Павел Смолин
Главная роль – 3

Глава 1

Старообрядец старообрядцу рознь. Радикал всегда радикал, и старообрядец из таёжного скита – тот да, даже царю гостевой комплект посуды выдаст, а собравшиеся в доме Евстафия – он человек состоятельный, и кирпичный двухэтажный особняк себе отгрохал знатный – ничем, кроме количества пальцев в крестном знамении от прочих православных в целом не отличались. Иначе и нельзя – общество выдавит, оно презрение к себе чувствует, а иначе как гордыней и презрением к окружающим любой радикализм объяснить нельзя. В столовой нас собралось три десятка человек, из «традиционных» только я и епископ Владимир. В остальном доме – еще пара сотен, переселенцы‑единоверцы. Дом от этого весь день наполнен звуками молитв, шагов, обрывками разговоров.

Душу греют веселые «детские» звуки – играют маленькие подданные, в большом особняке, набитом мебелью да картинами, увитом сетью «тайных», предназначенных для слуг, переходов, детворе всегда есть чем заняться. Сейчас – вечер, и по темноте всех загнали домой, а днем им открывается доступ в огромный, засаженный яблоками, крыжовником, смородиною да пихтами, сад с настоящим прудом – когда‑то в нем, по словам Евстафия, рыбки жили, но «деткам‑то нужнее, эвон жара какая стоит».

До ужина я успел посетить прием в доме градоначальника – некоторые «опальные» заводчики туда просочились, и я во всеуслышание подтвердил все сказанное рабочим – раскручивайте гайки, иначе потянется к вам бесконечная череда ревизоров да прочих проверяльщиков.

– Хватит людей гноить, – напоследок окинул я их хмурым взглядом. – Переселенцам помогли – за то вам благодарность и почет. Знаю, что рабочие с профессией хорошие деньги зарабатывают, но чернорабочий что, не человек? Мало платите – пёс с ним, тележку катить желающих хватает. Но платить надо честными деньгами!

Больше ко мне «опальных» не пускали, и общался я с отделавшимися легким испугом да теми, кто капитализм понимает чуть менее правильно, а потому до нитки рабочих не выжимает. Прилагающийся к производству «кластер»: жилье, школа, больница, столовая – на самом деле не такая уж и редкость. В Сибири, по крайней мере, но там народу сильно меньше, и оттого отдельный рабочий ценится больше. Рынок – штука безжалостная, и направить его «невидимую руку» куда надо может только государство.

Обиделись – даже социально ответственные. На Дальнем Востоке и в Сибири я, получается, инвестициями да ласкою одариваю, а здесь – прибыли удушаю. Пусть обижаются – я им не сват и не брат, и задачи у них – свои, а у меня – государственные. Сигнал подан, господа, будьте добры реагировать, потому что для всех нас будет лучше уметь договариваться по‑хорошему.

Расписав всех полезных для меня людей – это те, кому денег на хорошее можно дать – по завтрашнему дню, я откланялся и прибыл сюда, на обещанные чай с сухарями – Евстафий правильно понял, что я нифига не шучу, и добавку к меню подать распорядился только после согласования – пирог с крыжовником, сейчас как раз сезон, и такие пироги по всему Екатеринбургу пекут: в каждом саду растет.

Уверен, «заначка» с разносолами у Евстафия есть – специально под мой приезд и берёг, но в глазах стоят тысячи переселенцев, и даже мой казавшийся поначалу непробиваемым цинизм дал трещину. Ерунда, через пару дней приду в норму, а пока и так нормально – за предыдущую, такую, блин, вкусную во всех смыслах часть страны я набрал килограмма три, и похудеть будет даже полезно.

Рассказ об «изгнании индийского чёрта» в этот раз был встречен особо тепло. Евстафий выглядел именинником, и я хорошо его понимал – он в одночасье стал настоящей суперзвездой. Напрямую с ним – я же не раз свой рассказ повторял! – связывают полученные послабления в свободе вероисповедания. Благодаря Евстафию о старообрядцах заговорили в полный голос: в газетах, журналах, через слухи и откровенные небылицы. Традиционные православные иерархи держат лицо изо всех сил, в последние тысячи полторы километров через местных попов стараются не лезть, потому что Синод мне присылал наполненное ласковой бранью коллективное письмо, на которое я ответил многообещающим «очень надеюсь по возвращении встретиться с вами лично».

Дальнейшие расспросы заставили меня приуныть – давят на Евстафия и других местных. Капиталы старообрядческие на Урале крутятся нешуточные, за ними, помимо товаров, транспорта и спекуляций (чего уж тут греха таить), стоят конкретные производственные мощности. Какой бы веры не был подданный, если у него попробуют «отжать» металлургический комбинат на несколько квадратных километров плотно застроенной площади да пять‑шесть тысяч рабочих рук, с большим «портфелем» договоров с отечественными и иностранными партнерами, за это очень сильно прилетит. Да, в «уездном городе N» пару‑тройку лавок «купить» за пару копеек можно, но это же совсем другое.

Евстафию в этом плане не повезло – он же купец, «выдавить» его не мытьем, так катаньем не трудно. Условия, в силу моего к нему расположения, очень мягкие – даже бизнес перепродавать с большим дисконтом не требуется: оставляй управляющего да отправляйся, братец, на Дальний Восток – прущую туда лавину уже не остановить, и обычные православные молчаливо отдали его необычным. В Индии Евстафию делать нечего – у него характер деятельный, и на Родине его применить сподручнее.

– …Вот и решил я, Георгий Александрович – уеду!

Отхлебнув чаю из блюдечка – здесь все так пьют, мне нравится – я обратился к Владимиру:

– Батюшка, почему ничем не запятнавший своей репутации и не нарушавший законов добрый христианин терпит притеснения от других добрых христиан?

– Слаб человек, – печально вздохнул епископ. – Хозяином дома сего гордыня овладела…

Минут на десять за столом воцарился хаос – Евстафий сотоварищи начали винить в еретичестве епископа, тот – их. При этом никто не то что за бороды друг дружку не дергал, даже голоса не повышал – ругались вполне ласково, не забывая прихлебывать чаёк. Короче – видно, что не первый раз тема обсуждается, все уже привыкли.

Начав закипать – я же не железный – я громко раздавил в кулаке сухарь и велел:

– Хватит!

Мужики перепугались и изобразили раскаяние.

– Все вы здесь гордецы, – припечатал я их. – И сие – для Отечества нашего и душ ваших губительно. Нет в нас согласия – человек на человека волком голодным смотрит. Мне это, господа, решительно не нравится! Но с вас спрос маленький, а посему, Евстафий, в самом деле передавай дела своим да собирайся.

Владимир не совладал с собой и явил на лице победную ухмылку, почти сразу, впрочем, стертую. Не повезло – я заметил.

– В Николаевской губернии городок есть прибрежный, на Желтом море, в юго‑восточной оконечности Квантунского полуострове. Ныне он зовется Порт‑Артур, там три десятка лет назад капитан английский погиб, Артуром звали – отсюда название. Китайцы его под базу морскую готовили, да не успели. Мы тем же займемся, но это – потом, а пока быть Порт‑Артуру главным торговым портом в тех краях. Тебя, Евстафий, мы туда градоначальником отправим. К военным лезть не надо – у них свои задачи, у тебя – свои. Основная – присматривать за порядком в торговых делах. Другая, но для нас важнейшая – стараться крестить оставшихся там жить китайцев.

Епископ подобрался:

– Это в двуперстых‑то крестить? Ваше Императорское Высочество, нехорошо это! Этих вот, – окинул взглядом староверов. – Почему не любят? Потому что своих везде тащат. Один лавку открыл, глядь – через пять годков уже десяток. А ежели двуперстые китайцы заведутся? Да они весь Дальний Восток оттяпают!

– Евстафий, что будешь делать, если твои единоверцы да китайцы предложат от Империи отделиться? – спросил я.

– Известно, что – я таких сам удавлю, греха не побоюсь! – перекрестился купец.

– Там же флот Тихоокеанский, батюшка, – ласково улыбнулся я епископу. – Пока мелкий, но мы его приращивать будем. Войска ни староверам, ни тем паче китайцам не подчиняются. Подчиняются они Империи! Их там уже сейчас хватит бунт задавить, а дальше группировка еще увеличится. Так что, батюшка, – стер улыбку с лица. – Про «отделение» больше речи не заводи, а то решу, будто тебе оно одному и надо.

Владимир с выражением великомученика на лице поерзал на стуле.

– Город в честь англичанина нам в Империи не нужен, – вернулся я к основной теме. – Переименуем в «Евстафьевск».

Епископ скорбно покачал головой, купец возрадовался:

– Не подведу, Георгий Александрович!

– Не подведешь, – кивнул я. – Крепок в вере, побольше бы таких, – покосился на Владимира, заставив того поморщится.

Задрало это человечество! Любая сфера жизни превращается в ресурс, вокруг которого тут же образуются «интересанты», которые этот ресурс пользуют к своей пользе и ОЧЕНЬ не хотят допускать к нему других. Церковь богата, церковь владеет немалыми наделами, церковь не платит налогов, церковь устанавливает монопольные цены на комплекс оккультных услуг, от которых в эти времена никуда не деться. Крещение, свадьба, погребение – все это документально фиксируется попами, и гражданин Империи ни родиться, ни жениться, ни помереть без ее участия не может – «тугамент»‑то поп оформляет, и за это, собака такая, берет «добровольное пожертвование в установленном порядке». Не всегда, конечно – с голытьбы что возьмешь? Краюху хлеба принес, на семейный праздник пригласил, и то хорошо. Но это же меньшинство.

– Родился человек, сие радость для всех великая – новая душа в мир пришла! – принялся я давить взглядом Владимира. – А за крещение поп подарков требует. Да он первый должен от счастья плясать – паства прирастает, а с нею и мощь нашего Отечества. Мы, господа – оплот православия, вон там, – указал на Запад. – Доигрались, ишь чего удумали, «чья власть, того и вера». Это ж чистой воды еретики! Там, – указал на Юг. – Магометане, эти получше, ибо их Аллах «резать неверных» не завещал, а напротив – велел уважать и заботиться о «людях книги», в числе которых и мы. Тоже, получается, в еретичество впали. Там, – указал на Восток. – Вообще черт ногу сломит, все перемешалось за тысячи лет. Пес с ними, это азиаты, у них свой взгляд на мир и свои особенности, исправить которые мы не сможем, но для нас они вреда не несут – слишком они там друг дружку ненавидят. Только с Севера еретиков и нету – там медведи белые живут, да дивный зверь «тюлень», твари Божии к еретизму не склонны. И вот наш крестьянин, который, даром что неграмотен и больше всего на свете о поле своем печется – что правильно, ибо труд его в высшей степени богоугоден – сердцем недоброе чует. Враги кругом, и так уже много веков. Чует он тоску, чует – тьма наступает, и в церковь идет. У него денег‑то после податей да продажи урожая рубля три осталось до весны, а приходится свечку за две копейки купить, за крещение наследника выложить пятьдесят, да за венчание старшего ребенка – от восьми рублей. Получается – Империя с крестьянина деньги податями тянет, попы тянут, исправнику подарки дарить надо, а вокруг, на тысячи километров, мир в еретичестве утопает.

– Гнева в вас много, Ваше Императорское Высочество, – пожурил меня Владимир. – Господь – в небесах, да на Земле‑то люди. И Церкви служат люди. Им что, с голоду помирать? И нет в Церкви крохоборов, с понимаем все, ежели человек за обряд дар принести не может, так отслужат.

– Зашел я в храм Тобольский, – откинулся я на стуле. – А там, значит, бумажка висит, прямо у входа, на виду стало быть. За службу по покойному, мол, благословляется рупь за взрослого человека и пятьдесят копеек за маленького. Это, батюшка, как рассчитывали? По весу?

– По грехам, – буркнул он.

Обиделся.

– И еще приписочка на бумажке той – мол, от половины до рубля, это в церкви отпеть. А ежели со всем усердием в последний путь покойного проводить, от церкви и до кладбища, уже десять рублей «дарить благословляется». Это что же, спасение более качественным будет? Господь шаги посчитает, да усердие поповское? Или вы типа артистов бородатых – состоятельного человека одним обычаем хороните, бедняка – другим, типа как за ваши деньги и споем, и спляшем чего надо?

– Смирите гнев да обиду, Ваше Императорское Высочество, – мягко попросил Владимир. – Бумажка бумажкою, да только по всему Уралы ныне и крестят, и отпевают без даров.

– Прижало потому что, – фыркнул я. – Это же кретином надо быть – в тяжелые времена у голодных людей последнее забирать. Они же обидятся и начнут попов на вилы сажать, вместе с полицией и армией. Я хороших, крепких в вере да человеколюбивых служителей РПЦ за свое путешествие видел много, и радостно мне от этого – не все потеряно.

– А чего же тогда гневаетесь, Ваше Императорское Высочество? – развел руками епископ.

– Потому что тенденции не очень, – признался я. – Ежели словеса отбросить, да трезвым взглядом посмотреть, в государстве нашем сложилась монополия на духовные услуги.

– Не услуги то, обряды! – нахмурился Владимир.

– Ага, – не стал я спорить. – Монополия, батюшка, хочет только одного, без исключений – получать побольше денег да влияния. Людям деваться некуда, а посему любые «дары» нести будут, на какие поп деревенский укажет.

Одной пропагандой заставить крестьянина повесить всю жизнь знакомого попа на колокольне не заставишь – он для этого обиды долго копить должен.

– А бывает и по‑другому, – заметил Епископ. – Приходят с подарками, да просят за урожай помолиться. По осени недовольны остались – пришли да зубы выбили. По весне снова с подарками – помолись за урожай, батюшка. Помолится, по осени последние зубы потом выбивают. А он и не жалуется – понимает, что людям деток кормить нечем, через то озлоблены они и что творят – не ведают. На третий год в село какой‑то язычник пришел, говорит крестьянам, мол, волхвы‑еретики в дикие времена землю семенем своим удобряли, и оттого земля родила хорошо. Пошли с ним к попу, значит, и говорят – давай, батюшка, удобри‑ка землицу. Плакал тот, да деваться некуда – пришли‑то с дрекольем. По мне так лучше добрым христианином мученическую смерть принять, да слаб в вере тот пастырь оказался – сделал все, что от него требовали, да в слезах в епархию поехал. Ныне в монастыре северном грех свой великий искупает.

– Нет в мире совершенства, – вздохнул я, поразившись особенностям быта сельских священников.

– В земном мире, – поправил Владимир.

Инциденты всегда есть, но смотреть‑то нужно на ситуацию в целом, а потому отдельными специфическими моментами смело можно пренебречь.

– Долго Русская Православная Церковь была Торжествующей. Оттого гниение в ней, гордыня да гнев поселились. Устроили из Церкви рынок – так давайте рыночными методами и пользоваться. Монополия стагнирует и требует влияния да доходов. Можно ей по сусалам надавать, да только попов на каторгу гнать – последнее дело, ибо в массе своей они верою и правдою Господу нашему служат. Посему работать придется аккуратнее – вот я, батюшка, и начал. Теперь в трех городах да кусочке Николаевской губернии будет у вас, прости‑Господи, конкурент. Господь один у нас на всех, а служить ему по‑разному предлагают. Вот и соревнуйтесь промеж себя, пастве на радость. Об остальном я с Синодом говорить буду, вам оно, батюшка, не надо, при всем моем к вам расположении – а оно велико, ибо вижу я, как вы с другими служителями Церкви о пастве заботитесь.

– В Синоде‑то поумнее меня люди сидят, – выразил Владимир лояльность начальству.

«Симфония», мать ее за ногу – вся власть от Бога!

Вечером, когда я уже лежал на кровати в выданной мне градоначальником комнате, в дверь аккуратно поскреблись. Вздохнув – нет цесаревичу покоя! – я велел войти, и Остап с виноватым видом протянул мне телеграмму. Сердце ёкнуло – что‑то очень срочное, а такое, как правило, грозит проблемами. Велев секретарю зажечь лампу да подождать на стуле, я развернул телеграмму. Писала матушка‑Императрица:

«Георгий, придется прервать твое путешествие. За тобою вылетел этот ужасный летательный аппарат. Нас заверили, что он вполне надежен, но я все равно буду молиться за твое благополучное возвращение. Прошу тебя, береги себя. С любовью, твоя матушка Мария».

Земля словно ушла из‑под ног – такая спешка нужна только в одном случае, и думать о нем мне совсем не хочется.

Твою ж мать.

Глава 2

«Пепелац – 2.0» был ужасен, но нужно отдать должное – за прошедшие три месяца офицеры (а они там все офицерами числятся) Учебного воздухоплавательного парка проделали огромную работу. Место корзины заняла почти нормальная, деревянно‑перкалевая кабина, крепящаяся канатами к трем (для надежности, видимо – один порвется, сможем приземлиться на других) баллонам сигаровидной формы. Стекол нет, движок стоит тот еще: тарахтит, дребезжит, плюется горячим маслом и так и норовит подпустить выхлопа в кабину. Дело свое, однако, делает – благодаря попутному ветру мужики в кратчайшие сроки добрались сюда из Казани, где у них один из опытных полигонов, за ночь провели техобслуживание, и ранним утром мы уже поднялись в небо.

Только тренированный морскими путешествиями организм позволил мне почти без последствий терпеть качку – кабину трепал ветер. К счастью – снова попутный, и этот факт сработал на мою репутацию: чудо, не иначе! Еще в кабине было холодно, и я радовался, что с собой мы с Барятинским взяли запас горячего чаю.

Остальные князья не полетели – сопроводив это дело подобающей речью, я отправил их в инспекцию по Центральным губерниям, готовить доклад на тему будущего неурожая. Не поодиночке: с хорошо себя показавшими за время путешествия солдатами Конвоя и при поддержке тамошних казаков – я воспользовался своей должностью атамана и написал князьям рекомендательные письма с просьбой посодействовать.

От высоты закладывало уши, шапка на меху – подарок сибирских ремесленников – и шинель неплохо спасали от холода, и, если бы не качка да душераздирающие всхлипы двигателя, сидеть в кресле пристегнувшись ремнем было бы даже приятно.

Вчерашний день прошел в режиме наскипидаренной лошади. Быстрый «брифинг» за завтраком с князьями, потом, прямо в пути диктуя журналисту должное закрепить разгон митинга интервью, я промчался по Екатеринбургу, потратив на каждую встречу не более пятнадцати минут. Заготовленные для разговора с рабочими, но не понадобившиеся тезисы прекрасно будут чувствовать себя в газетах. А вы знали, что Маркс и Энгельс жили под одной крышей? Интересно, зачем это двум половозрелым мужикам, учитывая, что Энгельс на своих бабах женится только когда те оказывались на пороге смерти? А еще я слышал слухи о том, что у Маркса есть усыновленный Энгельсом внебрачный ребенок от служанки. Очень классово солидарно! Кстати, вот пишет Маркс «Религия – это опиум для народа». Видели опиумные бунты? Нравится? Вот гражданин Маркс считает, что прийти в церковь и притон – это то же самое. Это же, извините, сатанизм!

Покритиковал и по делу – какой‑то мутный чел из городского заксобрания Владивостока в моем времени как‑то заметил, что надо бы мне «обозначиться» и сделать разгромный ролик про коммуняк. Странный, всем же понятно, что коммунизм не работает, но верхи общества почему‑то продолжают бояться. Так как предков грязью мне поливать не хотелось, а быть «рукопожатным» хотелось очень, бложик был снят про «Капитал». Читать эту муть? Пф, делать мне нечего – в Интернете есть все, что нужно, и я кропотливо пересказал все, что вспомнил, журналисту.

– Я могу понять людей, которым хорошо одетый и образованный молодой человек наговорил небылиц. Сам этот молодой человек «Капитала», как правило, не читал – максимум фрагментированные списки, написанные непонятно кем. Говорит он уверенно, говорит приятные вещи – об эксплуататорах, добавленной стоимости и о том, как было бы хорошо построить по всему миру государство рабочих и крестьян на основе равенства и братства. Идея эта притягательна, но «Капитал» и заложенные в него мысли являются чистой воды утопией, сиречь – невозможными к исполнению. С XVI века такие книжки время от времени пишут, описывая в них идеальный с их точки зрения мир. «Капитал» – всего лишь очередная такая книга, и рабочий, который попытается начать действовать в соответствии с выкладками господина Маркса, просто послужит орудием в руках самих же капиталистов.

Основной эффект от «пробежки» по важным людям вылился в закладку нового рельсового завода. Оборудование прибудет еще не скоро – американское, через Атлантический океан, и дальше по железным дорогам и рекам. Интенсифицировать строительство Транссиба тяжело – это же какая махина! – но я буду стараться. Помимо продукции, нужен завод для другого – показывать остальным как нужно делать. Влияния на рынок почти никакого – не столько для него рабочих нужно, чтобы влиять на общий уровень зарплат, но кому надо – тот поймет, а остальным придется перестраиваться по мере давления закона.

Вечером, перед сном, поговорил с Кирилом о делах торговых:

– Продали товары колониальные, Георгий Александрович. Деньги на вашем счету, – он сверился с блокнотом и продолжил. – Заводы кирпичный да цементный куплены – конкурс выиграли американцы, предложили лучшую цену. Прибудут в Москву зимою, к весне американцы их построят и запустят. Управляющего нашли, он уже занимается поиском рабочих и документацией. Лично генерал Апостол Спиридонович Костанда, исполняющий обязанности губернатора московского, интересоваться изволили, в каком месте вы бы хотели строить ваши заводы, но просит не трогать Кремля.

– Не тронем, – фыркнул я. – Отпиши ему, что до начала работ я непременно в Москву загляну, решим.

«Большую деревню» нужно потихоньку перестраивать – сейчас она вступить в должность столицы вообще не готова, а Петербург мне не нравится – дело не в климате, а в том, что как‑то слишком легко по нему из акватории Балтийского моря с кораблей стрелять, а на стойкость поляков да прочих приграничных районов я не рассчитываю – да, наши войска в тех краях крепко по сусалам потенциальным вторженцам надают, но, если все будет плохо, придется задействовать старых добрых генералов: Мороза, Бездорожье и Расстояние. Не факт, что до этого дойдет – у меня ведь хороший план на Большую войну – но лучше перестраховаться.

– Привилегию на Сибирий немцы для нас оформили поразительно быстро. По слухам, этому посодействовали сами кайзер Вильгельм.

Надо будет Маргарите по этому поводу письмо написать и похвалить в нем скорость немецкой бюрократии – Вилли порадуется, что я не оставил без внимания его не особо важный, но бесспорно приятный и позитивный жест.

– Первыми право на производство для внутренних нужд, без права экспорта, немцы и купили, – продолжил Кирил. – Следом – японцы, американцы, далее французы и англичане. После этого заключили контракты с…

– Со всеми, кто может себе позволить, – подсказал я способ не перечислять всю Европу.

– Так точно, Георгий Александрович, – улыбнулся торговый представитель. – Сейчас идут переговоры с австрияками – столица подключилась, цену в два раза подняли, теперь торгуются.

С чисто человеческой точки зрения так себе – стрептоцид же много людей от смерти уже спас, а спасет еще больше. Но в политике «чисто человеческое» не применимо, и, если есть возможность слупить с врагов‑австрияков побольше, значит нужно это делать.

– Два с четвертью миллиона рублей без учета Австрии, – озвучил Кирил суммарный доход. – Уже на ваших счетах.

– Докторам не говори пока – я их награжу, но не напрямую.

В СССР была «сталинская» или «ленинская» премия, надо мне такую же себе завести, поощрять за существенный вклад в развитие Родины.

– Не надо им таких денег – люди доверчивые, добрые, проходимцам отдадут, и ищи‑свищи, – поддержал меня Кирил.

Да, и это тоже.

– Фабрика Его Высочества також благополучно куплена. Оборудование прибудет в Петербург к середине ноября.

Написал я как‑то братику Мише, что, мол, было бы круто ему собственный завод с игрушками заиметь. Просто проверил, насколько моя победоносная поступь по планете повлияла на «невместность» некоторых вещей. Повлияла нормально – маленький принц завод игрушек захотел очень сильно, чем несколько расстроил матушку, но вставать в позу она не стала – мал сыночек все‑таки, пусть поиграется. Полезно же – посмотрит и немного поучится как работает производство, поговорит с рабочими, считай – форма уроков естествознания. Скучно Мише, почти весь световой день учебе подвергается. Теперь будет куда сбегать время от времени – «извините, учителя и матушка, но у меня плановая инспекция на мою фабрику!».

– Дальневосточное паевое общество «По крупице» собрало и должным образом передало Империи первый пуд золота.

– Отлично! – обрадовался я.

Не могли не собрать – золота там на поколения вперед хватит, сейчас соберем «вершки», а когда технологии разовьются – это почти мой профиль, поэтому разовьются они очень быстро – доберемся и до «корешков» глубокого залегания. Надо будет пайщикам каких‑нибудь медалек вручить.

Отпустив Кирила, я с трудом уснул – очень нервничаю, и только князь Барятинский смог немного меня успокоить – как куратор Путешествия, он знает некоторые условные фразы, которые должно помещать в телеграмму в реально критических случаях. Таковых в матушкиной телеграмме не было, но… Но она же могла от горя про «шифровки» забыть или не знать их вовсе! Если Александр умудрился умереть, мне придется туго – я критически не готов, и, если в провинциях получалось хорошо справляться на голой, подкрепленной высоким происхождением и положением уверенности, в столице это не прокатит. Странности начнутся со старта – я не знаю многих их тех, кого должен знать Георгий. Ладно, разберемся.

А вот Андреич на «пепелац 2.0» проник чуть ли не явочным порядком – натурально на коленях просил с собой взять, потому что страшно пускать меня в небеса. Сцена была трогательной, а потому дядька в полет был допущен – теперь чаем распоряжается, наполняет нам с князем кружки и очень старается не смотреть на землю.

Летит со мною и Остап. Этот высоты не боится – во Франции на воздушном шаре летал, там это относительно модный досуг. С собою секретарь везет огромный пакет бумаг. Это – плоды кропотливого, многомесячного труда, которым я занимался в свободные от других дел минуты. Бумаги крайне ценные – в них частично описаны мои планы на будущее (показывать можно только Александру, если он жив, а если нет… Об этом лучше не думать), по отдельным папкам разложено «прогрессорство» в тех сферах, где я шарю. В основном – геология, металлургия (так себе, но я осторожно надеюсь, что полухаотичные обрывки моих университетских знаний подскажут ученым верный путь), немного химия и фармацевтика в виде пенициллина. Имеются планы реформ государственных и силовых структур, максимально подробные карты ископаемых – страны за пределами наших границ описаны мною не очень, потому что в университете меня это не шибко‑то интересовало, равно как и преподавателей – все равно не наше. Даже если «пепелац» неудачно рухнет, эти бумаги уцелеют, и, если попадут в толковые руки, помогут Империи стать немного лучше. Не хочу так – знаю я этих деятелей: «прожекты покойного Высочества интересны, и мы даже пару самых легких пунктов в жизнь воплотим, но остальное диктовали горячность и молодость».

Смотреть вниз, на простирающиеся под нами реки, поля, озера, леса и поселения, было интересно. В первую очередь в глаза бросились оккупированные переселенцами и грузами дороги. Это сколько людей в Манчжурию валит? Сотни тысяч, если не миллионы! Сколько рабочих рук уплывает из привыкших к перенаселению губерний? Насколько тамошним фабрикантам придется повысить зарплаты из‑за кадрового голода? Насколько упадут цены на потребительские товары – спрос‑то уменьшился? Или наоборот – вырастут из‑за тех самых повышений зарплаты? Буду очень внимательно следить.

С людьми понятно, а вот картины ландшафта меня удивили – стоило подняться над землею, и даже мне, очень далекому от сельского хозяйства человеку, стало понятно, что неурожай будет страшный. Пожелтевшие раньше времени травы, обмелевшие водоемы, кое‑где – следы больших лесных пожаров. И так – верста за верстой, на сколько хватало глаз.

Попутный ветер позволил добраться до Перми всего за два с половиной часа. Приземляться пришлось на лугу, потому что нормального «шаропорта» здесь пока не завелось. Дирижабль штука в целом затратная – нужны большие эллинги, причальные мачты, комплекс заводов: оболочки шить да гелий добывать, водород‑то от искорки взорваться может, а гелий так не умеет. Короче – пахать и пахать, и я прекрасно понимаю, почему Великие державы это направление развивать не торопится – долго, дорого, сложно, ненадежно. Пусть дальше так и считают.

Не обошлось без легкой клоунады – приземляться мы должны были в одном месте, а получилось в другом, и огромная масса собравшихся меня встречать людей была вынуждена в спешке, топча друг дружке ноги, бежать с одного луга в другой. Облегченно вздохнув – не разбились! – я подождал, пока местные подхватят сброшенные нами веревки и подтянут «пепелац» ближе к земле. Спрыгнув с добрых полутора метров, послушал ликование толпы, надкусил каравай, дождался окончания молебна и запрыгнул на дрожки, толкнув с них речь о важности развития аэронавтики, выразил благодарность пермякам за заботу о переселенцах, сослался на срочные государственные дела, пообещал народу еще в Пермь вернуться – она же близко, почему бы не съездить? – и убыл на вокзал, по пути поговорив с местными «главнюками». Ничего особенного – ждите князей с проверками, оказывайте содействие, готовьтесь к недороду.

Императорский поезд поразил меня в самое сердце. Синенькие, украшенные позолоченными орнаментами и гербами вагоны крепились к бодро попыхивающему, максимально возможной для него чистоты паровозу. Машинист, проводники, ремонтники и даже кочегары числятся офицерами Конвоя. «Вмиг домчим, Ваше Императорское Высочество!». Обстановка внутри восхитительная – имеется мой личный вагон со спальнею и кабинетом, есть вагон для прислуги, вагон для гостей – всего один, отцепили остальные для скорости, все равно стольких спутников нет – вагон‑ресторан, вагон‑уборная с горячим душем и ванной, в которую я с радостью опустился как только за окнами перестали попадаться машущие нам вслед люди – с меня помахать в ответ не убудет. Немного продрог за перелет, и физиологически теперь полностью счастлив: почти тишина, почти нет качки, теплая водичка с добавлением каких‑то приятно пахнущих ароматизаторов приятно греет тело. Душа, к сожалению, не поддается – меня натурально трясет, и даже для вроде бы привыкшего меня лица пермских чиновников и работников поезда показались какими‑то чересчур восторженными и одухотворенными.

Слухи! Чего это цесаревич так неожиданно ускорился – вплоть до полета на жутком «пепелаце»? Тут вариантов много, два – основных: либо ругать меня царь будет, либо нет уже того царя. Или скоро не станет – допустим, очень болен, и сейчас на последнем издыхании. А вокруг, мать его, Романовы со своими выкормышами, интригами, интересами и прочим. Романовы, большую часть которых я знаю только по именам и лицам – фотографии помогли заполнить пробелы в «памяти». И помощи ждать неоткуда – матушка‑Дагмара, опытная паучиха, меня в кокон со всей материнской любовью окутает и будет дергать за приятные ей паутинки. Братья Александра – это вообще жесть, потому что эти упыри в аппарат врастали десятки лет. Остается только ближайшая родня – сестренки да Миша, да поколение Романовых плюс‑минус моего нынешнего возраста – эти еще оскотиниться, возможно, не успели, и будут не против построить карьеру под моим лидерством, в процессе немного потеснив вросших в высокие кресла родичей.

Трое суток занял путь до столицы. Телеграф сохранял тревожное молчание, прервался и поток писем. К концу пути я уже настолько извелся, что начал думать совсем уж плохое – меня аккуратно отделили от прикипевшей за время Путешествия свиты, поместили в информационную блокаду, и, ежели где‑то на путях вдруг сдетонирует чемоданчик, никто ничего не заподозрит – эх, такой многообещающий Наследник был!

В Петербург мы не поехали, отправившись в Гатчину – тамошний дворец был выбран Александром в качестве цитадели после череды покушений. «Гатчинским затворником» называют царя фрондеры и простые сплетники, при этом многозначительно ухмыляясь: тут тебе и «трусость», и символизм в виде Павла I, который был первым «гатчинским затворником». Я правильность решения Александра признаю, но сам в Гатчине жить не стану – у меня очень много планов и дел, а отсюда в Петербург мотаться замучаешься.

Прибыл я на Варшавский вокзал, и, посмотрев в окно на набившийся в здание народ, на пару мгновений крепко зажмурил глаза, чтобы открыть их и посмотреть снова – нет ли ошибки? Ошибки, увы, не было – вот Мария Федоровна, вот сестренки и Миша, вон там выстроились Александровичи, там – Константиновичи, меж этих двух групп распределились Николаевичи.

Нет царя.

Глава 3

Держать лицо – это необходимый навык для любого человека высокого ранга, и собравшиеся на вокзале им владели в полной мере. Я – не исключение, поэтому сошел с поезда с высоко поднятой головой, успешно победив дрожь в коленях. Не сожрут же они меня? По крайней мере, не сожрут прямо сейчас и даже в ближайшие недели – важно помнить о неторопливости хроноаборигенов и их любви к долгим размышлениям. О, Победоносцев – прямо за улыбающейся мне императрицей стоит, отражает круглыми очками падающий из окон свет и держит «покерфейс», но поза выдает напряжение – он, как обер‑прокурор Священного Синода, имеет ко мне очень много вопросов, а я возлагаю на Константина Петровича некоторые надежды. Потом пообщаемся.

Рядом с невысокой, сохранившей красоту и фигуру, «матушкой» стояла еще более миниатюрная, симпатичная Ксения. Одинаковые платья и шляпки наталкивают на размышления, а вот маленькая девятилетняя Ольга одета в другие цвета. Потенциальная детская травма так‑то – детей нужно любить одинаково, а не демонстративно выделять кого‑то одного. Мише в этом плане еще хуже – стоит во втором ряду, и на него, судя по всему, всем плевать: оригинального Георгия на всякий случай в цесаревичи готовили, но на «запаску для запаски» до смерти Николая старательно забивали – в письмах брата это четко прослеживалось. Миша расстроен – раньше у него было гораздо больше свободного времени. Немного коробит от его радости, что Александр начал брать его на рыбалку и в целом наконец‑то вспомнил, что у него есть младший ребенок: раньше внимания к сыну было сильно меньше.

Первой заговорила Императрица:

– Сын я рада, что ты добрался. Я вижу в тебе достойного наследника.

Мы с ней обнялись под вспышками фотокамер – мне пришлось наклониться, а ей – встать на цыпочки, и я, стараясь не двигать губами, прошептал:

– Папа жив?

– Слава Богу жив, – так же ответила она.

Настроение ракетой взлетело в небеса, на душе зацвели цветы и запели птицы. Александр жив! У меня есть время освоиться и подготовиться! Теперь нужно начинать отыгрывать роль охреневшей от свалившейся на нее ответственности, но смиренно принявшей ношу «запаски»:

– Мама, я справился? Я не подвел Никки?

– Глупый, – шепнула она и отстранилась, чтобы возобновить мероприятие.

Я раскланялся с сестрами и братьями, с дядьями и тётями, с чиновниками и попами, и произнес пару фраз о том, как рад вернуться домой. Запечатлев момент трогательного воссоединения на фото, мы с Императрицей, Барятинским и Победоносцевым погрузились в карету. Меня такой состав более чем устраивал, и, как только дверь кареты закрылась, я спросил:

– Что с папой?

– Прости, что напугали тебя, – смущенно отвела глаза Дагмара. – Саша упал с лошади, ударился головою и сломал ногу. Бедро. Только сегодня пришел в себя – к счастью, его разум остался с ним. Но перелом… – она закусила губу. – Доктора говорят, что более он не сможет ходить, если не случится чуда, – подняв на меня взгляд, с надеждой спросила. – Георгий, нет ли у тебя еще одного лекарства?

«Бедро» и «не сможет ходить» – значит перелом шейки бедра. На нынешнем уровне развития медицины не лечится, и быстро научиться это делать не получится. И без того больной после крушения поезда царь теперь будет прикован к постели, что выльется в пролежни, атрофию мышц и усиление всех имеющихся болячек. Может начать гнить и сломанная кость. Александр медленно, но неумолимо умирает. Что с этими Романовыми не так? Почему они так и норовят свалить на меня всю полноту власти, а не дать возможность тихо рулить из‑за кулис?

Отогнав обиду и жалость к себе, я отвел глаза, вполне искренне закусил губу от бессилия и покачал головой:

– Такого лекарства нет.

Всхлипнув, Мария Федоровна сильно меня удивила, прижав к себе и начав плакать:

– Прости меня, мальчик мой! Ты – такой молодец, и никто не вправе требовать от тебя большего, чем ты уже сделал! Ты так молод, тебя совсем к этому не готовили, а ты… – отпустив меня, она всхлипнула снова и приняла из рук Барятинского платочек с благодарным кивком.

Владимир Анатольевич получил должность руководителя Путешествием благодаря протекции Марии Федоровны, так что он не столько «мой», сколько ее человек.

Так, стоп! Я что, любимчик? А ведь логично – старшему сыну была уготована участь наследника, и это даже на семейные отношения накладывало отпечаток. С Георгием проще – на него можно было выместить не растраченную материнскую любовь. Миша? Мише пришлось довольствоваться грустной ролью «последыша» и остатками той самой любви. Та же ситуация с девочками – старшенькая Ксюша у Марии Федоровны любимая, в письмах это хорошо прослеживалось, а маленькой Ольге не повезло. Нельзя не учитывать и постигшее Романовых горе – сначала умер маленький брат Саша, совсем маленьким, а теперь – Николай. Ополовинила судьба сыновей Марии Федоровне, и уцелевшие теперь ценятся больше.

– …А ты сделал так, чтобы смерть нашего Никки не была напрасной, – продолжила Императрица. – Ты назвал его именем губернию, ты сделал так, чтобы она кипела жизнью – ах, мой милый Никки так любил жизнь!

– Больше всего на свете я бы хотел, чтобы он был с нами, – эти мои слова тоже были почти искренними. – Если бы только тот китаец нас перепутал…

– Никогда! – взвилась Императрица. – Слышишь, никогда, никогда не говори таких ужасных слов!

Точно любимчик.

– Прости, – шепнул я, опустив взгляд.

– Ах, Жоржи! – она ласково обняла меня за плечи. – Мой бедный, бедный мальчик. Даже не могу представить, насколько трудно тебе пришлось – на другом конце мира, в окружении варваров, с телом брата на руках и совсем один…

Воспользовавшись паузой, я вставил:

– Я не был один, мама. Со мною были преданные друзья, – вымучил улыбку на Барятинского.

– Как я рада, что вы согласились разделить путешествие с Никки и Жоржи, Владимир Анатольевич! – похвалила своего протеже Мария Федоровна, вытерев платочком последние слезы. – Как хорошо, что Жоржи было на кого опереться в эти страшные дни!

Очень быстро взяла себя в руки – ну так Императрица, и я вообще удивлен, что она позволила себе подобную сцену. Так и запишем – в ближнем круге Дагмара позволяет себе расслабиться.

– Хотел бы я сделать больше, – ответил Барятинский.

– Одна доля у вас с отцом, – вздохнула Императрица, вернув внимание на меня. – Он тоже никогда не хотел править Империей… И я точно знаю, что ты справишься так же хорошо, как и он, Жоржи! Эти слова рабочим о том, что ты – «тень брата твоего» были прекрасны, но, прошу тебя, не смей себя недооценивать!

И в мыслях не было – я объективно очень хорошо справляюсь.

– Вот так, в одиночку, предстать перед разгневанной толпой этих ужасных социалистов и заставить их разойтись – это было так отважно, мой мальчик! Но ты больше никогда не должен бросать им подачек – они понимают только силу! Ничего, пять лет – это большой срок, и о твоем обещании все забудут…

Поохали, поахали, похвалили, пережили быстрый катарсис, и теперь можно переходить к «правильному» состоянию дел – холеными и ласковыми материнскими руками аккуратно ставим разошедшегося сыночка в стойло.

– Ах, о чем я только думаю! – «опомнилась» Мария Федоровна. – Мы так долго не виделись, нам столько нужно рассказать друг другу!

– Я думаю о том же самом! – перехватил я инициативу. – Мама, Константин Петрович, у нас с Владимиром Анатольевичем есть одна очень важная тайна. Я бы хотел как можно скорее поделиться ею с вами и папой.

Один долгий бенефис у царской кровати, и после него можно будет действовать на основе реакции родственников и Победоносцева – в принципе, Константин Петрович тоже почти член семьи. Либо подивятся потере памяти и подтвердят мою легитимность в качестве цесаревича, либо я очень на них обижусь и начну науськивать подхватившего титул Мишу против старших Романовых.

– Что случилось, Жоржи? – дернулась Мария Федоровна. – Всем, кто сейчас здесь, ты можешь доверить даже свою жизнь!

Помимо любопытства, я вижу здесь еще и желание завладеть очень ценным «инсайдом», и, может быть, предложить свои услуги в правильности подачи информации царю.

– Простите, мама, – изобразил я смущение и усилием воли заставил щеки покраснеть. – Это очень больно, страшно и стыдно, и я просто не смогу заставить себя повторять это снова и снова.

– Это как‑то связано с Маргаритой? – прищурилась она на меня.

Вот мы и добрались до «Вопроса номер один». Приосанившись, я удивленно спросил:

– Мама, почему вы оскорбляете мои чувства к Маргарите, называя их «больными, страшными и стыдными»?

– Мальчик мой, не горячись! – ласково улыбнулась Дагмара и пошире открыла глаза, дабы придать себе безобидный вид. – Я вовсе не имела ввиду ничего подобного! Я вижу, ты вернулся домой настоящим наследником… – лицо стало обиженным. – Но разве прилично оскорблять такими подозрениями собственную мать и Императрицу?

Страшный человек моя новая мама.

* * *

Гатчинский дворец, детище архитектора Антонио Ринальди, выстроенное Екатериной для графа Орлова, утопал в людях. Плац перед дворцом, на котором Павел I когда‑то развлекался муштрой лично преданных солдат, оккупировали Конвой и лейб‑гвардейцы. Просто так пройти мимо них не получится – готовились же, и при всем моем стремлении как можно скорее добраться до царя, пришлось постоять под нежарким, то и дело прячущимся за тучками солнцем, посмотрев маневры и дав служивым должным образом меня поприветствовать.

Внутри дворца – примерно то же самое, но в исполнении Двора. Двор – это полноценная государственная структура сомнительной полезности, но воспринимать ее как набор интриганов, шарлатанов да кретинов нельзя, потому что на немалую часть представителей Двора ложатся самые настоящие обязанности, порой с дворцовой жизнью не связанные – например, Мария Федоровна командует когортой дам, через них держа руку на пульсе своих многочисленных благотворительных проектов. Дамы имеют чины и должности, пусть и не отображенные должным образом в Табели о рангах – чтобы патриархальные мужики не обижались: «нас что, к бабам приравняли?!». Не приравняли – Петр I просто выстроил отдельную иерархию, намеренно не став указывать, какому мужскому чину соответствует, например, «камер‑фрейлина». Эмансипация эмансипацией, но я тут тоже, пожалуй, ничего менять еще долго не буду – ну не поймут!

Как правило, карьеру при Дворе девушки начинают молодыми и незамужними – и то, и другое является непременным условием для получения гордого звания «фрейлина». У матушки на данный момент их почти две сотни, и немалая часть помыслов Императрицы, как и усилий неженатых, крутящихся при Дворе мужиков, направлены на выгодные как для фрейлины, так и для Императрицы с ее протеже, свадебные «партии». Примером является князь Барятинский – в свое время женившись на фрейлине, он сделал вот такую вот карьеру, вызывая у окружающих закономерное желание сделать так же. Помимо перспектив, фрейлина на свадьбу получает от Императрицы приданное – не миллионы конечно, но кому надо, тот условный чайный сервиз с личным вензелем Марии Федоровны оценит по достоинству.

Удачно женившись (исключения, конечно, бывают, но кто виноват, что муженек в преферанс играет да за воротник закладывает?), фрейлина должности лишается. Дальше «вилка» – либо покидает Двор (формально, возможность «доступа к телу» при большом расположении Императрицы остается), либо переходит в следующий чин – камер‑фрейлины или камер‑девицы. Их уже сильно меньше – даже двух десятков не наберется, как правило они являются женами очень важных людей. Особо ценные кадры получают перспективу повыситься до статс‑дамы: те, что кланяются и улыбаются мне сейчас, обладают возрастом за тридцать, а парочка красуется благородной сединой в волосах. Статс‑дам у нас около десятка.

На вершине иерархии стоят гофмейстерины и обер‑гофмейстерины, исполняют те же обязанности, что и мужики‑гофмейстеры. Быть «душкой» и женой кого‑то из государственной верхушки здесь уже недостаточно – гофмейстерины заведуют канцелярией Императрицы и свитой Марии Федоровны и Великих княжон. Топ‑менеджер он и в Африке топ‑менеджер, и компетенцию нужно иметь соответствующую – там одной только бухгалтерии на целый Кабинет, и не понимающая в ней обер‑гофмейстерина быстро с должности вылетит. Гофмейстерины у Императрицы есть, четыре пожилые дамы, а вот вакансия обер‑гофмейстерины сейчас пустует, при случае спрошу у мамы, почему так.

Здесь же я познакомился с людьми, которые состояли со мной в переписке «по делу» – сотрудниками Министерства Императорского двора, конкретно – Двором Его Императорского Высочества. Министерство Императорского Двора – та еще махина. Она рулит имуществом со всеми дворцами и Кабинетскими землями, организует питание обитателей дворцов, праздники и церемонии, распоряжается орденами и прочим. Оно же служит этаким «отстойником» для ведомств, которые в силу новизны или маленькой численности, бюрократически проще приписать Министерству Двора. Например – Императорская академия художеств и Императорская археологическая комиссия. Тоже порядок наводить придется, с болью и воем – в этом Министерстве самый большой рассадник всяческой знати, и, как следствие, ворья.

Забавно, но своего Двора я почти не знаю – работники Министерства это одно, но во Дворе имеется куча непонятных для меня «пассажиров» – часть была унаследована от Николая, часть кормилась с Георгия еще до отбытия в Путешествие. Со вторыми я заочно познакомился через характеристики Андреича и письма, и пришел к неутешительному выводу – собственный Двор мне придется обновить почти целиком, потому что за исключением кадровых служащих Министерства толку от него на данный момент нет. Кого‑то может и оставлю, когда поближе познакомимся, не могут же вообще все быть бесполезными.

Здесь – не провинции, здесь – самый центр Империи, и направленные на меня взгляды были другими. Восторг и верноподданничество лишь изображались – меня словно поставили на весы, обвешали мерками, и теперь подсчитывают параметры. Понять можно – репутация и ореол таинственности далеки от привычных хроноаборигенам, и теперь придворные пытаются понять, на что им можно надеяться, чего – опасаться, а на что – не обращать внимания. Все находятся на низком старте – о болезни царя здесь известно всем, а значит самое время потихоньку погрузиться в интриги, попытавшись сохранить или обрести высокое положение после смены монарха.

Неуместно, но я завидую Мише и Ольге – они в силу возраста на такие мероприятия не допущены. Нет здесь и Ксюши – по плану она должна была «выйти в свет» в начале лета, но этот трогательный момент был отложен в связи с трауром по Николаю. Могла бы выйти в свет сегодня, что было бы очень уместно в свете моего триумфального – пусть под соответствующей аркою пройти не довелось – возвращения, но подкачал Александр – он должен был официально представить дочь, но, походу, эта честь теперь перейдет ко мне.

Здесь же нашелся Петр Андреевич Каханов – будущий Красноярский губернатор, которому пришлось сделать крюк до Гатчины специально чтобы встретиться со мной. Грядущие дни будут целиком отведены «врастанию» во Двор и встречам со всеми подряд, так что поговорить с молодым (относительно, так‑то ему тридцать шесть лет) губернатором я еще успею.

Бездарно потраченные на светскую чепуху минуты складывались в десятки, десятки – в часы, и на третий из них я был уже готов плюнуть и просто уйти наверх, в Императорские апартаменты, и Дагмара это поняла – на правах первого лица поблагодарив собравшихся, она оставила их веселиться, и мы с Победоносцевым и Барятинским совершили променад по дворцовым коридорам, на контрасте с очень шумным залом для приемов казавшимися очень тихими и уютными. Во дворце жить можно, если очертить в нем жилую зону и не допускать туда кого попало – иначе о покое можно забыть.

Слуги с поклоном открыли перед нами двустворчатые двери, и в тусклом, вечернем свете из окон, по пушистым коврам, стараясь не крутить башкой на убранство – подразумевается, что я здесь не раз бывал, я прошел через вереницу комнат: гостиная, приемная, кабинет, бильярдная, курительная комната с камином, и остановился перед спальней, дав императорскому обер‑камергеру представить нас Александру. В дальнейшем этого не потребуется – просто день необычный, меня же впервые представляют в качестве наследника.

В спальне было душно – любят хроноаборигены при любой болячке закрывать окна да топить изо всех сил. Стены слева и справа оснащены окнами, дальняя от входа стена – камином с висящими над ним охотничьими трофеями. Медведь, волк, лиса – охотиться знать очень любит, но, если в прошлые века это работало в качестве тренировки и для демонстрации личной удали, теперь практической пользы это вообще не несет – чистый досуг. Императорской охотой заведует отдел Министерства Двора – Егермейстерская контора. Охотничьи угодья в их распоряжении огромные, дичь с них, помимо работы «мишенями», поставляется к столу Императора и Великих князей. К услугам высокородного охотника соколы, собаки, куча заточенных под охоту «юнитов», и вся эта машина неплохо сосет деньги из казны. Содержание Двора целиком обходится государству примерно в десять миллионов рублей в год, и от этого у меня чешутся руки – здесь оптимизация и рационализация нужны в первую очередь!

Александр III Александрович, император Всероссийский, царь Польский, великий князь Финляндский и прочая и прочая, выглядел плохо: лежа на перинах под одеялом в кровати с балдахином, он тяжело дышал, потел лысиной и лицом и смотрел на нас мутными глазами, вымучив слабую, но очень душевную и любящую улыбку. Стоящий на прикроватном столике пузырек с надписью «Лауданум» объяснял мутность взгляда в полной мере, и я никоим образом не осуждаю Александра за «бесово зелье» – перелом шейки бедра очень болезненный, и остаток своих дней Императору придется учиться жить с болью. Что ж, если обрубить остатки человечности, такой расклад вполне приемлем и даже, прости‑господи, полезен – от Александра мне нужны только подписи в подсунутых мною бумагах, и в опиумном дурмане «закорючку» он поставит еще охотнее – чисто на доверии, не желая вдаваться в нюансы. О двух концах палочка, и мне придется как следует поработать с имеющими доступ к «телу», чтобы императорская подпись не появилась там, где не надо.

Императора наблюдали аж четверо лейб‑медиков – сопровождавший нас в Путешествии и типа вылечивший меня Алышевский среди них был, как бы продемонстрировав собственный карьерный рост – допущен к Самому, а значит жизнь удалась. Доктора поклонились, и, повинуясь кивку Дагмары, покинули спальню. Дверь за ними закрылась, и на меня, что называется, накатило – нифига себе, это же настоящий русский царь передо мною! Последний нормальный Романов, даром что сломался, даже в таком плачевном виде вызывал у меня странный для выросшего в «прогрессивные» времена человека трепет. На подгибающихся ногах я пошел к кровати.

– Здравствуй, Георгий, – слабым голосом поприветствовал меня Александр. – Прости, что не могу встретить тебя как должно.

Он вытянул руки, я послушно нагнулся, и мы обнялись. Самое время подпустить нервную шуточку:

– Как должно – это у Триумфальной арки?

Царь фыркнул – оценил, получается:

– Каждый шаг у них триумф. Каждая фраза – Высочайшее повеление.

Александр разжал руки, я выпрямился и уселся на освобожденный лейб‑доктором стул, глубоко вдохнул и начал рассказывать:

– Папа, мама, Константин Петрович, я должен вам признаться – в тот день, когда я заболел и ударился головою о кровать, я очнулся совсем другим…

Монолог был долгим, и я выкладывался так, как никогда в жизнь – плакал, заламывал руки, намеренно‑легкомысленно шмыгал носом, как бы показывая, что я вообще‑то двадцатилетний пацан‑«запаска» и мне очень, ОЧЕНЬ тяжело. На Марию Федоровну это оказало впечатление – начав тихонько плакать почти в самом начале, она продолжила делать это до самого конца. Александр удар держал лучше, на его лице проступал напряженный мыслительный процесс, которому, казалось, совсем не мешал лауданум. Когда я закончил, воцарилась пауза. Мария Федоровна обнимала меня за плечи, Победоносцев утратил «покер‑фейс» и смотрел на меня с подозрением – а не бес ли в Георгия вселился? То‑то он такой весь побеждающий и за свободу вероисповедания – чистой воды Лжепророк.

Приняв решение, Император окинул нас тяжелым взглядом:

– Никто и никогда не должен об этом узнать.

Это понятно – «увечный», а то и «слабоумный» цесаревич никому не нужен. Да, моя «адекватность» многократно подтверждена делами, но кого и когда это волновало? Припишут мне за спину «серого кардинала» – Барятинский, например, в силу возраста и чина вполне подходит – а я потом доказывай, что не верблюд.

– Что за ужасная череда бед свалилась на нашу семью?! Мальчик мой! – всхлипнула Дагмара, прижав меня к себе плотнее. – Я даже не представляла, насколько тебе было тяжело и страшно! Хвала Господу, что Никки мог поддержать тебя в самые страшные часы! Не переживай – мы сохраним твой секрет.

Это хорошо, но недостаточно.

– Есть и еще кое‑что, – продолжил я. – Владимир Анатольевич, простите, но могу ли я попросить вас оставить нас? Прошу вас, не считайте это недоверием, просто есть вещи, о которых должно знать как можно меньше людей.

– Владимир Анатольевич, это – семейное дело, – продублировала нормально Дагмара.

– Князь, я в высшей степени признателен вам за все, что вы сделали для моих сыновей, – прикрепил Высочайшую похвалу Александр.

– Рад стараться, Ваше Императорское Высочество! – козырнул Барятинский и свалил.

– Когда Никки погиб, я много молился за упокой его души и просил Господа направить меня, – поднявшись со стула, я вынул из ножен положенную мне по регламенту шашку.

Победоносцев закаменел лицом и на всякий случай приготовился.

– И Господь откликнулся за мои молитвы, – продолжил я, обхватил лезвие свободной рукой и резко провел по нему.

– Жоржи! – испуганно воскликнула мама.

Пара капель крови сбежали по лезвию и испачкали ковер, я отпустил лезвие и показал рану, которая почти сразу перестала кровоточить:

– Мои слова могут показаться гордынею, но у Господа есть для меня план.

Вытерев рану платком, показал розовую полосу, которая через пару часов рассосется:

– И в мудрости своей он сделал так, чтобы следующего Наследника убить было очень сложно.

Немая сцена, занавес.

Глава 4

Удивительной силы человек Александр – ослабленный переломом и сотрясением мозга, одурманенный опиумом и моими стараниями испытавший чудовищный, двойной шок, он до самого рассвета рулил последовавшим после «исповеди» разговором, засыпая меня вопросами, несколько раз прерываясь на молитвы – в них я само собой деятельно участвовал – и вырабатывая для меня и остальных линии поведения в свете открывшихся фактов.

Началось это долгое обсуждение необычно – с острого приступа религиозного экстаза матёрого мракобеса Константина Петровича Победоносцева, который вогнал моих Августейших родителей классическим приемом «чмокни цесаревичу сапожок». При этом лицо его выражало щенячий восторг, глаза за очками сияли и набухали слезами, а задыхающееся от захлестывающей душу благодати нутро исторгало дрожащие, сбивчивые слова:

– Помазанник! Грядет Великая Россия! Счастье‑то какое, Господи! Всегда знал, всегда верил! Спасибо, Господи!

В высшей степени довольный обретением верного до фанатизма, нереально авторитетного и значимого союзника, я наклонился и за плечо поднял обер‑прокурора Святейшего Синода на ноги, сопроводив нарочито‑простецким, но передающим сердечное расположение и уважение, обращением:

– Встань, дядька. Негоже наставницу будущего Помазанника по полу ползать.

– Виноват, Георгий Александрович! – радостно проорал мне в лицо Победоносцев, в одночасье из одного из важнейших государственных деятелей деградировав до Андреича.

Нет, это неправильно – не деградация, а эволюция!

После этого все трое «зрителей» взяли себя в руки, и время до утра прошло полезно. Перегруз информации был критическим, поэтому от важных решений было решено воздержаться. Одно решение, впрочем, очевидно и так – в моем праве носить титул цесаревича не сомневался никто: многократно доказывал делом. Конкретику обсуждать тоже будем позже, и я не питаю иллюзий – когда шок пройдет, а новая информация уляжется в головах, абсолютного повиновения мне ждать не придется. Я же «молод и горяч», на меня такое свалилось, и даже волшебная регенерация (материальное подтверждение богоизбранности) не заставит маменьку и папеньку жадно смотреть мне в рот. В моем положении очень легко «зазнаться» и «сбиться с пути», и именно на это я бы в их ситуации и давил.

Остатков сил хватило не обидеть Андреича – камердинер проводил меня по моим личным апартаментам и рассказал о том, что в его отсутствие здешние слуги, как водится, «совсем распустились, все в пыли да паутине было, но ничего, я их быстро к ногтю прижму!». Поблагодарив деда – надо будет ему обер‑гофмейстера дать, оно и заслужил, и мотивация дорасти до обер‑камергера будет – я зарылся в оказавшуюся не такой уж и мягкой перину и с чистой совестью вырубился, увидев во сне скользящие в небесах дирижабли, усыпанные автомобилями улицы сияющих неоном городов и вгоняющую крестьян из глубинки в почти мистический ужас диковину «умнофон».

* * *

Проснулся я от собачьего тявканья и жалобных причитаний дежурного слуги Василия – мои лакеи были отпущены на недельную «побывку» к семьям, коими успели обзавестись еще до Путешествия. Не обделен в этом плане и Андреич, но его преданность мне обуздать сложнее, вот и дождался меня вчера. Потом с женами да детками перезнакомлюсь, интересно же.

– Под утро Его Императорское Высочество вернулись, Ваше Высочество. Не велено будить до особых распоряжений. Молю вас – уймите это прелестное создание.

– Гав!

– Я даю тебе особое распоряжение! – раздался молодой девичий голос, который я узнал – вчера успел послушать и запомнить.

Не выдержала сестренка Ксения, на часы поди с самого утра смотрела и кляла так удручающе медленно ползущие стрелки.

– Прощения просим, Ваше Высочество – будить не велено до особых распоряжений от Ее Императорского Величества.

Меньшего я от Дагмары и не ожидал – уже успела моих слуг построить как ей надо. Неудивительно – я здесь первый день, а она – живет. Завешанные шторами окна для определения времени оказались бесполезны, поэтому я посмотрел на висящие на стене часы. Почти три часа! Впервые в этой жизни просыпаюсь так поздно, значит и сам не представлял, насколько устал за последние дни. Казалось бы – чего такого, едь себе в комфорте Императорского поезда да в окно на Россию смотри, но «тряска» в союзе со вчерашней ночью высосали все душевные силы.

Потянувшись…

– Ее Величество велела мне передать ее особое распоряжение! – попробовала зайти с другого бока Ксюша.

…я порадовался отдохнувшему телу и свежей голове.

– Ваше Высочество, простите, но я позволю себе напомнить, что вы изволите шутить подобным образом с четырехлетнего возраста.

Не может слуга напрямую Великую княжну лгуньей назвать. Конкретно Василий не может – какая‑нибудь заслуженная пожилая воспитательница может еще и не такое, детей Дагмара воспитывала в строгости.

– Доброе утро! – громко поприветствовал я новый день в таком «старом», но уже таком родном мире.

Почти привык, и вздыхаю по благам цивилизации все реже.

– Братец, я как раз пришла проверить, не проснулся ли ты! – в третий раз за три фразы «переобулась» Ксюша. – Доброе утро!

Сразу видно любимицу Дагмары.

– Гав!

Великая княжна конечно же не стала вваливаться к одетому в одно исподнее мне, оставшись в гостиной – именно в нее ведет дверь. Спальню наполнили слуги, доведенными до автоматизма движениями распахнув шторы и взявшись приводить меня в порядок.

– Очень рад, что вы с Лиззи пришли, – продолжил я разговор.

– С Лиззи и Молли! – поправила княжна. – Молли, голос!

– Гав!

«Молли» – это собачка, которая предназначалась Мише. Как я отчасти и ожидал, ему пекинес не подошел – «дамская порода», писал он мне. Полагаю, не без закадрового участия сестер писал – поначалу‑то щенок ему нравился.

– Дрессировка идет хорошо, – прокомментировал я послушание собачки, пока на мои ноги надевали мягкие, домашние туфли.

Стоп, я этих туфель не одобрял, равно как и наряд в привычном уже стиле «милитари‑кэжуал». Мой гардеробщик тоже в отпуске, поэтому, пока Ксюша отвечала…

– Они такие умницы! Такие послушные! Дядька Макар, он из Егермейстерской конторы, говорит, что даже собаки охотничьих пород не так умны.

…Я спросил второго гардеробщика, Севку:

– Что это за наряд?

– Ее Императорское Величество просили, чтобы вы непременно надели его к обеду, – с поклоном ответил тот.

Ясно. Ладно, пока не дергаемся, не той величины вмешательство. Кивнув – продолжаем одевание – я ответил княжне:

– Макар свое дело хорошо знает. Это ему легко, а другой мог бы и не справиться.

– Дядька Макар – лучший псарь в мире, – «само собой разумеющимся» тоном ответила Ксюша.

Одевание‑умывание закончилось, и я вышел в гостиную. Справа, в соседствующем с заваленным почтой письменным столиком кресле, сидела одетая в заковыристой выкройки, умеренной пышности, кремового цвета, украшенном золотистыми нитями и кучей мелких деталей, платье, сидела Ксюша. Кожа ее лица была далека от «аристократической бледности», булавки и шпильки в высокой, на мамин манер, прическе блестели в свете окон.

По гостиной с совершенно несолидной Высочайших питомцев жизнерадостностью и любопытством бегали совсем уже взрослые пекинесы. Гладко вычесанная шерсть поблескивала на солнце не хуже булавок, носы тыкались во все углы, вызывая у лакеев тоскливый взгляд – собачья сопля на дорогущем шкафу XVII‑го века не нравится и мне, так что понимаю.

– Доброе утро, – улыбнулся я княжне.

– Доброе утро! – с радостной улыбкой отозвалась она. – Тебе письмо от Марго! – указала пальчиком на стол. – Давай откроем?

– А вдруг там наши с нею страшные секреты? – спросил я, опустившись в кресло по другую сторону стола.

Письмо‑то как минимум на половину будет на немецком, который я еще не настолько хорошо выучил – Ксения удивится, что ее брат забыл такой важный и знакомый с самого детства язык.

Надув щечки, княжна обиженно спросила:

– Братец, у тебя есть от меня секреты?

– Ну конечно же есть! – улыбнулся я. – А у тебя от меня секретов разве нет?

Совесть и воспитание в Ксюшиной голове победили любопытство и желание поймать братика на имитацию честности. Опустив глаза, она поерзала и призналась:

– Есть, – подняв взгляд, попыталась перехватить инициативу. – Но секретов в таких письмах не найдешь, они вот здесь! – подняла со стола конверт и показала мне.

Знаний немецкого хватило, чтобы увидеть герб Германской Империи и «кайзер Вильгельм II» в строке «отправитель».

– Наш добрый кузен Вилли решился! – обрадовался я и отобрал у сестры конверт.

Вскрывая бумагу ножиком, прокомментировал:

– В силу разницы в ранге, мне невместно писать ему первым…

– Я знаю! – похвасталась Ксюша.

– Не перебивай, – мягко попросил я.

– Прости, – признала она мою правоту.

Лиззи подбежала ко мне, понюхала туфли и потеряла интерес, отправившись исследовать основание напольных часов.

– Они тебя совсем не помнят, – расстроенно вздохнула княжна и оживилась. – Нужно показать это письмо папам. Я была у него два с половиною часа назад, но он еще спал, – на лице мелькнуло старательно отогнанное беспокойство, и она тихо спросила. – Братец, папа поправится?

Неудобный вопрос – кому будет приятно говорить девочке‑подростку, что ее отец неизбежно умрет, а остаток жизни будет прикован к постели?

– У папы очень плохой перелом, – вздохнул я, отложив момент извлечения письма из конверта. – Человеку для здоровья жизненно необходимо ходить или двигаться иначе. Будь мы с тобою крестьянами, можно было бы готовиться к похоронам.

Ксюша задрожала губами, в глазах появились слезы, и она набрала в грудь воздуха, чтобы изречь что‑то вроде «не смей говорить таких страшных вещей!».

– Но нам повезло, – не дал я ей этого сделать. – За папой будут ухаживать лучшие доктора, у нас есть Сибирий – он поможет при осложнениях, а скоро появятся новые лекарства. Врать не буду – ходить папа никогда не сможет, но со временем окрепнет.

– Слава богу, – облегченно вздохнула сестренка, крепко сжав одну ладонь другой.

Верит мне Ксюша – это очень и очень хорошо, потому что так мне гораздо легче превратить ее из маминой любимицы в моего агента влияния.

– А почему он не сможет ходить?

– Потому что бедренная кость крепится к тазовой такой круглой косточкой… – я показал на пальцах. – Семен, найди анатомический атлас с костями, – вспомнил, что такие штуки уже есть.

– Слушаюсь, Ваше Императорское Высочество, – поклонился «запасной» камердинер и ушел искать атлас.

– Подождем, – улыбнулся я и вынул письмо, протянув его сестренке. – Прочитаешь?

– Оно же секретное! – загорелись ее глаза.

– Для меня наши с Марго тайны гораздо ценнее, чем письмо от кузена! – с лицом безнадежно влюбленного кретина заявил я.

– Ах, братец, это так романтично! – восхитилась маленькая принцесса и сцапала письмо. – Короткое! – оценила объем. – «Здравствуй, мой милый кузен. Прежде всего позволь мне выразить надежду в скорейшем выздоровлении Его Императорского Величества»… Он и телеграмму папам присылал, мне матушка показывала, – похвасталась Ксюша и продолжила. – «Ваши дипломатические успехи, дорогой кузен Жоржи, вызывают у меня неподдельное восхищение, и я жалею, что в короткие мгновения пребывания в России упустил возможность лучше узнать вас. При первой же возможности я собираюсь вновь посетить величественный Петербург, но, увы, дела имеют свойство наваливаться безо всякого предупреждения, и ныне о такой поездке я могу лишь мечтать. Посему приглашаю вас, дорогой кузен, посетить Берлин с официальным либо частным визитом. Ваше расположение к моей драгоценной сестре стало для нашей семьи совершеннейшей неожиданностью. Не стану скрывать – неожиданностью приятной. Если ваши намерения в ее отношении серьезны – а они без сомнения серьезны, ибо вы – человек слова и не стали бы так жестоко шутить с чувствами юной дамы, прошу вас ответить согласием на мое предложение, дабы мы могли принять вас со всею полнотою германского гостеприимства. С уважением, ваш верный кузен Вилли». Братец, расскажешь, как у тебя получилось завоевать Китай?

А я его завоевал?

– Обязательно расскажу, – пообещал я. – За обедом.

– А тебе понравилось путешествовать на летательном аппарате? – спросила она и тут же пожаловалась. – Матушка запретила мне кататься на воздушном шаре.

– Не понравилось, – признался я. – Наверху холодно, сильно качает, а двигатель воняет и брызгает горячим маслом.

– Фу! – сморщилась княжна, и, решив не пытаться через меня «пробить» себе разрешение на аэронавтику, выкатила идею получше. – Можно мне поехать с тобой в Германию? Мы с Марго стали хорошими подругами, и я очень хочу познакомиться с нею лично.

– У меня нет ни одной причины не взять тебя с собой, – честно ответил я.

– Матушка не захочет меня отпустить, – пригорюнилась Ксюша, увидев главную проблему. Понизив голос, она открыла мне страшный секрет. – Она очень расстроилась, узнав, что ты любишь Марго. Матушка и папам считают, что тебе лучше жениться на этой клуше Елене Орлеанской!

Какое милое признание «Брат, я на твоей стороне!».

– Очень надеюсь, что у меня получится их убедить, – признался я. – Ты мне поможешь?

– Помогу! – с улыбкой кивнула Ксюша. – А ты тогда поможешь мне!

– С чем? – притворился я дурачком.

Приняв гордую позу, княжна изобразила светскую даму:

– Ах, братец, ты так хорошо понимаешь в дипломатии, но женское сердце для тебя – темный лес. Ты совсем не понял моих намеков!

Было бы что понимать.

– Мне рассказали, что вчера ты был очень холоден с Сандро! – подсказала она.

Я не был – улыбался, как и всем, но, видимо, нужно было выдать ему чуть больше внимания. Что я могу сказать по уши влюбленной девушке‑подростку? Что в приданное ей мне придется давать Сандро большую должность, на которой он скорее всего начнет воровать, забивать на обязанности и тащить наверх лично преданных дуболомов? Впрочем, здесь я вполне допускаю собственную ошибку – я его жизнь не изучал, знаю пару фактов и все. Сейчас у него очень хорошая репутация, он красив и богат, и, пусть и является родственником, в эти времена такой брак допускается. Что ж, попробую уделить Сандро больше внимания, введу его в собственный ближний круг и за годик‑другой станет ясно, можно ли на него положиться.

А вот Алексей Александрович, брат царя и чуть ли не полновластный хозяин русского флота, меня несколько напряг – о том, как нещадно он ворует, в мои времена знали чуть ли не все, а натянутая на холеную рожу улыбка в мой адрес имела хорошо различимые снисходительные оттенки. Как и все остальные, он вроде бы хвалил меня за присоединение Манчжурии, но фраза «без единого выстрела» была смазана сарказмом и вызвала на рожах его свиты тщетно скрываемые ухмылочки. Не уважает талантливого племянника – вот если бы я положил за новую губернию половину флота да пару сотен тысяч человек, вот тогда да – был бы молодец.

– Сандро – молод и в небольших чинах, – ответил я княжне. – Если я начну слишком сильно выделять его, те, кто старше, могут затаить зло и начать портить ему жизнь. Мы же этого не хотим?

– Ах, эти придворные интриги! – горько вздохнула Ксюша. – Никуда от них не скрыться!

Вздыхает не с полной самоотдачей, явно копируя кого‑то, и я кажется знаю, кого именно.

– Открою тебе секрет, – понизив голос, я немного наклонился над столом.

Сестренка скопировала позу.

– Я совсем не готов к ноше Наследника. Меня этому не учили, у меня нет в полном смысле СВОИХ людей, мое положение, пусть и кажется непоколебимым, очень шатко – я слишком давно не был в столице и даже не подозревал, что возвращаться сюда мне придется без нашего любимого Никки.

– Никки… – мелькнула на лице Ксюши тень былого, уже пережитого и потерявшего силу, но все еще царапающего душу горя.

– Поэтому мне нужно укреплять свое положение – матушка и папа вчера со мною согласились, и я знаю – они помогут. Но сила сторонников союза с Францией очень велика, и даже воли папам не хватит, чтобы их обуздать. Именно поэтому они против брака с моей любимой Марго – они переживают, что со мной может случиться что‑нибудь очень плохое. Я признаю их мудрость – опереться на уже существующую, сильную группу сторонников союза в Францией в моей ситуации безопаснее и надежнее всего. Но я – не боюсь, и во имя моей большой и светлой любви применю свои дипломатические умения, дабы очистить Двор от тех, кто рискнет пойти против меня. Ты мне поможешь?

Ксюша не подвела – без тени улыбки, всем видом демонстрируя, насколько она «за меня», она ответила:

– Помогу!

Глава 5

Отправленная Дагмарой служанка застала нас с Ксюшей за рассматриванием анатомического атласа – я как раз успел рассказать ей о том, как ноги крепятся к телу, и почему на данном уровне развития медицины поставить Александра на ноги невозможно – нет ни школы потребной хирургии, ни титана, из которого надлежит изготовить протез. Сложными переломами, рентгеном и металлургией я конечно же займусь, но пичкать принцессу тщетными надеждами не стал – даже если бы появилась возможность прооперировать царя в моем времени, не факт, что больной и усталый организм выдержал бы операцию. Вытерев Ксюше слезы своим платком, я взял с нее слово ничего не говорить младшим, и, повязав таким образом новую союзницу общей тайной, повел ее в столовую – сам бы не нашел, хорошо, что мамина слуга шла впереди. Помещение оказалось «столовой для семейной трапезы» – всего‑то с полсотни квадратных метров позолоты и мрамора, и стол на десять персон выглядел непропорционально маленьким. Помимо стульев, компанию столу составляли диванчики у стен. Пустое пространство последних заполняли электрические светильники и картины со «вкусными» натюрмортами.

В столовой мы встретили Мишу – улыбается, мы с ним хорошо по переписке сошлись. Как и я, одет в «милитари‑кежуал», что явно доставляет ему удовольствие. Дагмара – не сам же он додумался – таким образом демонстрирует преемственность и как бы указывает Мише, на кого в этом доме нужно быть похожим.

Встретили и одетую в бело‑синее платьице Олю: она смотрит на меня с вежливой, но ничего с родственными и личными чувствами не имеющей улыбкой. Это логично – прежний Георгий ушел на флот, когда она была еще совсем маленькой, потом было Путешествие, и теперь я в ее глазах почти чужой, взрослый дяденька. Это мы исправим.

За стол пока нельзя – ждем Дагмару, но конфигурация стульев за столом заставила призадуматься: пять стульев, два – во главе стола, три – по бокам. Коротая время, мы уселись на диванчик, и я расстроил великокняжескую родню:

– Я приготовил для вас подарки, но они еще в пути.

Это в дополнение к тем, что приезжали в Петербург после каждого посещенного города, а до этого – страны.

– Матушка говорила, что папам поправится, – решил Миша сосредоточиться на более важном вопросе.

– Конечно поправится! – заметила ему Оля. – Мамам – Императрица, она все знает!

– Папа поправится, но не сможет ходить, – поделилась почерпнутой инфой Ксюша.

И все трое посмотрели на меня.

– Папа поправится, но не сможет ходить, – подтвердил я, всем видом выражая сожаление.

– Только бы живой был! – выразил общее мнение Миша.

– Тц, не сглазь! – шикнула на него Ксюша.

Младший брат скуксился, поджал губы – обидна сестринская моральная оплеуха, а в этом времени и его возрасте может реально поверить в «сглаз» и получить травму, которая мне, как будущему Императору, не нужна совсем – Миша мне помогать должен, и делать это с полной самоотдачей, не отвлекаясь на комплексы и сожаления.

– Сглазов не существует, – укоризненно посмотрел я на Великую княжну. – Любая форма мракобесия: ведовство, колдовство, спиритизм – не имеет силы, и является всего лишь скверным, отравляющим душу способом убить время для скучающих бездельников. Помните об этом.

Миша посмотрел на сестру с видом победителя, Ксюша пожевала губами и наябедничала:

– Матушка покровительствует известному медиуму Марко Шкодре, по ее приглашению этот джентльмен приехал в Петербург. Меня не пускают на его сеансы, – грустно вздохнула.

– Шарлатан, – поморщился я.

Такая вот в эти времена мода – Европа и США буквально утопают во всяческих спиритах, медиумах, пророках, целителях и прочих мошенниках. Я полагал, что в свете «экзорцизма», «опиумных бунтов» и моих многочисленных высказываний о вреде оккультизмов‑сатанизмов как минимум с Императорского двора всю эту шелупонь погонят поганой метлой. Нет, Дагмаре пофигу. Придется этим заняться.

– Доброе утро, – появилась в столовой Императрица.

Цветовая гамма и покрой платья вновь соответствуют Ксюшиному. Младшие тут же бросились к ней с очевидным вопросом, и Дагмара ответила:

– Саша проснулся около часа назад. К нему вернулся аппетит – это очень хороший знак. Пообедав и приняв лекарство, он уснул вновь. Доктора полагают, что завтра ваш отец будет чувствовать себя лучше, и мы вместе сможем его навестить.

Надорвался царь – слишком долгим и нервным был вчерашний разговор. В следующий раз нужно полегче, иначе оставит меня наедине с полнотой самодержавной власти.

Утолив наше любопытство, Дагмара принялась защищать своего протеже:

– Уверяю тебя, Георгий, Марко вовсе не шарлатан. Он – честный, набожный православный человек. Господь ему благоволит. Как только ты посетишь его сеанс, у тебя пропадут всякие сомнения.

А я и не против – «сеансы» проводятся по определенной методике, которую я знаю, потому что делал блог о медиумах. Одно‑два демонстративных разоблачения, и больше таких умельцев при дворе не заведется.

– Буду ждать приглашения, – улыбнулся я.

Матушку это устроило, она села во главу стола, младшие расселись по бокам, а я показал слуге на стул и на свободное пространство рядом с Мишей. Дагмара отвесила микроскопический одобрительный кивок – я прошел простенькую, но важную проверку: Александр жив, а значит на его месте я сидеть не должен.

Пока накрывали на стол, Императрица поделилась семейно‑исторической легендой:

– Саша рассказывал, что, когда ваш дедушка унаследовал трон, он прибегал к услугам медиумов, дабы вызвать дух вашего прадеда и посоветоваться с ним в государственных вопросах.

Волосы на моей голове словно зашевелились – офигенные у русских Императоров «советники». И это – только единичный пример, о других остается только догадываться.

– Впрочем, успехом сие мероприятие не увенчалось, – немного успокоила меня Дагмара. – Тогда провели три сеанса, вызванный дух щипал присутствующих, барабанил «Боже, царя храни!» и даже снял обручальное кольцо с Марии Александровны, но никаких советов дать вашему дедушке не смог.

Хватило «медиуму» мозгов ограничиться яркими и бессмысленными спецэффектами – за обернувшийся проблемами «дельный совет» мог бы и на виселицу угодить.

– Ваш дедушка тогда разуверился в спиритизме, – продолжила Императрица. – И погнал медиумов со Двора, заодно отправив в отставку попавшегося под руку министра – бедняга увлекался спиритизмом. Жаль, – вздохнула. – Нужно было продолжать поиски – может при помощи талантливого медиума духи смогли бы отговорить вашего дедушку от этого ужасного морганатического брака!

Андреич мне эту историю рассказывал: Александр II после смерти нормальной жены женился вторым браком на фаворитке, княгине Долгоруковой – ныне она и ее дети живы и здоровы, живут под фамилией светлейших князей Юрьевских. С ними мне Андреич рекомендовал взаимодействовать как можно меньше, в идеале – не взаимодействовать совсем.

Императрица прервала рассказ, чтобы мы смогли отдать должное щам – дань уважения пристрастию Александра к «народным блюдам», находящемуся вне времени и пространства салату из огурцов с помидорами на оливковом масле, запеченному целиком гусю и пирожным.

– Я до сих пор помню, как ваш дедушка впервые вывел Юрьевскую в свет, – продолжила Дагмара. – Даже старый церемониймейстер был смущен, представляя Александра и его новую жену, что уж говорить о нас? Особенно тяжело появление Юрьевской воспринял ваш отец, тогда еще цесаревич. О, как сильно было его возмущение! Особенно его ранила любовь вашего дедушки к бастардам. Ваш отец никогда не позволял себе испортить репутацию Императорской фамилии. О более верном и любящем муже я не могла и мечтать! – с улыбкой посмотрев на меня, вывела урок. – Я очень надеюсь, Георгий, что ты будешь столь же предан семье, как и мой милый Саша.

Мама расслабилась, и сама не поняла, что подставилась. Аккуратно вбрасываем:

– Поэтому вы настаиваете на том, чтобы я женился морганатическим браком, мама?

Дагмара успешно прогнала мелькнувшую на ее лице досаду и с теплой улыбкой парировала:

– Мой милый, влюбленный мальчик! Французы могут сколько угодно играть в свою ужасную республику, но Елена Орлеанская, как и ее уважаемый отец, пользуются расположением всех правящих домов Европы.

Ксюша затаила дыхание в предвкушении обсуждения второго по важности после здоровья отца вопроса, Миша сделал вид, что ему на «любовь‑морковь» в силу возраста не плевать, Оля самозабвенно поедала пирожное, отделяя крохотные кусочки крема серебряной ложечкой и отправляя их в рот.

– Это очень хорошо, – кивнул я. – Но как быть со статьею 188 Основных Законов Российской империи? Позволю себе его процитировать: «лицо Императорской фамилии, вступившее в брачный союз с лицом, не имеющим соответствующего достоинства, то есть не принадлежащим ни к какому царствующему или владетельному Дому, не может сообщить оному прав, принадлежащих Членам Императорской фамилии». Чем владеет или над чем царствует герцог Парижский?

– Георгий, только в России так трепетно относятся к требованию равнородности, – улыбка Императрицы стала только шире. – Например, мать Леопольда I, великого герцога Бадена, была простой баронессой, и это не мешало ему править Баденом до самой смерти. Уверяю тебя, свадьба с Еленой Орлеанской будет признана всеми Великими Державами, и нисколько не умалит твоих несомненных прав на наследование престола.

Она же даже не притворяется – реально считает, что «признание» сотни‑другой важных иностранцев решит проблему. Да они же первые, если будет нужно – а им «нужно» в какой‑то момент станет очень! – начнут меня «мочить» через СМИ, агентуру и роспуск слухов. Царь‑то не легитимный, на обычной француженке женился! А ну‑ка все на штурм Зимнего!

– Ты влюблен, мой мальчик, и любовь заставляет тебя цепляться за древний закон, – заявила Дагмара.

– Я понимаю, что цесаревич, как и царь, не принадлежит сам себе, – отзеркалил я мамину улыбку. – И понимаю, что брак с Еленою продиктован политическими соображениями. Однако эти соображения – иллюзия. Бурбоны, Бонапарты и прочие могут сколько угодно заявлять свои претензии на престол, но, кроме шума в газетах, это ни к чему не приводит и не приведет. Сейчас французам выгоден союз с Россией, но там ведь правят торгаши, банкиры, заводчики и прочая шушера. Пока им это выгодно – они будут носить Елену на руках и расписываться в верноподданических чувствах. Как только выгода исчезнет – исчезнет и хорошее отношение. Кроме того, отец Елены – ревностный католик. Если он расстроил ее помолвку с английским принцем из‑за нежелания видеть дочь англиканкой, почему вы уверены, что он позволит ей принять православие?

– Не сравнивай это ужасное англиканство с нашей верой, – поморщилась Императрица. – Англия и Франция опутаны коконом многовековых противоречий и обид. Граф всего лишь нашел возможность щелкнуть по носу англичан.

– После чего англичане спокойно продолжили вести дела с Францией, – откинулся я на стуле. – Потому что «щелчок» от гражданского лица Луи‑Филиппа Альбера Орлеанского ничем, кроме пустого шума, не отличается от «щелчка» от условного крестьянина Жака.

Поскучнев, Дагмара расстроенным тоном заметила:

– Георгий, приравнивать славного потомка рода Бурбонов к простолюдину – совершенно неприлично. Любовь к Маргарите ослепила тебя, и, покуда ты не зашел еще дальше, преподав своим младшим сестрам и брату урок плохих манер, я прошу тебя оставить эту тему.

Манипуляторша хренова! Мне‑то нормально, но реакцию настоящего Георгия можно отследить по поведению младших Романовых – все трое, включая Олю, которая просто радовалась пироженке и никого не трогала, неуютно поежились и сделали виноватые мордашки. Воспитанный ребенок – да почти любой ребенок! – очень не любит расстраивать маму. Подыгрывать нельзя – будет так делать и дальше, убегая от нормальных, конструктивных разговоров, большим поклонником которых я являюсь.

– Вы правы, мама – эта тема слишком сложна, чтобы портить ею обед, – улыбнулся я. – Я бы хотел произвести Андрея Андреевича в обер‑гофмейстеры.

Ксюша, Миша и даже Оля почему‑то удивленно уставились на меня.

– Очень хорошо, что ты сам заговорил об этом, Георгий, – сменив гнев на милость, одобрила Дагмара. – Андрей Андреевич – образец преданности, усердия и благонравия. С тех пор, как я поручила ему заботу о тебе шестнадцать лет назад, у меня не было ни малейшего повода об этом пожалеть. Однако я просто обязана напомнить тебе, что каким бы замечательным во всех отношениях человеком не был твой камердинер, службы в Министерстве двора он не нес, и не обладает необходимым для чина обер‑гофмейстера опытом. Мы могли бы поговорить с Илларионом Ивановичем, нашим министром двора, о синекуре для обер‑гофмейстера Андреича, – усмехнулась, радуясь возможности поучить меня уму‑разуму и перешла на шутливый тон. – Но, будучи разумною и, смею надеяться, исправною супругою русского Императора, я не стану так поступать. Занимаемые обер‑гофмейстерами должности крайне важны для Империи. С твоего позволения, я подумаю о том, как нам наградить Андрея наилучшим образом.

Табель о рангах слишком сложный! Я учил только гражданские и военные чины, а придворные окинул взглядом и решил, что мне хватит! Краснеющее лицо в этой ситуации – стыдно, что так нелепо подставился – в принципе идет на пользу, потому что Императрица выглядит очень довольной.

– Спасибо за урок и помощь, мама, – вполне честно поблагодарил я. – Миша, поможешь мне повторить придворные чины из Табели о рангах?

– Помогу, – тут же согласился младший брат.

– Я тоже помогу, – влезла Ксюша.

– Я тоже помогу! Я знаю Табель о рангах и выучила всех наших фрейлин по именам! – не выдержала Оля.

– Какая блестящая память! – похвалил ее я. – Боюсь, мне их не запомнить никогда.

– Я не закончила, – одернула нас Дагмара.

Дисциплина восстановилась.

– Георгий, ты платишь слугам слишком большое жалование, – выкатила мама претензию.

– Уже нет, – улыбнулся я. – Вчера перед сном я поговорил с Андреичем и велел ему снизить жалования до общепринятого для слуг цесаревича уровня. Будем считать, что это было надбавкою за долгую разлуку с родными и друзьями.

Ну погорячился с окладом, а сразу же пересматривать – это потеря лица. Пусть будет типа «командировочные», мужики неплохие кубышки накопить успели. Не рады, конечно, но понимают, что разница в жаловании моих и остальных слуг вызовет недовольство и зависть.

– Правильно, – благожелательно кивнула Императрица. – Я понимаю, что ты хочешь показать этим людям свое расположение, но, если бы слухи об их жалованиях разошлись, многие заслуженные, не один десяток лет доказывавшие свою преданность Империи и вверенному их рукам делу люди попросту подали бы в отставку. Петя, считаешь ли ты справедливым свое нынешнее жалование? – обратилась она к стоящему у стены с салфеткой на руке лакею.

– Каждый день бога за долю мне уготованную благодарю, Ваше Императорское Величество! – поклонился он.

– А ежели бы тебе в месяц две с половиною тысячи жалование положили?

Вызвав у меня подозрения в оговоренности такой реакции, Петя упал на колени, протянув руки к Императрице:

– Матушка‑государыня, не губите! Да меня господа Их Высокопревосходительства за такие деньжищи не простят!

– Встань, Петя, – велела ему Дагмара. – Это был всего лишь вопрос.

– Виноват! – подскочив, поклонился Петр и снова «слился» со стеной.

Время идет, психика адаптируется – вокруг меня все время столько народу, что не только вышколенные быть незаметными слуги, но и люди с вот‑такенными бакенбардами да погонами воспринимаются как элемент декора. Что ж, даже если сценка срежиссирована мамой, суть ясна, тем более что уровень зарплат я понял уже давно, и держался только ради гребаного «лица».

Ну не может правящая или готовящаяся таковой стать персона себе позволить быстро менять решения. Нужно создавать впечатление обдумывающего все на сто шагов вперед, взвесившего все «за» и «против», крайне продуманного и уверенного в себе человека.

– Теперь нам нужно обсудить трех других твоих приближенных, – продолжила Дагмара отрабатывать свою мысленную «повестку». – Остап Пилинога! – хихикнула, дети рассмеялись. – Уверена, мы не раз будем иметь удовольствие наблюдать, как забавно с фамилией твоего секретаря будут пытаться совладать иностранцы.

Посмеялся со всеми и я – вправду забавно, Зихао Фэн, например, не справляется. Императрица с довольной улыбкой продолжила:

– На прошлой неделе я нанесла визит в Смольный, где имела удовольствие познакомиться с Татьяной Федоровной и Надей – матушкой и сестрой Остапа. Они произвели на меня хорошее впечатление. Оля, как зовут ту простоватую девчушку с веснушками, которая заведует моим набором для вышивки? – проверила знания дочери на прочность.

– Еленою, мама, – отозвалась Оля.

– Спасибо, – наградила ее улыбкой Дагмара и вернулась к делу. – Елена в скором времени выйдет замуж и покинет Двор. Полагаю, Надя станет достойной заменой.

– Спасибо, – поблагодарил я.

Раз! – и Остап уже не мой, а общий. Я в дополнение немного попадаю в мамины моральные должники – невелика милость, конечно, но все равно Дагмаре полезно.

– Остапа нужно учить, Георгий, – продолжила она.

Не мытьём, так катаньем кого надо подсунет.

– Нужно, – согласился я. – Поможете подобрать ему наставников?

– Уже, – «обрадовала» она меня. – Теперь китаец. Как его зовут?

– Зихао Фэн. Учитель конфуцианства, китайского языка и копилка непонятных, но солидно звучащих цитат.

– Это как? – заинтересовался Миша.

– Я тебе потом расскажу, – пообещал я.

– Этот китаец – шпион, – заявила Дагмара.

– Я знаю, – улыбнулся я.

– Если знаешь, значит все в порядке, – неожиданно кивнула Императрица. – Азиаты, – вздохнула. – То слона подарят, то шпиона.

Посмеялись, и я сработал на опережение:

– Кирил мне нужен, чтобы добывать деньги на развитие моих задумок, не трогая государственной казны.

Например, прямо сейчас Кирил тратит два миллиона на выкуп подешевевших в среднем больше чем на треть российских ценных бумаг. Цинично, но хорошо, что Романовы не спешат сообщать народу подробности случившегося с Александром. Тревожные слухи, как оказалось, неплохо так «шатают» биржу, а значит после официальных объявлений о том, что царь жив и показа его народу можно смело ожидать хорошего повышения стоимости «портфеля».

– Я бы хотела подробнее узнать о твоих задумках, – попросила Императрица.

– В моих апартаментах несколько больших ящиков с ними, – улыбнулся я.

– Но не сегодня, – смалодушничала Дагмара. – Тебе нужно немного отдохнуть, Георгий, – перевела стрелки на меня. – Ты проделал длинный и тяжелый путь.

– Сегодня можно отдохнуть, – согласился я. – Но в ближайшие дни у меня будет много гостей.

– Например? – поинтересовалась Дагмара.

– Первым прибудет Дмитрий Иванович Менделеев, – ограничился я обозначением примерного уровня людей, которым направил приглашения при помощи Ксюши до того, как в недрах дворца смогли отыскать анатомический атлас.

Императрице хватило, и, пока она не докопалась еще до чего‑нибудь, я предложил Мише:

– Поехали выберем тебе собаку?

Я же обещал подарить «мужскую».

Глава 6

Ее Императорское Величество тут же перехватила инициативу:

– Нет нужды ехать в Петербург, тамошние дворняги все равно недостойны Миши! Едемте в Егерскую слободу!

Жестом отправив лакея передать приказ готовить выезд, она поднялась из‑за стола, попросив маленького князя:

– Миша, я уверена, что тебе хватит такта не выбрать белую лайку.

Андреич рассказывал и об этом – был у Александра любимец, Камчаткой звали. В том самом крушении поезда он погибл.

– Камчатка был один, и другого не будет, – проявил маленький князь понимание. – Я хочу меделяна.

Это еще кто? Борзых – знаю, овчарок да лаек – знаю, меделяна – не знаю. Ладно, посмотрим.

– Братец, только у тебя не будет собаки, – заметила Ксюша.

– Дипломатия! – многозначительно надул я щеки. – Если я заведу собаку, у кайзера Вилли не останется возможности подарить мне немецкую овчарку. Вдруг от отчаяния он подарит мне какую‑нибудь ненужную чушь вроде слона или шпиона?

Младшие рассмеялись, Императрица поморщилась и выразила Высочайшую волю:

– Выезд через полтора часа.

Мы разошлись по покоям, я отказался от предложенного гардеробщиком охотничьего наряда, выбрав совершенно штатский костюм. Переодевшись, занялся неразобранным кусочком почты – письма от кайзера и Марго с переходом к занятию анатомией помешали это сделать до обеда.

Так… ерунда… бесполезное… это прочитаю перед сном, это даже открывать не буду – отдам секретарям для составления отписок. А это… Зажмурившись, я потряс головой и снова посмотрел на имя отправителя. Не изменилось: граф Лев Николаевич Толстой! Открываем, быстро, решительно!

Какой невероятный, достойный самого опытного в мире врача, изумительно неразборчивый почерк! Я эту клинопись, при всем уважении к живому и от чистого сердца любимого мною в литературном смысле классику, ни в жизнь не разберу!

– Семен, прочитай искаженные литературной гениальностью строки! – с внутренним трепетом попросил я камердинера.

Камердинер с уважительным поклоном принял письмо, посмотрел в него, покраснел, обильно пропотел и смущенно признался:

– Виноват, Георгий Александрович. Не могу разобрать.

Хохотнув, я велел ему найти того, кто сможет разобрать бесценные строки – письмо же непременно будет отдано биографам великого классика, как только таковые в нашем государстве заведутся. А чтобы что‑то «завелось», у этого чего‑то должна быть кормовая база.

Вооружившись пером и листом гербовой бумаги, я набросал заказ на биографические книги типа серии «Жизнь замечательных людей». Набросанного на скорую руку списка имен на первое время хватит. Романовых упоминать не стал специально – про нас уж как‑нибудь сами напишут, за такое ведь можно и чин отхватить, но я гонорары и тиражи оплачивать не стану. Почесав в затылке, ухмыльнулся и добавил «бомбу» – издадим в серии «Житие протопопа Аввакума», добавив комментарии (чисто исторические, без ухода в богословие) и биографию легендарного попа.

Ермак, Дежнёв, Дубенский – покорителей Сибири в свете моей поездки по ней обделять нельзя, получат по книжке. Емелька Пугачев, даром что враг государства Российского, тоже удостоится звания «замечательного человека» – в книге о нем следует напирать на последствия Пугачевщины для простых людей – пришла шобла, отобрала еду, убила да изнасиловала кого захотела и пошла дальше. Оно вам надо, мужики? Социалисты именно такого будущего нашей стране и хотят!

Жуковский, Пушкин, Лермонтов, Лесков, Салтыков‑Щедрин, Достоевский, Мусоргский, Гоголь, Карамзин – последний своей «историей» место заслужил в полной мере. В отдельный том «сложим» авторов одного, зато сразу же ставшего культовым, произведения: Грибоедов, Фонвизин, Ершов и его «Конек‑Горбунок».

За науку будут отдуваться конечно же Ломоносов с Менделеевым. Кулибина я бы добавил, но очень много там будет гениальных изобретений и находок, которые не были претворены в жизнь. Частично – по совершенно объективным причинам. Частично – из самодурства высоких покровителей, которые хотели от Кулибина фейерверк, а не протезы ноги. В общем – пока не стоит, потому что у читателя сложится впечатление, будто царская власть гнобит науку. И вообще книга о нем уже есть – у какого‑то из губернаторов видел, «Жизнь русского механика Кулибина и его изобретения».

Менделеев заодно выступит «бомбой» – удостоившись книги при жизни, он подаст пример другим живым в эти и будущие времена ученым: старайтесь, господа, и попадете в «ЖЗЛ» на радость благодарным потомкам.

Ну и конечно же нельзя в пронизанной снизу доверху военным духом стране обойтись без книжек про армию и флот! Александр Невский, Дмитрий Донской, Суворов, Ушаков, Багратион, отдельная книжка про Минина, Пожарского и Смуту, и восстанавливающий историческую справедливость «двуединый» том с названием: «Как Барклай де Толли и Кутузов француза били». Забыли благодарные потомки Барклая – он же автор той самой стратегии, которую реализовал Кутузов, по итогу слупив всю историческую славу. Так, нужен кто‑то по менее заметному, но крайне важному, Кавказскому направлению. Ну конечно же Ермолов!

Велика и необъятна родная история! «Замечательным» ее акторам несть числа! В кабинете что‑то грохнуло, лакей Ваня побежал посмотреть и быстро вернулся:

– Книга плохо стояла, Ваше Высочество, сквозняком‑с с полки сдуло.

Хе, а не ЗНАК ли это?

– Какая?

– Виноват, не помню имени. Паевской А.Н., «Виктор Гюго: его жизнь и литературная деятельность».

Та‑а‑к…

– Неси.

Глянув на книжку, я мысленно перекрестился, ибо она была как раз из серии «Жизнь замечательных людей», датирована прошлым годом, тираж – 8100 экземпляров. Почти подставился! Спасибо, Господи, за знаки такие, что даже такой темный и духовно слепой человек как я их без труда разглядит! Полистав, нашел «куратора» серии – Флорентия Федоровича Павленкова и тут же написал ему приглашение на ужин в следующий понедельник – быстрее не получится, всё занято. Внесем коррективы в дальнейшие планы, отодвинув иностранцев в угоду соотечественникам. Тиражи меня тоже не устраивают, подниму тысяч до двадцати хотя бы – чтобы в каждой библиотеке по экземпляру было, да еще и охочим людям на продажу останется. А я‑то думал «ЖЗЛ» уже советское детище! На ходу хитрые хроноаборигены подметки режут!

Камердинер Семен совсем не удивил, притащив для чтения письма не абы кого, а пожилую статс‑даму Анну Дмитриевну Строганову – если бы он ее не представил, я бы, понятное дело, ее имени бы и не узнал. Высочайшая матушка снова демонстрирует свою всеобъемлющую придворную мощь – Анна Дмитриевна сразу после чтения письма конечно же побежит к ней с докладом. Лишенные иголок, основанные исключительно на желании помочь, мягкие и добрые «ежовые рукавицы» гораздо эффективнее каноничных, основанных на самодурстве и биении непослушных палкою. Императрица просто хочет помочь сыночку унаследовать Престол и распорядиться им как должно – а «должно» так, как считает Мария Федоровна.

Строганов… Фамилия знакомая, но фамилии князей да видных дворян в памяти вообще хорошо откладываются – даже мое поколение от истории сбежать не может, а все эти люди в ней есть. Не факт, что прямо «эти», возможны и однофамильцы. Потом у матушки узнаю, чем Анна Дмитриевна заслужила честь числиться статс‑дамой, а пока отвешиваем пару обязательных дежурных комплиментов и сажаем рядом с собою на диван, демонстрируя расположение – с меня не убудет, но мне зачтется.

Много про Льва Николаевича анекдотов есть, и немалая их часть обыгрывает объем «Войны и мира». Я с легкостью вспомню книги объемом побольше – порою в десятки раз больше! – но их в школах десятилетиями не проходили, а потому огребать за экстремально крупную жанровую форму за всех пришлось Толстому. Я на осиливших только краткое содержание – а порою и до него не добравшихся – одноклассников и одноклассниц смотрел с удивлением, а учительница литературы не менее удивленно смотрела на меня – я единственный в классе не только прочитал «ВиМ» целиком, но еще и получил от процесса огромное удовольствие.

Словом – письмо от Льва Николаевича было очень длинным. Не умеют люди в этом времени низводить письма до утилитарного назначения. И о погоде классик рассказал, и о положении дел в своем имении – посевная закончилась совсем недавно, а значит сам бог велел ее обсудить! – и о своем отношении к паевым аграрным обществам – я о них много в интервью говорил, и это дало графу повод обвинить меня в желании торговать землицею – она же непосредственно Господу принадлежит. Но этим его претензии ко мне ограничились, сменившись осторожной надеждою – Толстой прибавке в виде новой губернии радовался, но еще сильнее его порадовала «бескровность» приобретений. Понравился и Сибирий – в простоте его получения Толстой, будучи бывалым адептом той самой «простоты», видел божий промысел. Ну а моя «разборка» с Лениным вселила в Льва Николаевича надежду, что я, в отличие от Александра III, знаю толк в «непротивлении злу». Жаль расстраивать классика, но он видит то, что хочет увидеть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.