Софья Антонова
Танец на крови

«Их любовь была такой же страстной и отчаянной, как и этот город»

ДИСКЛЕЙМЕР

Книга содержит сцены, предназначенные для взрослой аудитории (18+), включает сцены насилия, ненормативную лексику, а также эпизоды, связанные с употреблением алкоголя и табака. Все подобные описания служат исключительно для раскрытия атмосферы эпохи и характеров персонажей, не являясь пропагандой или одобрением указанных явлений. Автор не пропагандирует и не одобряет подобные привычки, признавая их вред для здоровья.

Все имена персонажей, названия группировок, заведений и событий, связанные с личными судьбами героев, являются вымышленными и любые совпадения с реально существовавшими людьми, организациями или конкретными происшествиями – случайны и непреднамеренны.

Перед вами – художественное произведение, рожденное воображением автора. Все персонажи и события книги являются плодом фантазии. Любые совпадения имен, фамилий и обстоятельств с реальными людьми, живыми или ушедшими, – не более чем игра случая.

Единственными достоверными элементами в романе являются отдельные реалии города Владивостока того времени (названия улиц, районов, некоторые общеизвестные события), взятые из открытых источников, публицистики и средств массовой информации. Их использование служит исключительно для создания атмосферы эпохи и не претендует на исчерпывающую документальную точность. Однако и они поданы через призму художественного осмысления. Эта книга – не документальная хроника, а попытка поймать дух времени, вплетая судьбы придуманных героев в грубую ткань ушедшей эпохи.

Автор призывает читателей относиться к своему здоровью ответственно и напоминает, что курение, алкоголь и наркотики разрушают жизнь человека и его близких.

ПЛЕЙЛИСТ К КНИГЕ

Татьяна Буланова – «Ледяное сердце»

Михаил Круг & Ирина Круг – «Тебе, моя последняя любовь»

Кино – «Любовь – это не шутка»

Ласковый Май – «Белые розы»

Наутилус Помпилиус – «Я хочу быть с тобой»

Сплин – «Выхода нет»

Михаил Круг – «Владимирский централ»

Сектор Газа – «Туман»

Лесоповал – «Волчонок»

Кино – «Группа крови»

Ирина Аллегрова – «Первая любовь – последняя любовь»

Владимир Высоцкий – «Диалог у телевизора»

Kaoma – «Lambada»

Алиса – «Время менять имена»

Кино – «Звезда по имени Солнце»

Наутилус Помпилиус – «Скованные одной цепью»

Кино – «Кончится лето»

Наташа Королёва – «Желтые тюльпаны»

Raul Di Blasio – «Otoñal»

Валерий Леонтьев – «Грешный путь»

Браво – «Это за окном рассвет»

Мираж – «Новый герой»

Алексей Глызин – «Ты не ангел»

Жанна Агузарова – «Мне хорошо с тобой»

Лесоповал – «Воруй, Россия!»

Владислав Агафонов – «Поздно»

Шифутинский – «Изгиб гитары желтой»

Михаил Круг – «Девочка-пай»

Комиссар – «Ты уйдешь»

Юрий Лоза – «Плот»

Юрий Шатунов – «Седая ночь»

Наутилус Помпилиус – «На берегу безымянной реки»

Шура – «Отшумели летние дожди»

Владислав Агафонов – «Поздно»

Наутилус Помпилиус – «Скованные одной цепью»

Наталья Ветлицкая – «Посмотри в глаза»

Кино – «Перемен»

Кино – «Любовь – это не шутка»

Владислав Агафонов – «Не верю»

Шифутинский – «Третье сентября»

Михаил Круг – «Девочка-пай»

Пикник – «Мы как трепетные птицы»

Андрей Державин – «Катя-Катерина»

Евгений Осин – «Плачет девушка в автомате»

Александр Васильев – «Романс»

Агата Кристи – «Как на войне»

Владислав Агафонов – «Хулиган»

Scorpions – «Wind of Change»

Кино – «Нам с тобой»

Игорь Корнелюк – «Город, которого нет»

Сектор Газа – «Пора домой»

Олег Газманов – «Эскадрон»

Микаэл Таривердиев – «Семнадцать мгновений весны»

Ирина Аллегрова – «Младший лейтенант»

Ласковый Май – «Розовый вечер»

Леонид Утёсов – «Утомленное солнце»

Наутилус Помпилиус – «Я хочу быть с тобой»

Владимир Высоцкий – «Каждый вечер»

Високосный Год – «Небо без звёзд»

Мумий Тролль – «Владивосток 2000»

ПРОЛОГ

Лед в бухте Улисс был не зеркальным, как на столичных аренах, а матовым, испещренным шрамами от шин грузовиков и следами птичьих лап, будто гигантский, потрескавшийся лист слюды, брошенный к подножию ржавеющих портовых кранов. Воздух, морозный и густой, обжигал легкие, пах солеными водорослями, и сладковатым дымком от сжигаемого на свалке мусора где-то за сопками. Сюда, на этот дикий, никем не охраняемый каток, шестнадцатилетняя Катя Васильева сбегала на рассвете, когда город только просыпался, дребезжа разбитыми стеклами автобуса, везущего смену на судоремонтный завод, и криками торговцев с лотков у вокзала, где уже шла бойкая торговля китайским ширпотребом и ворованными патронами.

Она выписывала дуги, одна за другой, слушая, как ее старые коньки, подаренные матерью, с тупым скрежетом вгрызаются в неровную поверхность, и этот звук был для нее музыкой – суровой, несовершенной, но единственно честной в этом городе сплошной лжи. Катя знала каждый выступ льда, каждую опасную трещину, чувствуя его душу сквозь тонкую кожу ботинок, и в эти мгновения, казалось, исчезало все: и вечно пустой холодильник в квартире, и молчаливая, запрятанная глубоко внутрь боль от потери родителей, и тревожные разговоры Анны Петровны о том, что секцию фигурного катания вот-вот закроют, потому что денег на уголь для ледозольной машины нет, а новые власти, пришедшие на смену рухнувшей империи, смотрят на спорт как на ненужную роскошь.

Она заложила троечный, готовясь к прыжку, всем телом ощущая нарастающую скорость, этот миг полета, когда земля уходит из-под ног, есть только невесомость и свист ветра в ушах. И в этот самый миг, вынеся вперед руки для толчка, она увидела его. На обледенелом обрыве, под которым угадывались очертания спящего города, стояла темная иномарка, а рядом, прислонившись к открытой двери, неподвижный силуэт человека в длинном пальто. Он не двигался, не кричал, просто смотрел, и даже на таком расстоянии Катя почувствовала на себе тяжесть этого взгляда – пристального, вычисляющего, лишенного простого человеческого любопытства. Он смотрел на нее, как смотрят на диковинную, редкую вещь, которую вдруг решили купить.

Он разбил пачку «Мальборо» о тыльную сторону ладони, и первая затяжка показалась ему слаще любого поцелуя – она жгла легкие, напоминая, что он еще жив, пока вокруг все умирало. Машина, черная праворульная «Тайота» с тонированными стеклами, стояла на смотровой площадке над бухтой Улисс, откуда как на ладони был виден весь город: гнилые крыши «брежневок» на Экипажной, тусклые огни порта, где краны замерли в немом удивлении, и темная масса острова Русский, словно гигантский страж, охранявший ворота в никуда.

Андрей Буров смотрел вниз, на фигурку, скользившую по первому, еще хрупкому льду залива, и чувствовал что-то странное в груди, будто кто-то сжимал его сердце в ледяном кулаке. Это была она, та самая девочка-фигуристка, о которой ему на днях прожужжала уши Люда, – пацанка с глазами, полными какой-то дореволюционной тоски, упрямо долбившая свои пируэты, когда весь город сходил с ума от безнадеги.

«Васильева Катя, – вспомнил он досье, которое ему принесли. – Сирота, живет с тренершей. Топчется тут каждый день, будто за даром. Мечтает на Олимпиаду, блядь…»

Мысль эта вызвала у него кривую усмешку. В его мире, мире «стрелок» на Спортивной гавани и разборок с «китайцами» на рынке «Спортивке», слово «мечта» звучало так же нелепо, как «коммунизм» из уст нового русского. Мир делился на тех, кто ел, и тех, кого ели. На тех, кто рулил в «Тихоокеанском», и тех, кто мыл там полы. И он, Бурый, уже выбрал свою сторону, залив ее бетоном в фундаменте своего первого казино и кровью того самого братана из «морговских», что полез на его территорию.

Но глядя на эту девчонку, на ее одинокий, почти священный ритуал на льду, он ощущал необъяснимый трепет, похожий на то чувство, которое испытывал в детстве, украдкой глядя на старинные открытки с Владиком – городом парусов и надежд, а не ржавых «дизелей» и пустых портфелей «челноков».

Внезапно лед под ней с громким звуком, похожим на выстрел, покрылся паутиной трещин. Андрей вздрогнул, и сигарета сама выпала у него из пальцев, прочертив на лету короткую багровую дугу. Он видел, как она замерла, ее стройное тело напряглось, а затем, собрав всю свою волю, плавно и без паники, она перевела центр тяжести и поехала дальше, оставляя за собой узор из сломанных линий.

Сердце его бешено застучало, отдаваясь в висках глухой болью. В этом городе, пропитанном солью, мазутом и ложью, где даже родная мать могла продать тебя за пачку «Явы», эта девчонка сражалась с самой смертью – хрупкая, но несгибаемая. И в этот миг Андрей Буров, человек, делавший ставки только на верный результат, вдруг понял, что поставит все, что у него есть на нее. На эту льдинку с огнем внутри. Потому что в ее упрямстве он увидел отражение собственной ярости – ярости выжить любой ценой.

АКТ 1. ЛЕД И ПЕПЕЛ (1989-1990)

ВВЕДЕНИЕ

Владивосток стоял на обрыве мира, где асфальт заканчивался и начинался Тихий океан – бескрайний, равнодушный и чуждый. Город трещал по швам, расползаясь из-под красных флагов, которые теперь выцвели и трепались на ветру, словно старые бинты на ране. Воздух был густым коктейлем из запахов: вонючий мазут с котельных, сладковатая гниль рыбных портов, где воровато копошились «челноки» с перекошенными от тяжести коробками, и едкий, незнакомый дымок «Мальборо», который курили новые хозяева жизни, вышагивая в малиновых пиджаках мимо пустых витрин магазинов. А также, запах свежего бетона, которым «братки» из «центровых» заливали фундаменты своих первых коттеджей на Второй Речке, пока у подножия этих холмов, в обшарпанных хрущевках, люди меняли бабушкины сервизы на банки болгарской тушенки и пачки «Беломора».

Он дышал ей в затылок, этот город, влажным, соленым дыханием Японского моря, что вгрызалось в ржавые борта траулеров на рейде Золотого Рога и въедалось в потрескавшуюся штукатурку «сталинок» на Светланской. Владивосток. Даже имя его было обманкой, парадоксом: «Владей Востоком» – но к зиме 1989-го здесь и своей-то жизнью владеть уже не получалось ни у кого.

Эпоха была на грани краха, а ее предсмертный хрип был похож на звук разрываемой в клочья партбилета – шелест бумаги, за которым следовал грохот пустых витрин в «Гастрономе №1». По улицам, где когда-то маршировали роты Тихоокеанского флота, теперь сновали «кооператоры» с клетчатыми сумками, набитыми кассетами «Сплин» и «Наутилуса», а из окон японских и немецких иномарок, принадлежавших какому-нибудь «авторитету», гремел голос Михаила Круга, рассказывающий о своей «Владивостоцкой прописке».

Город жил на разрыве, на стыке эпох, словно корабль, застрявший между двумя штормами: один, советский, уже отбушевал, оставив после себя щемящую тишину заводских гудков и пылящиеся на пирсах ящики с невывезенным оборудованием; другой, дикий и бандитский, только набирал силу, и его предвестниками были не гром и молнии, а глухие хлопки выстрелов ночью в районе Миллионки и наглый смех из окон джипов, давивших лужи на Первой Морской.

И в этом хаосе, в этом городе-порте, где все было товаром – от крабовых палочек до человеческой верности, именно здесь, где выстрелы являлись нормой, а в подворотнях пахло мочой и надеждой, пересеклись две линии, две абсолютно разные жизни. Одна – хрупкая, как ледяной кристалл, с фигурами высшего пилотажа, выверенными до миллиметра, с болью от старых травм и свистом ветра в висках на взлете перед прыжком. Другая – тяжелая, как свинцовая пудра, с расчетливой жестокостью, запахом смерти, смешанным с порохом, и неумолимой логикой улиц, где за каждый шаг нужно было платить деньгами, кровью или предательством..

Ее мечта парила над грязным снегом дворовых коробок, над вонью переполненных автобусов, над криками пацанов с района под ее окнами. Она верила, что лед – это единственное, что осталось честным в этом городе, что он не лжет, а лишь трескается под давлением. Но она еще не знала, что в мире, где правит «закон шпаны», даже лед можно купить. Или подмять под себя.

Он уже не верил ни в честность, ни в мечты. Он вышел из той же серости, но предпочел не пробивать ее лбом, а разбить кулаком. Его мир был полон «пацанских понятий», вип-зоны в «Тихоокеанском», где за столиками из красного дерева решались судьбы кораблей и людей, и запаха дорогого одеколона, который не мог перебить запах крови. Он был не монстром, а продуктом среды – расчетливым, жестоким, но с осколком того самого льда в груди, который когда-то был его собственной мечтой.

Их пути должны были пересечься, как сходятся в заданной точке два корабля в тумане – неизбежно и с грохотом. Он стал бы для нее инвестором, она для него – напоминанием о том, что он потерял. Их история не была бы романом; это была бы сделка, война, болезнь и, возможно, спасение. Это была бы история о том, как в городе, где честность стала роскошью, а любовь – смертельным риском, можно было победить, лишь потеряв всё, что имел.

Это история о том, как лед встречается с огнем, но вместо пара и шипения рождается нечто третье – страсть, что обжигает хуже пламени, и предательство, что холоднее самой глубины бухты Улисс. Это история о Кате и Буром. История о том, что даже в самое безнадежное время, в самом криминальном городе России, можно было попытаться выписать на льду что-то красивое и нужное, от которого на миг перехватывало дыхание у всего мира. Но за каждый такой миг приходилось платить свою, особо высокую цену.

ГЛАВА 1

Владивосток входил в нее не через глаза, а через дом, во дворе которого, каждый вечер парни-бунтари включали Сектор Газа, и обшарпанный подъезд на улице Набережной, где пахло сырым бетоном, дешевым портвейном «13» и тухлой капустой из подвала; Катя Васильева, шестнадцати лет от роду, знала этот запах лучше, чем аромат материнских духов, стершийся из памяти за четыре года сиротства.

Их двухкомнатная квартира, «распашонка» в панельной пятиэтажке, была музеем ушедшей эпохи: стенка из светлого дуба, доставшаяся Анне Петровне еще от родителей, устало скрипела под тяжестью книг по фигурному катанию и сервиз «Мадонна» за стеклом; на кухне, заставленной банками с моченой черемухой и огурцами, вечно стоял пар от кастрюль с пустыми макаронами, а на стене висел ковер с орнаментом, скрывавший пятна сырости, проступавшие сквозь обои с коричневыми вертикальными полосками.

Катя двигалась по этому пространству с тихой, отточенной грацией, будто это был не дом, а еще одна тренировочная площадка: она обходила трещащую плитку на кухне, знала, какой угол дивана лучше не трогать, чтобы не уколоться о пружину, и каждый раз, проходя мимо запертой двери в ту самую комнату – кладовку, в которой остались вещи родителей, и которую Анна Петровна использовала для хранения старого инвентаря, – ее сердце, этот поврежденный, хрупкий механизм с пороком, заработанным в той роковой аварии на скользкой дороге под городом, сжималось, заставляя делать мелкий, прерывистый вдох. Тот самый сервиз, немой свидетель былого благополучия инженерской семьи, которое уплыло вместе со ржавым «Москвичом» в кювет под Уссурийском. Катя помнила все, до последней мелочи: пронзительный визг тормозов, превратившийся в оглушительный удар, затем тишину, такую густую и тягучую, что ею можно было подавиться, а после бесконечный коридор больницы, где пахло хлоркой и страхом, и слова врача: «Девочка выжила, но с сердцем… проблемы, нагрузки исключить». Это был приговор, вычеркивающий ее из того мира, который она знала, мира льда и полетов, что начался для нее еще в четыре года.

«Не думай, – приказывала она себе, отворачиваясь от двери и глядя в запотевшее окно, за которым маячили ржавые балконы-скворечники. – Двигайся вперед. Только вперед».

Теперь Анна Петровна, ее тренер, а после трагедии – опекун, была единственным буфером между Катей и безразличным миром, они жили вдвоем. В одной комнате висел семейный портрет, с которых на Катю смотрели ее же, еще не прожитые глаза, а в другой царил порядок спортивного быта: банки с витаминами, аккуратно разложенные на тумбочке бинты «Ветроны», и всегда стоящий на плите чайник, готовый зашипеть в любой момент, чтобы заварить крутой кипяток для согревающего чая после тренировки.

Их быт был расписан по минутам, как сводка новостей по «Вести-Дальний Восток»: подъем затемно, пока город еще спал, завтрак из овсянки на воде, которую Анна Петровна сдабривала ложкой сгущенки «для энергии», и дорога на тренировку в КДФ (Краевой Дом Физкультуры) – тот самый спорткомплекс, где лед часто был рыхлым из-за вечных перебоев с электричеством, а в раздевалках пахло хлоркой и потом.

Дорога занимала полчаса на раздолбанном автобусе, в давке, пахнущей перегаром и дешевым одеколоном «Саша», мимо заколоченных киосков «Союзпечати» и новых, утыканных железными прутьями, ларьков с кричащими вывесками «АЛКОГОЛЬ 24 ЧАСА». Спорткомплекс, когда-то гордость города, сейчас больше походил на гигантский холодильник с отключенным светом: в раздевалке вечно текло с потолка, оставляя на стенах безобразные ржавые подтеки, а лед на арене был неровным, с проталинами у бортов, потому что угля для ледорезки не хватало, и тренеры воровали его ведрами из котельной, рискуя не только работой, но и свободой, ведь «крыша» у спорткомитета была уже не государственная, а от какой-то новой, пахнущей деньгами и угрозой конторы.

Именно здесь, в полумраке пустой ледовой арены, под шипение старых динамиков, она чувствовала себя живой. Коньки «Гаги», подаренные ей матерью, были единственной роскошью; их лезвия, сточенные почти до основания, цеплялись за неровный лед, но Катя парила, вжимаясь в виражи, ее тело помнило каждое движение, каждую связку, которую они отрабатывали с мамой и папой, когда те, уставшие после смены с военно-промышленного комлекса, все же находили силы везти ее на каток.

Хрустальная мечта о большом спорте, об Олимпиаде, о полете, который заберет ее прочь от этого гнеющего города, была тем топливом, что гнало кровь по ее сомневающемуся сердцу, заставляя его биться в ритме троечных и дупелей. Она знала каждый опасный выступ, каждую мягкую порцию льда, и ее тело, худое, еще не оформившееся, но уже пронизанное стальными мышцами, жило своей отдельной, дикой и прекрасной жизнью, пока она крутила многооборотные прыжки, слушая, как эхо от ее скольжения отражается от пустых трибун.

«Врач сказал, что с твоим сердцем никакого большого спорта, птица моя, – вспомнился ей голос Анны Петровны, мягкий, но непреклонный. – Но мы будем осторожны. Мы будем умнее болезни».

Мечта ее была простой и безумной, как прыжок в пропасть. Это была не просто мечта, это был пакт, который она заключила с призраками родителей, – выжить, чтобы оправдать их жертву, чтобы ее сердце, едва не остановившееся тогда, в кровавом месиве искореженного «Москвича», забилось в такт с гимном на пьедестале.

Очередное раннее, и уже обыденное, утро. Анна Петровна встречала на кухне, и вся ее фигура, некогда подтянутая и стремительная, а теперь чуть сутулившаяся под грузом лет и забот, казалась воплощением самой этой квартиры – прочной, но истончившейся от времени; ее руки, покрытые сеточкой морщин и вечными царапинами от точилки для коньков, разминали на столе тесто для пельменей, и этот ритмичный, убаюкивающий звук был симфонией.

«Она похожа на ту самую лиственницу, что растет на обрыве у маяка, – думала Катя, молча ставя чайник на комфорку, – которую все ветра ломают, а она стоит, корнями вцепившись в камни».

Анна Петровна, женщина с лицом, которое жизнь высекала, словно скульптор, – резкими морщинами у глаз, от постоянного вглядывания в даль ледовых арен, и твердым, почти неподвижным ртом, – когда-то была надеждой советского фигурного катания, а потом, как и все в этой стране, стала просто выживающей; ее принципы, однако, остались прежними, выкованными из стали советской закалки: она отказывалась от лестных предложений тренерской работы в Канаде и Швеции, говоря, что ее место здесь, в этом забытом городе, среди таких же, как она, «упрямых льдинок», хотя в голодные 92-93 годы это упрямство стоило ей пары золотых коронок и хронического гастрита.

– Птица моя, соль, кажется, на антресолях, – голос ее был хриплым, но в нем таилась нежность, которую она прятала, как прячут самое ценное. – Сегодня, видать, опять со светом проблемы были на тренировках? Вижу, ты вся взмыленная.

Катя кивнула, отводя глаза к запотевшему окну, за которым проступали огни из окон соседних домов; И в этот момент, когда чайник начал закипать, издавая тонкий, свистящий звук, из прихожей донеслись сдержанные, но оттого еще более четкие голоса – Анна Петровна говорила по телефону-диску, черному, тяжелому, как булыжник.

– …Понимаю, Николай Иванович, но эти протезы для ботинок… Да, я знаю, что без них она не сможет отрабатывать тройные… – голос Анны Петровны понизился, стал просящим, и Катя замерла, как замирает дикий зверек, почуяв опасность. – Тысяча… нет, даже пятьсот баксов… Я пробовала, в федерации пусто, как и в наших карманах… Зарплату за три месяца не платят… Коммуналку, свет… Да, я знаю про «центровых», но я не могу к ним идти, ты же понимаешь…

Слово «центровые», название самой могущественной группировки, контролировавшей город, прозвучало как приговор. Катя видела, как спина Анны Петровны, всегда такая прямая, сгорбилась, будто на нее взвалили невидимый мешок с углем; ее пальцы, испачканные мукой, сжали трубку так, что костяшки побелели.

«Так вот какова цена моим полетам, – пронеслось в голове у Кати, и сердце, ее больное, предательское сердце, сжалось от стыда и боли. – Пока я парю в своих мечтах, она здесь, в этой пропахшей капустой кухне, унижается, чтобы купить мне кусок пластика и стали».

Она больше не слышала слов, только этот сдавленный, отчаянный шёпот, который врезался в нее острее, чем лезвие конька. В этот миг ее мечта об Олимпиаде, такая чистая и далекая, вдруг обрела вес – тяжелый, меркантильный, долларовый. И Катя поняла, что лед, на котором она скользила, был не только из воды, но и из слез Анны Петровны.

Дорога от дома до спорткомплекса КДФ была путешествием сквозь слои времени: от серых панельных пятиэтажек с облупленным сайдингом, где на лавочках сидели бабушки в ватных фуфайках, до внезапно возникавших, словно мираж, особняков «новых русских» с зелеными черепичными крышами и золотыми вставками на воротах – эти дома, которые местные звали «халупами», строили те самые «центровые», о которых шепталась Анна Петровна.

Сам КДФ напоминал раненого зверя. Ледовая арена работала урывками, и сегодня, свет снова выключили по графику веерных отключений; огромное помещение тонуло в полумраке, который разрывали лишь редкие лучи из высоких окон, ложившиеся на неровный, рыхлый, и уже растаявший лед, словно пролитое молоко.

Именно здесь, в этом царстве тлена и надежды, ее ждали Женя и Лера – два полюса ее жизни, два разных взгляда на этот рушащийся мир.

Женя, долговязый парень семнадцати лет, короткостриженный, с карими глазами и вечными следами клея на пальцах (он собирал модели кораблей, единственное, что можно было купить в «Детском мире»), отогревал руки под мышками, встав на коньки с полозьями, заклепанными еще его отцом. Его любовь к Кате была такой же неловкой и молчаливой, как эти коньки; он тайно собирал вырезки о ней из газеты «Красное знамя», где иногда мелькали заметки о спортивных успехах, мечтал разбогатеть, и однажды увезти ее отсюда на белой иномарке.

– Опять темнота, как в трюме, – прохрипел он, подкатывая к Кате, его дыхание превращалось в облачко пара. – Может, пошли на коробку в твоем дворе? Там хоть народ, не так зябко.

Лера, девушка возраста Кати, напротив, даже в старом тренировочном костюме выглядела так, будто только что сошла с обложки «Бурды»: ее волосы были убраны в высокий «хвост» с бантом, купленным на рынке «Спортивка» у «челноков», а движения были полны не спортивной резкости, а томной грации, которую она оттачивала, глядя на западные фильмы о богатых жизнях. Она мечтала не об Олимпиаде, а о палубе яхты под флагом какой-нибудь экзотической страны, и фигурное катание было для нее лишь билетом в тот мир, где мужчины носят часы «Ролекс» и пахнут не махоркой, а деньгами.

– Жень, ну что ты как маленький, – она крутанулась на месте, и лед жалобно скрипел под ее коньками, не хуже Катиных. – Посмотри на Катю, она же даже в потёмках пашет. Вот это – характер. Таким заграничные принцы и аплодируют.

Катя слушала их, но взгляд упал на ее собственные коньки – те самые «Гаги». Кожа на ботинках была протерта до дыр и заштопана суровой ниткой, которую вплетала Анна Петровна; лезвия сточились, потеряв былую остроту, и ржавели у краев, словно слезы металла. Они были ее талисманом и ее проклятием – символом ушедшего детства и давящего долга перед теми, кого больше нет.

Именно в этот момент, когда Лера дразнила Женю, а он краснел до корней волос, Катя увидела его – мужчину в куртке цвета мокрый асфальт, который вышел из спорткомплекса и, не глядя на них, прикрепил к пробковой доске объявлений, испещренной пожелтевшими бумажками о продаже хоккейной формы, тот самый белый лист.

«Требуются официантки. Ресторан «Тихоокеанский». Оплата в валюте».

Буквы плясали у нее перед глазами, сливаясь с пятнами старости на ее коньках. Она слышала, как Лера ахнула, почуяв запах возможностей, как Женя что-то протестующе пробормотал, но для Кати это был уже не просто листок бумаги. Это был мост, перекинутый через пропасть между рыхлым, темным льдом КДФ и сияющим, но опасным миром, где правил криминал. Мир, который мог либо сломать ее, либо дать шанс – не просто выжить, но и лететь дальше, на новых, острых, купленных за валюту коньках.

Решение созрело в ней не как внезапное озарение, а как тихая, неумолимая кристаллизация, подобная льду, сковывающему ноябрьский залив; оно рождалось из каждого скрипа двери их квартиры, из каждого вздоха Анны Петровны, при свете керосиновой лампы, пересчитывающей пухлую пачку обесцененных советских рублей, из каждой трещинки на стертых носках ее коньков, которые уже не могли резать лед, а лишь бороздили его, словно плуг по мерзлой земле.

Они шли обратно, троица, по улице Фокина, где ветер с Амурского залива гулял насквозь, забираясь под тонкую куртку Кати и заставляя ее сжиматься; Женя, шагавший слева, все пытался о чем-то говорить, о новых моделях «Жигулей» или о том, что в порту видели американский авианосец, но слова его терялись в грохоте разбитой «девятки», из которой орал Шуфутинский. Лера, напротив, шла молча, но ее глаза горели хищным, заинтересованным огнем, и Катя знала – подруга уже мысленно примеривала на нее черную юбку с кружевами и фартук официантки из того самого «Тихоокеанского».

«Это ведь не навсегда, – уговаривала себя Катя, глядя на свои руки, покрасневшие от холода, на ногти, обгрызенные от нервов. – Только на пару месяцев. Только чтобы купить новые коньки, заплатить за свет… Помочь ей».

Мысль о том, чтобы войти в это логово, в этот ресторан, который все знали как место, где «центровые» решают свои дела, вызывала у нее тошнотворный спазм где-то в горле; она вспоминала обрывки разговоров взрослых о том, как там «мочат» друг друга, о стрельбе, о девках в шелковых платьях, которых привозили чуть ли не из Москвы. Но тут же всплывала и другая картина: Анна Петровна, опустившая глаза, и тот самый, прозвучавший как приговор, шепот: «…пятьсот баксов…».

Они дошли до перекрестка, где путь их расходился: Женя – налево, в свой панельный дом с видом на дымящие трубы завода «Конус», Лера – направо, в чуть более благополучный район, где жили офицеры с семьями. Катя остановилась, глядя прямо перед собой, на ту самую горку, с которой был виден кусочек порта и неоновая вывеска «Тихоокеанский», мерцавшая в сгущающихся сумерках, как глаз циклопа.

– Ладно, побегу, – бросила Лера, сжимая ее руку на прощание. – Ты подумай. Это же шанс, Кать! Там, говорят, чаевые одни – сотню баксов за вечер! Мы с тобой в «Барже» оторвемся!

Женя промолчал, лишь его взгляд, полный немого укора и обреченности, сказал все за него: он видел, как что-то хрупкое и чистое, что он так берег в своей душе, готово было разбиться.

Когда они ушли, Катя осталась одна с ветром и воем сирены где-то вдали. Она достала из кармана смятый, но бережно сложенный листок с объявлением. Бумага была холодной, почти ледяной. Она провела по ней пальцами, ощущая шершавость типографской краски, и представила, как этими же пальцами будет держать пачку хрустящих, пахнущих чужим миром, долларов.

«Простите меня, – мысленно обратилась она к призракам родителей, чьи лица уже начали стираться в памяти, остались лишь ощущения: тепло маминых рук, запах папиного одеколона. – Но я не могу иначе. Я должна».

И она резко дернув плечом, словно сбрасывая с себя невидимые оковы, развернулась и пошла домой. Шаг в подъезд был похож на возвращение с чужой войны – Катя несла в себе не радость победы, а тяжелое, липкое предчувствие грядущих битв; каждый скрип половиц под ногами отдавался в ней эхом будущего спора, а свет, пробивавшийся из-под двери кухни, казался не уютным пристанищем, а прожектором дозорного на вышке.

Решение созревало в ней медленно и мучительно, обрастая слоями страха, стыда и отчаянной решимости, пока не превратилось в твердую, неоспоримую данность, которую она, зайдя в свою комнату и захлопнув за собой дверь, наконец признала вслух, тихо, но четко: «Я пойду». Эти слова повисли в затхлом воздухе, смешавшись с запахом старой бумаги от книжных полок и воска от паркета, который когда-то так старательно натирал ее отец, и Катя почувствовала, как внутри что-то обрывается, будто лопнула последняя нить, связывающая ее с тем, безопасным, прошлым. Она подошла к шкафу, куда, на самую верхнюю полку, клала свое сокровище и боль – те самые коньки, и, держа их, она ощутила под пальцами не просто шершавую кожу, а шрамы всей своей жизни.

Мысль о «Тихоокеанском» вызывала у нее ледяную дрожь, ведь все во Владивостоке знали, что это не просто ресторан, а своеобразная «штаб-квартира» местной «братвы», место, где по вечерам лились реки спиртного и звучали выстрелы, приглушенные дорогими коврами, но при этом слухи о зарплатах там, которые платили зелеными, хрустящими долларами, а не обесценивающимися купюрами с Лениным, казались единственным маяком в кромешной тьме безысходности. Она представляла себе лицо Анны Петровны, ее молчаливое осуждение, полное разочарования, ведь для нее, женщины старой закалки, пойти «в обслуживание» к бандитам значило предать все идеалы, на которых они росли, но Катя снова взглянула на свои коньки, на ту самую зияющую дыру внутри, и поняла – идеалы не согреют и не накормят, не оплатят свет и не купят новые лезвия, способные выдержать прыжок тройной аксель.

Выйдя на кухню, где Анна Петровна задумчиво, чистила единственную картофелину на ужин, Катя, не глядя на нее, проговорила слова быстро, словно боялась, что голос ее предательски дрогнет – Я нашла работу в «Тихоокеанском». – Наступила гробовая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов на стене, и Катя чувствовала, как по спине у нее бегут мурашки, а сердце начинает колотиться.

– Дурочка, – наконец прошептала Анна Петровна, и в ее голосе не было злости, лишь бездонная усталость и горечь, – ты хоть понимаешь, куда лезешь? Это же гибель, Катя!

– А здесь что? – внезапно сорвалась Катя, впервые за долгие месяцы позволив себе крик, в котором смешались и боль, и отчаяние, – Здесь медленная смерть! Я не могу больше смотреть, как ты считаешь копейки, как мы гасим свет и экономим на хлебе! Я не могу кататься на этом… этом уроде!, – она с силой ткнула пальцем в свои коньки, лежавшие на столе. – Мне нужны деньги, тетя Аня. Не на шубы, как Лере, а на лед. На мою мечту. И если за нее придется платить вот так… значит, я заплачу.

– Обсудим это, Катерина. Это не работа, птица моя, это прыжок в пропасть с закрытыми глазами, и ты даже не представляешь, насколько глубоко там падение.

Катя, чувствуя, как по спине бегут мурашки, но не в силах отступить, ибо отступление для нее теперь было равносильно поражению, подняла на тетю взгляд, в котором смешались вызов и мольба.

– А что мне делать? Сидеть и ждать, когда нас с квартиры выставят? Смотреть, как ты одну картошку третий день на ужин чистишь? Я не слепая!

– Лучше картошка, чем продавать себя! – голос Анны Петровны дрогнул, впервые за долгие годы, и это было страшнее любого крика. – «Тихоокеанский»… Да ты знаешь, кто там бывает? Знаешь, что с девчонками, которые туда на заработки идут, потом случается? Их находят, Катя! Находят в порту, в воде, с…. – Она не договорила, сжав кулаки, и ее лицо, обычно строгое и собранное, исказила гримаса настоящей, животной боли.

– Я буду просто работать, – упрямо прошептала Катя, ощущая, как в горле встает ком, – просто носить подносы, и все. Мне нужны деньги на коньки, на сборы. Я не стану как они.

– Коньки! – Анна Петровна с силой ударила ладонью по столу, и чашки подпрыгнули. – Ты думаешь, они дадут тебе спокойно кататься? Там свои законы, Катя! Там, в этом «центравом», нет места ни спорту, ни чести! Там одна грязь, кровь и алчность, которые тебя сожрут, не поперхнувшись! Я не для того тебя растила, не для того от всех отбивалась, чтобы ты сейчас в это болото пошла!

– Но я… просто хочу заработать… – Катя не успела закончить, как Анна Петровна перешла на крик.

– Молчать! – Анна Петровна вскинула голову, и в ее глазах, обычно таких спокойных и мудрых, пылал настоящий, неподдельный ужас. – Ты понимаешь, куда ты собралась? Это не кафе-мороженое! Это логово, Бурый и его шпана! Они тебя там сожрут за один вечер! Ты думаешь, они платят доллары за разливание водки? Нет! Они платят за молчание, за услуги, за… – она запнулась, сглотнув ком обиды и гнева. – Я не позволю. Ты слышишь? Никогда.

В ее словах была не только злость, но и отчаянный, последний страх женщины, потерявшей однажды семью и понимающей, что вот-вот может потерять и ту, что стала ей дочерью.

– Ты растила меня сильной! – выкрикнула Катя, вскакивая, и слезы наконец потекли по ее щекам, горячие и соленые. – Так вот я и поступаю, как сильная! Я не жду милости, я не молю о помощи – я иду и беру то, что мне нужно, чтобы выжить! Чтобы мы выжили!

– Нет, – прошептала Анна Петровна, и ее голос вдруг стал старческим, надтреснутым. – Я дала им слово, твоим родителям. Что сохраню тебя, сделаю из тебя чемпионку, а не… шлюху для бандитов.

Это слово повисло между ними, огромное, уродливое, раскаленное докрасна. Катя чувствовала, как по ее щекам текут горячие слезы, но она не вытирала их, стоя как на допросе.

– Я не стану шлюхой, – выдохнула она, и каждая буква в этом слове давалась ей с трудом. – Я просто буду работать, чтобы купить новые коньки, чтобы мы могли платить за свет, чтобы ты не продавала последнее. Я сделаю это. С твоего позволения или без.

Она отступила на шаг назад, глядя на сгорбленную фигуру Анны Петровны, которая вдруг показалась ей невероятно старой и уставшей, и этот вид был больнее любых упреков.

– Я уже всё решила, – тихо, но неотвратимо, как приговор, сказала Катя, поворачиваясь к выходу, – Завтра я иду туда. Можешь меня не пускать, но я все равно уйду.

И она ушла в свою комнату, оставив за дверью гробовую тишину, нарушаемую лишь сдавленными рыданиями Анны Петровны, а за окном, в черном как смоль небе Владивостока, тускло светились огни порта, где уже вовсю кипела ночная, бандитская жизнь, в пользу которой она, Катя Васильева, сделала свой первый, отчаянный и окончательный выбор.

ГЛАВА 2

Ресторан «Тихоокеанский» оказался не тем местом, которое можно было просто найти по адресу; его приходилось скорее учуять по тяжелому, густому шлейфу, витавшему в переулке и состоявшему из перемешанных запахов пережаренного масла, дорогого табака, хмельного перегара и стойких духов, которые не перебивали, а лишь маскировали основную, животную вонь этого места. Само здание, некогда, претендовавшее на аристократизм, теперь стояло, облупленное и невыспавшееся, с темно-зелеными ставнями, закрывающими грязные окна, и с вывеской, где неоновые буквы, мигая неровным, болезненным светом, выхватывали из полумрака заляпанную грязью плитку у входа и пару роскошных иномарок, брошенных прямо у обочины.

Катя замерла в нескольких шагах от тяжелой двери, обитой черной кожей с отклеившимися уголками, и ее охватило чувство, близкое к животному ужасу, – инстинктивное, глубинное, исходящее из самого нутра, кричащее о том, чтобы развернуться и бежать без оглядки. Она стояла так минуту, ощущая, как холодный пот проступает на спине под тонким пальто, а сердце начинает отчаянно и неровно биться, посылая в виски болезненные уколы. Она уже сделала полшага назад, уже готова была поддаться панике, затопившей ее с головой, как вдруг дверь со скрипом отворилась, и на пороге возникла высокая, костлявая фигура мужчины в полосатой рубашке, с лицом, на котором застыло выражение скучающей неприступности.

– Ты чего тут вродишь, как столб? – его голос прозвучал хрипло и безразлично, будто он задавал этот вопрос чисто автоматически. – На работу пришла устраиваться? Али просто глазеть?

Катя, не находя слов, лишь кивнула, сжимая ремешок своей сумки.

– Ну, раз пришла, давай заходи, не задерживай клиентов, – он отступил вглубь, пропуская ее, и Катя переступила порог, чувствуя, как ее охватывает волна густого, спертого воздуха, насыщенного теми же запахами, что и снаружи, но здесь, в замкнутом пространстве, они были в разы концентрированнее, почти осязаемыми.

Ее глаза, привыкшие к серому свету улицы, с трудом различали интерьер: темно-красные обои с выцветшим золотым узором, столики с клеенчатыми скатертями, и длинную, мрачную стойку бара, за которой никого не было. Парень, пропустивший ее, жестом указал на один из столиков в углу.

– Садись. Сейчас девка придет, поговорит, – бросил он и удалился в глубину зала, оставив ее одну в этом полумраке, от которого веяло тоской и скрытой угрозой.

Она сидела, стараясь дышать ровно и не смотреть по сторонам, и в этот момент ее взгляд, сам того не желая, устремился к лестнице, ведущей на второй этаж. И там, в полумраке, прислонившись к перилам и скрестив на груди руки, стоял он.

Это был не тот тип мужчины, которого она могла бы представить в таком месте. В его позе – абсолютно расслабленной, но излучающей такую мощную, почти физически ощутимую энергию контроля и власти, что даже воздух вокруг него казался более плотным и неподвижным. Его волосы, цвета темного, почти черного меда, были коротко острижены, а лицо с резкими, словно высеченными из гранита скулами и твердым подбородком, оставалось невозмутимым. Но главное – это был его взгляд. Пара холодных, пронзительных глаз, цвета старого льда, пристально и без колебаний изучали ее, Катю, сидящую внизу, и в этом взгляде не было ни любопытства, ни оценки – был лишь спокойный, безразличный анализ, словно он рассматривал новый, незнакомый объект, появившийся в его владениях, и вычислял, какую потенциальную угрозу или пользу он может представлять.

Он не двигался, не менял выражения лица, и от этого его внимание казалось еще более тяжелым и невыносимым. Катя почувствовала, как по ее спине пробегают мурашки, и ей захотелось втянуть голову в плечи, спрятаться, исчезнуть. Но она не смогла отвести глаз. Она сидела, завороженная и напуганная одновременно, чувствуя, как под этим ледяным, всевидящим взглядом ее решимость тает, как лед под солнцем, а на ее место приходит трезвое, пугающее осознание: вот он. Тот, кто держит все это место под своим контролем. Тот, о ком шептались. Андрей Буров. И теперь он видел ее.

Внезапно его взгляд скользнул мимо, и Катя почувствовала, будто с нее сняли какие-то невидимые оковы. Она смогла, наконец, перевести дух и опустить глаза, заметив, как к ее столику направляется девушка с неестественно белыми волосами и ярким, но потухшим взглядом.

– Так, милая, – голос у нее был хриплым, будто простуженным от вечного сигаретного дыма. – Меня Людмила зовут, можешь называть Людой. Говоришь, на работу пришла? Опыт есть?

Катя покачала головой, с трудом подбирая слова:

– Нет… но я быстро научусь. Мне очень нужна работа.

Люда оценивающе осмотрела ее с ног до головы, задержавшись на лице.

– Красивая, это хорошо. Но здесь нужны не только глаза. Клиенты бывают… разные. Сумеешь постоять за себя?

– Я спортсменка, – с внезапной гордостью сказала Катя, и в ее голосе прозвучала сталь, которую она сама в себе не ожидала.

В этот момент из полумрака снова появился тот же парень, что впустил ее в ресторан. Он наклонился к Люде, что-то шепнул, бросив быстрый взгляд на лестницу, где по-прежнему стоял Бурый. Она кивнула, и ее выражение лица изменилось – стало более официальным, почти подобострастным.

– Ладно, – сказала она Кате. – Берем на испытательный срок. Смена с шести вечера до двух ночи. Оплата ежедневная. Завтра выходи. И смотри… – она наклонилась ближе, и Катя почувствовала запах дешевого коньяка, – никаких проблем. Ни с клиентами, ни с… нашими. Поняла?

Катя кивнула, не в силах произнести ни слова. Она украдкой бросила взгляд на лестницу, но он уже исчез, словно растворился в полумраке второго этажа. Осталось лишь ощущение его присутствия – тяжелое, давящее, но теперь смешанное со странным чувством… интереса? Возможно, даже вызова.

Когда она вышла на улицу, ее встретил тот же соленый ветер, но теперь он казался другим – не враждебным, а просто равнодушным. Она сделала это, переступила порог иного мира, и обратного пути не было. Завтра начнется ее новая жизнь – жизнь, в которой ей предстояло научиться существовать бок о бок с такими людьми, как Бурый, и при этом не потерять себя.

Следующим вечером Катя уже стояла на пороге новой жизни, которая разделилась на до и после. Войдя в служебный вход «Тихоокеанского», Катя попала в иное измерение, где воздух был густым коктейлем из запахов дорогого табака «Мальборо», стейков с кровью, которые могли себе позволить лишь избранные, и едкой химии для чистки зеркал, в которых с шиком отражалась новая, жестокая реальность; узкий коридор со стенами, обитым потертым бархатом, уводил вглубь, под аккомпанемент приглушенных звуков, из колонок лилась негромкая, но навязчивая мелодия группы Лесоповал, и эта песня, с ее манерой бандитской эпохи, звучала дополнением на фоне разудалого смеха «новых русских» в малиновых пиджаках.

Все та же Люда, девушка лет двадцати пяти с лицом уставшей актрисы и холодными, сканирующими глазами, оценивающими каждую новую девчонку на прочность и потенциальную выгоду, встретила ее, облокотившись на стойку с тетрадкой для записи; ее платье – черное, обтягивающее, с разрезом до бедра – и манера держаться, с легкой небрежностью поигрывая золотой цепочкой на шее, без слов говорили, кто здесь настоящая хозяйка вечера, пока реальные хозяева решали свои дела в вип-зоне на втором этаже.

– Так, Васильева…, – протянула она, пробежавшись глазами по ее заявлению, и губы тронула чуть заметная, снисходительная улыбка. – Шестнадцать… Маловато, конечно. Но вид… вид перспективный. Смотри, – она внезапно наклонилась к Кате, и та почувствовала густой, терпкий аромат духов «Красная Москва», смешанный с чем-то чужим, дорогим, – здесь твои сопли никому не нужны. Упадешь – сама поднимайся. Обольют – сама оттирайся. Клиент всегда прав, даже если он свинья последняя. Поняла?

Катя, сжимая влажные ладони, лишь кивнула, чувствуя, как комок нервного напряжения подкатывает к горлу; ее первая смена превратилась в адский марафон: поднос, с тяжелыми пивными кружками, выскальзывал из рук, заказы путались в голове, а ноги в неудобных лакированных туфлях, взятых напрокат у Леры, горели огнем, словно она бегала по раскаленным углям, а не по скользкому линолеуму с выцветшими разводами.

Именно в тот момент, когда она, споткнувшись о порог, едва не уронила поднос с дорогими закусками, ее взгляд случайно метнулся наверх, на ажурные перила вип-зоны, где в полумраке, подчеркнутом мягким светом бра, снова стоял он – Андрей Буров, и в это раз она смогла его лучше рассмотреть.

Ему было не больше девятнадцати, но во всей его позе – расслабленной, но готовой в любой миг к резкому движению, – чувствовалась власть, не по годам обретенная жесткость; он был одет не крикливо, как многие его подчиненные, а в простую темную водолазку и хорошие джинсы, лишь тяжелые золотые часы на запястье, холодный блеск в глазах, выдавали в нем не мальчика, а хозяина. Он облокотился на перила, наблюдая за суетой в зале, и его взгляд на несколько секунд остановился на Кате, на ее покрасневшем от усилия лице, на тонкой шее, напрягшейся под тяжестью подноса.

Андрей Буров, сын одного из местных «авторитетов», чье имя редко произносили вслух, но чье влияние пронизывало весь город, как ржавчина проедает сталь. Он не сказал ни слова, лишь чуть заметно кивнул через голову Кати в сторону Люды, одобрительно, словно ставя резолюцию на документе.

«Смотрит… Зачем? Чтобы посмеяться?» – пронеслось в голове, и она инстинктивно выпрямила спину, сжимая пальцами холодные бокалы, чувствуя, как предательская дрожь пытается пробиться сквозь напряжение в мышцах. Но в его взгляде не было насмешки – там читалось нечто иное: оценивающий, почти отстраненный интерес, будто он рассматривал не девушку, а сложную, но перспективную сделку.

Их взгляды встретились на долю секунды – ее, полный смятения и вызова, и его, темный и нечитаемый, – и в этот миг уголок его губ дрогнул в едва уловимом подобии улыбки.

Люда, поймав сигнал, тут же изменилась в лице; ее натянутая маска холодной начальницы смягчилась, и она, подойдя к Кате, коротко бросила:

– Смена до двух. Завтра в шесть, не опаздывай. И смени эти колготки – в дырах ходить не позволю. – И тут же отвернулась, растворяясь в толпе, оставив Кату наедине с осознанием того, что ее судьба здесь решается такими вот молчаливыми кивками, и что отныне между ней и этим опасным парнем с холодными глазами, протянулась невидимая, но прочная нить, которая может либо вытянуть ее из нищеты, либо затянуть в петлю.

Смена закончилась глубокой ночью, когда Владивосток из шумного базара превращался в территорию призраков и теней; часы на бывшем здании администрации, давно остановившиеся, показывали вечное безвременье, а по улице Светланской, освещенной лишь редкими керосиновыми лампами ларьков «кооператоров», гулял ветер с Золотого Рога, неся на своих крыльях запах ржавых судов и чего-то горького, словно привкус всеобщего разочарования.

Катя, едва волоча ноги в неудобных туфлях, шла по безлюдному тротуару, когда из подворотни у гостиницы «Версаль» вывалилась пьяная троица в кожаных куртках с нашивками «морг» – местной банды, известной своей жестокостью; один из них, детина с бычьей шеей и мутными глазами, шатаясь, преградил ей путь, и его дыхание, пропитанное сивухой, ударило в ноздри тошнотворной волной.

– Э, профура, куда спешишь? – просипел он, хватая ее за руку, а его дружки захихикали, окружив ее кольцом. – Давай-ка по-соседски пообщаемся, а?

Сердце Кати бешено заколотилось, отдаваясь в висках глухой, знакомой болью; она попыталась вырваться, но пальцы хулигана впились в ее запястье как стальные тиски, и в этот миг мир сузился до грязного асфальта под ногами и похабного смеха над ухом.

Из темноты, словно материализовавшись из самой ночи, бесшумно подкатила черная «Тайота» с тонированными стеклами; дверь открылась, и из нее вышел Бурый. Он не кричал, не угрожал – он просто встал рядом, и его молчаливое присутствие подействовало сильнее любой угрозы. Хулиганы разом притихли, узнав его; детина с бычьей шеей мгновенно отпустил Катю, и его лицо исказилось маской подобострастного ужаса.

– Братан, мы не знали, что это твоя… – залепетал он, пятясь назад.

– Проваливайте, – тихо сказал Бурый, и в его голосе не было ни злости, ни раздражения – лишь ледяная, безразличная уверенность в том, что его приказ будет выполнен. И они ушли, растворившись в темноте так же быстро, как и появились.

Андрей молча открыл перед Катей переднюю дверь. Та, все еще дрожа от испуга и унижения, машинально села в машину, и тут же салон наполнился знакомыми гитарными переборами – из магнитолы лилась «Группа крови» Виктора Цоя, и слова о «теплом местечке в тихой квартире» звучали горькой иронией в этой иномарке, пахнущей дорогой кожей и табаком.

Он вел машину молча, его профиль в свете редких фонарей казался высеченным из камня; лишь когда они подъехали к ее дому, он выключил музыку и повернулся к ней, его взгляд в полумраке был пронзительным.

– Ты думала, доллары с неба падают? – его голос был ровным, без осуждения. – На твоей улице после десяти ночи ходят либо мрази, либо те, с кем они разбираются. Ты к кому хочешь относиться?

Катя, глядя в окно на темные окна своей квартиры, где за одним из них, мучалась бессонницей Анна Петровна, почувствовала, как внутри нее закипает смесь стыда, гнева и неблагодарности.

– Я справлюсь… сама, – выдохнула она, хватаясь за дверную ручку.

– Нет, не справишься, – отрезал он, и в его тоне впервые прозвучали нотки чего-то, кроме холодного расчета, – Потому что ты – инвестиция. А свои инвестиции я всегда охраняю. Иди. Завтра не опаздывай.

И когда она вошла в подъезд, пахнущий кошачьей мочой и тоской, машина тронулась и растворилась в ночи, оставив ее наедине с гудящей тишиной и осознанием того, что отныне она чья-то собственность, чей-то актив, и что ее спасение было не проявлением доброты, а всего лишь защитой вложений. А из открытого окна, где-то на верхнем этаже, доносился хриплый голос Аллегровой: «…перед Богом страх уже не сдерживал, Ангел не ругал, но не поддерживал…».

Они, друзья с самого раннего детства, встретились на следующее утро у знакомого всем владивостокским подросткам места – ржавого сухогруза «Василий Прончищев», намертво вмерзшего в причал, где запах морской соли смешивался с вонью гниющей рыбы и мазута; Женя, нервно теребящий в руках только что купленную кассету с концертом Высоцкого, смотрел на Катю с немым укором, а Лера, наоборот, впитывала каждое ее слово, словно это были не рассказы о ночном кошмаре, а главы из запретного романа.

Катя, глотая горячий чай из алюминиевой кружки, купленной в соседнем ларьке «Воды-вины», с трудом подбирала слова, чтобы описать им тот мир, в который она окунулась; ее речь, прерывистая и нервная, была полна контрастов: «…а там ковры красные, толще, чем наш матрац, и люстры, как в кино… но в туалете… в туалете над унитазом надпись: «Здесь мочился Бурый», и все это воспринимают как норму…».

– И он тебя подвез? На «Тайоте»? – перебила Лера, ее глаза горели таким восторгом, что, казалось, могли растопить иней на поручнях ржавого сухогруза. – Боже, Кать, да это же сказка! Я бы убилась, чтобы на меня так же внимание обратили! Ты понимаешь, какие перспективы? Он же не просто так…

– Какие перспективы? – взорвался Женя, его лицо, обычно спокойное, исказилось от гнева и беспомощности. – Ты слышала себя? «Надпись в туалете», «Тайота»… Это же позор! Ты стала частью этой… этой помойки! Ты же видишь, что творят эти «центровые»? В прошлом месяце у школы №9 парня зарезали просто за то, что он не так посмотрел! А ты у них работаешь!

Между ними повисло тяжелое молчание, нарушаемое лишь криком чаек и доносящейся из радиоприемника таксиста песней «Ламбада» – ее сладковато-навязчивый ритм казался кощунственным на фоне их разговора.

– Мне платят в валюте, Женя, – тихо, но четко сказала Катя, глядя куда-то в сторону порта, где к небу тянулись стрелы кранов. – В долларах. За одну смену я получаю больше, чем Анна Петровна за месяц. Я куплю себе новые коньки. Настоящие.

– И что? – его голос дрогнул. – Ты думаешь, он тебе за работу платят? Ты для него вещь, Катя! Красивая игрушка! Он тебя… он тебя сожрет и не поперхнется.

Лера фыркнула, закутываясь в свой дешевый, но яркий платок, купленный у китайцев на рынке.

– Жень, хватит разводить сопли! Время сейчас такое – либо ты ешь, либо тебя едят. Катя выбрала правильно. Лучше быть «игрушкой» у Бурого, чем гнить в этой ржавой консервной банке, – она кивнула на сухогруз, – и мечтать о том, чтобы сбежать отсюда на какой-нибудь подножке товарняка.

Катя слушала их и понимала, что оба по-своему правы; где-то в глубине души она чувствовала ледяную правду слов Жени, но доллары, лежавшие в ее кармане, жгли кожу, напоминая о другой правде – правде пустых кастрюль на плите Анны Петровны и ее старых, проржавевших коньков. Она жила теперь в двух мирах одновременно, и мост между ними был построен из грязных денег и молчаливого одобрения человека, чье имя стало для нее и проклятием, и спасением. А из открытого окна проезжавшей мимо «девятки» неслось шипящее: «…Время менять имена…», словно насмешка над их спорами о будущем, которое для каждого рисовало такие разные картины.

Ее жизнь теперь была разорвана между двумя реальностями, словно расколотая надвое льдина в проливе Босфор Восточный: до восемнадцати часов – это был мир хрустящего под коньками утреннего льда в бухте Улисс, где солнце, поднимаясь над сопками, окрашивало воду в розовый цвет, а воздух был свеж и резок, как удар хлыста; после – мир «Тихоокеанского», пропитанный перегаром, пошлыми шутками и липким ощущением постоянной опасности.

Каждое утро, еще затемно, она пробиралась к замерзшему заливу; ее старые коньки оставляли на искрящейся поверхности сложные узоры, в которых она пыталась утопить страх и стыд предыдущей ночи. И именно здесь, в этом пограничном состоянии между сном и явью, между мечтой и реальностью, она впервые заметила его.

Сначала это была лишь черная точка вдали – темная иномарка, неподвижно стоявшая на смотровой площадке у маяка; затем она стала различать знакомый силуэт, и с каждым днем машина припарковывалась все ближе, пока однажды утром он не вышел из нее и не прислонился к капоту, куря и наблюдая за ее тренировкой через поднимающийся, в морозном воздухе, дым.

Бурый не приближался и не делал попыток заговорить; он просто был там, молчаливый и незыблемый, как сам ландшафт, и его присутствие, которое поначалу заставляло Катю нервно сбиваться с шага, постепенно стало частью утреннего ритуала. Однажды, выполняя сложную дорожку шагов, она не рассчитала усилие и грузно упала на лед, больно ударив колено; из груди сам собой вырвался короткий, сдавленный стон, и она, злая на себя, уже готовилась подняться, как вдруг над ней возникла тень.

Он стоял рядом, молча протягивая руку; его лицо в утренних лучах казалось менее суровым, почти юным, а в глазах, обычно холодных, читалось нечто похожее на понимание. Катя, оперевшись на его ладонь, почувствовала неожиданную теплоту и силу его руки, и странное спокойствие, которого не испытывала рядом с ним никогда.

– Упасть – не страшно, – произнес он тихо, его голос прозвучал непривычно глухо в утренней тишине, нарушаемой лишь криком чаек, – Страшно – не подняться.

В этот миг из открытого окна его машины донеслись слова песни «…способен дотянуться до звезд, не считая, что это сон, и упасть опаленной Звездой по имени Солнце» – песни, которая тогда звучала из каждого утюга, но здесь, на льду, под холодным солнцем Владивостока, она обрела новый, пронзительный смысл. Они стояли так несколько секунд – она, все еще держась за его руку, а он, не отводя взгляда, не отпускал ее, – и лед между ними, буквальный и метафорический, впервые за все время дал трещину, обнажив нечто большее, чем деловые отношения инвестора и его подопечной.

– Спасибо, – выдохнула Катя, отпуская его ладонь и ощущая, как по щеке скатывается предательская слеза, которую она тут же смахнула.

Он лишь кивнул, развернулся и пошел к своей машине, оставив ее на льду одну, но с новым, непонятным чувством, что где-то там, в самой глубине этой ледяной глыбы, что звалась Бурым, возможно, есть крошечный источник тепла. А песня Виктора Цоя, уносимая ветром, пела о том, что звезда по имени Солнце будет гореть еще «пять миллиардов лет», и Кате вдруг захотелось верить, что ее хрупкий мир, балансирующий на острие конька, продержится хотя бы до завтра.

Время стремительно шло, сменяя ветра, на яркое солнце. Они сидели в их «секретном месте», две девчонки, несломленных тяжестью улиц – на старом, проржавевшем причале бывшей базы тралового флота, откуда открывался вид на бескрайний, свинцовый от хмурого неба, Амурский залив, и где пахло не морем, а мазутом, водорослями и тоской покинутых кораблей; здесь, под аккомпанемент криков чаек и приглушенного гула пароходов из порта, они всегда делились самым сокровенным, и сегодня Катя, свернувшись калачиком на холодном металле, наконец выплеснула то, что копилось в ней все эти недели.

– Он приходит почти каждое утро, – прошептала она, глядя на горизонт, где догорал короткий зимний день. – Стоит и смотрит. Молча. И тот день… я тогда упала, а он… подошел и поднял меня.

Лера, закутанная в кримпленовое пальто с чужого плеча, слушала, затаив дыхание, ее глаза, обычно такие насмешливые, стали серьезными и проницательными; где-то вдали, из открытой форточки, неслись слова песни «…если есть те, кто приходят к тебе, то найдутся и те, кто прийдет за тобой…» – ее мрачный, безысходный напев странным образом соответствовал настроению Кати.

– Говорит, что я для него «инвестиция», – продолжала Катя, сжимая в руках ветку выброшенного кем-то сухого бамбука, – а сам смотрит так… будто я не конькобежец, а какая-то загадка, которую он не может разгадать. И я… я иногда ловлю себя на том, что жду этих утренних встреч. Это же безумие, да?

Она замолчала, смущенная собственной откровенностью, и в тишине, нарушаемой лишь плеском волн о ржавые сваи, ее признание повисло между ними, хрупкое и оголенное.

Лера не засмеялась и не стала язвить; вместо этого она повернулась к Кате, и ее лицо стало не по-юношески взрослым и уставшим от жизни, которую она так жаждала, но не знала до конца.

– Кать, дурочка, – выдохнула она, и в ее голосе послышалась лишь горькая, преждевременная мудрость «девчонки с района», видевшей все. – Да ты ему не как спортсменка нужна! Инвестиция… Ну да, конечно. – Она фыркнула, доставая из кармана пачку «Явы» и ловко прикуривая. – Ты думаешь, у такого пацана, как Бурый, проблемы с баблом? У него проблем с этим нет. Ему скучно, Катя. Он в своем мире всех купил и всех победил, а тут ты – льдинка, которую не купишь, ее можно только… растопить.

Катя смотрела на нее, не в силах вымолвить ни слова; слова подруги били, как удары молота по хрупкому льду ее наивных представлений, раскалывая их вдребезги.

– Он тебя видит, – продолжала Лера, выпуская струйку дыма в морозный воздух. – Ни официантку, ни сироту, а тебя саму. Твою упрямую рожу, когда ты на льду. Твой огонь. Ему это в диковинку. И да, – она посмотрела Кате прямо в глаза, – нужна ты ему не как инвестиция. Как человек. И это, сестренка, в тысячу раз опаснее.

И в этот миг из порта донесся протяжный, тоскливый гудок отходящего судна, словно подтверждая ее слова; Катя сидела, обняв колени, и чувствовала, как внутри нее тает последний оплот сопротивления, уступая место чему-то новому, тревожному и сладкому – пониманию, что игра, в которую она ввязалась, оказалась куда сложнее и опаснее, чем она могла предположить. А в голове у нее, словно эхо, звучали слова Леры: «Нужна ты ему», – и от этой мысли по спине бежали мурашки, смешивая страх с запретным, щемящим любопытством.

ГЛАВА 3

Недели, превратившиеся в месяцы, сгладили острые углы страха, отполировав Катю до состояния твердого, отточенного инструмента; ее больше не сбивали с ног ни липкие лужи на полу, ни похабные шутки подвыпивших клиентов, чьи лица теперь сливались в одно пятнистое полотно из жадных глаз и развязных улыбок. Она научилась парировать наезды не грубостью, а ледяной, отстраненной вежливостью, которая обжигала сильнее любой брани, и ее фигура в нелепом форменном платье, скользящая между столиками с подносом, стала не символом уязвимости, а молчаливым вызовом всему этому миру напускной крутизны.

Какой-то усатый бизнесмен с перстнем на толстом пальце, явно из тех, кто контролировал один из рыбных терминалов, попытался ухватить ее за локоть, сипя что-то о «посиделках после смены», но Катя, не меняясь в лице, встретила его взгляд – прямо, открыто, без тени страха – и тихо, но четко сказала: «Уважаемый, здесь либо едят, либо ищут приключений. Вам куда?» – и в ее голосе прозвучала такая сталь, что мужчина опешил, его налитые кровью глаза расширились от изумления, а через секунду в них мелькнул даже не гнев, а некое подобие уважения; он что-то буркнул и отвернулся, а Катя, ровно держа спину, пошла дальше, чувствуя, как по всему телу разливается странная, победная дрожь.

И этот момент не ускользнул от двух пар глаз. Люда, стоявшая у барной стойки, медленно, почти незаметно кивнула – не Кате, а как бы самой себе, и в ее холодном, уставшем взгляде впервые появилась тень чего-то, отдаленно напоминающего одобрение: «Наконец-то щенок научился показывать зубы».

Но самые важные перемены происходили в глазах Бурого; если раньше его взгляд, скользя по ней, выражал лишь холодный интерес коллекционера, то теперь в нем появилась тень уважения, смешанного с нескрываемым любопытством. Он все так же наблюдал за ней со своего второго этажа, но теперь это было не просто созерцание – он изучал ее, как изучают сложную, но многообещающую шахматную партию, и Катя, чувствуя на себе тяжесть этого внимания, ловила себя на том, что ее движения за столиками становятся еще более отточенными, а осанка – еще более прямой, будто она не просто работала, а демонстрировала некий перформанс специально для него.

Как-то вечером, когда она ловко увернулась от пьяного гостя, чуть не опрокинувшего на нее бокал с вином, их взгляды встретились на долю секунды, и Кате показалось, что в уголке губ Бурого дрогнула едва заметная улыбка – не насмешливая, а скорее одобрительная. И в этот миг она осознала, что ее выживание в «Тихоокеанском» перестало быть просто необходимостью – оно стало ее личной победой, тем самым первым, самым трудным прыжком, после которого лед уже не кажется таким опасным, а враги – такими непобедимыми.

Люда, наблюдая за ней со стороны со все возрастающим уважением, стала относиться к Кате иначе – не как к неумелой девочке, а как к младшему, но перспективному коллеге, однажды даже одолжив ей свою запасную помаду.

– Смотри, чтоб не стерлась, у нас тут не балет, – и в этой простой фразе сквозило некое профессиональное признание. Она больше не делала унизительных замечаний, а лишь изредка, проходя мимо, кивала ей одобрительно или шептала: – Справа у окна свои, будь с ними повежливее, но без заискиваний.

Катя, кивая, чувствовала, как внутри закипает странная гордость от того, что она, вчерашняя простушка, теперь разбирается в тонкостях местной иерархии.

Возвращение домой каждый раз ощущалось как переход между двумя враждующими государствами – из душного, насыщенного агрессией и дорогими ароматами мира «Тихоокеанского» в затхлую, пропахшую едой и старостью атмосферу их квартиры, где даже воздух казался спертым от невысказанных обид и тягостного молчания.

Анна Петровна встречала ее не словами, а спиной – она сидела над заварочным чайником, и ее плечи, обычно такие прямые и уверенные, теперь были сгорблены под тяжестью немого осуждения и страха; свет на кухне горел тускло, экономная лампочка в сорок ватт отбрасывала желтоватые тени на стены, украшенные выцветшими вырезками из газет, где красовались юные фигуристки, в том числе и она сама – молодая, с сияющими глазами, полными веры в светлое будущее, которое так и не наступило.

– Пришла, – произнесла она наконец, не оборачиваясь, и это короткое слово было гуще и тяжелее любой отповеди; в нем слышалось и облегчение, что Катя жива-здорова, и горечь от того, чем ей приходится зарабатывать на жизнь. – Ужин в холодильнике. Картошка с грибами.

Катя, чувствуя, как на нее оседает невидимая пыль вины, молча ставила на стол пачку долларов, завернутых в бумажную салфетку, – этот жест стал их новым, мучительным ритуалом, заменой обычным «здравствуй» и «как прошел день». Анна Петровна брезгливо, кончиками пальцев, отодвигала деньги в сторону, словно они были испачканы не только отпечатками чужих рук, но и чем-то гораздо более омерзительным.

– Приходила бумага из федерации, – голос тренерши прозвучал ровно, но Катя уловила в нем слабую, едва заметную дрожь надежды, которую та пыталась подавить. – В конце месяца отборочные на Кубок России. В Красноярске. Проезд и проживание… – она запнулась, и ее взгляд на мгновение метнулся к долларам на столе, – федерация обещает покрыть частично.

В этот момент из соседней квартиры, где вечно пили и скандалили, донеслись аккорды «Кончится лето» Виктора Цоя – песни о быстротечности времени и упущенных возможностях, которая сейчас звучала как горький саундтрек к их жизни.

Катя, стоя у порога кухни, чувствовала, как внутри нее разрываются на части две реальности: одна – с ледяным чистым катком в Красноярске, с возможностью доказать всем и самой себе, что она чего-то стоит; другая – с липкими столами «Тихоокеанского», тяжелым взглядом Бурого и этими долларами, которые могли либо помочь ей, либо навсегда привязать к миру, где честь и мечта были разменной монетой.

– Я поеду, – тихо, но твердо сказала она, глядя в затылок Анне Петровне. – Я должна поехать.

Анна Петровна медленно повернулась, и в ее глазах, усталых и пронзительных, Катя увидела не гнев, а бездонную, неподдельную грусть.

– Я знаю, что должна, – прошептала Анна Петровна. – Но боюсь, птица моя, какой ценой нам всем за это придется заплатить. Эти люди… они ничего не дают просто так. Ни-ког-да.

И в тишине кухни, под звуки уходящей гитары Цоя, эти слова повисли между ними тяжелым пророчеством, от которого застывала кровь в жилах.

Сознание Кати разрывалось между мирами, как корабль между рифами: ее физическое тело механически выполняло отработанные движения – несло подносы, убирало пустые бутылки, заставляло губы растягиваться в вежливой улыбке для очередного пьяного гостя, в то время как ее мысли были далеко, на воображаемом льду красноярского дворца спорта, где под рев трибун она выписывала идеальную дорожку шагов, завершающуюся тройным сальховом, таким легким и невесомым, будто ее коньки скользили не по замерзшей воде, а по самой поверхности ее мечты.

Эта отстраненность не осталась незамеченной. В тот вечер Люда, проходя мимо, остановилась и, скрестив руки на груди, бросила сухое замечание:

– Бурый передал, чтобы меньше витала в облаках. Говорит, клиенты жаловались, что ты вчера борщ чуть ли не в соседний стол вылила, когда считала воображаемые баллы у окна.

Катя вздрогнула, вернувшись в реальность, и почувствовала, как по ее щекам разливается горячий румянец стыда. Но Люда, к ее удивлению, не стала отчитывать дальше. Вместо этого она подошла ближе, понизив голос до шепота, который едва был слышен под гитарное соло:

– Он еще сказал… что эта твоя отрешенность ему интересна. Говорит, большинство девок здесь мечтают о норковой шубе или золотом браслете. А ты… ты, выходит, о каком-то льде, до которого ему, видимо, дела нет. Так он и сказал: «Интересно, на что она променяет свои фантазии»».

И после этих слов Люда отошла, оставив Катю в состоянии странного, двойственного смятения. С одной стороны, ее возмутила эта фраза – «променяет свои фантазии», будто ее мечта была какой-то дешевой безделушкой. Но с другой… с другой стороны, где-то глубоко внутри, в том самом потаенном уголке души, который она боялась в себе признать, шевельнулось щемящее, опасное чувство – осознание того, что этот жестокий, циничный человек, чье имя наводило страх на полгорода, видел в ней не только тело или рабочую силу. Он видел самую суть, ее внутренний конфликт, и это неосознанное, пристальное внимание было одновременно лестным и пугающим.

В этот вечер, убирая стол в вип-зоне после его ухода, она нашла на стуле забытый номер журнала «Спорт в СССР» с закладкой на странице, где рассказывалось о предстоящих соревнованиях в Красноярске. Это не могло быть случайностью. И Катя, держа в руках потрепанные страницы, впервые с ужасом и любопытством подумала, что, возможно, Андрей Буров интересуется не только ее телом или упрямством, но и самой ее мечтой, и это делало его присутствие в жизни в тысячу раз опаснее.

Это случилось в один из тех редких вечеров, когда «Тихоокеанский» был почти пуст – лишь пара столиков в углу, где тихо беседовали какие-то серьезные мужчины в дорогих костюмах, да за барной стойкой Люда, с усталым видом полировавшая бокалы; из динамиков вместо привычного шансона лилась инструментальная композиция «Желтые тюльпаны», но в голове у Кати, протиравшей столы у окна, звучала совсем другая музыка – навязчивый мотив Рауля ди Бласио, под который она готовила новую программу, мысленно повторяя каждое движение, каждое вращение, пока пальцы ее автоматически водили тряпкой по липкой скатерти.

Люда, поймав ее взгляд, кивнула в сторону вип-зоны, и Катя, сжавшись внутри от неожиданности, медленно поднялась по лестнице, чувствуя, как сердце начинает отчаянно стучать, словно пытаясь вырваться из грудной клетки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.