Павел Смолин
Самый лучший комсомолец. Том 2

Глава 1

– На скотном дворе начиналось утро, доярка спешила коров подоить… – тараторил я в студийный микрофон, потерял контроль над тембром – который раз за сегодня! – запоров таким образом дубль, раздраженно, но аккуратно снял наушники (казенное оборудование все‑таки), повесил на крючок и вышел из кабинки.

Передохнуть нужно.

– Голос ломается, – утешил меня звукач.

Со мной работать Семену Степановичу прямо нравится – материал необычный, потому – интересный, а я еще и перфекционизмом не маюсь. Да и окна для перфекционизма нету – это же мой обожаемый русский рок, откуда там взяться певцам уровня Магомаева? А? Градский? Исключения подтверждают правило.

Концерт у МГУ, затеянный исключительно для личного удовольствия, неожиданно для меня оказался прямо «в тему», решив парочку важных задач. Первая – при кровавой диктатуре ничего подобного просто не могло произойти, будь я хоть четырежды внук. Старшие товарищи, в отличие от меня, сразу потенциал опен‑эйра разглядели, поэтому и немцев с камерами подослали специально. Нарезки концерта разлетелись по миру, и мне в МИДе показывали репортажи. Мир выпал в осадок и совсем перестал понимать, что тут у нас за жесть творится. Задача вторая – обратить на меня внимание людей студенческого возраста. Как‑то так получилось, что мне пишут либо школьники, либо люди средних и пожилых лет. Теперь пишут все категории граждан, причем новая – с особым обожанием. В теплые деньки из эко‑парка доносится тренканье гитары, под которую ребята поют про «три полоски на кедах» и всегда актуальный для посиделок репертуар «Короля и шута». Это я целую кучу партитур после выступления раздал.

Фурцева решила ковать железо пока горячо и пробила мне пластинку‑гигант, куда придется сложить все, что исполнял на концерте. Требует народ, и других певцов вместо меня видеть не желает. Второй день на студии торчу, партии записываю, сводить помогаю – оно, конечно, профессионал с двадцатилетним стажем, но звук‑то необычный, а я точно знаю, каким должен быть итоговый результат, поэтому приближаю его изо всех сил. Заодно впитал мануалы и освоился со студийным оборудованием – знаний, умений и навыков никогда много не бывает.

Разнообразие – и музыкальное, и тематическое – получится жутким, но сам виноват – не предусмотрел, а офигеть и разбить песенки на три пластинки, добавив на каждую тематических треков – прямо наглость, поэтому альбом так и назову: «Сергей Ткачев. Эксперименты». Очень интересно, что после этого начнется – не со мной, а с музыкой в целом. Будем посмотреть! Ну и еще один коллектив создадим, название выдам тематическое, старшим товарищам понятное: «Новые менестрели», вокалиста с голосом уровня Горшка уже ищут.

– Ломается, – вздохнул я и отпил отвара на целебных травах для горла. – И черт его знает, до какой степени сломается, – поморщился. – Не хочу баритон, а бас – тем более.

Голос у Сережи – мое почтение: яркий, резкий, мальчишеский. Вот последнее потеряется точно, но два первых пункта мне очень бы хотелось сохранить.

– У меня сын комариком пищал, а потом я в командировку на месяц уехал, – с улыбкой поделился воспоминанием звукач. – Вернулся и слышу, как в комнате какой‑то мужик басит. Все, думаю, ходить мне теперь в рогоносцах, а это у Кольки голос сломался! – заржал.

Посмеялись вместе с ним, и я вернулся в кабинку.

Домой мы с Виталиной ехали в метро – продолжаем создавать миф. По прибытии домой позвонил секретарю товарища Гришина – я скромный и уважаю регламент, ага – и попросил пробить конкурс на мозаичное панно на скромно выложенной плиткой станции метро «Сокольники». За мой счет, разумеется! Секретарь обещал передать начальнику, а я разулся и пошел вглубь квартиры. Вся семья нашлась в родительской комнате, при этом бледненькая мама, сидя на диване, обнимала стоящее перед ней на табуретке ведро. До чего же знакомая картина! Таня «тетешкала» маленькую сестренку, а сидящий рядом с мамой папа Толя обнимал жену за плечи.

– Oh, shit, here we go again! – не удержался я от уместной цитаты.

Судоплатов‑младший английский, разумеется, знает, поэтому неодобрительно на меня покосился, но «неодобрительность» разбилась о мою радостную улыбку. Продолжает вселенная маме захваченного пришельцем сына компенсировать.

– Ну куда нам еще один? – жалобно посмотрела на меня мама.

– Этот разговор уже был, – напомнил я. – Но теперь у нас есть статистика – две поездки на курорт, две беременности. Значит следующую можно спланировать как положено!

– Клоун! – пискнула мама и приникла к ёмкости.

– От всей души поздравляю нас всех! – добавил я. – Дядь Толь, нужно до соседей идти, – указал на стену за маминой спиной. – Там «двушка», попробуем договориться на переселение в «трешку» поближе к центру, думаю не откажут. Дверь прорежем, – пояснил в ответ на вопросительный мамин взгляд.

– Сыночек, ты у меня такой хороший! – умилилась она.

– Третий месяц где‑то, правильно? – на всякий случай уточнил я.

– Где‑то так, – подтвердил папа Толя.

– Ну нормально, за полгода даже если соседи откажутся чего‑нибудь найдем, – подмигнул я родительнице, и мы с отчимом пошли договариваться.

– Пап Толь, я реально рад пополнению в семье, – заявил я. – Но, если вы стесняетесь покупать презервативы, я могу с вами поделиться.

Судоплатов‑младший нервно хохотнул и обозначил проблему:

– Наташа в больницу не хочет.

– Уговорим, нам все равно с вами в колхоз через две недели, чего она одна тут торчать будет? – пожал плечами я. – Таня у бабушки с дедушкой поживет. Выделят ребенку одну из двенадцати душераздирающе‑буржуазных комнат?

– Выделят! – заржал Судоплатов.

Вышли на лестничную площадку, позвонили в дверь. Открыла Элеонора Андреевна, дама двадцати девяти лет, гордая мать восьмилетнего толстощекого Антошки, который прямо сейчас выглядывает в коридор. Муж у нее – армейский капитан, работает в Министерстве обороны, и, в идеале, решать жилищный вопрос нужно с ним – в этом случае за моими плечами будет возвышаться незримая тень генерала Епишева. С другой стороны – это пованивает давлением, которого я всеми силами стараюсь избегать. Ну неприятно, когда народ боится и лебезит – я же блин хороший человек, несмотря на вот это вот все.

– Добрый вечер! – поприветствовали мы ее.

– Здравствуйте! – обрадовалась она таким‑то (ладно, «такому‑то») гостям. – Проходите, чаю попьем, я оладушек напекла, мед есть – родня из Краснодара прислала.

– С радостью! – на правах главы семьи (формального) ответил за нас папа Толя. – Спасибо большое.

Прошли по устилающему пол коридора ковровой дорожке, заглянули в большую комнату – стенка, два ковра – второй на стене – черно‑белый телек и довольно убогая мягкая мебель. На подоконнике – герань, на свободной от ковра стене – реплика картины Сурикова. Неважно, все равно все это они с собой заберут.

Помыв руки и отметив приличную отечественную сантехнику, прошли на кухню, немножко поговорили о пустяках, откушали вкусных оладушек, я научил Антошку играть в «камень, ножницы, бумагу», и матери пришлось его немного осадить – рвался во двор, показать остальным. Игра не новая, но малораспространенная, поэтому неудивительно, что так загорелся.

– Элеонора Андреевна, мы к вам по очень непростому вопросу, – изобразив на лице неловкость и потупив взор, перешел я к делу. – Мама беременна.

– Поздравляю! – вполне искренне улыбнулась она.

– Извините, если моя просьба покажется вам слишком наглой, – продолжил я. – Уверяю вас, в случае отказа мы просто уйдем, и никаких проблем ни в коем случае не возникнет ни у вас, ни у Игоря Федоровича. Могу я предложить вам переезд в трехкомнатную квартиру поближе к центру? Все организационные и финансовые вопросы мы возьмем на себя, потому что вам, очевидно, лишняя суета не нужна, а переезд – это всегда нервы и проблемы. Извините, – закрепил покаяние.

– Соединить хотите? – задумчиво спросила она.

– Пока – только мечтаем, – развел я руками.

– Трехкомнатная, значит? – еще более задумчиво спросила она.

– Мы чувствуем себя виноватыми, поэтому были бы очень благодарны, если бы вы позволили нам таким образом успокоить совесть, – кивнул я, продолжая прятать глаза.

А вот папа Толя не притворяется – ему реально неловко.

– Нужно с мужем посоветоваться, – с хитринкой в глазах намекнула она.

Кто осудит?

– Само собой, – кивнул я. – Такие вопросы нужно обсуждать всей семьей. Кроме того – Игорь Федорович настоящий профессионал с потенциалом как минимум полковника, и мы с папой Толей его очень уважаем.

Во, теперь всё – можно начинать искать им «трешку» – желательно хотя бы три‑четыре варианта, чтобы могли выбрать и не материли меня, когда никто не видит – выдавил, мол, из обжитого уютного гнездышка в халупу.

– Разумеется, если будет нужен ремонт, расходы на него мы тоже возьмем на себя, – добавил я.

– У Игоря руки золотые, сами справимся, – ради приличия поскромничала она.

На обратном пути поделился с отчимом внезапно снизошедшим на меня откровением:

– Получается – пять комнат с двумя ванными. Если захватить еще эту и эту, – указал на остальные соседские двери. – Двенадцать комнат и получится! Я не против иметь дюжину братьев и сестер, пап Толь, но, может, все‑таки поделиться с вами презервативами?

* * *

– Народ‑вор, народ‑гнида, народ‑гной! – оскорбленный в лучших чувствах, стоя на засыпанной галькой дорожке в успешно доделанном кусочке «Эко‑парка Сокольники», я грустно взирал на бронзовую статую быка, у которого вчера ночью неизвестные вандалы спилили рога.

Довести до ума в этом сезоне успели где‑то пятую часть парка, и эта часть приводит жителей района в восторг – красиво, необычно, чистенько, фонарей хватает, а вдоль аллеи – статуи животных, по которым деточкам очень нравится лазать – табличка, что так можно, в наличии. А чего бронзе сделается? Наоборот – штанишки и кофточки помогают поддерживать статуи в чистоте, собирая на себя пыль и голубиные подарки.

Но, увы, человек несовершенен, и вот мы имеем по‑настоящему удручающий акт вандализма.

– Никакой выгоды же, сука! – продолжил грустить я. – Куда они эти рога утащат? Нет, тут мы видим классический случай желания нагадить сразу и всем – совершенно без задач, исключительно из социопатии. Вот бы натыкать здесь видеокамер, которые круглосуточно будут записывать происходящее на пленку. Иначе такое дерьмо будет повторяться снова и снова! Увы, технологии несовершенны, поэтому придется это терпеть. Ладно, МВД и КГБ расширяют штаты, попрошу выделить сюда пару ночных патрулей.

– Я с утра всех стоящих на учете вандалов обошел, – грустно отчитался о проделанной работе участковый Сергей Анатольевич – почти полный тезка, блин, если бы папа Толя был мне родной. – Глухо.

– Даже дело заводить не стоит, – вздохнул я. – Нафиг вам еще один «висяк»?

Участковый просветлел – тоже так считает.

– Руки сломать! – выдала свое авторитетное мнение Виталина, радующая сегодня глаз свободно развивающимися на прохладном осеннем ветру волосами, приталенным коротким пальто и брюками.

– Пойдемте туалет посмотрим, раз уж пришли, – решил я и повел нашу тройку к капитальному кирпичному строению.

Никакой ямы в земле – протянули водопровод, канализацию и даже отопление.

– Проверь, пожалуйста, – попросил Виталину, указав на дверь с надписью «Ж».

Она зашла и выглянула обратно:

– Никого.

Вошли, осмотрелись.

– Что ж, наши дамы большие молодцы, – подвел я итог.

Убирают в туалете по вечерам, и сегодня еще не успели. А ведь вечер, и строение в течение дня активно использовалось по прямому назначению.

Дальше пошли в «М».

– Товарищам уборщицам с этого момента тройной оклад! – отреагировал я на зловонную кучу в писсуаре и желтые лужи. – Ну какие бл*ди, собственных же детей потом сюда водить будут! – разуверился в человечестве еще сильнее, и мы спешно покинули туалет.

Виталина записала в блокнотик про тройной оклад, мы попрощались с участковым и пошли домой.

– Сегодня ночью пойдем тихонько по району гулять, – выдал ей инструкции. – Еще относительно тепло, и народ со дворов и скверов в подъезды, подвалы и квартиры не до конца переместился. Такие твари, – кивнул на остающийся за спиной парк. – Обожают своей удалью хвастаться. Шансов мало, но хоть что‑то попытаться сделать я хочу.

– Обеими руками «за», – одобрила Виталина.

Пришли к нам – мама уже в привычной Кремлевке (не без уговоров Фурцевой), поэтому хата, что называется, «лысая» – Таня, отчим и маленькая сестренка у Судоплатовых.

Немного грустно, что я все больше и больше удаляюсь от семьи, но так даже лучше – я же изначально чужой. Кроме того – родные дети тоже рано или поздно взрослеют и покидают родное гнездышко, просто я начал чуть раньше, чем положено.

– Существует ли статистика самых неспокойных кусков Сокольников? – спросил я девушку. – Например – куда чаще всего вызывают патруль с жалобами на шум?

– Должна быть, – кивнула Виталина и набрала спецномер.

Задав вопрос, подождала пяток минут, в течение которых я трогал ее за всякое, и благоразумно вручила трубку мне. Усталый незнакомый женский голос перечислил мне адреса со статистикой вызовов за последний год, я поблагодарил и отключился.

– Учет и контроль в нашей стране воистину поражают! – вынес я вердикт Системе, взял Вилку за руку и повел в комнату. – Пошли время до темноты перематывать.

Перемотка сработала штатно, и темнота опустилась на город совершенно незаметно – просто в какой‑то момент осознал, что визуальная составляющая процесса деградировала. Одевшись, вышли на улицу – не так уж и холодно, уверенный небольшой «плюс». Наложив в голове полученные точки на карту, выстроил наиболее оптимальный маршрут, и мы, взявшись за ручку, отправились патрулировать улицы. Само собой, с аккуратно не попадающимся на глаза сопровождением.

– Если так подумать, поздним вечером мы с тобой ни разу и не гуляли, – вдруг озарило меня.

– Если так подумать, не гуляли мы и днем, – в тон мне ответила Виталина.

– И вправду! – покивал я. – Надо будет выбраться, например, на Воробьевы горы, пока совсем не похолодало. Официально приглашаю!

– Официально согласна! – улыбнулась она.

Остановившись в тени между двух фонарей, поднялся на цыпочки и поцеловал слегка наклонившуюся ко мне Вилку.

– На*уй пошел, п*дор! – разрушил магию момента злобный пьяный вопль из темного скверика слева от нас.

– Фонари есть, а света нет. Разбиты, стало быть, – решил я, приглядевшись и заметив два толкающихся силуэта.

– А может ты п*дор? – задумчиво спросил силуэт номер 2 и пробил первому силуэту в челюсть.

Тот упал, а «выживший» наклонился к скамейке и зазвенел посудой.

– По праву сильного! – прокомментировала Вилка.

Гоготнув, повел ее дальше. Странно, но раньше я как‑то и не представлял, что ночные Сокольники настолько живой и интересный организм. Отовсюду доносились обрывки разговоров, смеха, песен, звон разбитого стекла – на такое девушка распальцовками натравливала наших КГБшников, которые заставляли хулиганов убрать за собой. Удалось даже сделать полноценное доброе дело – спасти девушку от пары уркаганов, которым она дрожащими руками протягивала кошелек как раз когда мы вышли из‑за угла. Этим Вилочка без затей отбила яйца и переломала пальцы. И вот, когда шумы начали стихать, а время приблизилось ко второму часу ночи, нам повезло.

– …два полотна извел, б*ядь, хорошо, что Петрович ни*уя считать не умеет, у него не гараж, а б*ядь коммунизм!

И пьяный гогот.

– Полотно бывает на ножовках по металлу, – заявил я и повел Виталину на шум.

– На стену при*уярил, чисто трофей охотничий! – добавил подозрений оратор. – Я еще и оленю рога спилю зимой, чтобы снег следы замел.

– Они твои, любовь моя, – светло улыбнулся я Виталине, указав на пару сидящих на лавке у подъезда мужиков.

И так будет с каждым!

Глава 2

На улице прохладно, поэтому пришлось проводить встречу с колхозниками в свежеотремонтированном, «запитанном» в плане отопления от новой котельной, ДК. Влезли, разумеется, не все – части людей пришлось стоять в проходах, вдоль стен и около сцены, а двери в зал не закрыли, чтобы было слышно собравшимся в коридоре и фойе.

– Здравствуйте, товарищи! С сегодняшнего дня официально вступает в силу постановление Министерства сельского хозяйства за номером… Отныне мы – совхоз «Потемкинская деревня».

Народ жиденько захлопал. Не могу винить – я бы тоже расстроился, если бы мне в сорок лет начальником поставили городского (это важно!) подростка.

– Совхоз «Потемкинская деревня» будет взаимодействовать с экономикой страны при помощи стопроцентного хозрасчета. От государства с этого дня мы не получим ни копейки.

Народ неуютно поежился. Как это «ни копейки»?

– Зато приобретаем относительную экономическую свободу – в рамках Советского законодательства, разумеется. Сейчас наш уважаемый директор представит вниманию собравшихся план развития совхоза на ближайший год. Прошу вас, Анатолий Павлович.

И свалил со сцены, уступив место отчиму. Поправив очки, он в течение почти полутора часов грузил несчастных крестьян цифрами, терминами, а я при помощи проектора показывал графики и диаграммы. Народ прямо проникся – серьезный подход к делу четко виден! А то приехали, тут, понимаешь, в первый раз, огородили поле, которое засадили озимым топинамбуром, поставили теплицы (пока котельная питает только ДК, школу, медпункт и теплицы, потом масштабируем центральное отопление на весь совхоз) под – вот умора! – совершенно бесполезные тюльпаны, да уехали.

Когда папа Толя отстрелялся, я вернулся на сцену и приступил к акту социального подкупа.

– Помимо всего прочего, с этого года мы начинаем традицию по премированию особо старательных тружеников сельского хозяйства. Премия – замечательные мотоциклы с коляской марки «Ява».

Купленные в «Березках» за мои чеки.

Народ оживился – нифига себе у малолетнего тамады конкурсы!

– Сейчас будут награждены передовики прошлого сельскохозяйственного сезона, – пояснил я и зачитал список из пятнадцати имен – одиннадцать мужиков и четыре дамы – и улыбнулся. – Мотоциклы уже ждут вас около дома. В следующем году мотоциклов станет больше, а также добавятся другие варианты – передовики смогут выбрать себе премию по вкусу. Разумеется, можно и деньгами. Товарищи, пожалуйста, дослушайте до конца! – окликнул я ломанувшихся к выходу «победителей» под гогот односельчан.

Покрасневшие товарищи вернулись на свои места.

– Заниматься документооборотом будет Анатолий Павлович. Товарищи, очень вас прошу записаться к нему на прием, чтобы получить новое трудовое назначение и документы. Обладателям новых мотоциклов ко всему этому нужно написать расписку в получении премии. Я вижу подозрение на ваших лицах, товарищи, но, уверяю, мотоциклы целиком и полностью ваши, и решать их судьбу – вплоть до ритуального сожжения замечательной техники или ее продажи – вы в праве в полной мере. Все вопросы с документами обязательно нужно уладить до 29 декабря сего года. Если кто‑то «потеряется», нам придется прийти к нему с участковым. Уверен, никому оно не надо, поэтому взываю к вашей сознательности. На этом основную часть второго большого собрания совхоза «Потемкинская деревня» объявляю закрытой, и мы с Анатолием Павловичем с удовольствием ответим на все ваши вопросы.

– А где парторг? – вопрос не заставил себя ждать.

– Будет представлен на третьем большом собрании! – ответил забивший на поиск такого важного кадра я.

Не забыл – упустил из виду, сознание‑то человеческое, несмотря на супермозг. Придется найти – кто‑то же должен вести документооборот и тащить на себе прочие унылые обязанности.

– Почему закрыто бомбоубежище?

– Потому что капиталисты нас боятся до дрожи и атомную войну начинать не станут, – авторитетно заявил проинструктированный мной дядя Толя. – Благодаря бездействию прошлого председателя бомбоубежище пришло в запустение, но нам всем от этого только лучше – сформировавшийся там микроклимат позволил переоборудовать его в плантацию для выращивания грибов‑вешенок. При правильном приготовлении они очень вкусные, а еще, товарищ, вам нужно было внимательнее слушать мой доклад – о грибах‑вешенках там был целый раздел.

Народ заржал и засвистел на невнимательного односельчанина.

– Когда свиней новых раздавать будут?

– Об этом тоже было в докладе, – вздохнул папа Толя. – Это – опытный питомник, единственной задачей которого является увеличение поголовья. Вернусь к рассчетам…

И он с мстительной рожей грузил колхозников цифрами минут двадцать, в ходе которых народ обрел нового врага в виде автора вопроса. А еще я все время встречи старался не смотреть на левый край предпоследнего ряда, где сидели жена и дети бывшего председателя – первое время им били стекла, исписывали забор «х*ями», закидывали во двор что попало, но теперь народный гнев себя исчерпал, и они живут относительно спокойно. Девочка смотрит на меня щенячьими глазками, в отличие от своего брата – этот смотрит волчонком. Не наделал бы дел, блин. Пофигу, все важные объекты под охраной преданных лично мне фронтовиков, вооруженных заряженными солью ружьями, и все об этом знают.

Дожил блин – детей боюсь.

– Анекдот расскажи!

– Это можно! – обрадовался я и полчасика травил анекдоты.

За окном стемнело, и мы с Виталиной отправились домой на «Газике», оставив дядю Толю кутаться в пальто и заполнять миллиарды бумажек – администрация пока отапливается на старый лад, печкой, трубы тянуть далеко. Ничего, после кирпичного завода выстроим новую, в том же «кластере», где новые школа, медпункт и ДК с теплицами.

– Девочка тебя любит, – заметила Виталина и на всякий случай уточнила. – Не так, как все остальные.

– Перерастет, – пожал плечами я. – Гарем штука притягательная, но Гайдай про все подводные камни исчерпывающе рассказал.

Прибыв в Москву, поехали на телестудию, снимать спецблок для программы "Время" по моему сценарию. Гримеры меня заштукатурили и выдали джинсы. Снова мной «таранят», и уже не по моей инициативе. Суть – старшие товарищи впарили американцам патент на мои игрушки в обмен на джинсовую фабрику. Технология изготовления – 1 в 1.

– Старшие товарищи доверили мне представить гражданам настоящие Советские джинсы! – встав из‑за стола, я вышел на свободное место и покрутился. – У меня было несколько знакомых несознательных элементов – уже перевоспитал, один из них проходит практику на космодроме Байконур, вслед за десятками миллионов наших граждан мечтая стать космонавтом – которые научили меня определять джинсы на предмет подделки. Сам я ничего особенного в данных штанах не вижу, но в теме разобрался от и до. Извините… – я прошел за ширму, снял джинсы, надел вместо них обычные брюки и вышел обратно. – За основу была взята продукция фирмы Levis, технология изготовления, состав краски и качество ткани – стопроцентно идентичны, потому что обманывать собственных граждан наша Родина не умеет (пф!).

Ассистентка внесла в студию другую пару – оригинальные «Levi Strauss», и мы продемонстрировали в камеру лейблы.

– Единственное отличие – ярлык, он же, если использовать англицизм, «лейбл». На Советских, как вы можете видеть, написано «Тверь» – в качестве названия взяли историческое название славного города Калинин, в котором расположена фабрика. Теперь проведем серию экспериментов, и в этом нам поможет Анастасия Андреевна Бурмакина, технолог швейного производства с тридцатипятилетним стажем.

В студию вошла пожилая дама, которая, благодаря сохранившейся фигуре, неплохо смотрелась в джинсах под синей футболкой. Поздоровались.

– Простите, Анастасия Андреевна, спрашивать такое у дам совершенно невежливо, но сколько вам лет?

– Мне шестьдесят три года, Сережа, и такого возраста уже не стыдятся – им гордятся! – широко улыбнулась она.

– Запомню! – улыбнулся я в ответ. – А теперь я обязан озвучить вопрос, который сейчас возник в головах львиной доли Советской молодежи – разве человек вашего возраста, при всем уважении к вашим профессиональным качествам, может что‑то понимать в современной моде и ее атрибутах?

– Вопрос уместен, – важно кивнула она. – И я отвечу – в современной моде я совершенно ничего не понимаю. Однако я всю жизнь проработала на текстильном производстве, а штаны – это всегда штаны, будь они хоть трижды американские и синие.

– Спорить с этим утверждением будет только сумасшедший, – удовлетворил меня ее ответ. – В таком случае давайте перейдем к экспериментам.

И мы перешли – при помощи многочисленных фотографий, на которых показана ткань, фокус группы из пяти человек, которые с завязанными глазами пытались на ощупь найти отличия (не вышло, причем без всякой «мошны», мы тут за честность) и ряда химикатов, которыми обрабатывали ткань для демонстрации идентичной реакции, доказывали карго‑культистам, что «совковая» джинса от джинсы белых людей совершенно не отличается. В конце я продемонстрировал почерпнутый у Фила способ проверки, потерев по изнанке шва белой бумагой и c гордой улыбкой продемонстрировав – пачкается!

– Меня всю жизнь учили, что если краска слезает с ткани – значит краска и ткань плохи, – с грустной улыбкой развела руками технолог. – Я уже совсем не понимаю молодежь, которой пачкающиеся штаны нравятся.

И на этом откровенно грязном приеме, подчеркивающем качество отечественных джинсов в разы эффективнее опытов (пожилая тетка не врубается, чуваки, значит ништяк!), мы попрощались со зрителями.

* * *

Под ревущий из бобинной магнитолы «новый звук» добрались до мелкого, расположенного в двадцати километрах к Востоку от Москвы дачного поселка на полтора десятка выглядящих заброшенными (и это в СССР 69 года!) домов, и подкатили к ничем непримечательному, окруженному покосившимся забором пятистенку. Выбравшись, хрустнул льдинкой на луже под ногой, полюбовался на укутанные в «Тверь» ножки открывающей калитку Виталины, и мы вошли в лишенный мебели и других атрибутов активно использующегося жилища дом.

– А пол‑то чистый! – проявил я наблюдательность.

– Хорошо, что ты не из ЦРУ – иначе мне пришлось бы нежно удавить тебя прямо здесь, – подмигнула Вилка и отстучала сложный ритм по крышке погреба.

Спустя пару десятков секунд раздался приглушенный досками неприветливый мужской голос:

– Пароль?

– Сережа, заткни, пожалуйста, уши, – попросила меня девушка.

Послушно и добросовестно заткнул, и, чтобы ненароком не прочитать по губам, полюбовался играющими в спадающих через окно солнечных лучах пылинками. Кто скажет, что это некрасиво, тот лишенный чувства прекрасного чурбан!

Виталина поощрила за гражданскую сознательность поцелуем в щеку, подняла крышку, и мы спустились по совершенно неожиданной бетонной лестнице где‑то двухметровой ширины, освещенную крепящейся к доскам пола лампочкой.

– Дом строили в последнюю очередь, да? – запросил я подтверждения.

– Вместе с поселком, – кивнула она. – Под другими домами тоже кое‑что есть, но нам туда не нужно.

– Генетически усовершенствованных коммунистов поди лабораторным методом выводят, – хрюкнул я от этакой секретности.

Лестница уперлась в бронедверь.

– То есть местный привратник услышал твой стук, вышел на лестницу, спросил пароль, услышал ответ и вернулся сюда? – кивнул я на поблескивающий нержавейкой вентиль на двери.

– Именно так все и было, – подтвердила она.

– А как он услышал‑то?

Виталина иронично на меня посмотрела и отстучала более сложный ритм.

Вентиль провернулся, и дверь открылась.

– О*уеть, – прокомментировал я ее толщину в добрый десяток сантиметров.

– Бомбоубежище, – пояснил открывший нам дородный мужик со «Стечкиным» в кобуре поверх камуфляжа.

За его спиной бетонный коридор упирался в стену с проделанной в ней амбразурой, из которой на нас смотрело вороненое дуло.

– Это ДШК у вас там? – спросил я, когда мы пожимали руки.

– Он! – раздался голос из‑за амбразуры.

– Я тоже терпеть не могу, когда дилетанты лезут не в свое дело, но разве мощность ДШК для данного места не является избыточной? – не отстал любопытный мальчик и пояснил. – Самим же потом фарш убирать.

КГБшники загоготали, привратник запер за нами дверь и повел за бетонную перегородку, где мне дали потрогать пулемет. Прикольно! Отметив лишенный спертости и затхлости, идеально влажный воздух – вентиляция! – прошли по длинному, освещенному лампами дневного света коридору, в который выходили закрытые сейчас двери помещений и добрались до следующей бронедвери. Дяденька служивый повернул вентиль и смущенно попросил у Виталины разрешения не заходить, потому что «женат уже пятнадцать лет и не хочет так рисковать». Хрюкнув, она сказала, что прекрасно его понимает и не осуждает. Дяденька убежал, и мы открыли дверь сами, после чего на меня обрушился черно‑белый мягкий и сногсшибательно пахнущий ураган, совершенно парализовавший восприятие и мешающий рассмотреть место, в которое мы попали.

– Какой хорошенький! – обняла мою левую руку зашкаливающе красивая (при всем уважении к Вилочке) кареглазая брюнетка, прижавшись к ней грудью третьего размера.

– Может отдашь его нам? – обняв руку правую, спросила Виталину чуть менее пышная, но столь же красивая голубоглазая блондинка.

На обеих – советские спортивные костюмы.

Спасите!

– Аня, смотри, он покраснел! – заметила брюнетка.

– Какой милый! – умиленно протянула блондинка‑Аня.

– Ну‑ка цыц! – цыкнула на них Виталина.

Девушки, изобразив на лицах расстройство, отпустили робкого юношу.

– Спасибо, любовь моя, – сипло поблагодарил я родную ловушку.

– Любовь! – пискнула брюнетка, положив ладони на щеки.

– И за что такой милый мальчик нашей Вилке? Ты же бракованная! – фыркнула блондинка.

– Спокойствие и равновесие! – пропел я любимую мантру.

– Браку брак не предлагают! – показала чужим ловушкам язык Виталина.

– Тю, нашла чем гордиться! – фыркнула брюнетка. – Пионера заарканила. Отдай мне его на денек – спорим он на тебя и смотреть после этого не будет?

– Ну‑ка на*уй! – рявкнул я.

Девушки от неожиданности подпрыгнули.

– Какой грозный мужчина! – опомнившись, с совершенно влюбленной (буржуев обманывай, ловушка гребаная!) рожицей посмотрела на меня блондинка.

– Любишь командовать? – мурлыкнула брюнетка, наклонилась к уху и прошептала. – К тебе на х*й я не против!

Вздохнув, попросил:

– Товарищи младшие лейтенанты, очень вас прошу – давайте вести себя профессионально.

Девушек как подменили – улыбки из «журнальных» стали нейтрально‑приветливыми, поток феромонов перекрыли, искрящие всяким многообещающим глазки пришли в норму – смотрят весело! – и даже, кажется, аромат духов стал не настолько зомбирующим. И все это – буквально за пару наносекунд, причем девушки, казалось, совсем ничего для этого не сделали.

– Жесть, – оценил я метаморфозу и спросил Виталину. – А ты тоже так можешь?

– Как? – с хитрой мордахой спросила она.

– Бить по голове гормональной кувалдой вот на таком уровне, – пояснил я, кивнув на девушек.

– Крепок, – вздохнула блондинка. – Сложно с ним было, Вилка?

Сидим, терпим – на прочность проверяют, очевидно.

– В жопе твоей Вилка, – показала сослуживице язык Виталина и ответила на мой вопрос. – Могу, конечно. Аня и Света – номера два и три в списке лучших, сразу подо мной.

– По списку трехгодичной давности! – надулась оказавшаяся Светланой брюнетка.

– И с тех пор ничего глобально не изменилось, – фыркнула девушка.

– Покажи, – попросил я.

И вроде бы ничего не изменилось, однако ширинка затрещала, а больше всего на свете мне захотелось утащить Виталину в уголок поукромнее, чтобы остаться там с ней навсегда. Да если бы она сразу показала себя вот такой, закомплексованный пионер бы и в самом деле ментально мутировал в Блока в известном смысле!

– Простите, дамы, но лучше моей Вилочки никого нет, – с виноватой улыбкой развел я руками.

– Вот такие у нас хищницы работают, Серега, – раздался из‑за спин ловушек (высокие, блин, загораживают поле зрения) красивый мужской тенор с подчеркнуто‑«ябедническими» интонациями. – А мне с ними на гастроли ездить!

«А ведь ловушка‑мужчина может «ловить» не только женщин» – немного царапнулась непрошенная мысль, когда я пожимал руку одетому в спортивный костюм красивому мужику лет двадцати с квадратной челюстью, точеным носом и шевелюрой каштановых волос.

Ничего такого – не маленький, и каждому своё, но нужно будет поговорить со старшими товарищами на тему «почему сбежавший от кровавого режима гомосексуалист, конечно, добавит легитимности «легенде», но на дальней дистанции превратится в мощный «кейс» против нас». Впрочем, с гомосексуализмом в эти времени и у загнивающих не так уж все хорошо. Неужели в США (а куда еще убегать? В Европу, где с агентурой еще лучше, чем в Израиле?) не найдется важных одиноких теток?

– Игорь, – представился он.

– Сочувствую вам от всей души, – с улыбкой подыграл я. – Ни один мужчина планеты не должен подвергаться таким суровым испытаниям.

Наконец‑то получилось осмотреть помещение – стандартная «комната» бомбоубежища. Вдоль стен – двухъярусные койки, тут и там – ящики и металлические шкафы.

Цель нашего прибытия сюда – познакомиться с будущими «предателями», потому что с завтрашнего дня, на базе все того же отданного под мои музыкальные проекты здания, стартует работа над «Аббой».

– Товарищи, – в горле встал ком. – Я буду из телевизора орать на весь мир о том, какие вы подлые твари и…

Голос дал петуха, настроение полетело в помойку. Жалкий. Это вот они тебя жалеть должны, Сережа?

– По*уй! – сморгнув выступившие слезы, оборвал я сам себя. – Работа такая.

– Правильно! – хлопнул по плечу Игорь.

– Все хорошо, Сережа, – мягко улыбнулась Аня.

– С такого трамплина мы высоко взлетим, – улыбнулась и Света. – Прямо туда, где панические вопли обиженного малолетки вызывают только презрительный смех.

И презрительно заржала. Понял вас, ребята. Спасибо.

Глава 3

Из секретного поселка мы отправились в Кремлевскую больницу, проведать маму – семья приходила к ней днем, а занятый сын не смог, поэтому нужно компенсировать. Да и хочется – соскучился!

– Привет! – обнял лежащую в той же палате, одетую в халатик маму. – Извини, работа.

– Трудоголик мой! – не обидевшаяся родительница чмокнула в щечку сначала меня, потом Виталину.

– Как дела‑то? – опустившись на стул рядом с кроватью, спросил я.

– Скучно, – поморщилась мама. – Токсикоз прошел, но меня все равно теперь до самого конца не выпишут, – пригорюнилась, хитро стрельнув в меня глазками – мол, спроси.

Спросил:

– Почему?

– Потому что экспериментальный секретный аппарат в НИИ инструментов и оборудования показал, что здесь, – с характерной для беременных дам полной любви улыбкой к еще не появившимся на свет человечкам она положила руку на животик. – Бьется три сердечка.

– Охренеть! – восхитился я. – Точно придется еще одну квартиру захватывать!

Вселенная не мелочится!

– Скорее всего – мальчики, – добавила новостей мама.

– Поздравляю! – Виталина расцеловала родительницу в щечки.

– Одного отдадим в спорт, второго – в науку, третьего – в политику, – распределил я будущие семейные активы.

– Куда захотят, туда и пойдут! – одернула меня мама.

– Само собой! – иронично покивал я.

Настроение прямо поднялось, потому что про УЗИ в «инфобомбе» тоже было. Значит – старшие товарищи продолжают работать! Значит, доверие к куче зловещих предсказаний и пожеланиям кое‑кого ликвидировать тоже будет иметь место быть – в определенных рамках, разумеется. Кто тут молодец? Сережа молодец!

Посидев с мамой еще полчасика, дождались ключевого вопроса:

– А вы пока не… – и родительница осеклась и покраснела.

– Пока не, – подтвердил я. – Но когда‑нибудь обязательно.

Теперь покраснела Виталина. Это почему вообще? Странные они, эти девочки.

Просидев до темноты, были вытолкнуты самой хозяйкой палаты – «завтра в школу с утра, допоздна не засиживайся!» – и отправились домой.

– Пятерых я не хочу, – как только мы остались наедине, безапелляционно заявила Виталина.

– Перебор, да, – покивал я. – Я бы двоих хотел – мальчика и девочку.

– Согласна!

Как только вошли в квартиру, зазвонил телефон.

– Судоплатовы.

– Сережа, здравствуй, – раздался из трубки усталый голос Фурцевой. – Помнишь ты говорил, что не хочешь за границу?

– Просто офигеть как не хочу, Екатерина Алексеевна! – горячо подтвердил я. – Мне на Родине хорошо и спокойно, а там я буду дергаться и высматривать врагов. А еще мне тамошних детей жалко – при капитализме живут, сиречь – с экзистенциальной пустотой и без всякой цели. Это же просто мрак! И как они это выдерживают?

– Я с тобой полностью согласна, Сереженька, – умилилась баба Катя. – И тем важнее показать им правильный путь. Послезавтра вы с Виталиной Петровной отправляетесь в ГДР. Это – наши союзники, социалисты, поэтому не переживай, к капиталистам мы тебя не пошлем.

– Екатерина Алексеевна, простите пожалуйста, могу я немного с ней это обсудить прямо сейчас?

– Конечно, Сережа, – согласилась она подождать.

Прикрыв ладонью трубку, поморщился и признался Виталине:

– Я тебя в Германию брать не хочу – мало ли что.

– «Девятка» обо всем позаботится, – с успокаивающей улыбкой потрепала она меня по волосам. – Не волнуйся, Сережа, мы вернемся целыми и невредимыми. Поездку готовят вторую неделю.

– Сама‑то хочешь? – вздохнув, спросил я.

– Хочу! – твердо кивнула Вилка. – Я в ГДР не была, и мне интересно.

– Приказ?

– Все всё понимают, поэтому конечное решение за тобой, – покачала она головой. – Это про меня – тебе ехать обязательно. Оставишь меня здесь – я не обижусь, но на Германию посмотреть мне бы хотелось.

– Понял, – признал я мощь аргумента. – Хорошо, Екатерина Алексеевна, если Партия так решила, я в лепешку расшибусь, но не подведу!

– Расшибаться не надо, ты нам здоровый нужен, Сереженька, – скорректировала она линию поведения. – Значит завтра школу пропускай, к восьми поедете в Кремлевскую поликлинику сдавать анализы, а потом на инструктаж в МИД.

– Так точно, товарищ главный идеолог СССР! – голосом козырнул я.

– Нет в СССР такой должности! – рассмеялась она. Вздохнув, заверила. – Все будет хорошо, Сережа.

– Обязательно, Екатерина Алексеевна, – без особого энтузиазма согласился я.

– Пойдем «Время» посмотрим, – когда я повесил трубку, Виталина мягко потянула меня в гостиную. – Весь наш маршрут – на поезде поедем – будет под охраной. По ГДР будем перемещаться на бронированной машине, жить – в посольстве, а контактировать только со специально одобренными немцами, которым ты очень нужен – они в тебя уже неплохо вложились, а немцы своей практичностью славятся.

Видели мы их практичность в двадцатые годы двадцать первого века. Впрочем, тех немцев не спрашивают еще сильнее, чем нынешних. Может и обойдется?

– Все равно от мира не спрячешься, – смирился я и выставил условие. – Мы с тобой – в отдельном купе!

– Само собой! – облизнулась Вилка. – Путь‑то неблизкий, нужно как‑то его скоротать.

Почти всю передачу посветили торжественному подписанию международной конвенции об авторском праве. Показывали Фурцеву, Косыгина, Полевого – каждый высказался на свою тему: почему так нужно сделать с точки зрения идеологии, экономики и культуры. Напоследок показали важных зарубежных политических дяденек, которые респектовали нам за решение перестать быть страной‑пиратом.

– Норм, – пожал я плечами. – «Абба» откладывается, получается?

– Бардак, – кивнув, подтвердила Вилка. – Ничего, мы не торопимся, материал пока отшлифуют.

– Больше чем уверен, что шлифовать там уже нечего, – фыркнул я. – Ну да и ладно, мне‑то что?

Перешел на немецкий.

– С этой минуты и до прибытия в Берлин говорим на этом языке, исправлять мне произношение.

– Яволь, майн либе! – согласилась девушка.

– Это могла бы и на родном сказать! – фыркнул я.

Гоготнув, подрубил оборудование, взял гитару.

– Зацени!

– О*уеть! – заценила Виталина. – И это песня про солнышко?

– Язык такой, – гоготнул довольный реакцией я. – А теперь песенка про маму!

– Красиво! – оценила обилие «запилов» девушка.

– А теперь про приверженность социалистическим идеям!

– Настоящая бомба! – похвалила изрядно прокачавшаяся от рифов Виталина.

– Так тебе песенки петь приятно! – умилился я.

– Это потому что твои песни мне очень нравятся, и ты это чувствуешь, – с улыбкой пояснила она.

– А эта? – ехидно спросил я.

– На колени, значит? – вытерев выступившую от смеха слезинку, спросила Виталина.

– На колени, – подтвердил я.

– Какой же ты испорченный, – нежно приложила она меня, встала с дивана, подошла к сидящему на стуле мне и сняла с меня гитару.

Опустившись на колени, с улыбкой начала расстегивать мой ремень:

– Нам только теорию давали, но не думаю, что это так сложно.

Новая функция моей машинистки успешно разблокирована!

Когда Вилочка сходила на кухню попить водички и вернулась, довольный я заявил:

– Я бы сказал что‑нибудь типа «Меня это та‑а‑ак вдохновило!!!», но врать не хочу – твои мягкие губки здесь не при чем. Садись за машинку, будем выворачивать наизнанку народную сказку «Поди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что».

– Свинья ты, Сережа! – отвесила мне девушка щелбан, была утешена поцелуем и заняла свое рабочее место.

– Название: «Про Федота‑стрельца, удалого молодца»…

* * *

По пути из поликлиники, где мы сдали анализы и заодно попрощались с мамой («Да, я обязательно проверю, чтобы все вилки были выдернуты из розеток, а газ и вода – надежно закрыты!») в МИД предложил Вилке поиграть:

– Допустим я – антисоветчик до мозга костей, и сейчас предельно возмущен тем, что, прежде чем выпустить меня за границу, тупорылые совки унижают мое человеческое достоинство, заставляя сдать дерьмо и мочу. А они ведь в этом еще и копаться будут – ну не идиоты ли?

– Не просто так придумано, – хихикнув, поддержала игру Виталина. – Бывали прецеденты, когда наших за границей специально травили, но доказать ничего не удалось – мол, такими уже и приехали. В случае, если такое случится с нами, у нас на руках будут документы о том, что СССР мы покидали полностью здоровыми. Не панацея, конечно – тварям наши бумаги до одного места, но это – лучше, чем ничего.

– Что‑то всегда лучше, чем ничего! – согласился я. – Но почему‑то диссидентура нихрена мозги не хочет включать – в их глазах за Занавесом цветущий сад со светлоликими перворожденными эльфами, а у нас…

– Мордор! – закончила за меня Виталина.

– Он самый! – поддакнул я. – Притом что профессор Толкиен сам прямо заявлял, что никаких исторических параллелей в свою книгу не вкладывал. Это мы в предисловии к Советскому изданию «Властелина колец» и напишем, во избежание. Но у меня пока нету столько денег, а баба Катя жмётся, – пожаловался на несправедливость Системы и жадность Толкиеновского потомка, нынешнего обладателя прав. – Пофигу, все еще не торопимся – я же, по сути, только‑только на рабочие мощности начал выходить. Пройдет некоторое время, наши зарубежные партнеры подобьют доходы и будут скупать у меня вообще всё. Вот тогда и заживем!

Добрались до МИДа, обменяли у дежурной бабушки мой автограф на разъяснение дальнейшего пути, в лифте доехали до седьмого этажа и зашли в нужный кабинет, по обстановке очень похожий на школьный класс. Даже доска есть! А еще здесь нашлись немного нервничающие (кроме младшего лейтенанта, она не из «ловушек», но таки из органов, поэтому психологическую устойчивость имеет) девушки из «Boney M». Эдуард Анатольевич у нас бывалый гастролер, поэтому его от дополнительного инструктажа освободили. Вот они, мои любимые поцелуи в щечку! Особо ценен поцелуй от кубинки, потому что редкость.

– Как настроение перед первыми гастролями? – спросил я.

Сначала выступят в «нашем» кусочке Берлина, потом – в ФРГ, а оттуда двинут по остальной Европе. Контракт сразу на полтора десятка концертов, альбом поступил в магазины три дня назад, и теперь продюсеры, все в мыле, выкупают свободные производственные мощности для его допечатывания. А я говорил, что двести тысяч пластинок это ничто, но разве англичане будут школьника слушать?

Дамы высказались в духе «волнуемся, но готовы блистать», и в комнату вошел МИДовский работник. Поздоровались, расселись.

– Меня зовут Леонид Матвеевич Тихонов, во время поездки я буду вашим куратором по линии Министерства Иностранных дел, – представился он, вынимая из портфеля пугающего размера стопку бумаг. – Сейчас я ознакомлю вас со спецификой работы граждан СССР за границей… – прервавшись, он обратился к кубинке. – Гермоза Гастильевна, вам тоже стоит послушать – в Европе вы не бывали, а там, увы, не так здорово, как на Кубе.

– Разумеется, Леонид Матвеевич, – без малейшего акцента выразила согласие наша «шоколадка».

Второе поколение Советских кубинцев потому что. Но на исторической родине бывала, раз Леонид Матвеевич оговорку сделал.

– Итак, в первую очередь… – начал инструктаж МИДовец, чтобы закончить его через два с половиной часа.

Судя по мордашкам, целиком уловить его посылы удалось только мне и Виталине.

– Вопросы? – без особой надежды на последние спросил куратор.

– А почему нельзя держать руки в карманах? – спросил я. – Я видел немало фото‑ и видеоматериалов, на которых аборигены так делали, а окружающие не спешили придавать их общественному порицанию.

МИДовец подвис, откашлялся и пошел вредному мальчику навстречу:

– Не держать руки в карманах – это рекомендация, и, если сильно хочется, или, например, холодно, можно так делать.

Люблю Вилочку веселить.

– Спасибо! – поблагодарил я. – А у меня еще вопрос есть, не совсем по теме – к кому я могу обратиться по поводу организации экскурсии в ГДР для моей школьной параллели на летних каникулах? Без меня в составе, но за мои средства.

– Это потом, а сейчас, товарищи, если вопросов не осталось, уважаемые дамы могут быть свободны, – отпустил он девушек из группы, пожевал губами на оставшуюся рядом со мной Вилку.

– Виталина Петровна крайне для меня важна, – пояснил я.

– Да, до меня доводили, – опомнился функционер. – Теперь нам нужно согласовать твою персональную программу, Сережа.

– Сразу внесу дополнительный пункт, если можно – перед посещением Германии мы заедем в Аушвиц, посетить одноименный концентрационный лагерь в целях расширения кругозора.

– Наши партнеры могут принять это за сигнал, – поморщился он.

– А нам какая разница? Обещаю за все время пребывания на территории ГДР ни одного немца не упрекать в том, что они пришли и убили два десятка миллионов моих соотечественников – часто совершенно чудовищными способами, – пожал я плечами. – Более того – конфигурации двух совершенно ублюдочных мировых войн выстраивали англосаксы, они же, кстати, саму концепцию концлагеря и придумали, не говоря уже о национализме.

Лицо Леонида Матвеевича приняло жалобное выражение.

– Касательно того, что тебе нельзя говорить… – он полистал свои бумажки, попытавшись найти в них успокоение. – Во‑первых…

– Леонид Матвеевич, я не дегенерат и прекрасно понимаю чем чревато неосторожно брошенное мной слово, – перебил я его. – Давайте не будем тратить время на чушь и позволим вполне разумному молодому человеку, который, во‑первых, мир за Занавесом посещать не хочет от слова «совсем», а во‑вторых долго и последовательно доказывал реальными делами, что ему доверять можно, спокойно работать на благо Родины. Пойдемте за экскурсию для ребят договоримся, и я пойду погуляю по Москве – хоть и на время, а с Родиной попрощаться нужно.

– Мне нужно позвонить, – принял совершенно правильное решение МИДовец.

– Само собой, Леонид Матвеевич, – светло улыбнулся я ему.

Он сходил позвонить, и, конечно же, вернулся с широченной улыбкой, с которой нас и направил на этаж ниже. Там мы договорились об экскурсии для ребят и поехали на Воробьевы горы – просто погулять, как почти нормальная пара.

Поезд отходил от Белорусского вокзала в два часа дня. Провожали меня папа Толя и Таня с Надей Рушевой, Хиля – его жена и сын, а девушек – их родственники, коих оказалось великое множество. Погрузились в выделенный нам вагон вместе с Леонидом Матвеевичем, и, к немалой моей радости, дядей Витей, который будет нашим куратором от КГБ. Справедливо – дядя Петя сопровождал нас в прошлой командировке, и плевать, что там была Колыма, а тут ГДР. Раньше думать надо было!

Мы с Виталиной заняли купе в середине вагона, слева от нас расселили девушек, справа – Хиль и дядя Витя. МИДовец будет путешествовать с охраной, которая заняла места возле выходов. Еще из КГБшников у нас проводница, начальник поезда, машинист и повара с официантами из вагона‑ресторана. Вот это я понимаю «обеспечивать охрану»!

Громкоговорители прохрипели положенное, и поезд тронулся, потихоньку набирая ход. Ехать нам день, ночь и еще день. В Берлин прибудем чуть позже запланированного – из‑за похода в Аушвиц. Зачем это мне? А просто так – ну не был в прошлой жизни, почему бы не побывать в этой? Хуже от этого точно никому не станет, разве что настроение испортится, но с ним я уж как‑нибудь справлюсь.

Немножко поваляв Виталину по полке, оделся, вынул из чемодана колоду карт с рубашкой с изображением Сталина – из Одессы трофей, недавно типографию с такими «хлопнули» – и ироничным басом веско заявил одевающейся девушке:

– Пойду с мужиками посижу.

– А я тогда к подружкам! – изобразила она предельно легкомысленный тон.

Поржали и покинули купе. Пойду к Хилю и дяде Вите – давненько не виделись, чтобы вот так, в нормальных условиях, когда можно просто спокойно поговорить ни о чем. Виталина отправилась в противоположную часть вагона, откуда, из приоткрытой двери купе, доносился очень вкусный и мелодичный смех – не скучают дамы, радуются гастролям. Постучав в нужную мне дверь, получил разрешение войти и умилился – будущая звезда мирового масштаба лущила вареные яички, пока дядя Витя разбирал на запчасти вареную курочку. Ну наконец‑то хоть что‑то по‑настоящему «поездатое!».

– А кому чаю? – очень в тему нарисовалась проводница.

Что ж, иногда немного попутешествовать по земле тоже прикольно! Все будет хорошо – не можем же мы с Вилкой сдохнуть спустя жалкий год моей активной попаданческой деятельности?

Ведь не можем?

Глава 4

– Пожа‑а‑ар!!! – разбудил меня среди ночи панический вопль, и почти сразу раздался визг колес, а инерция попыталась сбросить меня с верхней полки – тщетно, потому что если где‑то есть ремень безопасности, Сережа обязательно пристегнется.

Зато с третьей, предназначенной для багажа полки посыпались вещи.

– К стене! – услышал я Вилкину команду и послушно подвинулся.

Девушка запрыгнула ко мне, вжав в стену, и, получается, прикрыв собой от потенциальных штурмующих палату нехороших людей – вон, в полумраке видно, как она дверь в купе выцеливает.

Вот стоило в Польшу въехать и сразу началось! Лежать было скучно, а трогать Вилочку за мягкие места и отвлекать разговорами в такой ситуации не стоит, поэтому простаивающий мозг сам по себе начал вспоминать об особенностях нашего вагона – он не советский, а международного стандарта сообщения RIC.

Отличается повышенной шириной полок, наличием в купе розеток – непонятно зачем они во времена отсутствующих мобильных телефонов, разве что фен или утюг подключать – умывальника – для доступа к нему нужно сложить столик – и вешалки, а в самом вагоне имеется простенький, но от этого не менее эффективный душ. Вешалка для полотенца в этом самом душе находится снаружи – после помывки приходится за ним вылезать, и мне вчера повезло увидеть не самый важный, но очень приятный кусочек нашей кубинки. Хороший вагон, в общем, мне нравится. А в вагоне‑ресторане нас кормили вкуснейшим цыпленком табака.

Спустя пару минут, в течение которых я косился на задернутое шторкой окно – если пожар настоящий, придется в него вылезать – а поезд окончательно остановился, в дверь постучали «КГБшным» ритмом. Виталина и не подумала расслабиться!

– Верни колбасу, я все прощу, – через дверь процитировал ночной гость дяди Витиным голосом.

Вилочка щелкнула предохранителем:

– Все в порядке.

Данный пароль значит, что ЧП возникло из‑за чьей‑то глупости, и никакие враги к нам не пробиваются.

– Вот бы домой завернули! – мечтательно протянул я. – Пошли посмотрим че там.

– Идем! – Виталина спрыгнула на пол и включила свет, дав возможность рассмотреть заваленное шмотками и открывшимися вследствие падения чемоданами в количестве двух штук.

Невербально договорившись убрать это все потом, вышли в пованивающий гарью коридор, услышав из второго из трех отведенного дамам купе истеричные неразборчивые вопли. Из соседнего купе выглядывал взволнованный, одетый в майку и «семейники» Эдуард Анатольевич. Встретивший нас дядя Витя красовался таким же нарядом, но нацепил кобуру с «Макаровым».

Окончательно убедившись, что все в порядке, девушка убрала собственное оружие в сумочку.

– Катя, – пояснил дядя Витя. – Суп гороховый варила на нагревателе, в душ пошла – думала, успеет. А Люда заметила, что штора загорелась, запаниковала и дернула стоп‑кран. Андрей из подтанцовки с полки упал, колено сломал – все, оттанцевался.

– Пи*дец, – подвел я итог ситуации.

– Вагон‑ресторан же есть! – вслух поразился Хиль. – Зачем она суп‑то варить начала? Если сдобу есть не хочет, чтобы не растолстеть, взяла бы салат овощной – там же за рубли всё! – и начал делится своим богатым гастрольным опытом. – Я в Финляндии яйца на нагревателе варил – это можно, не опасно, а вот суп лучше не стоит.

– Познавательно, но теперь все равно смысла нет, – улыбнулся я ему.

– Совершенно нет! – покивал он.

Потому что я выбил командировочную валюту в пятикратном размере – хватит и покушать, и подарки родным купить, и приодеться.

– Еще травмы? – спросил я дядю Витю.

– Синяки да ссадины. Там, где не видно, – ухмыльнулся он.

– Меняем на ваших, – дал я Виталине отмашку. – И Катю, и Люду.

Контора – орган КРАЙНЕ предусмотрительный, и дублирующий состав подготовила.

– Извините, Эдуард Анатольевич, – ради приличия ввел я Хиля в курс дела. – Я понимаю, что за два дня до концерта менять вокалисток не очень, но, если они на ровном месте умудряются ломать колени подтанцовке и устраивать пожары, значит дальше будет только хуже.

– Я и с дублирующим составом репетировал, так что все нормально, – ожидаемо не стал говниться няша‑Хиль. Зевнув, спросил. – Могу ли я вернуться в купе? Голос, – виновато развел руками, напомнив о физиологических особенностях.

– Спокойной ночи, Эдуард Анатольевич.

Виталина пошла в спецкупе охраны – там у нас рация, договариваться за парочку дублерш и нового танцора.

– Хорошо, что накосячили не отвечающие за этническое разнообразие девушки, – по пути к купе с виноватыми поделился мыслями с дядей Витей. – Дублерши казашка и кубинка у нас есть, но, прости‑господи, они не настолько красивые.

– Спорим она услышала? – хрюкнул дядя Витя, кивнув за спину, где Вилка как раз скрылась за нужной дверью.

– Зачем? Я совершенно точно уверен, что услышала! – хрюкнул я в ответ.

А вот теперь отрубаем эмпатию и игнорируем жалобные, плачущие глаза.

– Извини, Кать, но подпольные кулинары нам в составе не нужны, особенно такие, которые забывают суп на пожароопасных приборах.

– Я больше не!.. – начала было она, но присутствующий здесь охранник зажал ей рот и твердо, но бережно вывел из купе под взглядами побледневших девушек.

– Просто уволена, вернется в Москву и будет жить как прежде, нынче никого в полях не расстреливают, – пояснил я.

Не сильно‑то и помогло!

– Извини, Люд, чисто по‑человечески твою панику я понять могу, но на инструктаже и в МИДе, и вчера в поезде четко перечислены случаи, когда стоп‑кран срывать нужно. Если коротко – никогда, потому что за это отвечает охрана.

Девушку увел второй охранник.

– По прибытии в Варшаву к нам присоединятся дамы из дублирующего состава, – пояснил оставшимся. – Тань, можно тебя на секундочку? – обратился к товарищу младшему лейтенанту.

Больно уж виноватая у нее мордаха – так и читается «вот дура я дура, не уследила!».

– Все ок, чужая тупость – фактор трудно учитываемый, и вообще это мой косяк – надо было сразу ваших набирать, целиком, но чего уж теперь, – тихо объяснил я ей позицию начальства. – Возвращайся, успокаивай этнически разнообразных коллег. Ты остаешься точно, но бдительность удвой, хорошо?

– Хорошо. Спасибо, Сережа, – с облегченной улыбкой поблагодарила она и вернулась в купе.

– Одобряете? – спросил я старшего товарища.

– А это на что‑то повлияет? – спросил он.

– Нет, но важно лично для меня, – честно ответил я.

– Одобряю, – с улыбкой хлопнул дядя Витя меня по плечу.

– Мне бы типа‑спецподготовку пройти, дядь Вить, – попросил я. – Я как раз целиком выздоровел, Виталина меня приемам учит и физически улучшает, но нужна стрельба и особенности перемещения в пространстве в непростых ситуациях. Не хочу ни подыхать, ни Виталиной от пуль заслоняться – я понимаю, что у нее работа такая, но если охраняемый объект сам по себе что‑то может, значит и шансы на совместное выживание повышаются.

– Сделаем, – пообещал дядя Витя.

Добрались до купе подтанцовки, где девушки и парни с грустными мордашками смотрели на заплаканного парня, которому путешествующий с нами врач широкого профиля накладывал шину на поврежденную ногу.

– Ничего не обещаю, Андрей, но по прибытии в ГДР повезем тебя к лучшим врачам, валюту я выбью. Не справятся немцы – отправим туда, где справятся. Починим тебе ногу на максимально возможном уровне. Если танцевать сможешь – после выздоровления с радостью возьмем тебя обратно, если нет – приглашаю тебя работать хореографом в ДК совхоза «Потемкинская деревня», а еще выбью тебе «однушку» в Москве. Скепсис понимаю и не осуждаю, – увидев на его лице без пяти минут панику, сработал на опережение. – Но ты подумай вот о чем – это мой совхоз, а я бы не стал с ним возиться без далеко идущих неожиданных планов. Зарплата – двести семьдесят рублей с премиями за хорошую работу. До свидания, товарищи, – и я покинул их купе, направившись к своему.

Бардак!

* * *

Погода к посещению Аушвица (ака Освенцим) подходила как нельзя кстати – небо затянуто серыми, но, к счастью, безобидными тучами, изо рта валил пар (чуть ниже нуля), под ногами – подмерзшая земля с пожухлой травой, а сидящая на воротах стая ворон встретила нас ехидным карканьем.

– Arbeit macht frei! – указал я на всем известную надпись на воротах. – «Труд освобождает». Кто‑то скажет, что таким образом нацисты обманывали узников, давая им ложную надежду заслужить свободу, но я так не считаю – ведь здешний труд, вернее – уничтожение трудом, и вправду освобождал дух от бренной оболочки, – вздохнул. – Вот только никакого духа не существует, а со смертью оболочки умирают уникальный набор жизненного опыта и комбинация генов. Последняя формировалась миллионы лет, кстати, чтобы закончить свой путь в газовой камере или печке.

Виталина погладила меня по спине.

– Я спокоен, – улыбнулся я ей. – Для современного ребенка это все – словно картинки из учебника истории.

Вру – потряхивает, больно уж атмосфера давящая. А мы еще даже внутрь не вошли!

Обернувшись к многочисленным спутникам (две новых красивых младших лейтенантки и такого же чина КГБшный «плясун», Андрея оставили в Варшаве, откуда он поедет в Берлин чинить ногу), дал им шанс слиться без последствий.

– Последний шанс, товарищи! Там, – указал рукой на ворота за моей спиной. – Нас ждут только горе и чужая, но от этого не менее ужасная смерть. Зверства нацистов знакомы всему миру, и лишних подтверждений не требуют. Я сюда иду, потому что мне это нужно как творческой единице, но вам убивать настроение на много недель вперед совершенно необязательно. Если кто‑то хочет вернуться в гостиницу, никто вас не осудит.

Разумеется, никто и не подумал отказаться.

– Простите, Леонид Матвеевич, я сильно нервничаю, поэтому буду много говорить, – заранее извинился я перед МИДовцем, который у нас на полставки экскурсовод. – Постараюсь не перебивать, но, если вдруг такое случится, заранее прошу прощения, – повысив голос, чтобы было слышно всем, перешел в психологически комфортный режим политинформации. – Изначально термин «концентрационный лагерь» был лишен леденящих кровь ассоциаций и восходит к испанским «campos de concentraciуn», применявшихся испанцами во время войны за независимость Кубы – в них интернировали мирное население, но без цели уничтожения. Популярность термин обрел во время англо‑бурской войны из‑за английских лагерей для гражданского бурского населения. Безусловно, национализм – целиком и полностью изобретение наших просвещенных европейских коллег, но даже англичане, которые, на минуточку, главные колонизаторы в истории, не догадались использовать заключенных так, как адепты Третьего Рейха, что, впрочем, не делало пребывание буров в гостях у англичан более приятным – голод, болезни и зашкаливающая смертность, в том числе среди детей, были и там. Немецкая прагматичность в концепции «уничтожения трудом» здесь не при чем – банально потому, что не существует имманентных определенным народам уникальных черт. Суть в прибыли, которая для капиталиста важнее всего на свете. Словосочетание «рабский труд» для них звучит ангельским хором, ведь гарантирует практически полное отжатие произведенной рабом прибавочной стоимости.

Вошли в ворота, и я указал на «запретку»:

– Мысленно проецируем сюда лающих овчарок и солдат Рейха с автоматами. Все это освещается прожекторами, а с вышек на нас смотрят старые добрые пулеметы. Я не пробовал, поэтому даже не представляю, насколько страшно было ходить в атаку подавлять пулеметные точки – это не про концлагерь, а про мужество наших отцов и дедов, благодаря которым мы пришли сюда на экскурсию, а не были загнаны силком в качестве ресурса. Дядь Вить, а вы воевали? – вдруг дошло до меня, что нашему полковнику слегка «за пятьдесят».

– Воевал, – подтвердил он. – В пехоте, с сорок второго и до Берлина. Да, Сережа, на пулемет ходить очень страшно, но, когда идут все, не ходить нельзя, – ответил и на завуалированный вопрос. – А главное – если на пулемет не пойду я, на него придется идти моим детям и внукам.

И ведь ни слова про фронтовое прошлое до этого не сказал.

– Были концентрационные лагеря и в нашей истории, – продолжил я. – В первую очередь можно вспомнить лагерь для турецких военнопленных и интернированных граждан российского, персидского и турецкого подданства на острове Нарген, через который за 1915–1916 годы прошло около двадцати тысяч людей. Выжило подавляющее большинство, но обольщаться не нужно – детей голодом морили и там, пусть и неумышленно, а из‑за нежелания тратить ресурсы. Словом – капитализм и концентрационные лагеря до недавних пор шли рука об руку, и мы должны об этом помнить. У меня пока все, Леонид Матвеевич.

МИДовец откашлялся и поведал нам об истории Освенцима, который немцы переименовали в Аушвиц, а после войны ему вернули прежнее название. Под его успокаивающий бубнеж добрались до газовых камер, и я снова начал выдавать «базу»:

– Производителем газа «Циклон Б» являлся химический концерн, ныне известный под названием ««IG Farben»». Они же, кстати, травили наших предков на фронтах Империалистической войны – в частности, легендарная «атака мертвецов» в Осовце – прямое следствие работы уважаемых немецких предпринимателей, ведь штатных химических войск у немецкой армии тогда не было, и газик распыляли кадровые работники концерна – высокообразованные, интеллигентные специалисты, прошу заметить! Когда наши западные партнеры скидывают все проблемы персонально на нехорошего Гитлера, в крайнем случае – СС, Гестапо и немецкий народ, они, как правило, умалчивают о заслугах капиталистов из ««IG Farben»», концерна Круппа и прочих в развязывании Второй мировой войны – я сознательно использую этот термин, как более объемный, – одернул я собравшегося была исправить меня на «Великую Отечественную» Леонида Матвеевича. – Ведь несчастных, честных, уважаемых предпринимателей буквально силой заставляли брать военные государственные заказы и использовать рабский труд заключенных концлагерей. Обольщаться нельзя – капиталисты с тех пор не изменились, и при первой возможности охотно повторят все эти сверхприбыльные вещи. Пока жив СССР, они не посмеют, но, если, например, мы изобретем прибор, который телепортирует весь Соцблок в параллельный мир, где кроме нас никого не будет, оставив мир этот на произвол судьбы, капиталисты хоть и не сразу, но восстановят былое положение дел – имею ввиду мир до Великой Октябрьской социалистической революции.

Тяжелее всего далось помещение с детскими игрушками. Ребенок же трудится плохо, зачем он такой нужен? Но игрушечку жечь прагматичные немцы не стали – вот они, лошадки, куколки, человечки. Есть и самодельные, которые смастерили заключенные из подручных материалов для содержащихся с ними детей, пока те еще были живы.

На вокзал ехали в давящей тишине. Как и обещал – весело не было никому, настроение безнадежно испорчено. Зато теперь я железно уверен, что среди нас не будет ни одного «невозвращенца» или предателя – на лицах ничего, кроме холодной ненависти к миру за Занавесом не осталось, даже у всегда светлоликого Хиля.

В купе Виталина сразу же закопалась в свой чемодан, достала оттуда тюбик оружейного масла, и, стремительно намокая глазками, показала мне логотип «IG Farben».

– Какая теперь‑то разница, – вздохнув, отобрал у нее бяку и притянул дрожащую девушку к себе.

Усадив на полку, обнял и дал поплакать пару минут, пока поезд набирал ход, унося нас от страшного места в сторону Варшавы.

– Быдло никто и никогда не спрашивает, и немцев ненавидеть не надо, – погладил ее по волосам. – Мы уже почти победили, осталось только дожать. Три‑четыре десятилетия осталось – что это по историческим меркам? Жалкое мгновение, не более, – вздохнув, добавил. – Все говорят, что Электроник – это я, а сам я бронированной считал тебя. Извини, был не прав. Больше в такие места не поедем.

– Я уже не хочу в Германию, – шмыгнула носом Вилка. – Вообще за границу не хочу! Твари! – закусила губы.

А в мои времена и спрятаться‑то негде. Ничего, в этой реальности все сделаем правильно.

Глава 5

Во время прогулки по Варшаве, проезжая мимо городков и поселков и выбираясь размять ноги на редких стоянках, изо всех сил впитывал обрывки разговоров, старательно вычленяя и фиксируя то, что мне нужно для написания большой докладной записки на имя Генерального секретаря – уже почти поправился, в телевизоре мелькает и «много работает с документами прямо в больничной палате» – о том, что не позднее следующего года Польшу захлестнут протесты. Натягиваю сову на глобус, но строго в рамках разумного. Побаиваюсь – не за себя, а за поляков, потому что у деда на народные волнения вот таких вот размеров зуб, и он церемониться точно не станет. Кредит доверия велик, поэтому буду надеяться, что отряды «космонавтов» будут подготовлены заранее, а наиболее рьяные провокаторы – своевременно «выполоты». Тут можно вспомнить тематический разговор с Андроповым, еще с дачи, когда мы сидели в креслах у неработающего камина:

– Бунт, Сережа, как затор на реке во время сплава леса, – деда Юра неплохо умеет в метафоры и аналогии, ибо человек интеллигентный. – Достаточно выдернуть самое проблемное бревно, чтобы проблема исчезла.

Я тогда с ним согласился – роль личности в истории переоценивать не стоит, но любой протест без нормальных лидеров обречен. А вообще – просто жутко обидно, потому что Польша, вообще‑то, до «оккупации» лежала в руинах, а кровавый оккупант, получается, за оккупацию расплачивается вливанием в оккупированные территории огромного количества бабла. Глядя на обилие промышленных объектов, ломящиеся от изобилия товаров полки магазинов и многочисленные стройки, вспоминал версию поляков из моего таймлайна и в какой‑то момент поймал себя на мысли, что совсем не буду осуждать деда, если он даст пару очередей из чего‑нибудь крупнокалиберного по бунтующим аборигенам. Ладно, это все ерунда – пара‑тройка правильно воспитанных в едином культурно‑историческом пространстве поколений неминуемо дадут свои плоды.

Берлин мне понравился, особенно если учесть, что здесь руин было еще больше, чем в Польше.

– Орднунг, мать его! – одобрительно цокал я языком во время экскурсионной прогулки, которая вечером перетечет в прием в нашем посольстве, где нам с Виталиной уже выделили жилище с двуспальной кроватью, ловко сделав вид, что ничего такого тут нет. – Ни соринки, блин, никто по углам не ссыт – это, кстати, из‑за наличия общественных туалетов, – указал на один из таких. – Вот опыт по строительству отхожих мест нужно обязательно перенимать. Орднунг перенять хочется еще больше, но он – в разы сложнее, у нас все‑таки территории огромные, скученность населения не та, и столетиями наши предки жили по принципу «до царя далеко», поэтому строем ходить умеют плохо. Ничего, научимся!

МИДовец Леонид Матвеевич за эту поездку метафорически поседел, и, уверен, в следующую «загранку» с нами поедет кто‑нибудь другой – уж больно совершенно «несоветского» несет главный комсомолец СССР. А самое поразительное – штатные работники КГБ слушают и одобрительно кивают. Потому что хрен поспоришь!

Свернули в магазин, где я набрал на всех местной лицензированной «Коки» и «Пепси» – здесь их обозвали «Club‑Cola» и «Vita‑Cola». Попили.

– Офигенно! – вынес я вердикт, потому что газировочка оказалась вкуснее, чем в моем времени. – Нужно с кем‑то из производителей договариваться, завозить в СССР. Да, вредно, – не дал МИДовцу меня осадить. – Но жить, товарищ, вообще вредно. Вот вы например уже умираете, равно как и все остальные из нашей группы, кроме меня – я пока расту, но, достигнув пика, тоже умирать начну. Даже у жизненно необходимой воды есть смертельная доза, и главное – не злоупотреблять.

Еще набрал немецких сладостей – после приема в спокойных, почти домашних условиях буду тестировать: шоколад с лесными орехами Bambina, обычный – Schlager SьЯtafel, шоколад белый – Halloren Kugeln, шоколадно‑ореховую пасту типа Нутеллы под названием Nudossi и шоколадные шарики с печеньем внутри Knusperflocken. Не удержавшись, купил два игрушечных поезда фирмы Piko: один для сына Хиля, другой – для сына Велтистова. Эдуард Анатольевич стеснялся – дорого, но был успокоен продемонстрированной Виталиной «котлетой» из валюты местной и ФРГшной. Бесконечные деньги у Сережи, хватит стесняться! Ладно, вернете с гонораров чеками.

Марки «полноценные» реализовал в «Интершопе» – это типа нашей «Березки», где выкупил весь доступный спортинвентарь – от горных лыж до боксерских перчаток, попросив Леонида Матвеевича отправить это все домой дипломатической почтой и раздать нашим олимпийским сборным. Нет, не бедствуют, но лишним точно не будет. Чисто ради глума презрительно пофыркав на продающийся здесь же «Мерс», повел (метафорически – маршрутом рулит МИДовец) нашу группу на Берлинскую телебашню – построили только в этом году, и, когда светит солнце, на металлическом шаре наверху конструкции появляется крест. Поднявшись наверх, полюбовались панорамой города. Привычно скользнув взглядом по не входящим в нашу группу посетителям, навсегда запечатлев лица в памяти, вздрогнул. Откуда он здесь? Но это – точно он!

– Менгеле! – заорал я, ткнув пальцем в невесть как оказавшуюся здесь тварь.

Виталина, словно оставляя за собой шлейф, ломанулась на упыря, безоговорочно мне поверив. Привыкла!

Следом стартанул дядя Витя, критически не успевая – девушка «приземлила» доброго доктора и вдавила большие пальцы в его глазницы.

Не осуждаю – я из других времен и голова работает по‑другому, но даже у меня Освенцим перед глазами стоит. А ей, будь хоть трижды подготовленному оперативнику, каково?

Дядя Витя с рыком «Отставить, товарищ младший лейтенант!» оттащил девушку за шиворот. Опомнившись, Виталина обмякла.

А от входа к нам бежали немцы в «гражданке» со знакомыми лицами – с самого вокзала некоторых замечал тут и там. А вот и Штази, которое нихера мышей не ловит, раз у них по городу живой Йозеф Менгеле ходит. Достопримечательностями любуется, тварь! Ничего, теперь до самой виселицы будет внутрь себя смотреть.

– Виталина Петровна выполняла секретный приказ! – рявкнул я на опешивших соотечественников. – А теперь мы с вами дружно сдаемся, товарищи!

Скользнув по мне взглядом, дядя Витя оценил полные мольбы глаза и подыграл:

– Все под контролем, товарищи! Сдаваться не нужно!

И он живительной пощечиной привел в чувства совершенно потерянного Леонида Матвеевича, скомандовав:

– Посла!

– Да! Точно! – опомнился он.

– Нос отгрызу! – оскалился я на парочку попытавшихся протянуть руки к совершенно потерянной Вилочке штазистов, загородив ее собой.

Еще парочка пыталась добиться ответа от визжащего, сучащего ножками, закрывшего ладонями кровоточащее лицо доктора.

– Вы о*уели, твари, военных преступников к себе пускать?! – закрепил я успех. – Почему нам из Москвы за ним ехать приходится?!

Сделал шаг на растерянных сотрудников.

– Кого еще прячете? Гитлера?! Четвертый рейх строите?!

– Сережа, хватит! – одернул меня закончивший общаться со штазистами дядя Витя и с невыносимой тоской в глазах (добить бы!) проводил взглядом утаскиваемого к выходу доктора Менгеле. – Товарищ старший лейтенант, смирно! – вдруг рявкнул на Виталину.

Девушка тут же вытянулась.

– За образцовое задержание военного преступника объявляю вам благодарность! – покосившись на меня с видом «если бы не ты, я бы ее в отставку отправил за потерю самоконтроля», добавил он веса моей импровизации про «секретный приказ».

– Служу Советскому Союзу! – проорала в ответ девушка.

– Умываться шагом марш! – скомандовал полковник.

– Есть! – козырнула она испачканной рукой, и, чеканя шаг и гордо подняв голову последовала к выходу.

Ну а мы не столь торжественно пошли следом – предстоит много крайне непростых разговоров.

* * *

Ни в какие застенки нас, конечно же, не повезли – не того уровня «туристы» попались – а вполне вежливо проводили до ближайшего ресторана и не менее вежливо попросили дождаться Петра Андреевича Абросимова – нашего посла в ГДР, который и заберет непутевых нас на поруки.

Осознав, что в глазах не владеющей немецким части нашей группы Виталина только что выдавила глазки немецкому старичку – да еще и по секретному приказу! – попросил дядю Витю объяснить, кого это мы там на крыше встретили. Народ проникся, и даже Хиль благодарно поцеловал Вилке ручку, заявив, что теперь будет спать спокойно, потому что все время после визита в Освенцим он представлял на месте тамошних детей своего сына.

Сама Виталина мрачная донельзя – жалеет не о содеянном, а о потере самоконтроля. Увел ее за дальний столик:

– «Вот я с собой не совладала, значит и вправду бракованная», – начал обрабатывать любимый столовый прибор.

Девушка подпрыгнула – прямо в точку!

– Но мы оба понимаем, что это – разовая акция, – продолжил я. – Более того – в данной конкретной ситуации обвинять тебя ни один здравомыслящий человек морального права не имеет. Я бы, например, тоже с радостью чего‑нибудь доброму доктору открутил. Молоды мы с тобой, – развел руками. – Вот дядя Витя бы сдержался идеально, потому что всем нашим фронтовикам в какой‑то момент пришлось переключаться с парадигмы «убей немца» на «освободи немцев от нацизма». А насмотреться‑то они явно успели побольше нашего. Если когда‑нибудь встретим еще военных преступников, будешь им глаза выдавливать?

– Без приказа не буду, – буркнула Вилка.

– Вот видишь, – развел я руками. – Ты вместо посыпания головы пеплом…

Подняв руку над головой, помахал косящейся на нас официантке.

– …готовься капитанские погоны пришивать и получать награду от наших израильских, будь они трижды неладны, партнеров.

Официантка робко подошла, и я спросил:

– Уважаемый товарищ, а у вас в меню присутствует суп Румфорда?

Вилка хрюкнула – отходит помаленьку!

– Извините, товарищ, такого супа у нас нет, – расстроила она меня.

А я бы попробовал!

Пришлось заказать две порции картофельного супа с мясом, столько же шницелей, отварные яйца под горчичным соусом, кофе (настоящий, на песочке варят!) и яблочный сок в качестве дополнительного напитка.

– Десерт? – напомнила занесшая заказ в блокнотик фройляйн.

– Доверяю выбор десерта тебе, – улыбнулся я Виталине.

– Картофельные сладкие оладьи с изюмом, – решила она.

Официантка передала заказ на кухню, и наши товарищи, поняв, что так можно, тоже начали заказывать всякое. Те, у кого аппетит после выдавливания глазок в прямом эфире остался, разумеется – где‑то две трети, крепки предки, не мне чета.

Бухнув в суп ложечку горчицы – насмотрелся на делавших так аборигенов в прошлом ресторане – с немалым удовольствием выхлебал результат.

– Вкусно, но я бы грибочков добавил, – поделился ощущениями с Вилкой.

– Ты бы их везде добавлял, – хихикнула она.

Вроде вернула душевный покой.

– Это правда, – покивал я. – Лучше грибов могут быть только грибы. Замечала, что грибница похожа на нервные окончания? Это неспроста – поедая грибочки, мы напрямую запитываемся энергией от вселенского гигамицелия.

Девушка прикрыла рот салфеткой, чтобы просмеяться, а я щедро намазал шницель все той же горчицей. Зря это она – вот Ленин шарил, потому что и сам был грибом.

Настроение – огонь, потому что инфа о местоположении известных мне по послезнанию нацистов в «инфобомбе» была, и, раз Менгеле зашевелился, зерна упали на благодатную почву. Наглость, конечно, нереальная – прямо в Берлин приперся! И хваленый орднунг что‑то сбой дал. Не узнали? Ой не знаю, как‑то не верится – все ведь знают, что Южноамериканские документы нужно проверять особенно тщательно, уж больно много недобитков на этот материк убежало. Впрочем, с оккупированными кадрами пусть старшие товарищи разбираются – я свою работу по тыканью пальцем в нехороших людей сделал идеально.

Наш посол прибыл как раз к моменту, когда мы доели специфические, но вкусные оладушки и представлял собой седого худого старика «за пятьдесят» со вполне приятным лицом.

– Здравствуйте! – поднявшись навстречу к безошибочно направившемуся к нашему столику послу, пожал руку. – Очень приятно с вами познакомиться, Петр Андреевич!

– Взаимно, – улыбнулся он. – Как вам Германия?

– Вгоняет в уныние – смотришь на Берлин, потом мысленно возвращаешься на Родину – в ее, скажем так, «замкадную» часть, и вообще непонятно, кто в войне победил, – развел я руками.

– Здесь тоже по‑разному живут, – пояснил неразумному мальчику посол. – Берлин – это витрина.

– Все понимаю, – улыбнулся я. – Как подростку мне свойственно несколько преувеличивать, поэтому стараюсь давать себе волю там, где никакого вреда мои преувеличения не вызовут. В телевизоре ничего подобного говорить не буду. А как вы с такой кухней, – указал на початую баночку горчицы. – До сих пор желудок не сожгли?

– Во всем нужно знать меру, – широко улыбнулся он и задал завуалированный вопрос. – Прием отменять нельзя.

– Было бы грустно, если бы пришлось – я уже настроился, – улыбнулся я в ответ. – И у нас еще Бранденбургские ворота не осмотрены, Петр Андреевич, если можно, разрешите продолжить экскурсию? Мне за границей неуютно, поэтому стараюсь почерпнуть из этой поездки максимум, чтобы не давать себе поводов уезжать с Родины снова.

– Включая поимку Йозефа Менгеле, – ухмыльнулся он.

– Я здесь не при чем, это к Москве, – невинно улыбнулся я.

Покивав – «ну конечно верю, Сереженька!» – он отправился общаться с дядей Витей (успел в Москву позвонить, минут пятнадцать общался цитатами из Ильфа и Петрова, к огромному неудовольствию штазистов, у которых ключа расшифровки, понятное дело, нет).

– Не отпущу, – заметив набежавшую на Вилочкино лицо тень, заявил я. – Щас вернемся в Москву и в свободное время будем боевое слаживание в качестве тактической двойки проходить на секретном полигоне, я договорился. Там, я полагаю, время от времени приходится напарника трогать, а тебя трогать мне приятнее, чем незнакомцев.

– Могут дома заставить сидеть, в качестве образцовой домохозяйки, – вздохнула она.

– Ты же не хочешь, значит не заставят, – отмахнулся я. – Мне без моего агента никак, и продуктивность ценного мальчика демонстративно упадет разика этак в четыре. Прикинь насколько страшна "Итальянская забастовка" в моем исполнении, помноженном на предельную бюрократизированность СССР? Кому оно надо? И потом, случившееся – не прецедент, а инцидент, на это давить и будем. Кроме того – не будет враньем, если мы выдадим полуправду о том, что ты выполняла мой прямой приказ – хорошо меня зная, считала невербальное желание выдавить гниде зенки, и, защищая репутацию подшефного светлоликого мальчика, взяла грязную работу на себя. Выражаю тебе личную благодарность и приглашаю составить мне пару на вечернем приеме.

– Неуместно, – поморщилась она.

– «Неуместно» нам до одного места! – фыркнул я. – Нафиг, разве я не заслужил с красоткой под ручку продефилировать под завистливыми взглядами обладающих гораздо менее привлекательными парами немцев и соотечественников? Ничто обезьянье мне не чуждо!

– А может мне стыдно с малолеткой под ручку на людях ходить? – вредным тоном спросила Вилка.

– Х*й сосать нормально, а под ручку ходить стыдно, – покивал я.

Виталина залилась краской. Милаха, блин!

Посол со штазистами договорились, и первый в компании дяди Вити нас покинул. Бледненький Леонид Матвеевич погрузил нас в подогнанный транспорт (я чисто из вредности подчеркнуто‑пристально осмотрел днища, демонстрируя недоверие к проштрафившимся штазистам), и остаток экскурсии Берлином пришлось любоваться из окошек. Тоже нормально.

Прибыв в посольство, сходили в душ и переоделись – я в костюм, Виталина – в совершенно умопомрачительное вечернее платье, идеально выдерживающее баланс между наготой и скромностью. В ушках – янтарные серьги, на шее – янтарный же кулончик на золотой цепочке. Мои подарки, да. Перед выходом с улыбкой мне заявила:

– Сегодня у тебя экзамен на умение вести себя на жутко пафосных мероприятиях для взрослых солидных обезьян.

– Приятно, когда такая шикарная дама цитирует, – улыбнулся я в ответ, поцеловал Вилочку, дал ей несколько секунд поправить помаду и вытереть мне губы, девушка взяла меня под руку, и мы отправились блистать.

Глава 6

– Все понимаю – дипломатия, мать ее, представительские функции, но разве нормально в теплом помещении в норку кутаться? – кивнул я на жену одного из пришедших на прием Советских генералов.

Цыганщина натуральная – вся в брюликах, «рыжье» и мехах. Вкус в комплект не входит. "Поляна" на столах соответствующая, всё в икре (в серебряных блюдах‑тазиках), фаршированных креветками осетрах (никогда такого не видел), импортной "синьке" и прочих изысках. Представив, сколько народной прибавочной стоимости уходит на подобные банкеты (а посольств у нас ух много, и везде банкеты устраивать хотят), включил юродство и весь вечер цедил один‑единственный стакан сока, тем самым подав дурной пример девушке, которой пришлось делать так же.

– Что я, икры не ела? – презрительно фыркнула она в ответ на мой виноватый взгляд.

Первая фаза приема – это где знакомимся и расточаем комплименты в ответ на комплименты – осталась позади, и народ частично к нам интерес потерял, переключившись на привычную подковерную возню. На а чего – внучек лидера одной шестой части суши (все знают, но все притворяются, будто нет) как приехал, так и уедет, а все вот эти вот останутся. А еще неплохо кайфанул от бросаемых на Вилочку жадных взглядов. Завидуйте!

– Европа же, чай не Урюпинск, – саркастично поддакнула Виталина моему упреку совковым (потому что Советский – это звучит гордо, и этому нужно соответствовать) дамам в безвкусии. – Нужно соответствовать.

– И ведь даже не осознают, насколько потешно выглядят. Чисто купеческие жены времен Империи – лишь бы дорого‑бохато было, – кивнул я. – Безвкусица у них, а стыдно мне. Принимай новый термин, подходящий к таким ситуациям – «испанский стыд», для краткости – «кринж».

– А как ты так сократил? – хихикнула она.

– Сам придумал, сам и сократил как захотел, – с улыбкой развел я руками. – У меня своя философская концепция, в рамках которой все можно поделить на «базу» и «кринж».

– Подросткам свойственно черно‑белое мышление, – ехидно улыбнулась она и перешла к оправданию соотечественников. – Справедливости ради, настолько плохо выглядит меньшинство.

– У остальных либо консультанты толковые, либо вкус, – покивал я. – Даже доярка при должной подготовке способна управлять государством, чего уж про выбор особо качественных шкурок для укутывания обезьяньего тельца говорить?

– Ахтунг! – задавила смех Вилка.

Сигнал понятен – до нас идет какая‑то шишка.

– Фридрих Гельм, бесполезный, но не обижай, – совершенно не двигая улыбающимися крадущейся к нам пожилой паре губами выдала она инструкцию.

Я вообще никого не обижаю, но пусть будет.

– Гутен абен! – обменялись рукопожатиями и поцелуями ручек.

Вот тут я в глубоком минусе – против бабушек ничего не имею, но целовать руку Вилке несоизмеримо приятнее.

Дальше представились и представили спутниц.

– Виталина Петровна, моя муза.

Вредина незаметно ущипнула меня за задницу.

Зато какие рожи сразу – «ах, муза, это так возвышенно!». Полезным гостям Виталину представляю как «секретаря‑консультанта», вызывая рожи сально‑понимающе‑завистливые у части мужской, и рожи осуждающие у женской.

Себя осуди, элита колхозная!

Некоторые – вот ржака! – пришли с расфуфыренными дочерьми возраста от тринадцати до восемнадцати лет со вполне прозрачными намерениями. Очень приятно познакомиться, прекрасные фройляйн, буду рад видеть вас на завтрашнем концерте Boney M, ауфидерзейн.

Вроде справляюсь – Вилочка по крайней мере мной вполне довольна, значит экзамен пока проходит штатно.

Поговорив ни о чем, гости нас покинули, сменившись англичанами из их посольства – с этими поговорили о том, как я доволен работой с английским лейблом. Еще были французы и господа из ФРГ – включая моих издателей, по чьей инициативе я на немецкие земли и прибыл.

А вот с кем потусоваться было реально прикольно, так это с главкомом Советского контингента на территории ГДР Виктором Георгиевичем Куликовым и его генералами. «Паркетных» здесь нет, поэтому за Менгеле нас с Виталиной без пяти минут носили на руках, старательно делая вид, что верят в мое «я тут не причем, это все Москва».

Когда формальная часть приема подошла к концу, товарищи генералы усадили меня за рояль, и перед нами с короткой программой (экономят силы перед концертом) выступили Boney M. Спели про Sunny, про Распутина и еще три песенки и откланялись под частично вымученные (много здесь пожилых) аплодисменты. После этого я «уговорился» поразвлекать гостей, занял белоснежный рояль и бахнул немецкоязычное‑антивоенное: [https://youtu.be/Fpu5a0Bl8eY]. Под рояль не совсем то, но народу вроде понравилось. Дальше немного попиарил выходящий на экраны в начале декабря фильм про Бима, спев «любэшный» саундтрек оттуда – «Березы», «Давай за нас» и «Позови меня тихо по имени». Вояки прямо прониклись и обещали сводить вверенный контингент в кино. Далее прекратил музицирование и целиком прочитал по памяти "Сказ о Федоте‑стрельце". Всё, сердечки местной воинской верхушки успешно украдены. Мнение МИДовцев мне не интересно – жрите халявную икорку и улыбайтесь, выполняя тем самым девяносто процентов служебных обязанностей.

«Домой» вернулся донельзя морально выжатый, но Вилочка быстро вернула мне душевный покой, продемонстрировав насколько она мной довольна. насколько «Домой» вернулся донельзя морально выжатый, но Вилочка быстро вернула мне душевный покой, продемонстрировав насколько она мной довольна. «Домой» вернулся донельзя морально выжатый, но Вилочка быстро вернула мне душевный покой, продемонстрировав насколько она мной довольна..

Увы, блаженство вечно длиться не может, поэтому в дверь деликатно постучали. Накинув халат, пошел открывать и узрел дядю Витю.

– Ругаться будете? – вздохнув, спросил я.

– Да, – подтвердил он.

– Ох уж эти спецслужбы, – снова вздохнул я и повел гостя внутрь, где Виталина успела надеть спортивный костюм и принять уставной виноватый вид.

Подустав обкладывать нас старым добрым трехэтажным (к немалому моему удовольствию, я красивые загибы всегда ценил), дядя Витя подвел итог, обратившись к Виталине:

– По‑человечески я тебя понимаю, но, если бы не он, – невежливо ткнул в меня пальцем. – Я бы тебя обратно в архивы списал. Совсем расслабилась! Забыла, зачем приставлена? Последний шанс тебе, профукаешь – всё, другого не будет.

Пфф!

– А ты не заигрывайся! – прилетело и мне. – Хочешь в любовь‑морковь играть, найди кого попроще, а оперативника экстра‑класса не порть!

После этого он счел урок усвоенным и слил немного инсайдов с допросов Менгеле:

– Сломался, гад, всех своих «друзей» сдал, лёгкой смерти просит. В Аргентине… – он осекся, пожевал губами и утаил кусочек. – Сбежал, короче. В Берлин приехал – никто не узнаёт, расслабился, второй месяц тут квартирует. У него билеты в Египет на послезавтра куплены, а тут крик «Менгеле» и слепота. «Что я сделал этой женщине? Почему она такая жестокая?» – передразнил он светило третье‑рейховской медицины.

– Просто о*уеть насколько особь может быть лишена совести, – вздохнул я.

После дяди Витиного ухода девушка сбегала на кухню, откуда вернулась с тарелкой мелких, на один укус, пирожков и термосом чая. Все это мы употребили под программу «Время» – в посольстве Советское телевидение частично ловится, состоящую всего из двух новостей – короткого репортажа о ЧП с поездом (показали Хиля, который с улыбкой успокоил народ тем, что все в порядке, и коллектив на гастроли прибудет вовремя. За ним выступил наш Министр путей сообщения, который напомнил гражданам о необходимости соблюдать правила поведения в поезде) и длинного – о поимке Йозефа Менгеле. Ни меня, ни Виталину, ни дядю Витю не показали – мы же все типа‑секретные, нам еще цеховиков громить! – отдувались Петр Андреевич и местные КГБшники со штазистами. Последние – благодарили «братский Советский народ» за неоценимую помощь в поимке такого‑то преступника. После передачи показали документалку про доктора, как бы напомнив народу, насколько опасную тварь изловили родные спецслужбы. Что ж, огромный плюсик в репутационную копилочку КГБ нам всегда нужен!

* * *

Вчерашний сигнал «мальчик умеет сочинять на немецком» был считан, в рекордные сроки переработан, и ровно в семь утра – заранее утвержденное время моего пробуждения – зазвонил телефон. Поговорив с нашим послом, согласился на внепланового соседа по завтраку в посольской столовке (притворяется, по факту – ресторан).

– Будем лепить коллектив с германоязычным репертуаром! – радостно заявил я предельно милой (потому что сонная и растрепанная) Виталине.

Поощрив меня за набирающую ход экспансию поцелуем в щечку она пошла умываться, а мне ничего не оставалось кроме как присоединиться к ней в этом порыве – ванная у нас тут одна, а время поджимает.

Одевшись – Виталина выбрала «маскировку» – спустились в столовую, где Петр Андреевич познакомил нас с мрачным худым немцем в круглых очках с именем‑отсылкой (пока несуществующей) Ганс Ландо, отчего я сразу настроился на серьезный лад – знаем мы этих Гансов!

Представитель лейбла спросил, много ли у меня песен на немецком, и получил честный ответ – ДОФИГА. Это его обрадовало (по словам, на каменной роже ни жилки не дрогнуло), и он предложил услуги собственных артистов.

– Извините, хер Ландо, но у меня нет никакого желания работать с зарубежными кадрами, – развел я руками. – Уверяю вас, в нашей стране достаточно владеющих немецким языком одаренных людей. Другие наши проекты говорят сами за себя – наши граждане прекрасно справляются.

Потому что цель «заработать бабла» – глубоко побочная, мы тут занавес дырявим вообще‑то, а иностранные артисты в этом подмога слабая.

– Если возьмете наших, мы могли бы предложить несколько более выгодное для вашей стороны распределение доходов, – завуалированно обвинил он меня в жадности.

– Стандартный контракт нас более чем устраивает, – отказался я. – Извините, либо работаем по устоявшемуся регламенту, либо не работаем никак.

Дали по рукам, и фриц ушел в недра посольства готовить почву для нового проекта. Приятно, когда все скучные обязанности тащат на себе взрослые!

В отличном настроении отправился на встречу с учениками школы при посольстве – сиречь, Советскими детьми, которых не любить просто невозможно. Где‑то на двадцатой минуте выступления, которое начал сразу с политинформации («Немцев‑то не обижаете? Молодцы! Эти немцы свои, союзные, и обижать их нельзя, ведь во многом благодаря нанесенным Германии по итогам Империалистической войны обидам…»), начал понимать, что что‑то здесь не так, потому что ребята поделились на две категории – первая привычно‑радостная, внимает со светящимися глазками, а вторая – прямо странная, совершенно непривычно‑серьезная и даже напряженная. Нет, отсутствие щенячьего восторга при взгляде на меня не преступление (пока!), но дети так себя не ведут. Значит – зашуганы родителями‑дипломатами, которые велели при виде меня сидеть с закаменевшими рожами. Понять могу – внутри‑то СССР функционеры бегают обезглавленными паникующими курицами, силясь понять, что за фигня творится, а здешние‑то еще меньше знают! А вот чего понять я не могу, а главное – совершенно не хочу, это взгляды, которые дети «сурьезные» бросали на детей нормальных. Презрение и стыд за совершенно социально приемлемое (радоваться на специально выделенных для этого мероприятиях, вообще‑то, никто пока не запрещал) поведение соучеников, вот что в них было!

После выступления попросил Леонида Матвеевича тихонько собрать мне «нормальных» для более предметного разговора, напрочь зарубив его робкие «можно не надо?». Настроение по итогам более камерной встречи полетело в помойку – вот здесь «мажорность» и «элитарность» цветет и пахнет! «Нормальными» оказались дети, так сказать, прислуги – поваров, электриков, уборщиц и прочих пролетариев. Дети дипломатов с ними принципиально не общаются – не по рангу, мать его! И ладно бы только это – "чмырить пролов" в посольской школе любят очень многие, при полном попустительстве педсостава, который мы целиком поменяем, как только я вернусь в Москву. Но педсостав – это даже не полпроцента проблемы.

Пришлось идти в кабинет Петра Алексеевича, после чего ему пришлось спешно собирать доступных в данный момент подчиненных.

– Товарищи, – встав за кафедру и глядя в холеные, скучающие рожи, начал я грустный разговор. – Ответьте мне на вопрос – зачем Родина вас сюда направила?

Дипломаты не подкачали, выдав идеологическое обоснование своего здесь пребывания прямиком по методичкам.

– Вот видите, – обрадовался я. – Приказа воспитывать своих отпрысков в презрении к «обслуге» не было, а я вот только что с местными детьми разговаривал и прямо расстроился. Когда указ о кухаркиных детях‑то возрождать намерены, дворяне х*евы?

Дипломаты ловко изобразили непонимание, в ответ я зачитал длиннющий список прегрешений части их отпрысков. Справедливости ради немалая часть присутствующих своих детей воспитывает правильно. Демонстративно убрав листочки во внутренний карман (пустые, по памяти цитировал, но так солиднее), широко улыбнулся:

– В течение недели все неспособные воспитывать потомство в правильном ключе – фамилии я только что озвучил – получат новые назначения. Туда, где кроме верблюжьей колючки и песка ничего нет. Все ваши потомки с этой минуты навсегда заносятся в особый список и лишаются права поступать в высшие учебные заведения. Новых дворян стране не надо, зато людям рабочих профессий она всегда рада. До свидания, товарищи.

И в кромешной тишине, задыхаясь от ненависти, покинул кабинет. Ё*аные обезьяны! За нами (потому что «я» – это «я и Вилка») как наскипидаренный вылетел Петр Алексеевич, начавший выгораживать своих выкормышей:

– Откуда у тебя такие полномочия?

С демонстративным спокойствием достал полученную перед отъездом ксиву особого инспектора Министерства Иностранных дел за подписью товарища Громыко, который решил перенять опыт силовиков по запуску в банки с пауками неподдающегося подкупу и обману малолетки. Подавив удивление, он попытался снова:

– Эти дети с рождения вращаются в дипломатических кругах, знают внутреннюю кухню и умеют вести себя в обществе. Лишая их шанса поступить в МГИМО, ты лишаешь Советский Союз ценного кадрового ресурса!

Просто о*уеть!

– Петр Алексеевич, вы – пожилой человек с гигантским жизненным опытом и блестяще «рулите» чудовищно важным для Родины направлением, – зыркнув на него исподлобья, перешел на безэмоциональный тон. – Но конкретно сейчас вы сказали, что дети дипломатов – особенные, а дети пролов, стало быть – чмошники. Напомните, в какой момент мы начали строить даже не классовое, а кастовое общество?

Пожилой дипломат дернулся.

– Я обязательно передам ваши слова товарищу Громыко вместе с детальным пересказом того, насколько ваши подчиненные обосрались с воспитанием потомства. Вы правы, дети здесь не причем, но в вопросах государственного строительства этот аргумент никчемен, а заведомо запоротые нерадивыми родителями, решившими, что они не быдло рязанское, а, так сказать, элита, кадры, Родине на ответственных должностях не нужны. До свидания.

И мы с Виталиной, ускорив шаг, спустились на первый этаж, где подобрали дядю Витю, пару штатных охранников и Леонида Матвеевича. По пути в телевизор попытался взять себя в руки и состряпал в голове доклад на Высочайшее имя, в котором попрошу царя‑батюшку ограничить приток «потомственных» в международные структуры. Безусловно, всем перекрывать кислород и вправду расточительно – далеко не все дипломатские дети проявили внутреннюю гниль, и какая‑то часть безусловно достойна пойти по стопам родителей, поэтому предложу ввести квоты – например, половина мест уходит «потомкам», но остальные, уж простите, должны заполняться простолюдинами. И да начнется грызня за право устроить сыночке жизнь так, чтобы он питался исключительно икоркой!

– Ох и нажил ты себе врагов, Сережа, – вздохнула Виталина.

– Что там? – заинтересовался дядя Витя.

Объяснил – он одобрительно хмыкнул, а вот Леонид Матвеевич схватился за голову.

– Твоего пристроим, не боись! – презрительно фыркнул я, окончательно потеряв остатки уважения к этому кадру. – Выделили, бл*дь, куратора! – набрав воздуха в грудь, рявкнул. – В руки себя взял!

Он подпрыгнул и съежился в дальнем уголке машины.

– Дядь Вить, давайте бесполезный актив диппочтой в Москву отправим? Можно мне нормального, идеологически подготовленного, стрессоустойчивого товарища вместо этого мягкотелого куска дерьма выписать?

– Сережа, успокойся, – мягко шепнула мне на ухо Виталина.

– Домой хочу, – горько вздохнул я.

Вот она причина всех бед – сколько бы внутри родного симулякра расхитителей соцсобственности не было, но светящиеся верой в светлое будущее глаза соотечественников напитывают душевным покоем и верой в правильность выбранного пути. А здесь – руки опускаются от того, насколько система гниет на всех уровнях. И как это разгребать?

Остановившись, высадили не оправдавшего доверия товарища и поехали дальше.

– И это говно еще мне «рекомендации» совало, – пожаловался я. – Будто первый раз в телевизор иду! "Ой, дружба народов это так здорово!" – противным писком изобразил я общий посыл «рекомендаций».

– Отставить, курсант Ткачев! – рявкнул дядя Витя.

Помогло – давненько на меня никто не орал, эффект ведра ледяной воды успешно достигнут.

– Есть, товарищ полковник! – преданно тараща глаза на начальство, рявкнул я в ответ, и машину захлестнул хохот.

Прорвемся!

Глава 7

Снимать меня будут на мощностях телеканала DFF. Покажут сначала там же, по первому каналу, в спецвыпуске международного тележурнала «Объектив», потом – по одному из каналов ФРГ, там у них целое объединение под названием ARD. Отмахнувшись от сующего мне листочки с вопросами с просьбой ознакомиться заранее немца, попросил его проводить меня сразу в гримерку. Штукатурили не меньше, чем в СССР. Софиты, надо полагать, тоже не сильно отличаться будут. Соцблок, мать его. Впрочем, совсем не уверен, что у капиталистов в эти времена с прожекторами дела обстоят лучше.

– Гутен таг, – постучав и получив разрешение войти, поздоровался с нашей тройкой+гримерша упитанный бюргер в стильных очках и дорогом для соцблока костюме.

Пожали руки, познакомились – Гюнтер Земьяк, мой интервьюер и местный телеведущий. Гримерша к этому моменту уже закончила, я взял Вилку за руку – немножко потряхивает, как не бодрись – и мы пошли в студию. Сильно уменьшает давление тот факт, что я в любой момент могу прервать запись для отдыха, а на монтаже у меня полный контроль конечного варианта. Был бы эфир прямой и «вражеский» – меня бы «рекомендации» заставил зубрить лично дед. Впрочем, на пресс‑конференции, которая у нас совместная с Boney M такой халявы уже не будет.

Гюнтер сел за стол, камеры затарахтели, он толкнул вводную речугу и пригласил в студию меня. Вошел с улыбкой, помахал руками в камеры, пожал руку поднявшемуся мне навстречу ведущему и уселся на место гостя.

– От лица ГДР приветствую вас на нашей земле, хер Ткачев, – начал он.

– Огромное спасибо! – с широкой улыбкой поблагодарил я. – Если можно, хер Земьяк, прошу вас обращаться ко мне по имени. Вы гораздо старше, и мне немного неловко, – виновато развел руками.

– Хорошо, Сергей, – согласился он на оптимизацию. – Как тебе Германия?

Как колония, которая почему‑то богаче метрополии!

– Это моя первая поездка за пределы Советского Союза, поэтому мне особо не с чем сравнивать, но мне у вас в гостях понравилось – увидел много интересного, например… – перечислил основные пункты экскурсионной программы. – Познакомился с замечательными людьми, подтянул знание языка, набрался впечатлений и написал несколько германоязычных песен. По возвращении начнем работу над коллективом, который будет их исполнять. Очень надеюсь, что немецкому народу они понравятся.

Гюнтер запросил подробностей, и я кратко обрисовал, о чем будет пластинка. О мире, добре, солнце и любви – все как мы любим!

Далее ведущий попросил рассказать о себе, и я выдал уже затертую до дыр легенду об «освободившемся в голове месте».

– У некоторых зрителей могут возникнуть сомнения в том, что все свои книги и песни ты пишешь сам, – заметил Гюнтер.

– Что ж, их сомнения вполне понятны – будь я одним из зрителей, я бы тоже сомневался, – с улыбкой покивал я, забрался во внутренний карман и достал оттуда бумажку с печатями. – Это – официальная справка от нашей Академии Наук, в одной из лабораторий которой я безвылазно просидел трое суток, занимаясь творчеством все время, когда не спал. Разумеется, мы пригласили и международных наблюдателей – в том числе из капиталистических стран. Их подписи здесь тоже есть. Данный документ я считаю достаточным для подтверждения своих навыков, – показав бумагу Гюнтеру и камерам, убрал обратно

Реально в лаборатории жил, за машинкой сидел по двенадцать часов в сутки.

Дальше поговорили о книжках, не забыв повертеть немецкоязычные издания в кадре. Реклама, так сказать. Тут тоже все отрепетировано – эту книжку написал там‑то и там‑то, вдохновлялся тем‑то и тем‑то.

Закончив со мной, перешли к вопросам социально‑политическим, и я, на всякий случай уточнив, что в Германии представляю только самого себя, никаким официальным лицом не являюсь, и буду озвучивать исключительно свои мысли в рамках дарованной мне Конституцией свободы слова следующие сорок минут лил «базу». Напоследок поговорили о Вьетнаме.

– Нежелание мистера Никсона прекратить совершенно бессмысленное кровопролитие, на мой взгляд, обусловлено двумя вещами. Первая – перекачка денег налогоплательщиков в карманы оружейного лобби, чьи интересы он и обслуживает. Вторая – так называемая «потеря лица». Западные элиты в моих глазах ничем не отличаются от бандитов и привыкли решать все вопросы с позиции силы, совершенно бездарно проецируя свои комплексы на остальной мир. В обратную сторону работает точно так же – если противник силен, западные элиты через «не хочу» будут пытаться вести диалог относительно цивилизованно. Нет – разговаривать даже не будут пытаться. Более того – в американском менталитете четко прослеживается антитеза «Winner» – «Loser». Это – прямое следствие жизни в цитадели капитализма. Если ты «лузер», то есть – проигравший, значит о тебя можно вытирать ноги, а твое мнение не учитывается. Все пространные речи мистера Никсона о том, что проигрыш в этой войне обернется для США катастрофой и потерей доверия союзников – не более чем жалкие оправдания и обман электората. Просто он очень, очень боится стать «лузером», и, чтобы этого не случилось, готов бросать в топку сотни миллионов денег налогоплательщиков, которые могли бы быть использованы для улучшения уровня жизни тех самых налогоплательщиков, а самое ужасное – тысячи чужих жизней.

– Очень грубо, – оценил Гюнтер.

– Мистер Никсон пришел к власти продавая себя электорату в качестве миротворца, при помощи обещаний прекратить кровопролитие, но предал доверившихся ему людей, – развел я руками. – И ничего хорошего о нем я сказать не могу, – широко улыбнулся. – Но прокатившаяся по Америке в октябре волна протестов против войны вселяет в мое сердце надежду на то, что когда‑нибудь кровавый молох оружейного лобби лишится главной опоры – заблуждающихся людей. В Америке выросло настоящее поколение мира и любви! – улыбка стала еще шире. – Их пытаются выставить маргиналами – западные элиты хорошо умеют манипулировать общественным мнением – но я надеюсь, что среди ненавидящей войну молодежи найдется достаточно способных людей, которые рано или поздно взберутся достаточно высоко, чтобы раз и навсегда прекратить главный бизнес оружейных лоббистов – смерть. Очень жаль, что пока он идет слишком хорошо, – улыбка испарилась.

Ну что, здесь все – даже монтировать ничего не надо, справился идеально – можно идти на прессуху, сидеть на концерте и со спокойной душой ехать туда, где хорошо, спокойно и привычно – на Родину.

* * *

Стоя в коридоре вагона с улыбкой смотрел на проносящееся за окном заснеженное (успел выпасть, пока нас не было) Подмосковье, ощущая на душе покой (это уже давненько, с тех пор как границу СССР пересекли), а под ногами – Родину. Вот последнее чувство мне с каждым проведенным здесь днем нравится все больше и больше. Но есть и проблема, которую успели обсудить с Виталиной еще в ночь несколько ускоренного отбытия из Берлина – не захотел я в нашем посольстве ночевать, меня там теперь куча народа ненавидит. Не рыпнулись бы, само собой, но береженого бог бережет.

– Ты молодец, Сережа, план на поездку выполнил и перевыполнил, – похвалила меня девушка, когда поезд начал набирать ход.

– И это – огромная проблема, потому что прецедент, – вздохнул я. – Ткачёва «за бугор» слать можно, и он там как минимум не опозорится, а как максимум – поможет поймать военного преступника, а значит следующие «загранки» – всего лишь вопрос времени. А я не хочу. А надо. Лучше бы я публично обоссал Бранденбургские ворота!

– Жалей теперь до конца жизни! – рассмеялась Виталина.

– С другой стороны, из‑за посольства мне по возвращении неминуемо придется идти на непростой разговор с товарищем Громыко, – продолжил я. – Как минимум – объясняться, как максимум – огребать по ушам.

С третьей стороны – пофигу, так‑то чего за бугор не ездить, когда все спецслужбы на мою безопасность пашут?

Прибыли на Белорусский вокзал, покинули поезд, и я натурально офигел – площадь перед ним была забита народом. И каким народом – моей будущей опорой в виде школьников и студенчества. Мордахи красные – холодно же уже, а ждут они, походу, долго.

– Во вчерашнем «Времени» сказали во сколько ты приедешь, – пояснил встретивший нас на вокзале дядя Петя.

– Класс! – с совершенно искренней улыбкой одобрил я, и мы вышли к народу.

Как много шума! Но этот шум мне по душе – рады меня ребята видеть!

Забрался на ожидающую нас «Таблетку», милицейский капитан вручил мне мегафон.

– Здравствуйте, товарищи!

Переждал почти физически плотную волну ответных приветствий.

– Писатель и композитор Ткачев вернулся домой и готов работать дальше! – отчитался я.

Аплодисменты, свист.

– Вернулся не с пустыми руками, а со свежими анекдотами!

Народ оживился и затих.

Толкнув пяток на тему «русского, американца и немца», феерично закончил:

– А вы знали, что европейские страны и США готовят законопроект по отзыву своих граждан из Советских анекдотов?

Предупредив спутников, под греющий душу гогот толпы отдал мегафон капитану, спустился с машины и пошел в народ – жать руки, расписываться и немножко качаться на руках. Ну а как тут уйдешь?

После встречи съездили в больницу, маме показаться – вернулся, жив, здоров, орел! – и отправились в Министерство Иностранных дел – вызвали на ковер, как и предполагалось.

Что мы знаем об Андрее Андреевиче Громыко? Много, и в основном, если разобраться, хорошее. Из минусов – голосование за ввод Советского контингента в Афганистан. Последнего уже не будет – предупрежден, значит вооружен, да и я не дам так обосраться, а значит – министр Иностранных дел у нас хороший, годный, и лет ему всего шестьдесят, значит еще лет пять‑десять просидит. Деда Юра уже пообещал мне немного помочь, в восьмидесятом году забрав с собой на почетную пенсию всех этих уважаемых, но неминуемо деградирующих банально от старости людей. «А не пора ли нам отдохнуть и дать дорогу молодым, товарищи? Как не хотите? Я чтоли хочу? А придется!».

Проигрывая эту сценку в голове, потерял контроль над физиономией (несовершенен человек), и в кабинет министра иностранных дел вошел с веселой улыбкой.

Громыко, не будь дурак, тут же ее отзеркалил, встав на ноги, чтобы пожать руки мне и Виталине. Кабинет – прямо бохатый, что, само собой, оправдывается частым присутствием здесь разного рода зарубежных гостей. Да и нет цели превратить госструктуры в демонстративных нищебродов, есть цель «небожителям» от земли не давать отрываться.

– Здравствуйте, Андрей Андреевич, – продублировал рукопожатие голосом и выложил на столь МИДовскую ксиву. – Согласно вашему поручению, инспекцию провел, выявив критически важную проблему.

– А нам теперь кадры перетасовывай, – вполне благодушно укорил он меня, убирая корочку в стол.

Выдается только в командировки потому что, толку мне с нее внутри СССР?

– Сработал грубо, я бы даже сказал – топорно, – начал я посыпать голову пеплом. – Но иначе пришлось бы проторчать в ГДР не меньше месяца, масштабируя методы уважаемого Антона Семеновича Макаренко на школу для посольских детей, ломая привитую нерадивыми родителями парадигму поведения, обнуляя авторитет последних и связывая детей «простолюдинов», – изобразил пальцами кавычки. – С детьми переродившихся упырей совместными активностями. Дети не виноваты – виноваты родители, и я прекрасно отдаю себе в этом отчет, Андрей Андреевич, поэтому взял на себя смелость за время пути набросать черновик методического пособия для работающих при посольских школах педагогов. Понимаю, как это выглядит со стороны – ребенок учит воспитывать детей, это же просто уморительно! Уверен, что в немалой части посольств между детьми, так сказать, «элитными» и обычными подобных печальных эксцессов не происходит, но даже десяток запущенных ребят – это страшный удар по нам всем. Мы уже получили оторванное от земли, выращенное за границей презирающих «быдло» поколение людей, и, если ничего не делать, дальше будет только хуже – проводя большую часть жизни за границей, человек от Родины неминуемо отдаляется. Ничего не поделаешь, физиология, но проблема глубже, чем кажется – каждое следующее поколение вырасших за рубежом детей связи с народом будет иметь все меньше и меньше, зато будет обрастать связями – как с коллегами, так и с аборигенами на местах. В итоге мы получим без пяти минут обособленную структуру – сиречь, основанную на профессиональной деятельности диаспору. Чьи интересы они будут обслуживать, если в их глазах за Занавесом – цветущий сад, а у нас здесь колхоз и «проклятый совок»?

Покерфейс каждый держит по своему, и каменную рожу изображать для этого не обязательно. Конкретно Громыко действует от обратного, придавая лицу утрированно‑живую мимику – в ходе моего монолога он двигал бровями, жевал губами и удрученно вздыхал.

– Петр Алексеевич – человечище не чета мне, ребенку сытого века, и за его плечами – непредставимый для меня жизненный опыт, но он проблемы не видит – напротив, он считает, цитирую: «Эти дети с детства вращаются в дипломатических кругах, знают внутреннюю кухню и умеют вести себя в обществе. Лишая их шанса поступить в МГИМО, ты лишаешь Советский Союз ценного кадрового ресурса!». Вы вполне можете обвинить меня в биполярном мышлении и юношеском максимализме, но разве я ошибаюсь в восприятии слов нашего посла в качестве оправдания построения даже не классового, а кастового общества? Наши предки не для того сносили зарвавшуюся погань, считающую себя лучше других по праву рождения, чтобы мы теперь восстанавливали Имперские рудименты! – и набыченный взгляд.

Громыко подержал паузу – манипулятор х*ев! – и ответил:

– Петр Алексеевич с завтрашнего дня отправится на пенсию. Ты прав, Сергей, работу с кадрами он запустил. Перерожденцев нам в ведомстве не нужно, потому что «неважных» направлений у нас нет – даже места, где, как ты любишь говорить, «нет ничего кроме песка и верблюжьей колючки» для нас важны.

– Потому что могут голосовать в ООН так, как будет лучше для победы мирового социализма? – поинтересовался я.

Громыко с отеческой улыбкой погрозил мне пальцем и перевел тему:

– Давай свои рекомендации – ты уже не раз на деле доказывал свою преданность нашей идее и полезность. Мы с товарищами из Министерства образования их обсудим, и, если сочтем твои предложения разумными, начнем применять на практике.

– Спасибо огромное, Андрей Андреевич, – пока Вилочка выдавала Громыко папочку, поблагодарил я и вздохнул. – Жалко ребят – детские сады и школы являются первыми в жизни индивида местами, где он сталкивается с государством – ведь именно для этого они и придуманы, для социализации и перековки обладающего лишь базовыми инстинктами и навыками ребенка в полезного для страны человека. Если человек в школе подвергается гонениям и вынужден учиться терпеть происки «барчуков» – ведь в случае, например, совершенно нормальной реакции в виде разбитой морды уважаемый отец‑дипломат напряжет свои многочисленные связи и сломает жизнь семье обидевших его испорченную им же самим кровиночку пролетариев. Снова получается отсылка к Империи – тебя барин сапогом в грязную рожу тыкает, а ты сапожок облизывай, иначе на конюшне выпорют.

– Не зря Николай Анисимович тебя хвалит, – без тени улыбки похвалил меня Громыко.

Срочно краснеем ушами!

– Наблюдателен, умен, умеешь видеть проблемы там, где их на первый взгляд и нет, – министр вздохнул. – Но я бы хотел тебя попросить больше так грубо не работать. Это я не о Менгеле, а о кадрах.

– Так точно, товарищ министр иностранных дел! – рявкнул я.

Откашлявшись, он поднялся на ноги, я вскочил следом, и Громыко выдал мне пряник:

– От лица Министерства иностранных дел СССР выражаю тебя благодарность за блестящие ответы в ходе интервью.

– Служу Советскому Союзу!

– Ну иди, Сергей, служи дальше, – благодушно отпустил он меня.

– До свидания, Андрей Андреевич.

Глава 8

После МИДа отправились в гости к Судоплатовым – в нашей квартире идет ремонт, который по моим чертежам запустила бабушка Эмма, пока я тусовался по заграницам. А еще нужно поговорить с добрым дедушкой в его подавляюще‑буржуазном, уставленном антиквариатом кабинете. Дизайном занималась бабушка Эмма и развернулась на полную, показав, насколько ценит мужа. Вкус – в наличии. Двойные стандарты? Они самые! До этого пообнимался с остальными родственниками и дал все еще беззубой Аленке похватать меня за нос. Крепчает хватка, а сама сестренка в совершенстве научилась сидеть. Так и ходить скоро начнет! А смеется‑то как – вся в маму, душа радуется. На голове нашли три волосинки – хватило, чтобы повязать бантик. Потешная!

– На сегодня вы свободны, Виталина Петровна, – выгнал одетый в белую рубаху и черные брюки дед Вилочку.

Все равно ночевать здесь останусь.

Девушка козырнула и вышла, Судоплатов подманил меня пальцем. Пожав плечами, подошел – дед все‑таки, нужно слушаться. Отвесив мне символический подзатыльник, он пояснил:

– Юра передать просил.

Уже и «Юра» – нормально сработались, получается.

– За посольство? – спросил я, пока он садился в кожаное кресло за обитым зеленым сукном стол спиной к окну.

Методички!

– За него, – кивнул он. – Я с тобой согласен – барчуков нужно демонстративно пороть, как и их родителей. У меня вон Толька вообще в совхозе работает, значит правильно воспитали!

С какой милой непосредственностью натягиваем сову на глобус – ну экспериментальный совхоз, ну и что? Совхоз же! Поморщившись, дед уточнил:

– Эмма воспитала, я‑то… – отмахнулся. – В общем – ты перегнул.

– Осадить надо было! – буркнул я.

– Не успели, – развел он руками. – Кто же знал, что ты туда полезешь. В Кремле всё знают, но до сегодняшнего дня им было плевать, – ответил он на невербально заданный вопрос. – МИД больше не трогай, там крысятник хуже чем у торгашей. Пока не трогай! – уточнил в ответ на мой недовольный вид. – Генеральный в бешенстве – тебя Громыко «втемную» попользовал, там кое‑кто в посольстве ему как кость в горле, вот, нашел способ вопрос решить так, что он будто и не причем.

– Если что – я не обижаюсь и приму это в качестве полезного жизненного урока, – грустно вздохнул я.

Неприятно – опять развели как ребенка, поймав на эмоциях. Последним отныне – бой.

– За фашиста тебе низкий поклон, – выдал он пряник. – Израиль нам теперь… – одернул сам себя (секретность долбаная!). – Штазистам нос утереть тоже всегда полезно. Звонили интересовались, какого такого schwanz’a [х*я] Москва на их территории операции без предварительного уведомления проводит. А Цвигун им так вежливо в ответ: «расстроились, что спрятать доктора не успели?» х*я [х*я] Москва на их территории операции без предварительного уведомления проводит. А Цвигун им так вежливо в ответ: «расстроились, что спрятать доктора не успели?»

Поржали.

– Куратора до инфаркта довел, – без малейшего укора в голосе вернулся дед к моим грехам.

– Пофигу, – отмахнулся я. – Нахер он такой хлипкий на такой ответственной должности нужен? Вот из‑за таких наших командировочных граждан и щемят изо всех сил – как бы чего не вышло, это же по карьере удар! Инициативности ноль, одни инструкции в голове, а на таких должностях чуйка должна быть и определенная пластичность мышления – это же без пяти минут оперативная работа в «полях»! А он, б*ядь, вот такой! – вздохнув, спросил. – Выжил?

– Выздоровеет, – кивнул дед Паша. – Ты ему сына в МИД обещал пристроить? Троешник он, прогульщик и за воротник в свои пятнадцать лет заложить любит.

– Обещал – надо делать, – еще горше вздохнул я. – Можно их в совхоз запихать всей семьей? Леонид Матвеевич с ролью экскурсовода для будущих интуристов справится – за год выздоровеет и материал усвоит, а раньше им к нам смысла ехать нет. Школа‑десятилетка там есть, возьму над падшим сверстником шефство, за два года как раз человеком сделаю.

– Забирай, – великодушно дал он мне возможность вылечить немного царапающуюся, как ни оправдывайся, совесть.

– Никита Сергеич как? Справляется? – спросил я.

Дед помрачнел – а как любить того, кто тебя «пятнашечку» в лагерях гноил? – но ответил:

– Развлекается, выпрашивает возможность применять высшую меру прямо на месте. Но польза есть, если по жирной сраке вовремя пинка отвешивать, – ухмыльнулся. – Тупой ужасно, чисто таран, но следаков ему толковых выдали.

– Ну норм, – пожал плечами ожидавший худшего я и ехидно ощерился. – «Судоплатовские цукерки».

Деда Пашу аж подбросило.

– Слухи ходят, – сработал я на опережение.

– Слухи у него ходят, бл*ядь! – заревел товарищ генерал, встал со стула и угрожающе пошел на меня.

Страшно! Вообще язык за зубами держать не умеешь, Сережа!

Прямо из положения «сидя» стартанул к двери и вылетел в коридор.

«Судоплатовские цукерки» отсылает нас к 38 году, когда в славном городе Роттердам в руках Евгена Коновальцева – главы ОУН – взорвалась коробка конфет. Грубовато сработали – четверых прохожих посекло, но, на мой взгляд, цель того стоила – не надо таким тварям жить.

– Бабушка Эммма! – панически заорал я, стучась в нужную дверь.

За время общения с приемными родственниками я понял одну интересную вещь – у Судоплатовых в доме железный матриархат, а дед Паша – глубоко под каблуком.

Одетая в серенькое скромное домашнее платье бабушка открыла дверь почти сразу – КГБшница же, реакция на уровне! – и я, глядя на нее щенячьими глазками, выпалил:

– Деда Паша крутой мужик со стальными яйцами, и я бы очень хотел быть хотя бы на треть таким же как он!

Эмма Карловна подняла бровь, вышедший (с больной спиной сильно не побегаешь) в коридор дед остановился с растерянной рожей.

– А как мне становиться таким как он, если деда совсем не делится жизненным опытом, а вместо этого матерно на меня орет? – расстроенно спросил я.

Вздохнув, бабушка сделала нам с дедом очень стыдно:

– Ребёнка разбудите, разбушевались мне тут. У Аленки зуб режется, пусть отдохнет. Идёмте лучше чай пить, пирог уже остыл.

И мы смиренно пошли пить чай.

– Спасибо, Алла Матвеевна, – поблагодарил я Судоплатовскую домработницу – интеллигентную полноватую даму «под сорок».

– Спасибо, Аллочка, – поблагодарили и Судоплатовы.

Назначением довольна, Судоплатовы – люди хорошие (для хороших людей, разумеется). Тоже из органов, да.

Отрезав кусочек пирога ножом и отправив его в рот вилкой, бабушка Эмма интеллигентно прожевала, запила чаем и спросила:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.