровительным, укрепляющим воздействием на живой организм. Стремление заключить эти желанные запахи в сосуды и продавать их как целебные средства привело к появлению целой торговой отрасли в медицине. Возгонщики обнаружили, что можно выдерживать ароматные растения в вине и затем дистиллировать их для получения спиртовой настойки, которая сохранит запах. Это и было одно из самых замечательных свойств спирта – удерживать те летучие масла, которые обычно быстро рассеивались в воздухе, и сохранять в себе, казалось бы, эфемерное благоухание цветка.

После эпидемии бубонной чумы (“черной смерти”) репутация спиртосодержащих снадобий окрепла, но они по-прежнему оставались редкостью и стоили очень дорого. Практика возгонки распространялась медленно, тем более что ее методы и рецепты старательно оберегались. Особого успеха в дистилляции достигли монахи: они придумывали сложные составы и передавали собратьям по ордену, но хранили в строжайшем секрете от посторонних. Монахи-картезианцы использовали 130 видов растений и цветов для изготовления своего “эликсира долголетия” – шартрёза, который и по сей день можно найти в винных отделах. Монахи-кармелиты из Нарбонны специализировались на Eau de Mélisse – “мелиссовой воде”, для приготовления которой использовались лимонная мелисса, лаванда и еще более двадцати державшихся в секрете ингредиентов. Эту настойку дамы версальского двора, затянутые в тугие корсеты, носили при себе в маленьких флакончиках – против обмороков и воздействия вредных испарений.

Аптекари, не дававшие, в отличие от монахов, обета бедности, начали массово продавать целебные экстракты трав и горькие настойки. Они старательно нахваливали спирт как “лучшее лекарство” за его способность вбирать в себя растительные эссенции[9]. В XV веке в руководствах по дистилляции уже приводились целые списки рецептов эликсиров: они делились на simplicia, то есть простые, односоставные, и composita, изготовленные из нескольких компонентов. В этих руководствах рассказывалось и о целительном действии эликсиров: им приписывалась способность излечивать чуть ли не от всех недугов, известных человечеству, – от плешивости до водянки и от укусов бешеных собак до метеоризма.

Огромную популярность обрел рецепт “воды венгерской королевы”, которая готовилась на основе спирта и эссенции розмарина. Врачи рекомендовали эту “воду” нюхать, пить или втирать в кожу, и считалось, что она помогает при самых разных недомоганиях, от головных болей до колик, да и в целом укрепляет организм. В более поздних рецептах часто советовали добавлять лаванду, бергамот, жасмин и другие душистые цветы, так что получавшуюся настойку высоко ценили не только за целебные свойства, но и за дивный аромат[10]. Еще более распространенным, хотя и более жгучим средством была ранозаживляющая вода, которую иногда называли Eau d’Arquebusade, потому что изначально ее изобрели для обработки ран, полученных от выстрелов из аркебузы (разновидности мушкета, какие использовались в XV веке). Но если придумавшие рецепт этой воды монахи заботились прежде всего о том, как облегчить рубцевание, предупредить заражение и гангрену, которыми были чреваты тяжелые ранения, то со временем “противоаркебузной” воде нашли и другие применения: например, ею часто полоскали горло, чтобы просто освежить дыхание. Рецепты различались, в некоторых приводилось более семидесяти растительных ингредиентов, но в большинстве вариантов, как правило, присутствовали шалфей, дягиль, полынь и иссоп.


Илл. 7. Лаборатория аптекаря XVIII века, заполненная различными аламбиками и перегонными сосудами. Через дверной проем видно, что помещение примыкает к аптечной лавке.


Торговали аптекари и еще одной ценной жидкостью – уксусом, у которого имелось общее с жирами и спиртом замечательное свойство: вытягивать из растений душистые эссенции. Английское слово vinegar произошло от французского vin aigre, что значит “кислое вино”[5]. Уксус был известен с древности как побочный продукт брожения: если вино слишком долго находилось в контакте с воздухом, оно прокисало. Но в XIV веке врачи и алхимики включили уксус в перечень своих materia medica, целебных компонентов, и составляли сложные рецепты на его основе с добавлением растительных эссенций. Очень популярен был “уксус четырех воров”, получивший такое название благодаря преданию о шайке разбойников, которые грабили дома людей, умерших от чумы. Когда разбойников схватили, судьи первым делом спросили их: как им удалось самим не заразиться чумой? В результате они избежали смертного приговора, раскрыв тайну своего рецепта. Это оказалась сложная смесь из двенадцати ингредиентов, среди которых были гвоздика, горькая полынь, можжевельник и камфора.

Регулирование деятельности возгонщиков во Франции началось в 1624 году, и поначалу их определили в одну группу с аптекарями и бакалейщиками. В 1639 году они образовали отдельный цех, и мастера носили звание “возгонщиков винного спирта, крепких жидкостей, масел, эссенций и духов”[11]. Первоначально изготовление уксуса находилось в ведении аптекарей, но затем им занялись возгонщики. В конце концов производители уксуса образовали отдельную корпорацию. Антуан Майль, официальный поставщик двора Людовика XV, был записан как “возгонщик-уксусодел”. В магазине, который он открыл в 1747 году на рю Сент-Андре-дез-Ар, продавался ароматический уксус 180 видов; его можно было нюхать, пить, наносить на кожу или использовать для консервирования продуктов[12]. Уксус стал одним из основных средств для очищения воздуха: его разбрызгивали по комнате, чтобы заглушить неприятные запахи, или же подносили к лицу пропитаннную им тряпицу.

К 1770-м годам – к тому времени, когда в Париж приехал Ложье, – преуспевавшие столичные аптекари и дистилляторщики уже заметно обогнали грасских парфюмеров. В Грасе перчаточники очень цепко держали в своих руках рынок духов, а в Париже в этой сфере было куда больше свободы, и ни одна корпорация не имела полного контроля над торговлей духами. Здесь перчаточники соревновались, причем с переменным успехом, с аптекарями, торговцами пряностями и галантерейщиками. Так, в XVI веке перчаточникам в Париже запретили продавать те духи, которые не изготовлены ими собственноручно: это было сделано для того, чтобы вытеснить их с рынка аптекарей. В законах 1656 года запрет был смягчен, но аптекари все равно сохранили за собой более прочное положение. К 1725 году Париж сделался одним из важнейших парфюмерных центров в мире, и там насчитывалось уже в четыре раза больше торговцев духами, чем в Грасе.

Приехав в Париж, Блез Ложье примкнул к местному аптекарскому цеху. Вначале его имя появилось в списках столичных аптекарей, а позже он назвал себя “парфюмером-возгонщиком”[13]. Ложье корпел над аламбиком и торговал всеми расхожими снадобьями: ранозаживляющей и мелиссовой водой, “водой венгерской королевы” и множеством эликсиров, спиртовых “вод” и квинтэссенций различных растений. Он продавал “уксус четырех воров”, а также “противочумное” средство, изготовленное по собственному рецепту и будто бы “разгонявшее дурной воздух”[14]. Ложье предлагал покупателям до семидесяти девяти видов уксуса, разделяя их на разные категории. Это были уксусы “для бани”, имевшие в своем составе лаванду, тимьян, лавр и другие травы, “для туалета”, изготовленные с добавлением розы, жасмина и других цветов и продававшиеся в скляночках поменьше. Были еще и разновидности уксуса “для стола”, они предназначались в пищу, и в них клали все что угодно, от ягод до трюфелей и анчоусов. (Из этих съедобных самыми дорогими были уксусы с гвоздикой и корицей.) И наконец, были еще уксусы “для чистоты”: их наносили на кожу, и они, как утверждалось, могли разглаживать морщины, высветлять веснушки, заживлять порезы от бритвы, отбеливать кожу и устранять пятна, мозоли и прыщи.

Где же научился Блез всем этим премудростям, так отличавшимся от простой паровой дистилляции, которой он занимался в Грасе? По его словам, он следовал наставлениям аптекаря Антуана Боме, который раскрывал всем желающим давние секреты своего ремесла.


### Философский дух


Париж, 1760-е


И парфюмерное дело, и дистилляция родились из алхимии – отрасли знания настолько секретной, что занимавшиеся ею ученые общались между собой при помощи тайнописи, непостижимой для непосвященных. Но Блезу Ложье повезло приехать в Париж как раз в ту пору, когда все стало меняться. Дух Просвещения рвался пролить свет на темные углы в области человеческого познания и сделать общедоступным все, что до сих пор оставалось тайным. Дидро только что начал выпускать первые тома “Энциклопедии”, и движимые тем же духом двое парижан, Антуан Боме и Пьер-Жозеф Макер, объединились, чтобы создать курс химии, предназначенный для широкой публики, и раскрыть в нем все тайны дистилляции[15]. По их словам, подлинное знание должно опираться и на теорию, и на практику. И потому, пока Макер (чертами лица и раздвоенным подбородком немного напоминавший Руссо) читал теоретические лекции, Боме (которому задиристый вид и длинный острый нос придавали необычайное сходство с Вольтером) проводил наглядные опыты перед публикой, стекавшейся со всего Парижа (за время курса он продемонстрировал более 2000 опытов) 16.

Как теоретик Макер стремился модернизировать введенные Парацельсом понятия. Мысля себя Евклидом от химии, он выстроил целую философскую систему, которая отталкивалась от простых аксиом об Аристотелевых четырех элементах и доходила до сложных продуктов, полученных на основе спирта и масла. Макер определял спирт – esprit – как всякую жидкость, очищенную от примесей других веществ путем возгонки. Выделялось три рода спиртов: воспламеняющиеся, кислотные и щелочные. Самыми интересными и самыми летучими были воспламеняющиеся спирты. Они, в свою очередь, разделялись на две категории: esprits ardents – горючие спирты, получаемые из вина, пива и других ферментированных жидкостей, – и esprit recteur, получаемый из душистых масел растений.

В понимании Макера главная борьба, совершавшаяся в процессе возгонки, происходила между духом, или спиртом (летучей полезной для жизни частью), и флегмой (оскверняющей его вредной слизью). Освободить дух от слизи было нелегко. Разница в летучих свойствах часто оказывалась незначительной, и нередко вместе с желанным спиртом через аламбик поднималось и большое количество тех компонентов, от которых дистилляторы стремились избавиться.

Поскольку легко воспламенялись и эфирные масла, и спирт, напрашивался очевидный вывод: в них содержится флогистон. Это понятие было введено в число названий химических элементов в XVIII веке. Вслед за немецким химиком Георгом Шталем Макер определял флогистон как горючее начало, присутствующее в любом способном воспламеняться веществе и отсутствующее во всех остальных. Макер признавал, что здесь еще много непонятного, но в 1760-е годы он уже склонялся к мнению, что винный дух и есть сам флогистон, смешанный с водой. В мире химиков флогистон вытеснил прежнее алхимическое понятие философского камня и мало-помалу занял центральное место в объяснениях процессов, касавшихся жизни и разложения, так как его считали побочным продуктом и выдыхания, и гниения. Макер подчеркивал роль флогистона в образовании мефитического газа – тлетворного воздуха, испускаемого распадающейся материей и не способного поддерживать ни жизнь, ни горение. Именно на основании этих представлений городские власти Парижа приняли решение закрыть кладбище Невинных и выкопать оттуда всех мертвецов. Это произошло после того, как стали поступать жалобы от жителей соседних с кладбищем домов: когда они спускались в погреба, свечи у них в руках гасли из-за скопившегося там тяжелого мефитического воздуха.

Такова была теория. На практике же еще никому и никогда не удавалось выделить ни одно из этих веществ: ни флогистон, ни esprit recteur, ни esprit ardent. Из-за своей чрезвычайной летучести они моментально рассеивались в воздухе. Да и методы возгонки, применявшиеся для их получения, были все еще далеки от совершенства. И тут Боме как практик принял вызов. “Бесполезное и неуклюжее”, – такой приговор вынес он оборудованию, которое в тот момент использовали химики[17].


Илл. 8. Женщина продает водку на улицах Парижа, 1737 год. Заголовок поясняет, что она выкрикивает название своего товара так: “La vie! La vie!” – “Жизнь! Жизнь!”


Боме признавал, что esprit recteur, отвечающий за аромат, выделить невозможно, однако давал несколько практических советов, помогавших узнать его свойства. Есть один особенный цветок – ясенец, или неопалимая купина, – и он насыщает воздух вокруг себя таким густым ароматом, что тот способен воспламеняться. Он вспыхивает мгновенно, горение длится недолго, причем само растение остается не обожженным, но запаха уже не издает. По мнению Боме, это доказывало, что его душистые выделения состоят из горючего пара, который он называл “эфирной жидкостью флоры”. Невидимый пар можно было выявить и при паровой дистилляции лаванды или чабреца, как узнали на собственном горьком опыте некоторые парфюмеры: при возгонке распространявшийся пар первым устремлялся из куба наружу и мог запросто взорвать изнутри конденсатор, если тот был закупорен слишком туго.

Но наибольшее внимание Боме притягивал esprit ardent, и в особенности изготовление водки, или, как ее тогда называли, eau-de-vie – “вода жизни”. К XVIII веку этот напиток уже начал завоевывать себе известность в Париже. Продавцы “огненной воды” расхаживали теперь по парижским улицам с большими плетеными корзинами, нагруженными бутылками и стаканами. Но продукт, который они предлагали, был очень скверного качества: обычно он приготовлялся из вина, “которое нельзя было продать из-за его дрянных свойств”, и пили его только “солдаты и простолюдины”[18]. Мерсье, описывая жизнь рабочих кварталов Парижа, замечал: “Это пойло употребляют грузчики и крестьяне, а самые трезвомыслящие из них предпочитают вино”[19].

Боме винил в том, что получается такая “плохая водка” с “неприятным запахом”, устаревшие методы возгонки. Слишком многие возгонщики продолжали использовать одни и те же аламбики, доставшиеся им с “незапамятных времен”, нисколько не задумываясь о природе протекавшего в них процесса. Боме перечислял некоторые усовершенствования, к которым следовало бы прибегать, чтобы конечный продукт не “подхватывал запах”, и обращал внимание на то, что ни в коем случае нельзя кипятить вино над открытым пламенем[20]. Он указывал на существенную разницу между той eau-de-vie, что продавали уличные разносчики, и куда более чистым esprit de vin, который “ректифицировался”, то есть буквально “исправлялся”, многократно проходя через аламбик. В своем учебном пособии, выпущенном в 1762 году и называвшемся “Теоретические и практические начала фармации”, Боме подчеркивал, что фармацевтам надлежит использовать в изготавливаемых снадобьях исключительно ректифицированный esprit de vin, и в главе под названием “Тинктуры, эликсиры, квинтэссенции и спиртовые бальзамы” приводил пошаговые инструкции[21].

Наиболее заметную попытку обнародовать секреты дистилляции Боме предпринял в 1777 году, когда одержал победу в конкурсе, объявленном Обществом поощрения искусства, ремесел и полезных изобретений. Устроители конкурса предлагали 1200 ливров в награду тому, кто напишет лучший очерк на тему “Каковы наиболее предпочтительные формы перегонных сосудов, печей и инструментов, применяющихся в работе больших винокурен?”. Боме составил очень подробное описание устройства шести аламбиков нового типа, и Общество опубликовало и принялось распространять написанную им работу. В своем очерке Боме предсказывал, что Париж вскоре сделается центром возгонки высокого качества, потому что лишь “в крупных городах ученые и ремесленники объединяются, и можно надеяться, что искусство, столь полезное торговле, будет усовершенствовано”[22].


Илл. 9. Перегонный аппарат Антуана Боме из его учебного пособия Élements de pharmacie théorique et pratique (“Теоретические и практические начала фармации”).


Из более чистых спиртов, получавшихся в этих усовершенствованных перегонных аппаратах, выходила превосходная основа для духов. К тому времени, когда королевой Франции стала Мария-Антуанетта (а произошло это в 1774 году), вкусы любителей духов уже начали меняться: надушенные перчатки и помады на жировой основе уходили в прошлое, и их место теперь занимали спиртовые eaux de toilette и флаконы с ароматическим уксусом. В Версале по-прежнему витало множество самых причудливых запахов. “Что за буйство драгоценных украшений и духов!” – поразился шведский дипломат Ханс Аксель фон Ферзен, когда впервые оказался при дворе Людовика XVI и Марии-Антуанетты[23]. Королева расходовала восемнадцать пар надушенных перчаток в неделю и требовала все больше и больше пудры и помады для своей знаменитой прически, возвышавшейся над головой на несколько футов. Но тяжелые “животные” запахи, столь популярные в XVII веке, – например, мускуса, циветты и амбры – уже уступили место более легким “растительным” ароматам цветов, цитрусовых плодов и лесов. Откликаясь на запросы жаждавшей “естественности” королевы, парфюмер Фаржон создал новые духи, составленные исключительно из нежных цветочных ноток флёрдоранжа, бергамота, лаванды, гальбанума, ириса, фиалки, жасмина, нарцисса и туберозы. Он назвал эту смесь Parfum de Trianon в честь садов, где любила укрываться королева, разыгрывая любовь к деревенской жизни. Впрочем, и ее готовность “вернуться к природе” имела свои пределы: всех овечек, козочек и коровок, которых она пасла для собственного развлечения, старательно обливали духами, чтобы заглушить исходившие от них естественные запахи.


Париж, 1775

К заботе о том, чтобы французские косметические средства были полезными для здоровья и натуральными, подключилась даже Парижская академия наук. В 1775 году она заказала исследование имевшихся в продаже женских румян. Издавна этот непременный предмет придворного туалета изготавливали из смеси киновари (токсичной разновидности ртути[6]) и свинца (тоже токсичного), и все чаще слышались жалобы на то, что от румян со временем чернеет кожа и те, кто ими пользуется, тяжело заболевают. Академия поручила одному из своих самых молодых ученых, Антуану Лавуазье, обойти несколько десятков парижских парфюмеров и взять образцы румян, продающихся в их лавках. Лавуазье выяснил, что сделанные из минеральных компонентов румяна оказывают токсичное действие на организм, но обнаружилось, что некоторые продают и румяна из растительного сырья, например из шафрана или сафлора, и они-то безвредны и потому предпочтительны[24]. Среди тех, кто продавал более полезные для здоровья румяна, был и Ложье, и в статье, опубликованной позже в Le Mercure, особо отмечалось, что “огромному успеху” предприятия Ложье весьма способствовали “его превосходные растительные румяна”[25].

Это был далеко не последний заказ, полученный Лавуазье, невероятно честолюбивым и серьезным молодым человеком из семьи, имевшей хорошие связи. Его отцом был видный адвокат, желавший, чтобы сын пошел по его стопам. Поэтому Лавуазье послушно отправился в Париж изучать право, но, оказавшись в столице, тайно увлекся химией и при любой возможности посещал лекции по химии и читал в свободные минуты “Словарь химии” Макера. Он сдал положенные экзамены и был допущен к юридической практике, но отказался от нелюбимого поприща и в том же году сделался членом Академии наук.

Поскольку занятия химией доходов не приносили, Лавуазье, чтобы как-то прокормить себя, решил попытать удачи в Генеральном откупе. Во Франции правительство не занималось сбором налогов и пошлин само – во всяком случае, это касалось “косвенных налогов” на такие товары, как соль, табак и алкогольные напитки, а именно они составляли чуть ли не половину всех государственных доходов. Правительство отдавало эту задачу на откуп частной компании финансистов, которая называлась Ferme générale (Генеральный откуп). Туда входило шестьдесят откупщиков, которые заранее вносили в казну требуемую сумму денег, а потом, закончив сбор податей, оставляли себе в качестве прибыли излишек – размер его трудно было определить заранее, но он всегда оказывался большим. Лавуазье купил себе место откупщика, когда ему было двадцать пять лет. Эта должность накладывала определенные обязанности: откупщик выступал в роли инспектора по выявлению мошенничества и наблюдателя за сбором в Париже aides (податей) на табак, алкоголь, игральные карты, мясо, растительное масло и мыло. Однако, как и надеялся Лавуазье, эта работа оставляла ему много свободного времени для тех занятий, которые его интересовали по-настоящему.

Нашел он себе и еще одну должность – директора Королевского управления по производству пороха и селитры. После того как Франция потерпела поражение в Семилетней войне из-за нехватки пороха, который поступал в армию от частного поставщика, Лавуазье убедил короля в необходимость взять под государственный контроль формирование запасов пороха и вскоре сам же возглавил новое ведомство[26]

# Примечания

1

В классической терминологии бензоиловый радикал происходит из бензойной кислоты и помимо углерода и водорода также содержит атом кислорода. – Прим. науч. ред.

2

Основными целями алхимии были превращение неблагородных металлов в золото, создание элексира бессмертия и панацеи – лекарства от всех болезней. – Прим. науч. ред.

3

Quintus и означает на латыни “пятый”. – Прим. пер.

4

Имеются в виду вредные жидкости согласно гуморальной теории. Эта теория исходит из представления, что в теле человека текут 4 основные жидкости (гуморы): кровь, флегма, желтая желчь и черная желчь. Дисбаланс этих жидкостей приводит к заболеваниям. – Прим. науч. ред.

5

Русское же слово “уксус” произошло от греческого ὀξύς – кислый, острый, резкий. – Прим. пер.

6

Оксид ртути (II), HgS. – Прим. науч. ред.