Павел Смолин
Главная роль

Глава 1

Последний день во Владивостоке пролетел как один миг – багаж, билеты, отправка по почте части вещей: в этот раз в Москву я уезжаю навсегда. В последний раз посмотрев в висящее в прихожей старое зеркало – часть мебели была продана вместе с бабушкиной квартирой – я довольно улыбнулся своему отражению. Вылитый Георгий Александрович Романов. Именно это сходство и стало причиной головокружительных карьерных перспектив.

Ещё в седьмом классе я, как, впрочем, и все, начал снимать видео и выкладывать его в интернет. К старшим классам получил первые десять тысяч подписчиков – таким похвастаться уже могут далеко не все. Поступив в Дальневосточный университет, на цифровую геологию и геологоразведку – выбор был сделан за меня, потому что родители в этом университете работают доцентами, вот и помогли – я очень правильно решил придать своим блогам научно‑популярную направленность. В отличие от унылых школьных уроков, научпоп молодежь поглощает охотно и в больших количествах. К третьему курсу я настолько раскрутился, что начал получать хороший доход, который я кропотливо копил и два месяца назад «ухнул» на покупку «однушки» в Москве. Набрать подписчиков помогли многочисленные студенческие и личные поездки по Азии – Хоккайдо, Сеул, Тайланд, Вьетнам, Индонезия, Китай, Камбоджа.

А вот детство у меня было очень загруженным – близость к Азии натолкнула родителей на мысль заставить меня выучить японский, а общее положение дел в стране и мире обрекло меня еще и на английский. Два языка в поездках сильно пригодились!

Примерно тогда же, благодаря блогу и смазливой мордахе, на меня и вышел агент. До сих пор вспоминаю, как летали с мамой в столицу на пробы – «куда же я свою единственную кровиночку отпущу?» – и жили в хостеле.

Четыре года назад я начинал с полутора тысяч рублей за эпизод, то уже два года назад мой агент выбил мне аж сорок восемь тысяч рублей за сьёмочный день. Меньше, чем приносит блог, но для «второстепенного» новичка очень хорошо. Правда, пришлось перевестись на заочку, но нефтяником мне теперь все равно не стать.

Полгода назад мой агент вызвал меня в Москву на пробы, куда пришлось летать ещё девять раз. Я ни на что особо не надеялся. Это для родного города я своего рода звезда, а для режиссера Клима Шипенко с его госбюджетным сериалом о молодости Николая II я всего лишь один из претендентов. Ближе к финальной стадии отборов мне даже пришлось подставить конкурента – он имел неосторожность отправить моей хорошей подруге фотографии, которые недостойны претендента на роль царёва брата, а те – как неудачно! – внезапно разлетелись по интернету, и бедолагу выгнали с позором. Мир большого кино жесток, и я себя виноватым не чувствую – он же сам виноват, что подставился.

Моя роль совсем не главная – Георгию придется умереть в седьмой серии – но довольно заметная. В своем таланте я уверен – стоит один раз засветиться в стоящем проекте, и долгие годы работы над собой наконец‑то принесут заслуженные дары в виде всероссийской славы.

Раздался звонок в дверь. Пора! Подхватив рюкзак, я открыл и поздоровался с грустным сорокалетним лысым мужиком, который теперь будет жить здесь:

– Привет.

– Здорово, – буркнул он, пожав мне руку.

Документы подписаны, деньги мною получены, поэтому без долгой раскачки отдал мужику ключи:

– С новосельем.

– Угу, – без малейшей радости кивнул он. – Счастливого пути.

– Угу, – ответил я ему тем же и вышел на лестничную площадку.

Не обижаюсь – у мужика за плечами долгий и болезненный развод, я бы тоже на его месте грустил.

Выбравшись из подъезда в теплый, пахнущий тополями и цветами клумб вечер, я подошел к такси, забрался внутрь и назвал адрес. Глядя на проносящиеся за окном улицы, я вспоминал прожитые здесь годы. Квартира мне досталась в наследство от бабушки – она умерла полгода назад.

Проезжая мимо родительского дома, вспомнил скомканное прощание с матерью. Она мной гордится, но всё равно считает, что лучше бы для меня остаться во Владике. Летал же я на сьёмки раньше? С моим свободным японским и английским мог отлично устроится и здесь – в жилом комплексе «Столетие» Первореченского можно было новенькую четырехкомнатную квартиру вместо московской «однушки» взять – но никто не понимает, что я здесь задыхаюсь.

Последнее, что осталось сделать перед отъездом – как следует нажраться с друзьями.

C Серегой и Ильей мы выросли в одном дворе, потом учились в одной школе, а когда выбор профессии разделил нашу троицу по разным ВУЗам, тусовались вместе каждые выходные. С ними мне расставаться грустно, но я же буду время от времени летать сюда, а они – ко мне. Нужно уметь расставлять приоритеты – когда на кону звездное будущее, чем‑то приходится жертвовать. Пацаны меня понимают, на то они и друзья.

Набрав номер на домофоне, дождался писка и поднялся на восьмой этаж. Дверь была открыта, играла музыка в проеме стоял тощий высокий Серега в своих толстенных очках – очень сочетаются с его статусом аспиранта‑химика.

– Здорова, звезда! – поприветствовал он меня.

– Здорова, гений! – не остался в долгу я.

Пожали руки, прошли в прихожую. Из кухни выглянул низкорослый, улыбчивый крепыш с кудрявой русой бородой и такой же прической. Он у нас историк, специализируется на поздних этапах Российской Империи, вот и отрастил «для антуража».

Может показаться, что я в этой компании самый тупой, но это только потому, что мне наукой заниматься не нужно – меня «любит камера», и скоро об этом узнает вся страна. Разговоры умников‑друзей, тем не менее, я слушаю много лет, так что по знанию истории Империи и естественным наукам могу заткнуть за пояс многих. Бесполезно, но очень интересно – особенно когда Серега и Илья начинали «скрещивать» одно и другое, фантазируя о том, как бы изменилась история родной страны. Илья даже книги такие читает – называется «альтернативная история».

Вечер пролетел удручающе быстро, но весело – как и всегда, когда мы собираемся вместе. Обнявшись с покачивающимися от выпитого друзьями, пообещали друг другу «не теряться», я тщетно попытался завязать шнурки, забил и на плохо слушающихся ногах вышел из квартиры. Добравшись до лифта, ткнул кнопку, вдел наушники в уши и достал телефон. Пока я выбирал песню, двери лифта открылись, и я шагнул внутрь. Оглушенный алкоголем организм ощутил неладное, и я успел посмотреть вниз – на с пугающей скоростью приближающееся бетонное дно шахты. А где лиф?..

* * *

Пустота и безвременье приняли меня в свою уютную тьму, смыв страхи, сомнения и сожаления, и я был за это благодарен. Но когда «очищение» добралось до самого моего естества, начав «смывать» амбиции, эгоцентризм и надежды на звёздный статус, я начал сопротивляться. На темном покрывале Пустоты зажглись звезды, и я услышал ничего с человеческими не имеющие, словно лишенный эмоций и привычных интонаций, голоса.

«Этот не готов».

«Совсем не готов».

«Последние годы таких становится все больше».

«Правила – для всех».

«Веер миров примет всех».

«Посмертный дар».

«Чего ты хочешь больше всего»?

Последний вопрос был адресован мне, и расслабившийся в небытие я ляпнул первое, что пришло в голову:

– Здоровья.

«Да будет так».

В следующую секунду в глаза ударил яркий свет, я жадно втянул воздух и закашлялся.

– Ваше высочество! – раздался голос слева от меня.

Что?

Повернувшись, я увидел бородатого дядьку в дорого выглядящем сюртуке с торчащим из нагрудного кармана платочком и свисающей из кармана бокового золотой цепочкой. Ясно – я неведомым образом отключился, а пришел в себя уже на съемках сериала. Меня прошиб холодный пот – не успел выучить текст и даже не представляю, какую именно сцену играть! Быстро осмотрел обстановку одними глазами: деревянный пол покрыт ковром, у иллюминатора стоит украшенный резьбой и покрытый сукном лакированный письменный стол со стулом на гнутых ножках, у левой стены – ряд шкафов, у правой – обтянутый кожей диванчик. Неплохо декораторы постарались – прямо веет концом XIX века.

Все ясно – мы снимаем сцену в каюте Георгия. Корабельный сегмент сюжета в сериале один – Восточное путешествие Николая II. Мой герой начинает его вместе с братом и греческим принцем Георгом I, но в середине пути, в Бомбее, ловит приступ туберкулеза и пропадает из кадра до конца сюжетной арки. Я сейчас болен, но очень хочу продолжить такое увлекательное путешествие. Импровизируем – вдруг режиссер «подмахнет»? Импровизации хорошо сказываются на карьере и попадают в раздел «интересные факты» на киносайтах, косвенно прибавляя популярности импровизатору. Что‑то я камер не вижу, куда крупный план давать? Ладно, это уже заботы оператора:

– Доктор, неужели ничего нельзя сделать?

– Ваше Высочество, вы пришли в себя! – изобразил на лице величайшую радость бородач.

Ясно – я был очень тяжело болен, а сцена призвана вселить зрителю ложную надежду на то, что Георгий продолжит украшать сериал до самого конца. Подыгрываем!

– Господь услышал мои молитвы! – нарочито‑хриплым голосом провозгласил я и бодро вскочил на ноги.

Ноги почему‑то оказались короче, чем я привык. Потеряв равновесие, я с недоумением смотрел на приближающуюся к моей голове позолоченную «шишку» на изголовье кровати, от растерянности даже не пытаясь помешать телу падать. Приложившись о «шишку» виском, я вырубился.

Из забыться меня вырвали голоса:

– Височная кость Его Высочества цела, Ваше Императорское Высочество. Гематома странным образом исчезла у меня на глазах – видите, ни следочка. Легочная хрипота пропала, и я должен признаться – мы не знаем, что именно стало причиной исцеления Его Высочества. Предположу, что Ее Императорское Величество была права в своем предположении о благом воздействии морского воздуха на здоровье Его Величества. Если на то будет ваша воля, Ваше Императорское Высочество, я могу собрать консилиум, но прекрасное здоровье Его Высочества очевидно.

– В консилиуме нет нужды, – с хорошо читаемой радостью ответил ему незнакомый, приятный мужской баритон. – Благодарю вас, Владимир Ясонович.

– Рад стараться, Ваше Императорское Высочество! – тихо, чтобы не беспокоить больного меня, отозвался доктор.

Это же сам Николай! То есть исполнитель главной роли, Женька Харитонов. Не мешаем – он у нас большой талант, может и затаить.

– Но как же вы позволили ему так ужасно упасть? – пожурил «Николай».

– Мне нет прощения, Ваше Императорское Высочество, – покаялся собеседник.

Мне нужно лежать «бездыханным» до конца сцены или порадовать коллег сценарным пробуждением? Да как я умудрился пропустить подготовки к съемкам и читки?!! А кровать‑то подо мной качается – продюсер расщедрился на настоящий корабль и натурные съемки?

– Сделайте так, чтобы Жоржи больше не падал, – приказал Николай. – Я должен помолиться. Как только Георгий придет в сознание, отправьте посыльного в часовню.

Хлопнула дверь, и я ощутил, как чья‑то рука щупает мой пульс. Осторожно приоткрыв глаза, я увидел того же мужика с полуседой от старости бородой, что и в прошлый раз. Помимо него, у кровати нашлась пара мужиков помоложе.

– Вы очнулись! – обрадовался доктор. – Федор, немедленно доложи Его Высочеству.

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие, – козырнул мужик слева от кровати и выбежал из каюты.

Что‑то здесь не так! Камер нет, обстановка избыточно‑аутентичная, а корабль – вон за иллюминатором водная гладь до самого горизонта – бюджетом не предусматривался. Вызывает сомнение и актуальность снимаемой сейчас сцены для сериала – она скучная, а показывать во время борьбы Георгия с болезнью должны Николая: на корабле есть часовня, и он в ней пару минут экранного времени молится под флешбеки о нашем с ним радостном детстве. И голова не болит – а я ведь приложился нешуточно, и прекрасно это помню. Да вообще ничего не болит! Чуть более смутно помню падение в шахту лифта и… Небытие! И Голоса! В душе поднялась тревога, в голове поселилась растерянность. Что происходит?

– Какой дубль? – спросил я успевшего сунуть в ухо слушательную трубку и прислонившего противоположный конец к моей непривычно волосатой и бледной груди доктора.

Выпрямившись и убрав трубку, он ответил:

– Не беспокойтесь, Ваше Высочество. Болезнь отступила, но я настоятельно рекомендую вам не вставать – вы сильно ударились головой.

Не выходит из образа! Но так дальше нельзя – да, получу втык от режиссера, но это – лучше, чем продолжать играть непонятно что.

– Я забыл реплики, – признался я. – Можно мне минут пять сценарий повторить?

Доктор пошевелил усами и выставил передо мной палец:

– Ваше Высочество, прошу вас – последите за пальцем одними глазами.

Я последил. Нет, это уже не импровизация – слома «четвертой стены» в моем исполнении концепция сериала не подразумевает.

– Мы плывем? – спросил я.

Убрав палец и удовлетворенно кивнув, доктор ответил:

– «Память Азова» идет в порт Бомбея.

– А… – нервно облизав губы, я сглотнул ком в горле. – А какой сейчас год?

– Вы ничего не помните, Ваше Высочество? – напрягся доктор.

Накатило раздражение, и я неожиданно для самого себя сорвался на командный тон:

– Отвечайте!

– Одна тысяча восемьсот девяносто первый от Рождества Христова, – с поклоном ответил бородач.

Какой кошмар!

– Выйди из образа‑то, – жалобно попросил я.

– Ваше Высочество, вам нужно отдохнуть, – с доброй улыбкой принялся успокаивать меня доктор. – Болезнь была тяжелой, и удар головой о кровать, предположительно, привел к сотрясению мозга. Ваша память обязательно вернется.

Закрыв глаза, я принялся размышлять. Очень, очень, очень хочется списать происходящее на нестандартную манеру съемок или банальный сон, но, учитывая все случившееся – от шахты лифта до сего момента – цепляться за отговорки бессмысленно. Я, словно в любимых книгах Ильи, «попал». Попал в цесаревича, которого должен был играть в сериале! Но… зачем? Я никогда в потусторонние силы не верил, но теперь… Может Бог действительно есть, а в «небытие» я слышал, например, ангелов. Что мне теперь делать? Жить в эти времена может захотеть только полный безумец – всюду смерть, наука в зачаточном состоянии, а впереди…

Из закрытых глаз потекли слезы. Это – не для меня! Я никогда не хотел строить политической карьеры! Я ничего не знаю о государственном управлении! Пожалуйста, неведомые силы, отправьте меня обратно!

Дверь хлопнула, я услышал шаги и уже знакомый голос:

– Жоржи, как ты?

Отстаньте от меня.

– Жоржи, Господь услышал наши молитвы! До чего же я рад, что ты поправился!

Меня схватили за руку. Не отстанешь, да?

– Жоржи, не волнуйся – доктор Алышевский обязательно поставит тебя на ноги!

Когда пути назад нет, остается только одно – смириться и жить дальше. Если я «попал» сюда, значит у Бога (каким бы он ни был) на меня есть планы. Понять их несложно даже не самому умному мне – мы ведь в богоспасаемой стране живем, а значит от меня ждут вполне конкретных действий, сто раз описанных в любимых Илюхиных книжках. Вот только я‑то их не читал! Подумаю об этом потом, а пока нужно открыть глаза и встретить реальность лицом к лицу, как и положено мужику.

Открыв глаза, я осмотрел улыбающееся сквозь слезы бородатое, знакомое, наверное, всем лицо и на всякий случай уточнил:

– Царь?

Николай улыбнулся шире:

– Цесаревич. Царь – наш любезный папа.

Александр III еще жив и на троне. Точно, он же умрет в 94 году – при отсутствующем монархе никто бы не отправил цесаревича в путешествие.

– Никки? – попробовал я обратиться по‑родственному.

– Никки! – радостно закивал Николай. – О, Жоржи, я так боялся потерять тебя! Прости меня за ту неуместную шалость! Если бы я знал… – он отвел глаза и закусил губу.

Что ж, сходится – Николай семью любил гораздо больше непосредственных должностных обязанностей.

– А что случилось? – спросил я.

– Ты не помнишь? – в его глазах мелькнул испуг.

– Не помню, – признался я.

Лучше признаться сразу – не во всем, конечно, но травма головы дает отличную возможность списать странности в поведении «нового» Георгия на амнезию. Не станут же меня из‑за нее «выписывать» из царской семьи или, например, обвинять в заражении бесами? Российская Империя – страна очень православная, но после посещения церкви и плескания в меня святой водичкой «хворь» сочтут биологической и отдадут на откуп докторам. Все‑таки не семнадцатое столетие на дворе, а рубеж Новейших веков.

– Я хочу остаться с братом наедине, – проявил Николай командный тон.

– Ваше Императорское Высочество, Его Высочеству лучше не вставать, – выдал совет доктор, и они с ассистентами покинули каюту.

– Жоржи, что именно ты забыл? – дрожащим голосом спросил цесаревич.

Очень за меня переживает, и это – крайне хорошо. Теперь нужно не растерять его братские чувства, а тем более – постараться не настроить окружающих против себя.

– Я не помню почти ничего, – я заставил слезы бежать с новой силой и с замешанной на стыде скорбной миной на лице отвел глаза от наследника. – Какие‑то смутные картины: мы с тобой бегаем по саду, растем почти в казарме, учимся. Помню, кто я, помню лица родителей, помню, что ты – мой брат Никки. Помню, что мы отправились в путешествие с принцем Георгом. Помню английский язык, но совершенно не помню французского. Многое помню о науках, но не уверен, что смогу хотя бы грамотно писать.

– Жоржи… – Николай рухнул на стул и спрятал лицо в ладонях.

– Какой из меня теперь Великий князь? – изобразил я презрение к самому себе. – Я чувствую себя глупым и никчемным, словно разорившийся уездный помещик!

Николай неожиданно издал смешок, выпрямился, вытер слезы и принялся мягко меня успокаивать, взяв за руку:

– Твоя речь странна, но я узнаю в тебе своего милого брата Жоржи. Едва открыл глаза после тяжелой болезни, и уже нашел в себе силы пошутить.

– Я не шучу, – возразил я. – Я бы не стал шутить о таком! Это – слишком жестокий и опасный розыгрыш!

– Я имел ввиду твои слова о наших уездных помещиках, – виновато улыбнулся Николай. – Я верю тебе, Жоржи. Я слышал о таком – после сильного удара головой люди порою теряют память. Не волнуйся – мы будем молиться, и Господь не оставит нас в своей милости – он исцелил тебя от жесточайшей лихорадки, а значит вернуть тебе память сможет и подавно. Я позову доктора – расскажи ему все без утайки, как мне.

– Спасибо, Никки, – я сжал его ладонь и вымучил улыбку.

– Господь не оставит нас, – повторил он и пошел звать лейб‑медика Алышевского, о котором я читал в интернете, готовясь к роли.

Доктор и Николай пытали меня вопросами больше часа. Итоги для них оказались неутешительными – я помню только некоторых важных политических и исторических деятелей, не помню ни одной рожи из той массы прилипал, которая называется «Двор», забыл французский и датский языки, а русский и английский помню «с изрядными искажениями». Читая Пушкина в наши времена, можно подумать, что язык не больно‑то и поменялся, но дьявол кроется в деталях. Александр Сергеевич творил в «высоком стиле». Так общаются только очень образованные люди, а приди я в условную захолустную деревню и попытайся наладить контакт с крестьянами, сильно сомневаюсь, что мы с ними смогли бы понять друг друга. Ничего – плаванье нам предстоит долгое, и я успею освоить речевые обороты, архаизмы, и по возвращении в Петербург буду готов блистать на балах. За это же время я «верну» хотя бы часть знаний оригинального Георгия – это поможет мне понять, кто здесь есть кто, и с кем лучше дружить, кого остерегаться, а кому не стесняться тыкать сапогом в грязное безродное рыло.

Велев мне отдыхать, Николай решил снова навестить часовню, а доктор настоял на том, чтобы я выпил ложечку вонючей настойки из бутылька с этикеткой «Лауданум». Опиумная гадость подействовала быстро, и, проваливаясь в сон, я внезапно ощутил умиротворение и правильность своего положения.

Если Высшие силы отправили меня сюда, значит сочли достойным. Пришло время сыграть мою главную роль!

Глава 2

Опершись на леера, мы с Николаем стояли на палубе «Памяти Азова» под теплым ветром, любуясь водной гладью и бегущими по синему небу облаками. За нашими спинами персонал корабля добросовестно нес свои обязанности, а мы, как и положено царским детям, прохлаждались.

Броненосный крейсер первого ранга «Память Азова» являл собой прекрасный образчик стыка технологий: обладая нормальным двигателем, корабль для экономии топлива и ресурса может ходить и под парусом. До моего «выздоровления» команде приказано говорить со мной только если я попрошу их об этом сам: утрату Георгием флотских знаний – а он ведь с детства в моряки метил – объяснить будет сложно. Секретность нешуточная – знают только Николай, лейб‑Медик с двумя своими фельдшерами – они его при моем первом пробуждении и сопровождали, греческий принц Георг I и глава нашего путешествия – генерал‑майор свиты князь Барятинский.

Я о кораблях знаю только самые общие вещи. «Леера», например. Или «корма». Или «кок» – корабельный повар. А здесь ведь каждая веревочка и каждая деталь механизмов имеет свое название. Придется брать уроки у моряков – флотом в эти времена, когда впереди маячат годы и десятилетия войн, пренебрегать нельзя. Да ничем пренебрегать нельзя, и за три прошедших с моего пробуждения дня я успел познакомиться с важными спутниками, немного изучить их характеры, улучшить речь и понять ожидаемую, но все равно поразительную вещь: Николаю править Империей неинтересно до зубовного скрежета.

Все мои попытки направить разговоры в области политики, экономики и прочие приличествующие (по моему мнению) монаршим детям темы были пресечены в зародыше. Вместо этого Николай обильно грузил меня семейными воспоминаниями, курьезными случаями и регулярными молитвами в корабельной часовне. Последнее крайне полезно – мне придется посещать кучу служб, благо основные молитвы я запомнил еще до первой смерти: в сериале мы с Николаем регулярно молимся, и одна из сцен использовалась для кастинга.

– Расскажи еще, дорогой Жоржи, – попросил цесаревич.

– Русский купец продал индусам футляр от гитары, убедив их, что это – намордник для слоненка.

Немудреная шутейка вызвала у Николая громогласный хохот. Целый день так – скучным разговорам, от которых зависят судьбы десятков, а порой и сотен миллионов людей, цесаревич предпочитает старую добрую ржаку.

– Ох, Жоржи, твои остроты и раньше приводили всех в восторг, но теперь… – он вытер выступившую слезинку, достал блокнот и записал в него шутку.

Почти все записывает и складывает в специальную «шкатулку с курьезами».

– Графиня N, дама пышных форм, съездила в Индию и осталась довольна, потому что индусы приняли ее за священное животное.

Николай зашелся в очередном приступе смеха.

Высокородный братец чувствует себя виноватым – Георгия в плаванье отправили поправить здоровье – он покашливал и страдал от «лёгочных хрипов». Туберкулеза, или как сейчас говорят – чахотки, ему не ставили: то ли развиться не успел, то ли не догадались. Теперь, понятное дело, чахоточным этому крепкому, подтянутому и вполне удобному телу не быть никогда. Сам принц на судне числится мичманом, но теперь, когда квалификация утрачена, мне выдали больничный до конца поездки. Причиной обострения болезни изначального Георгия стали две вещи: нежелание бывшего хозяина себя беречь и непоседливость Николая – одно наложилось на другое и вылилось в шутливую борьбу, итогом которой стало падение Георгия грудью на лестницу. После падения принц слег в лихорадку, и его должны были вернуть домой.

Сейчас мое здоровье приводит врачей в восторг, а лейб‑медик Владимир Ясонович Алышевский мыслями находится в Петербурге, получает из рук Александра III материальные и нематериальные награды за мое «лечение». Последнее заключалось в основном в обивании всех углов набитыми ватой тряпками.

Когда приплывем домой, поищу ученых и попрошу их сделать поролон.

Неведомые силы на мое машинально ляпнутое «здоровье» отгрузили его полной ложкой. Полагаю, я даже простудиться теперь не смогу, и это – очень хорошо, с нынешним‑то уровнем медицины.

За спиной послышались шаги, и мы обернулись к одетому в костюм толстому мужику с седой бородой. Дмитрий Егорович Шевич, сотрудник дипломатического корпуса, дворянин и внук председателя Комитета министров. Действующий посол в Японии, до которой очень далеко, и я не знаю, чем объяснить его присутствие на корабле – по идее он должен встречать нас в Нагасаки, Илюха много про этого человека рассказывал. В основном – негативное, но не будем забегать вперед: голоса из «небытия» говорили о «веере миров», и мой нынешний мир, несмотря на схожесть, может в деталях отличаться от моего.

– Ваше Императорское Высочество, нам нужно обсудить наше пребывание в Бомбее, – с поклоном заявил посол Николаю.

– Дмитрий Егорович, мы это уже обсуждали, – отмахнулся цесаревич. – Мой дорогой брат болен, и для меня это важнее какой‑то английской колонии.

Такой вот он, братец Никки. Дворяне на балах поди принимают такое поведение за демонстрацию силы: как он этих индусов!

– Прошу меня извинить, Ваше Высочество, – еще раз поклонился Шевич. – Вы совершенно правы – здоровье Его Высочества для нас гораздо важнее.

И дипломат, к очевидному облегчению Николая, оставил нас в покое. Понять Дмитрия Егоровича легко – «прогибать» наследника престола себе дороже, и редкий отечественный чиновник может себе это позволить. Понять Никки сложнее – он, как, впрочем, и почти все нас окружающие шишки, к Азии относится с умиляющим пренебрежением. Российская Империя – один из основных геополитических акторов планеты, обладает могучей армией, приличным флотом, сказочной (по этим временам, так‑то работы в этом направлении непочатый край) экономической мощью, а главное – считается старинной, уважаемой европейской монархией. Тысячелетний юбилей русской государственности в 1862 году отметили.

Азия этих времен представляет собой жалкое зрелище: либо колонии – в этом случае как минимум в крупных городах относительно прилично – либо рыхлые полуфеодальные образования, с которых нечего взять. Времена антиколониальной повестки и всеобщего человеколюбия не наступят еще долго, и исповедуемый Никки и сановниками подход является доминирующим. Плывем к нищим и безобидным дикарям, о чем с такими вообще разговаривать? Самый обычный туризм – вот, чем занимается Николай.

Конкретно с Индией, он, однако, прав – свою «жемчужину» Британская корона держит крепко, демонстративно усадив на трон англичанина в чине вице‑короля, не снизойдя даже до марионеточного индуса.

Большое путешествие цесаревича – это традиция, зародившаяся после «великого посольства» Петра I. Петр из поездки привез знания, специалистов и кучу идей, вылившихся в грандиозные преобразования. Что привезет домой Николай? Коллекцию моих шуток и десяток тонн сувениров?

Лезть крайне не хочется – если я буду слишком активно перетягивать на себя обязанности цесаревича и лезть в политические дела, рискую быть неправильно понятым: уж не метит ли ушибленный «Жоржи» в цари? Не готовит ли он заговора против добродушного братца? Я знаю, к чему приведет правление Николая II, и, как любой нормальный человек, такого будущего своей стране не хочу. Нет, на СССР мне плевать – просто эрзац‑монархия со своей спецификой, но десятки миллионов погибших за две мировые войны и одну гражданскую, массовое бегство ценнейших специалистов за границу, разваленная экономика – это чисто по‑человечески обидно. Мы же хорошие, мы такого не заслужили.

Друг Илюха бы меня точно не понял: такие возможности, а ты спокойно взираешь на происходящее. Трусливый вариант будущего: в 1916 году свалить за кордон с кучей денег и устроиться там. Вариант нормальный: делать все возможное для страны – в этом случае переезжать не придется, и у меня, и у Никки, и у народа все будет нормально. «Нормально» с учетом несовершенства реальности в данном случае – «лучше, чем было там». Вот этот вариант Илюха бы в жизнь и воплощал, а значит и мне нужно танцевать от него. Царские дети изначально богаты, но мне нужно богатеть как можно больше – на «прогрессорство», особенное если учесть повальное воровство, денег нужно не просто много, а непредставимо много. Займусь этим сразу по возвращении в Петербург, а по пути нужно постараться найти интересные коммерческие схемы – что‑то покупать у дикарей и продавать дома с наценкой. Так же нужно осторожно набросать план реформ – с ними Александр III пошлет меня подальше со всей глубиной отцовской любви, но Никки, когда взойдет на трон, может на часть и пойти. Со временем у меня скорее всего получится подмять под себя часть его обязанностей и полномочий: ему же это все нафиг не надо, и, если любимый братец Жоржи настолько глуп, чтобы заниматься государственным строительством, бог ему в помощь.

Ладно, это все потом, а пока наслаждаемся «больничным», привыкаем к новому телу – я был немного выше, но мускулатура у Георгия лучше – учимся общаться с людьми и стараемся как можно больше залезть Николаю в голову: пока что это у меня отлично получается, а значит нужно продолжать. И ни словом, ни жестом не проявлять мою личную жажду самодержавной власти – она проснулась во мне позавчера, и это ощущение крепнет с каждой проведенной рядом с Никки минутой: зачем трон человеку, который его не ценит? Я подойду гораздо лучше – я всегда чувствовал, что способен на большее, и судьба даровала мне шанс это себе доказать. А еще русский царь – это настоящая суперзвезда, фигура мировой величины. Каждое слово царя ловят миллионы людей, по слову царя начинаются войны, царское слово способно вознести счастливчика на самый верх или низвергнуть неудачника на самое дно. Даже слово специальное есть – «опала». Осознает ли это Николай? Полагаю, что да. Нравится ли ему это? Ну конечно же нет – он самый обыкновенный мажор, и спасает его только вбитое до уровня рефлексов воспитание.

Когда греческий принц Георгий меня спас предложением пойти испить чего‑нибудь веселого в апартаментах цесаревича – и это в пост, который мы всем кораблем соблюдаем! – я с облегчением сослался на советы лейб‑медика и вернулся к себе.

На диване обнаружился плачущий, одетый во фрак с накрахмаленной белой манишкой и белые перчатки мужик лет сорока пяти с во‑о‑от такенными банкенбардами, сверкающей в свете иллюминатора лысиной и бритым подбородком под пышными черными усами. Из зеленых глаз по хмурым мимическим морщинам катились слезы, растворясь в густой растительности лица.

– Ты кто? – на всякий случай приготовился бежать я.

Старик издал жалобный всхлип и бухнулся на колени, со страдальческой миной на лице вытянув ко мне руки:

– Георгий Александрович, как же так?

Глубоко философский вопрос поставил меня в тупик. Пока я собирался с мыслями, на звук влетел казак охраны – трижды доверенный и надежный ветеран русско‑турецкой войны. Сориентировавшись, он расслабился и козырнул:

– Виноват, Ваше высочество!

– И в чем же ты виноват, Миша? – уточнил я.

Ему за сороковник, но мне простолюдинам любого возраста «выкать» невместно.

– Не доложил, – виновато потупился он. – Вы Андрея Андреевича завсегда привечаете.

– Понимаю, – кивнул я. – Андрей Андреевич? – повернулся к старику.

– Я! – с надеждой на лице закивал мужик. – Как есть я, Ваше Высочество! Камердинер ваш, пятнадцать лет верою и правдою!

– Не помню, – признался я.

– Ох горюшко‑то какое! – протяжно поделился скорбью он и пополз ко мне на коленях, заламывая руки. – Пятнадцать лет верою и правдою…

Сейчас он будет целовать мои дорогущие сапоги. Это что, слуга мой?

– Соплю‑то прибери! – не выдержал казак. – Ишь, барыня какая сыскалась! Это чего же, Его Императорскому Высочеству каждую вошь помнить?!

Николая «императорским высочеством» называют все, кому он не разрешил обращаться по‑другому. Меня в присутствии Никки зовут просто «высочеством», но, если Николая рядом нет, допускается применять «императорское высочество» и ко мне. Применяют, я полагаю, для демонстрации лояльности и чтобы сделать приятно.

– Ах ты, сукин сын! – прямо на глазах обретая достоинство, ошалело уставился на него Андрей Андреевич. – Ты как, собака, со мной разговариваешь?!

– Прикажете на гауптвахту, Ваше Императорское Высочество? – с молодецким видом обратился ко мне казак.

Нельзя моих слуг оскорблять, значит. Но этот специально «подставился», чтобы Андрей Андреевич не устраивал плач Ярославны, и теперь ждет поощрения или наказания за инициативу.

– Ступай к уряднику, передай ему мою просьбу выдать тебе отдых до завтра и водки, – применил я подсмотренное у Никки поощрение.

– Рад стараться, Ваше Высочество! – щелкнул он каблуками и покинул каюту, не забыв прикрыть за собой дверь.

– Простите, Ваше Высочество! – поняв, на чьей стороне мои симпатии, бухнулся лбом в ковер Андрей Андреевич. – Совсем голову от горя потерял, дурак старый!

– Встань, – приказал я.

Мужик бодро вскочил на ноги.

– Больше голову не теряй, – добавил я. – Туда садись, – указал на диван.

– Слушаюсь, Ваше Высочество! – возрадовался он и выполнил приказ.

Радуется, что в шею не погнали, и то, что я его забыл, уже не так печалит. Оценив его одежду, возраст и то, как он отреагировал на подначку казака, я уселся за стол и спросил:

– Камердинер?

– Как есть камердинер, Ваше Высочество! – подтвердил он. – Андреич! Пятнадцать лет…

– Верою и правдою, – перебил я. – Слышал. Не помню. А ты – помнишь.

Я подошел к столу и начал писать записку Николаю, не очень уверенно расставляя твердые знаки.

– Как есть помню! – поспешил он подтвердить свою полезность и показал рукой себе по колено. – Вот с таких лет…

– А где ты был все это время? – спросил я.

– Слег я, Ваше Высочество, – пригорюнился камердинер. – Как есть от горя слёг. Как лихорадка отпустила, сразу к вам и пришел.

– Как есть пришел, – на автомате добавил я.

– Так, Ваше Высочество, – признал он.

Я свернул записку, припечатал ее углы сургучом и сходил до двери, вручив новому казаку. Повернувшись к камердинеру, процитировал Высочайшего брата:

– Господь не оставил нас.

– Как есть не оставил, – согласился Андрей.

– Рассказывай про пятнадцать лет, – решил я скоротать время до получения разрешения посветить Андреича в «тайну памяти».

Камердинер оживился, поправил усы и начал вещать о том, как маленький Георгий однажды спрятался так, что весь Гатчинский дворец сутки на ушах стоял.

– А кто в старой печке сыскал‑то? Андреич! – приосанился камердинер, закончив рассказ.

Хороший дядька вроде. В дверь постучали, и получивший разрешение войти казак вручил мне ответ от цесаревича.

«Андреич – твой самый преданный слуга, любезный Жоржи. Для нас всех будет лучше, если ты будешь с ним откровенен. С наилучшими пожеланиями, твой верный брат Никки».

Девятнадцатый век, пик могущества эпистолярного жанра, и не писать же ему мне в ответ «ок»?

– Андреич, ты можешь сослужить мне очень полезную службу, – решил я применить мужика правильно. – Здесь, – открыл ящик стола и достал оттуда стопку бумаг и обтянутую кожей книжицу. – Мои письма, мой дневник и прочее. Я их изучил, но многие имена мне ни о чем не говорят. Мне нужно многое вспомнить, и в этом мне поможешь ты.

– Любую службу сослужу, Ваше Высочество! – заверил он и поерзал на диване, демонстрируя нерешительность.

– Говори прямо, – велел я.

– Грешно‑с, – он виновато развел руками. – Великий пост все же. Но больным наш Господь в милости своей допускает…

– Поесть принес? – догадался я, всем телом ощущая оживление.

За прошедшие с моего пробуждения дни я успел полностью разочароваться в кухне: Великий Пост, кушать можно только постное и понемногу, даже «больному» мне. Сегодня, например, Никки, как сильно верующий, в религиозном рвении ограничился куском ржаного сухаря с солью под компот – греческий принц такую диету поддержал – а я впал в грех чревоугодия и полакомился кашей без масла под кислую капусту с теми же ржаными сухарями.

– Как есть принес! – считав, улыбнулся камердинер. – Велите подать?

– Подавай! – я временно отложил бумаги на край стола.

Камердинер сходил до двери и вернулся с лакеем Петькой – я с ним успел заново познакомиться, когда он надраивал каюту до блеска. В руках лакея обнаружился поднос с накрытыми салфеткой приборами и двумя позолоченными мармитами. Завершал композицию графинчик компота – его я пил за обедом и остался доволен.

– Тефтели рыбные, – открыл первую крышку Андреич. – Картофель запеченный, – открыл вторую.

Не так уж и грешно!

– Удружили, братцы! – от всей души похвалил я и принялся за дело.

Хорошо, когда есть по‑настоящему преданные слуги!

Перекусив, я доверил Петьке унести посуду и спросил довольного тем, что принц хорошо покушал Андреича:

– Сколько у меня денег?

– Мимо меня ни копейки не проплывет, Ваше Высочество, – заверил он.

– Сколько? – нахмурился я на него.

Поежившись, мужик ответил:

– Сорок три тысячи девятьсот двадцать четыре рубля и восемьдесят три копейки.

– Это с собой? – предположил я.

Я же не нищий.

– Походная казна, – покивал он.

– А вообще?

– Деньгами – три миллиона семьсот две тысячи сто пять рублей с девятью копеечками.

– Земель много? Доход с них есть?

– Владений у Вашего Высочества много, – подтвердил Андреич. – Доходы велики.

– Насколько велики?

– Всяко год от года бывает, – развел руками камердинер. – Тысяч шестьсот.

С таким стартовым капиталом начинать большие дела одно удовольствие!

– Сколько рублей стоит слон? – спросил я.

– Ваше Высочество, слон… – он опасливо пожевал губами.

– Если я попрошу, слона мне подарят и так, – спас я его от необходимости меня отговаривать. – Но ему в Петербурге будет плохо. Точно! – в голову пришла идея. – Ты можешь достать мне списки товаров, которые мы сможем найти за время путешествия с указанием примерных цен здесь и на те же товары в Петербурге и других наших больших городах?

– Ваше Величество, – в этот раз Андреич справился с собой. – Наследнику заниматься купеческими делами невместно‑с.

– Я – второй в очереди, – откинувшись на стуле, я сложил руки на груди. – Мой дорогой брат Никки, слава Богу, – перекрестился на «красный угол» – крепок здоровьем, а значит я могу заниматься чем хочу, если это пойдет на пользу Империи моего брата. Неси списки.

– Сей же час, Ваше Высочество, – щелкнув каблуками, камердинер покинул каюту.

Прежде чем искать списки, он пойдет жаловаться на меня Николаю – я в этом совершенно уверен.

Глава 3

Великий пост и плаванье шли своим чередом. Я потихоньку обживался и много времени проводил с камердинером, запоминая ближайшее окружение и даваемые Андреичем, как правило лестные – это же сплошь высшая аристократия! – характеристики на них. Познакомился и с полным комплектом личной прислуги, находящейся у камердинера в подчинении и буквально на меня молящейся.

Рейткнехт Юрка – на корабле у него особо обязанностей нет, потому что он отвечает за организацию выезда и лошадей. Когда прибудем на землю, он будет вместо меня орать на рикш и погонщиков слонов, а пока числится «гардеробным помощником». Помогает он гардеробщику Федору, тридцатипятилетнему щуплому мужичку с козлиной бородкой и в пенсне.

Слуги нижнего звена представлены троицей лакеев лет двадцати пяти: Карлуша, Петька и Стёпка. Последний – рыжий, и старше первых двух: он – лакей первого разряда, а те – второго. По возвращении в Петербург количество слуг как минимум утроится – мне, в отличие от оригинального Георгия, в Абхазии жить не придется, а в столице нужно поддерживать реноме.

Комфорт жизни, если ты офигенно важный, в этом времени вполне сносный. «Гальюны» на корабле современные – тепло, чисто, не воняет и смывается как положено. С мытьем тоже порядок – у нас с Никки и принцем Георгием одна ванна на троих, и мы пользуемся ей согласно расписанию. Качка быстро стала привычной – захваченное мной тело с ней не расставалось с самого детства. Питание с появлением Андреича резко улучшилось, и теперь жаловаться остается только на скуку – именно она толкнула нас с Никки и греком сюда, в недра крейсера, в каюты экипажа. Развлекай нас, безродная матросня!

Это, конечно, преувеличение – к подданным Николай относится с дозволенным разницей в ранге уважением, и, как положено православному монарху, честно любит. Толку с той любви? Лучше бы государственным управлением занимался – затем Господом на трон и посажен. И как же мне надоели молитвы! Николай посещает часовню в среднем раз восемь в сутки, проводя там минимум по полчаса. Меня и тезку таскает с собой, с трудом принимая отмазки в виде необходимости учиться быть вторым после брата наследником – он на полном серьезе считает, что коронация магическим образом наделит его всем нужными правителю качествами. Господь и помазанника своего без пригляда оставит? Да ни в жизнь!

Палуба с каютами низших чинов не чета оснащенной коврами и картинами нашей – тесный, попахивающий механизмами коридор, тем не менее, блестел чистотой, и на свисающих с потолка плафонах с электрическими лампочками – хай‑тек! – не было ни пылинки.

Из‑за дверей некоторых кают раздавались разговоры матросов – Николай никого о наших намерениях не извещал, а дежурному, который собрался было заорать во все горло, показал «тсс».

– Ноги у ней…

– Боцман мне ка‑а‑к…

– И не то чтобы в легких годах была…

– Ежели вникнешь с рассудком…

– Видал англичашка какой важный?

Англичане на корабле тоже есть – два мутных чувака с седыми бакенбардами, которые непонятно чем заняты. К нам они не лезут, но ведут долгие беседы с дипломатом Шевичем.

Глобально от англичан не спрятаться никак и нигде: у нас с Николаем даже воспитателем был мистер Карл Осипович Хис, уроженец английского города Бишам из древнего, но обедневшего дворянского рода. Колониальная система во всем ее великолепии!

Лондон уже не на пике своего могущества, но тянущиеся с острова и опутавшие всю планету протуберанцы держат за жабры большую часть цивилизованных и еще большую – «варварских» стран. Богатства и мозги стекаются в метрополию и ключевые точки Империи. Мне придется быть очень осторожным, отстаивая национальные интересы – этого монстра лучше не злить, и я не настолько глуп, чтобы считать себя умнее главных игроков Земли.

– Да ну, какой там чай? – привлек мое внимание объясняющий голос. – Все возят – отсюда, с Европы, по морям, по железной дороге. Раньше – там да, дорогущий был.

– Умный ты слишком, Севка, – крякнул собеседник. – Купчишкин сын, чего с тебя возьмешь?

– Рожей не вышел ты на моего покойного батюшку зубоскалить! – рыкнул на него купеческий сын.

– Хочешь что ли, чтобы зубы у тебя были целы?

– Тц, не охота из‑за тебя на гауптвахту, – решил спустить на тормозах знающий толк в торговле матрос.

Николай и Георг Греческий разочарованно вздохнули.

– Зайдем, – решил я и открыл дверь.

Матросов оказалось пятеро: двое сидели на нижних нарах у противоположных стен, трое – за столом. Судя по свободным койкам, остальные жители каюты сейчас работают. Народ выпучил на нас глаза, без подсказок вытянулся «во фрунт», отдал честь – и почти синхронно заорал:

– Здра‑жла, Ваше… – после небольшой заминки мужики отказались от привычного строевого «жевания» слов и аккуратно, по слогам, закончили. – Им‑пера‑тор‑ско‑е Вы‑со‑чес‑тво!

Меня при Николае отдельно приветствовать не принято – величие затмевает, так сказать.

– Здравствуйте, братцы, – явно остался доволен реакцией Николай.

В коридоре захлопали двери, затопали сапоги, раздался гневный окрик в сторону дежурного – не предупредил о высоких гостях. Цесаревич недоразумение разрешать не захотел и закрыл дверь перед носом набравшего в грудь воздуха мичмана, предоставив объясняться сопровождавшим нас казакам – трое в коридоре остались, трое – с нами, заняли позицию у входа.

Дежурному попадет, если Николай не расскажет, что это он попросил бедолагу не шуметь. Подсказывать и лезть не буду – проверим будущего царя на человеколюбие.

– Вольно, – скомандовал Николай. – Присаживайтесь, – и подал пример, опустившись на кровать.

Народ всем видом выражал зависть – почему цесаревич сел не на мою койку? Дождавшись, пока мы с принцем Георгом примостимся рядом с Никки, матросы вернулись на свои места.

– Как служится, молодцы? Всем ли довольны? Все ли у вас хорошо? – спросил Николай.

Матросы торопливо заверили, что жаловаться им не на что.

– Кто из вас говорил о том, что чай из Индии возить не выгодно? – спросил я.

Матросы как от прокаженного отодвинулись от розовощекого и широкого – это гены, а не лишний вес, в дальнем плаванье да еще и соблюдая посты не разжиреешь – молодого человека лет двадцати пяти с аккуратно подстриженными русыми волосами и карими глазами.

– Я, Ваше Высочество, – поднявшись на ноги, проревел тот.

По уставу орать положено.

– Жоржи, ты собираешься говорить о торговле чаем? – приподнял на меня бровь Николай.

– В том числе, – подтвердил я.

– Торговля – не для наследников Российского престола, – пожурил меня цесаревич. – Идем, Георг, поговорим и с другими матросами.

Настучал‑таки Андреич, но Николаю по большому счету все равно – Романовы регулярно отмачивают вещи и похлеще торговли, а на корабле смертельно скучно – человеческое понимание Никки не чуждо.

Николай с греком вышли в коридор, оставив меня и двух казаков говорить о жутко скучных и неприличных для человека моего положения вещах.

– Как звать? – спросил я.

– Кирилом нарекли, Ваше Императорское Высочество! – отозвался матрос. – Уваров, Кирил Петрович.

Наследник нас покинул, и мое «высочество» автоматически раздулось до «императорского».

– Сын купеческий?

– Так точно, Ваше Императорское Высочество!

– Грамотный?

– Так точно, Ваше Императорское Высочество!

– Почерк красивый?

– Учитель говорили – каллиграфический, Ваше Императорское Высочество!

– Ступай за мной, – решил я и вышел в коридор, попав под залп хохота из глоток обступивших цесаревича матросов.

Радуются Высочайшему вниманию, и дежурный радуется больше всех – заступился Николай, значит, не дал в обиду.

– Пойду с толковым малым поговорю, – поделился я новостями с Николаем.

Писарей на корабле хоть отбавляй, но у меня личного нет – со своей корреспонденцией Георгий разбирался сам, благо ее не много. Вот у Николая – там да, целая походная канцелярия.

– Веселись, – пожелал мне Никки, мы с Кирилом (с одной «л» в эти времена пишется) поднялись на нашу палубу, и я повел матроса в каюту под недоуменным – это зачем принцу нижний чин вдруг понадобился? – взглядом казаков охраны.

– Садись, – указал я мнущемуся матросу на стул для посетителей и занял свой.

Он уселся, снял с головы бескозырку и принялся нервно мять ее в руках.

– Расскажи, как купеческий сын попал на флот, – попросил я.

– Разорился батюшка мой, Ваше Императорское Высочество, – поведал матрос. – Не выдержал‑с, грех на душу взял – пить начал сильно и по зиме замерз под забором. Мамка от горя в монастырь под Угличем ушла‑с, сестер родня уральская забрала, а мне деваться некуда было – пошел в матросы.

Бедолага.

– А чего в матросы? – спросил я.

– Служить в Императорском флоте – высшая честь, которой может удостоиться подданный его Императорского Величества, Ваше Императорское Высочество! – откупился он заготовкой.

Не врет, а уходит от ответа – это полезный навык.

– Безусловно, – покивал я. – Но я спрашивал о другом.

– Дело хочу отцовское возродить, Ваше Императорское Высочество, – ответил он. – Стыдно‑то как: и дед мой в купеческих делах исправен был, и прадед. Батя тож не плошал, в строгости дела вел. А я что, предков своих недостоин?

Разговаривает для матроса очень грамотно и "по‑штатскому" – ну так образованный, я три четверти команды вообще с трудом понимаю, там жуткая смесь терминологии, жаргона и просторечия.

– А чего батя разорился, раз «не плошал»?

Матрос отвел глаза:

– То дело давнее, Ваше Императорское Высочество.

– От Великого князя таиться грешно, – пожурил я его.

– Виноват, Ваше Императорское Высочество! – подскочил он.

– Сядь. Рассказывай.

– Разорили батю, Ваше Высочество, – как в омут головой бросился купеческий сын. – Хозяйство‑то у нас справное было: гостиница, лавка скобяная, да бакалея. Сначала гостиницу по миру пустили: извозчиков подкупали да стращали – говори, мол, приезжим, что у Уваровых мест нету. А гостиница славная была, кто приезжал один раз, в других ни в жизнь не останавливался!

Все теории о прелестях рыночной экономики разбиваются о человеческий фактор – внерыночные методы конкуренции манят своей эффективностью и дешевизной, и подавить их полностью даже самая мощная административная система не может. Но по‑другому все равно не получается, вон в СССР пытались, и какой итог?

– Так, – кивнул я. – Дальше?

– Дальше скобяные лавки по всему городу цены ниже батиных держать стали, – продолжил он делиться грустью. – Он – в гильдию, спросить как так вышло, а ему в ответ – продавай‑ка ты лавки да гостиницы нам, Петр, да живи спокойно. Желательно – за Уралом.

– Сговорились? – догадался я.

– Как есть сговорились, Ваше Высочество.

А механизмы защиты от картельного сговора (которые и в мои‑то времена сбоили) в Империи вообще существуют?

– Продал?

– Какой там продал, – отмахнулся Кирил. – Этим – и продавать? Три года батя барахтался – я тогда уже смышленый был, помогал во всем. Сначала гостиницу закрыли, думали – временно. Работники плакали – они чай всю жизнь у нас проработали, куда пойдут? Потом за лавки бились, цену пытались держать, с кузнецами да мануфактурами из других губерний договаривались, чтобы, значит, подешевле товар привозили. Но кто дешевле повезет, если и подороже с руками отхватят?

– А что за город? – спросил я.

– Управу на Гильдию сыщите? – обрадовался Кирил. – Кострома, Ваше Императорское Высочество. Там голова городской, собака… – он осекся и замолчал, виновато посмотрев на меня.

– Собакой городского главу называть нехорошо, – согласился я. – Продолжай.

– Деньги у гильдии берет! – открыл страшную тайну матрос.

– Каков подлец! – крякнул я, даже не пытаясь изображать удивление. – Когда домой вернемся, я поспрашиваю про Кострому кого следует. Может и сам туда наведаюсь, посмотрю.

– Век за вас Бога молить буду! – доселе хорошо державшийся Кирил рухнул со стула на колени и бросился целовать мне сапоги.

Отчасти понимаю большевиков – так себя вести человек не должен, но он же признательность выражает, а не из раболепия.

– Встань! Не люблю. За государя нашего молись, – перенаправил я поток благодарности повыше. – Да за Его Императорское Высочество Николая. Садись на место.

– Слушаюсь, Ваше Императорское Высочество, – матрос вернулся на стул, и я с удивлением увидел его выступившие слезы.

Купец‑то, надо полагать, не молча «тонул», а бегал везде, куда только мог. И к главе городскому, и явно не с пустыми руками. Просто с другой стороны занесли больше, а несправедливость – штука сильная, и купеческого сына она грызла много лет, как и его родителей. Не от разорения купец Петр спился, от обиды на Систему, которая не смогла его защитить. Ладно, обещал, значит действительно «поспрашиваю», может и появится на рудниках Империи новый каторжанин. Но это если Кирил докажет свою для меня полезность, нафиг мне на левых людей личный ресурс тратить? Я что, вручную законность и порядок на одной шестой части суши поддерживать должен?

Открыв ящик стола, я вынул оттуда бумагу, чернильницу и металлическое перо:

– Показывай каллиграфический почерк.

– Слушаюсь, Ваше Императорское Высочество! – матрос пододвинул себе принадлежности, открыл чернильницу. – Что‑с писать?

– Пиши имена тех, кто твоего батю разорял. И про главу городского пиши.

– Слушаюсь, – обрадовался он еще сильнее и взялся за дело.

Что ж, не врал – почерк действительно хорош, купеческий батя на образование сына денег не пожалел. Когда Кирил закончил, я проверил как смог и не нашел ошибок – отличается письменность, но я реформу типа большевистской в свое время проведу: язык давно пора причесать и немножко оптимизировать – его богатство и прелесть не в «ятях».

– Годится, – решил я. – Вот что, Кирил, в матросах с каллиграфическим почерком и образованием тебе делать нечего. До окончания путешествия будешь при мне, писарем.

– Рад служить, Ваше Императорское Высочество! – подскочив, проорал он.

– Садись, – снова усадил его я. – Я не закончил.

– Виноват, Ваше Императорское Высочество!

Открыв другой ящик, я достал толстую тетрадку – Андреич каталог колониальных товаров, как и обещал, раздобыл.

– Ознакомься, – подвинул тетрадь Кирилу.

– Слушаюсь, Ваше Императорское Высочество.

Матрос принялся листать каталог, шевеля губами и почесывая в затылке – не от неграмотности или тупости, а наоборот – демонстрируя бурление мысли. Страница, другая, третья…

– Что думаешь? – спросил я.

– Такой журнал многих денег стоит, Ваше Императорское Высочество, – не удивил он.

С тетрадкой эффективно торговать любой дурак сможет, и монетизация такой информации – дело обычное.

– Мир не стоит на месте, и там, где всего полвека назад доминировали чайные клипперы, мы теперь имеем пароходы, железные дороги и Суэцкий канал, – поведал я хроноаборигену о мире, в котором он жил всю жизнь. – Чай возить выгодно, но возить придется пароходами. Этот рынок давно поделен и освоен.

– Вот и я этим дурням так и говорил, Ваше Императорское…

– «Императорское» опускай, – велел я.

Время тратится.

– Слушаюсь, Ваше Высочество, – покивал он. – Ну, не то чтобы прямо как вы говорил – будто по писаному, попроще… Они ж как думали? – он оживился и принялся объяснять схему. – Специй да чаю купить, по чемоданам да карманам рассовать, и в Петербурге продать. Слышали звон, да не знают, где он.

– Рупь‑другой на этом сделают, – заметил я.

– И пять сделают, – подтвердил Кирил. – Но это ж не торговля, а слезы, Ваше Высочество. А здесь вот, – он вернулся на страницу два. – Интереснее: шкатулки баньяновые, ремесленные. В Индии от тридцати копеек идут, а у нас – по восемь рублей. Благородное сословие их любит, да и купечество, кто побогаче. Если привезти много, можно рублей по шесть ставить – тогда и те, кто похуже живет покупать станут, показать, что тоже не лыком шиты. Если много брать, то индийцы и копеек за двадцать пять уступят, – и, довольный собой, он приосанился и важно заметил. – Это уже торговля получится, – опомнившись, смущенно отвел взгляд. – Виноват, Ваше Высочество – вам дела купеческие…

– Помогают убить скуку, – помог я. – Давай так – писарских дел у тебя будет немного. Тетрадку эту береги как зеницу ока да изучай. Двадцать пять тысяч рублей личных средств тебе в распоряжение даю.

Баньян – это хорошо, потому что он священное дерево с хорошей энергетикой. Православная Российская Империя в эти времена переживает эпидемию оккультизма, и приписочка про энергии будет полезна.

Глаза Кирила полезли на лоб от удивления.

– На эти двадцать пять тысяч купишь то, что можно с хорошим прибытком продать у нас. Шкатулок на все не надо – проявляй торговое чутье, оно в твоей крови есть. Мне по возвращении вернешь тридцать пять тысяч, остальное – твое.

– А…

– Документ купеческий тебе сделаем, – продолжил я. – С местными помогу – попрошу англичанина проследить, чтобы не обманули. Перевозка – на мне, повезут в Петербург под видом моих личных покупок.

Логистика за счет государственного бюджета.

– А…

– Справишься, или мне на месте купца найти? – спросил я.

– Справлюсь, Ваше Императорское Высочество, как есть справлюсь! – подскочив, вытянулся он.

– Просто «высочество», – снова поправил я. – Садись, слушай. На берег с тобой тройка моих казаков пойдет и лакей Карл, – продолжил я. – Ты, Кирил, парень разумный, и точно с моими деньгами пытаться сбегать не будешь.

– Господь наш свидетель, – перекрестился он на иконы в «красном углу» – Ни в жизнь не предам, Ваше Высочество! Только… – замялся.

– Только? – подбодрил я его.

– Только тридцать пять из двадцати пяти – это же… Не гневите Господа нашего! Не можу я, – заявил он. – Я из двадцати пяти, да с бесплатною перевозкою…. Да я ж больше сотни сделаю! А вам, Ваше Высочество, жалкие‑с тридцать пять? Не по‑божески это. Не можу я.

– Ты торгуешься не в ту сторону, – заметил я.

– Так это только с вами, Ваше Высочество! – улыбнулся он.

– Значит будет у тебя состояние, – пожал я плечами. – Я не ростовщик, денег в рост не даю. Я – пайщик.

– С вами в паи кто хошь войдет‑с, – не считал себя Кирил достойным.

– Это правда, – покивал я. – Но тебе‑то до этого какое дело?

– Никакого, Ваше Высочество! – заверил он.

– Про дела наши трепаться не надо, – продолжил я инструктаж. – Спросят – писарь и писарь.

– Все равно узнают‑с, Ваше Высочество, – проявил он рациональный взгляд на вещи.

– Узнают, но нам‑то что? – ухмыльнулся я.

– Вам виднее, Ваше Высочество, – правильно решил он.

Позвав Андреича, я представил ему нового писаря и велел положить жалование в сто рублей в месяц. Старик скривился, демонстративно повздыхал, но перечить не стал и взялся за дело. Прежде всего Кирила пришлось уволить из матросов – это было просто. Второе – найти ему новое жилье. Тоже не сложно: лакея у меня три, а каюта у них на четверых. Сам Андреич живет отдельно, в каюте камердинеров. Будь я нищим, камердинер бы спал на полу у дверей, как преданный пес – не обязательно конкретно Андреич, это у них цеховая гордость такая. Третье – справить гардероб, потому что мой писарь ходить в матросской форме не может. Здесь пригодился гардеробщик Федор, который отыскал в моих вещах нормальный костюм, который пришлось немного нарастить, чтобы Кирил в него влез. По прибытии в Индию Федор закажет у портных запасные комплекты – мерки он снял.

Купеческий сын от процедуры и уважительного обращения выпал в осадок и моментально начал смотреть на бывших коллег как на дерьмо. Чист, дорого одет, отмечен принцем, опоен такими перспективами, что его отцу и не снились – самое настоящее перерождение!

Глава 4

Оторвав голову от подушки, я зевнул, потер лицо – надо бы побриться и подравнять так идущие моему красивому лицу щегольские усики – и сел в кровати. Рефлексы подталкивали встать и идти в уборную, но это – рудименты, мне теперь нифига самому делать не придется до конца моих дней, который наступит, я надеюсь, очень нескоро:

– Андреич!

– Сию секунду, Георгий Александрович! – моментально отозвался слуга из‑за двери.

Караулил и запомнил вчерашнее позволение называть меня по имени‑отчеству. Я бы и на просто имя согласился – чего нам, пятнадцать лет знакомым, стесняться? – но это из разряда фантастики.

Дверь открылась, и в комнату вошли слуги. Карл и Стёпка протирали меня теплыми влажными полотенцами, Петька, как старший по рангу, чистил зубы – эта технология в эти времена уже освоена. Далее рейткнехт Юрка и гардеробщик Федор одели меня в исподнее, усадили на стул, повязали на шею салфетку, и Андреич, поправив опасную бритву ремнем и дождавшись, пока Стёпка намылит мне лицо, взялся за дело.

Опасной бритвой в прошлой жизни мне пользоваться не довелось, но страха, что меня порежут, как ни странно, нет – камердинер выглядит настолько уверенным в себе, что даже мысли о его ошибке не возникает. Мысли о том, что он сейчас перехватит мне глотку – вот они да, имеются, но были отогнаны прочь: он же пятнадцать лет верою и правдою!

После бритья мне тщательно вытерли лицо теплым полотенцем и нанесли немного лосьона. Приятно пощипывает и дорого пахнет! Теперь можно одеваться дальше, в военного покроя сюртук. Интересно, если монарх будет носить нормальный гражданский костюм, такая мода приживется? Украсившиеся галифе ноги воткнулись в сапоги, и на этом пробуждение можно считать законченным.

Когда лакей унес инвентарь и удалился сам, я присел на диван:

– Андреич, достань‑ка календарь. Читай не так, как пономарь, а с чувством, с толком, с расстановкой.

Добродушно улыбнувшись, камердинер отреагировал на цитату:

– Я очень рад, что ваше чувство юмора вернулось, Георгий Александрович.

Вооружившись журналом, он принялся знакомить меня с расписанием на день:

– Через тридцать минут Его Императорское Высочество и Его Высочество принц Георг приглашают вас разделить с ними завтрак.

Никки считает забавным время от времени записываться ко мне на прием или слать официальные приглашения, например, сходить до палубы покурить.

– Его Императорское Высочество и Его Высочество принц Георг приняли‑с ваше приглашение пострелять после завтрака.

Чтобы не разочаровывать брата, я отвечаю ему тем же, благо писарь теперь есть.

– Его высокопревосходительство генерал‑адмирал Басарагин ответили‑с, что если один раз ему удалось научить вас морскому делу, второй раз получится подавно, и согласились провести для вас урок с полудня и до обеда.

– Это очень хорошо, – вполне честно кивнул я.

Вице‑адмиралу пришлось рассказать про «амнезию» – а что делать? Как Никки, вымаливать озарение? Владимира Григорьевича я вообще не знаю – для роли он был не нужен, Илюха про него не рассказывал, а адмиралов всех мастей в Империи как грязи. Что ж, познакомимся – мне нужно тренироваться в общении с очень важными людьми, потому что Никки и греческий тезка такими вообще не воспринимаются.

– В четыре часа пополудни мы прибываем в Бомбей, – закруглился Андреич.

Волнуюсь – мне же в официальной делегации участвовать, вокруг будет куча народа, в провожатых и собеседниках – коварные англичане, и посреди всего этого – я в красивом сюртуке. Эх, какие кадры пропадают! Жаль, что нормальной кинокамеры ещё нет. Обязательно займусь этим вопросом по возвращению в Питер. Пусть в дворцовом серпентарии я ничего не понимаю, но фамилии изобретателей Тимченко и Фрайденберга помню замечательно. Пока народ безграмотен, хотя бы в крупных городах должны организовываться кинотеатры, в которых будут крутить обращения Николая к нации. Если он не расскажет народу, как сильно ему повезло с царем, народ же и не догадается. А какой эффект это произведет на людей? Сколько из них хотя бы качественные портреты царя видели? А тут – вон он, двигается, разговаривает, и глазами в самую душу смотрит. Сначала группу личных «Эдисонов» соберу, а потом можно и отечественный Голливуд строить.

За завтраком давали уху – сегодня можно, и мы с принцами дружно держали марку, стараясь не хлюпать. Черный сухарь просто так и черный сухарь, напитанный ухой – это небо и земля. Хрустнув зеленым лучком – где‑то на корабле выращивают – Николай намекнул, что знает о моем усиленном питании:

– Жоржи, ты немного прибавил в весе.

– Толстый брат царя полезен, – глубокомысленно заявил я и отпил компота.

Если в Петербурге такого не будет, придется классово угнетать поваров, пока не научатся.

– Чем же? – приготовился принц Георг.

– Народ будет считать, что его обираю я, а не Никки, – развел я руками.

Из уважения к дарованной Господом пище мы посмеялись очень тихо.

– Право же, Жоржи, зачем тебе этот матрос? – поднял неудобную тему Николай. – В Индии преизрядно наших торговых представительств, и, если тебя интересует торговля – хотя я этого твоего каприза совершенно не понимаю – ты мог бы обратиться туда.

– Меня тронула его судьба, – пожал я плечами. – Четыре поколения его семья приумножала капиталы, и потеряли все за четыре года.

– Купечество – это риск, – остался равнодушен Николай.

Не посыпать же ему голову пеплом из‑за каждого разорившегося купца? Так ни пепла, ни головы не напасешься. Мне тоже в общем‑то плевать, просто нашел удобную отмазку.

– Сегодняшним утром мне посчастливилось встретить лейтенанта Илюшина, – поддержал разговор Георг.

– Васькам? – уточнил Николай.

Всех людей «подлого» происхождения уместно называть по имени с уменьшительно‑ласкательным суффиксом, типа как ребенка.

– Васька, – подтвердил грек. – И я позволил себе расспросить его об этом матросе. В службе проявлял похвальное усердие. И умен.

– Хорошо, что ты нашел себе забаву, – оставшись в меньшинстве, кисло поддержал меня Николай.

– Мне нужен совет, братья, – натянул я на лицо смущение. – Я не знаю, что мне делать, когда мы причалим. Я боюсь опозорить нашу семью и Россию.

– Жоржи, ты не должен говорить так! – осудил Никки. – Ты никогда не опозоришь нас! Просто держись возле меня и Георга и старайся поддерживать разговор так, чтобы не выдать себя. Никто не посмеет задавать тебе лишних вопросов.

Грек покивал.

– Спасибо, – благодарно улыбнулся я и поделился проблемой. – Я уже трижды отклонял приглашения нашего летописца.

Князь Ухтомский ведет хронику путешествия, обильно снабжая ее имперским пафосом и почтением к Николаю.

– Я попрошу его тебя не беспокоить, – снисходительно пообещал цесаревич.

Порой прорезается разница в возрасте и положении. Полагаю, неосознанно – как рефлекс на просьбы. Раздражает, но это же будущий царь, можно и потерпеть.

После завтрака нужно обязательно посетить кают‑кампанию и выкурить по папироске с нашедшимися там господами офицерами. Завершив перекур, Его Императорское Высочество потащил нас в любимое место на корабле – в часовню.

Крестясь в такт с Николаем и архиереем Илларионом, я, кажется, начал понимать: любое появление Николая на палубах или в других местах общего пользования вызывает суету. Да, все понимают, что цесаревича впервые в жизни выпустили на большую и веселую прогулку, чтобы по возвращении запереть в Зимнем дворце уже навсегда, и поэтому стараются не лезть. Но совсем не лезть нельзя – такой вот человек наследник, всем нужен, всем должен.

Часовня – исключение: здесь тихо, царит уютный полумрак, вкусно пахнет ладаном. А уж когда Илларион монотонно затянет: «Благословен Бог наш всегда, ныне и присно, и во веки веко‑о‑ов…», можно и глаза прикрыть, погружаясь в православную медитацию. Однажды чуть не уснул под мерное покачивание корабля – настолько душеспасительно было.

Здесь Николаю волноваться не о чем. «Из вне» побеспокоят только в крайнем случае – за все путешествие таковым стала только моя болезнь. Еще Иван Грозный этот «лайфхак» нашел: царь молится, а это дело, как ни крути, уважаемое. Династия другая, но политическая традиция‑то та же!

Выбравшись на воздух, мы отправились на корму. Здесь, помимо стационарной удочки, которой специально обученные люди ловят добавку к обеду, расположен высокотехнологичный аппарат по запуску «тарелок». Клеймо блестит на солнце солидным «1887».

– Давненько я не баловался дробовыми! – проявил Николай трогательную заботу.

В прошлый раз мы стреляли пулевыми, и я набрал почетный ноль очков.

– Дробь живописно развеивает мишени по ветру, – поддержал его Георг.

Ну и где теперь ваша «Игра престолов»? Такие хорошие люди! Дворцовый переворот против Никки выглядит настолько подлым и ненужным поступком, что я даже пытаться не буду – потом всю жизнь добрые глаза Николая во сне будут являться.

Коллекция оружия на корабле внушительная, но ни одного ружья‑«вертикалки» я не видел. Даже если не существует, заморачиваться не буду – страна нищая, впереди – очень плохая война, и разменивать ресурсы на охотничьи забавы смысла нет.

Зарядив двустволку с надписью на стволе «Fait pour J.M. Larderet a S‑t Petersbourg», я спросил:

– Никки, кто такой Лардере?

– Жан Лардере, придворный мастер‑оружейник, – ответил Николай и подошел «к снаряду» первым. – Давай, – дал отмашку лакею, и тот дернул рычаг.

Мишень и вправду живописно развеивается по ветру.

– Имеет ли месье Лардере отношение к нашей армии? – спросил я.

Поразив вторую мишень, Николай взял паузу на перезарядку и ответил:

– Не имеет, но поставляет отличные охотничьи ружья. По большей части – из Бельгии.

Ясно, к этому месье мы не лезем – он просто богатый комерс, которому повезло получить монополию на подгон ружей монаршей семье. Уверен, все, у кого хватает денег, за ружьем бегут в первую очередь к Лардере, и им вообще плевать на качество и происхождение его ружей – главное, это приписка об императорском расположении.

Подмывает спросить, с кем можно «за армию» конструктивно поговорить, но Никки такие разговоры расстраивают. Надо было Илюху внимательнее слушать – кроме генерала Драгомирова в голове ничего не всплывает, но по возвращении в Питер разберемся. Я не военный, но наслушался многого. Например, о необходимости насыщения армии пулеметами и кратного увеличения производства снарядов – «снарядный голод» был актуален для всех армий Первой Мировой, и нужно сделать Империю исключением. А еще кавалерия – ее у нас много, и ее все важные персоны очень любят. Какая, блин, кавалерийская атака в XX веке на европейском театре? На колючую проволоку, по превратившейся в «лунный пейзаж» линии соприкосновения да под пулеметным огнем? Минуты две такая атака продлится, полагаю. Ладно, это все тоже потом, а пока хвалим принца Георга за меткость и идем на позицию.

Первая мишень осталась цела, но половинку второй «развеять» удалось, что было всеми нами воспринято как большой успех. Проверим на черный юмор.

– Бывалый охотник граф N стрелял вслепую. Слепая бегала зигзагами и кричала.

Гоготнув, Никки испытал моментальное раскаяние, попросил меня:

– Больше так грубо и дурно не шути!

И потащил в часовню – замаливать «грех». Урок усвоен, черному юмору – бой!

Сымитировав короткую молитву, я виновато развел перед цесаревичем руками и сослался на урок у вице‑адмирала. Понят был правильно и даже с одобрением – Жоржи любви ко флоту не растерял, а значит и в остальном остался тем же.

Каюты высших чинов хороши: не трехкомнатные апартаменты Никки, не двухкомнатные принца Георга, но с моей «однушкой» потягаться могут на равных. Юродствовал оригинальный Георгий, он же типа «простой мичман», вот и выдали каюту компромиссную, компенсировав недостаток объема дорогущей мебелью.

«Наш», монарший сегмент корабля, кстати, частично изолирован: с нами плывут деньги, подарки важным колониальным шишкам и чудовищных размеров гардеробы – все это хранится в отдельном складе, доступ к которому имеем только мы, наши слуги и уполномоченные высшие чины.

Еще у Никки в гостиной стоит фортепиано – Георгий на нем играть умел, а я честно учусь, когда появляется возможность. Учителя музыки на «Памяти Азова» не нашлось, но Николай и Георг обладают всеми нужными навыками и получают огромное удовольствие от каждого моего музыкального успеха.

Репертуара «попаданческого» я с собой из будущего не прихватил. Что‑то наскребу, что‑то помогут адаптировать придворные «креативщики», но немного. Да и смысла нет – музыка в эти времена монетизируется только на нижнем уровне: когда кабацкому лабуху пьяный расчувствовавшийся купец мятый рупь в ладошку сует. Второй способ монетизации – сочинить настоящую оперу, тогда можно рассчитывать на гроши с театральных билетов. Оперу я сочинить не смогу – некоторые арии просили исполнить на кастингах, я запомнил, но их авторы Мусоргский и Чайковский уже успели оставить наследие и умереть. Короче – прорывным поэтом‑песенником и композитором мне не быть. Стихов, однако, я знаю много, и часть из них пригодится блистать на балах, вызывая у аристократических дам восторженное: «ах!».

Дамы… О дамах мы разговариваем регулярно – вернее Никки с Георгом разговаривают, я‑то «не помню», но дальше разговоров дело не идет: на корабле дам нет совсем. В колониях, куда, я уверен, регулярно наведываются богатые «секс‑туристы», дам хватает, но нам к ним нельзя – максимально невместно. К тому же Николай уже сохнет по своей «Аликс» – в прошлом году ее привозили в Петербург на шесть недель. Знает ли Николай о гемофилии? Ну конечно же нет. Знают ли остальные? Тоже, полагаю, нет – разве что англичане это заранее спланировали, аккуратно направив бурлящего гормонами цесаревича в нужном направлении. Александр III, кстати, против – в Европе есть гораздо более разумные «партии» для наследника, но Никки «разумность» по боку – он влюблен по уши и строчит своей «Аликс» длиннющие письма, которые отправляет с оказией: «Память Азова» же не одна плывет, нас сопровождают фрегат, канонерская лодка и пара суденышек поменьше – они почтой и занимаются.

Получаю письма и я – от многочисленных Романовых, от друзей Георгия, лично от Александра 3 и «мамы». Отвечаю при помощи Николая – это для родителей и других Романовых. Друзьям, которые мне нафиг не уперлись, строчит отписки Кирил под диктовку Андреича – камердинер пояснил, что это стандартная практика, и никто не обидится.

Царствующий папа сильно переживает о моем здоровье и неустанно напоминает, что я в любой момент могу вернуться домой. Просит присматривать за Никки – это формальность, за Николаем сотни людей «присматривают». Ругается – я же запасной наследник, а так сильно себя не берегу!

Про память Александр не знает – ни письма, ни телеграммы секретности нифига не обеспечивают. Вот сюрприз «любезному папе» будет!

Очень рад, что Александр живой и просидит на троне еще года три: он мужик крепкий, страной править честно пытается – и небезуспешно! – нарастить масштабы совершенно ужасных и негуманных репрессий против социалистов после некоторых бесед, скорее всего, согласится, а больше мне от него ничего особо не надо, буду спокойно развивать себя и страну и следить, чтобы Никки окружали не самые тупые помощники – он же на них всю царскую работу свалит, а значит в этом направлении мне подсуетиться тоже придется.

Трудно будет. Основных чиновников и Илюхины – значит, правдивые – характеристики на них я помню, но как отличать идиота от нормального человека, если идиот очень высокородный и хорошо образованный? О‑о‑очень сложная задача – я же не «сверху» на них смотреть буду, как на исторического деятеля, а «изнутри», почти на общих основаниях. Все, хватит – проблемы нужно решать по мере их поступления.

Стоящий у входа в каюту вице‑адмирала денщик мне поклонился:

– Здравия желаю, Ваше Императорское Высочество! Его Высокоблагородие готовы‑с вас принять.

– Спасибо, братец, – снизошел я до ответа и вошел в каюту.

Что‑то Илюха позитивное про массовое строительство парусно‑винтовых торговых кораблей рассказывал, сейчас посоветуюсь с Владимиром Григорьевичем.

Глава 5

В широкую бомбейскую гавань мы входили колонной, замыкаемой фрегатом «Корнилов». Принимающая сторона дала понять, что мы замечены тремя холостыми залпами. Просто причалить и сойти нельзя – ритуал, мать его, поэтому дождались, пока на «Память Азова» взойдет английский лоцман, который укажет нам нашу «парковку». Никки, бедолага, вынужден держать марку и сидит в апартаментах, а шикарно одетому мне так страдать необязательно: прислонившись к леерам, я глазел на приближающийся берег.

Когда мы припарковались, к нам с визитом прибыл капитан Бракенбури, на правах типа‑дежурного: его боевой корабль «Turquoise» стоит на рейде. Не один, а представить англичан, которые проведут с нами все время сухопутного путешествия Бомбей‑Цейлон. Первый – сэр Дональд Мэкензи Уоллас, секретарь прошлого индийского вице‑короля и автор книги «Russia», которую я, ясное дело, не читал. Разбирается в нас, получается, на русском шпарит как на родном. Третий член делегации – полковник Бенгальской армии Джерард в сопровождении двух офицеров‑индусов, которые никому не интересны – туземцы и туземцы.

Никки все еще в апартаментах – там гостей и принял. Меня от таких долгих расшаркиваний и дипломатических плясок начало подергивать: задрали, давайте уже сойдем, сколько можно?!

«Ближний круг» нас, путешественников, такой: Николай, я, принц Георг, князь Барятинский – на правах начальника всея путешествия, лейб‑медик Алышевский – «любезный папа» решил прикомандировать его к нам до самого конца поездки – тройка бравых гвардейских офицеров‑ординарцев, акварелист Гриценко и «летописец» Ухтомский. Кроме делегации, есть спутники и попроще: слуги, писари, секретари и прочая братия, включая, конечно, моего «торгового представителя» и его переодетых в штатское конвоиров. Лакей Карл в нормальном костюме выглядит потешно, до того он ему не идет. Казаков вооруженных с нами отправляется мало – подразумевается, что колониальные власти смогут сами обеспечить нашу безопасность. И они обеспечат – это не полудикая Япония, где я заработаю много очков признательности Никки, предотвратив «покушение» на него, а старая и освоенная Британская колония. Да, восстания случаются, но не на нашем маршруте. Да, психов‑одиночек хватает везде, но, опять же, не на нашем маршруте. Благодать на самом деле – террористы высших государственных деятелей время от времени убивают, но засевших за полкилометра от нас снайперов можно не бояться. И яда в еде можно не бояться – в эти времена так делать не принято. Да вообще бояться нечего: эсеры и прочая нечисть дожидаются нас в Петербурге, а здесь у нас врагов нет. Дружная пересадка монаршей семьи в очень бронированные кареты отсечет 90 % угроз, но придется убедить всех, что это не демонстрация трусости, а забота о государстве.

Не стоит забывать и о вредных воздействиях окружающей среды. Блоги про радиацию в интернете смотрятся хорошо, поэтому в прошлой жизни мы с командой сделали выпуск про Кюри – как раз актуальные времена. Вред радиации еще никому не известен – можно добавлять в список способов тихого устранения вредных для меня людей страшно фонящие подарки, а по возвращении домой просить папеньку запретить любые торговые операции с радие‑ и полонийсодержащими изделиями, кроме научных, и отряжать группу ученых для исследований, например, на коммунистах. Шутка – каторжан‑смертников в избытке, а коммунисты, как люди грамотные, подлежат рекрутингу – многие из них кидаются во все тяжкие от неустроенности жизни или юношеской пылкости.

Много часов спустя, когда солнышко уже начало прятаться за горизонт, окрашивая легкомысленные для такого великого для Никки дня тучки в оранжевый цвет, сходя по трапу за Николаем и Георгом, слушая радостный гомон толпы и почетные залпы боевых кораблей, больше всего я жалел об отсутствии камеры. Красота – неописуемая! За спиной – стоящие на рейде, украшенные английскими и нашими знаменами корабли на темной океанской глади. В порту – а он огромен – не осталось ни одного свободного местечка: там, где не стоят почетные войска, столпились зеваки. Допуск сюда, полагаю, стоил им многих денег или хотя бы связей. Особенно это актуально для аборигенов – «белому человеку» в этих краях оказывается двойной почет, он‑то хотя бы не дикарь.

Аборигены – в меньшинстве, но среди одетых в красную армейскую форму – о маскировке в эти времена не думают, тут принято рубиться толпа на толпу на предельно короткой дистанции, и главное: способность в горячке отличать своих – людей попадались смуглые лица. Уверен, борцы за свободу Индии – а таковых просто не может не быть – считают завербовавшихся в армию земляков предателями. Я так категорично судить не стану: не от хорошей жизни нищий ребенок‑индус за оккупантов кровь проливать идет, просто деваться больше некуда. Ну и нельзя забывать, что многие индусы на полном серьезе считают установившийся порядок благом для Индии. Для белых людей блага очевидны: колонисты строят города и дороги, выстраивают государственный аппарат, давят радикалов и бандитов. «Кешбек» за выкачанные отсюда ресурсы и миллионы погибших от голода индусов прямо скромный, но голодающих индусов из Европы не видно, а города и торговля – вот они, на открытках, в альбомах, в приключенческих романах и на полках магазинов.

Я не лицемер и не гуманист – я понимаю, в какие времена попал, и на голодающих и угнетенных индусов мне в целом плевать. Великоимперский шовинизм тоже в наличии: может не надо было веками упрочнять кастовую систему и дробиться на неспособные себя защитить феодальные образования? Вы же, извините, историческая еда для более развитых стран, а значит сами виноваты. Мы вот себе государство заимели, да какое – на карту смотришь и сразу понимаешь, почему приветственные встречи выглядят настолько масштабно.

Пока мы плыли, я позволил себе немного потормошить дипломатов, узнав о существовании Индийского национального конгресса. Поколения колонизированных индусов получали образование, наводили связи, встраивались в государственный аппарат, и теперь, когда и сами колонисты начали подконтрольному народу сочувствовать, могущество Британской короны можно начинать считать доживающим последние десятилетия. Без всяких восстаний – их британцы давят жестко и демонстративно – а совершенно легальным лоббированием индийских интересов строго законными методами. Прецедент имеется – Канада в эти времена уже доминион со своей конституцией и государственными институтами. Индусы добиваются того же, но количество завязанного на Индию бабла будет долго им мешать. Вторая важная для Индии и Англии и смешная для меня вещь – экспансия колониальных войск на Север. Англичане считают, что Российская Империя отожмет у них Индию – нам удобнее, достаточно приграничные районы замирить, и будет у нас сухопутный коридор.

Смешно мне потому, что нашей Империи колонии нахрен не упали. Да, нашей строящейся и крепнущей промышленности нужны рынки сбыта – поэтому с Китаем заключен неравный торговый договор – но лезть в Индию или Корею, когда с другой стороны скоро начнется мясорубка, я как‑то не хочу. Осваивать свои территории – это хорошо и правильно, особенно учитывая вбитые в мою голову в универе месторождения всего подряд. По возвращении сразу же снаряжу экспедиции на рудники.

Провоцировать конфликты на Востоке – авантюра. Нет, при моем активном участии русско‑японская война вполне может завершиться нашей победой, но сколько ресурсов сгорит в процессе? Сколько выводов нашими противниками будет сделано? Наблюдатели‑европейцы по обе стороны конфликта будут, и им очень интересно, насколько качественно держит условная «крупповская» броня попадание условного, отлитого англичанами главного калибра. Из русско‑японской войны в моей реальности сделали выводы все, кому это было нужно. Я лучше сосредоточусь на окончательном закрытии Турецкого вопроса – когда Европа погрузится в хаос, проливы под шумок отжать будет возможно – и разборках с соседями на Западе. Свято место пусто не бывает, и какая‑нибудь война все равно случится и без нашего прямого участия – вот на нее смотреть и будем, выводы делать.

Следующие часы слились в одну пеструю, пахнущую благовониями и нечистотами – ну воняет в Индии даже при англичанах, что поделать – очень громкую картину, лейтмотивом которой стал мой когнитивный диссонанс от наблюдений за Никки.

Едва корабль причалил, цесаревича как подменили: из душевного улыбчивого парня он превратился в ФИГУРУ. Стать, выражение лица, голос – все это начало вызывать какой‑то странный, щенячий восторг и желание идти за Николаем в огонь и воду. Вот теперь он реально воспринимается как будущий монарх даже мной. Тысячи часов дворцового воспитания наконец‑то проявили себя, и я изо всех сил боролся с этим наваждением. Неважно, как человек выглядит и ведет себя на людях. Важно то, какой он в состоянии комфорта.

Генри Чарльз Кит Петти‑Фицморис, 5‑й маркиз Лансдаун, вице‑король Индии, нас встречать лично не приехал – по регламенту так и должно быть. Верхушка колониальной администрации в порту была представлена сэром Дональдом Мартином Стюартом, 1‑м баронетом и фельдмаршалом, главнокомандующим Индийской армии с соответствующей свитой англичан. Его красный мундир, солидная лысина и воинственно топорщащиеся седые банкенбарды выгодно подчеркивали тяжелый взгляд.

Я не индеец, и на уважительное обращение не ведусь, но даже очень придирчивый и последовательный англофоб – а я к таким не отношусь, я на вещи стараюсь смотреть рационально: мы, актеры, вообще существа как правило циничные – не нашел бы к чему придраться. Разве что на руках не носят, но это наоборот – из уважения, вдруг Высочайшим гостям неприятно будет?

После длинных приветственных речей мы провели длинную процедуру совместного фотографирования на высокотехнологичные, весело вспыхивающие магнием аппараты – я профессионально подставлял выгодные ракурсы своей физиономии и снимал шляпу, чтобы тень не мешала благодарным потомкам рассматривать лицо. К этому моменту уже стемнело, порт осветили газовые фонари. В небо полетели салюты – так себе, в мои времена покруче делают.

Посмотрев салют, мы погрузились в нормальные, запряженные лошадьми кареты – я надеялся на паланкин на спине слона, но это, надо полагать, будет потом – и отправились в город, где нас заселят в самый шикарный местный отель и покормят в ресторане.

В трущобы – а таких в колониальном крупном портовом городе не быть не может – нас не повезли, а наблюдаемые за краем уха выслушиваемой беседой Никки и сэра Стюарта – англичанин рассказывал о свежих актах геноцида под его командованием, а Николай восхищался отвагой колониальной армии – улицы выглядели очень прилично. Вдоль дороги стояли газовые фонари, уютно светились окна домов с темными силуэтами на их фоне – повезло с квартиркой, вон какое шоу показывают. Или наоборот – завтра на работу, а мы спать не даем?

Архитектуру англичане привезли свою, в будущем такую назовут «колониальной». Высокие, строгие, с упором в готику каменные здания высились вдоль вымощенной брусчаткой дороги, создавая ощущение цивилизации, и выстроившиеся вдоль дороги, крайне пестрые на таком фоне аборигены, впечатление только усиливали. Настоящий Оплот Белого Человека!

Николай решил, что тоже не лыком шит, и перешел на родной для сэра язык. Послушав их разговор пару минут, я очень расстроился: язык вроде тот же, и смысл я улавливаю, но много слов мне незнакомы. Помимо слов есть еще идиомы, многие из которых к моим временам изменились и «потерялись». Лучше ими не кидаться, пока не освоюсь – вдруг ненароком нанесу кому‑то смертельное оскорбление?

Будучи опытным военным, сэр Стюарт своих врагов не принижал – это же обесценивает победу, для карьеры и репутации такое вредно:

– Дикари бились остервенело – они знают эти горы как свои пять пальцев. Мы потеряли много хороших парней, но заставили врага умыться кровью как следует! Только недостаток припасов вынудил нас отступить – в противном случае мы бы дошли до самых ваших границ, – одумавшись, он на всякий случай добавил. – Разумеется, лишь «до», Ваше Высочество.

– Разумеется, сэр Стюарт, – благожелательно покивал Николай.

Война в эти времена фон жизни. Где‑то кто‑то все время воюет, конкретно в Европе – почти каждое десятилетие. Николай знает, кто именно был врагом России в Крымской войне, и иллюзий на счет союзников не питает, несмотря на очевидную англофилию.

– Мы сталкивались с тяжестью горной войны на Кавказе, – поддержал беседу князь Барятинский.

– Дядя Владимира Анатольевича командовал Кавказской армией во время войны с Шамилем, – отрекомендовал князя Николай.

– Я имел честь быть лично знакомым с господином фельдмаршалом, – похвастался сэр Стюарт. – И всегда высоко оценивал его воинский талант.

Князь Барятинский кивнул:

– Благодарю вас, сэр Стюарт.

– Я бы хотел инкогнито посетить туземные районы, – высказал каприз цесаревич.

– Разумеется, Ваше Высочество, – подмахнул сэр Стюарт.

Все‑таки посмотрим трущобы – акварелисту и штатному фотографу будет чем заняться, я из этих фотографий потом выставку сооружу и отправлю по городам и весям, пусть народ русский посмотрит, как выглядит реальная нищета – у нас‑то хоть крестьяне в своих домах живут, да с огородом.

Ладно, не все, и нищета действительно страшная. Сытый и довольный народ ни на какую пропаганду не ведется, и за большевиками шли от безысходности. Что ж, лет за двадцать починим. Но фотовыставку отправить все‑таки стоит.

Пол фойе отеля отражал свет усыпанных электрическими лампочками тяжелых позолоченных – или реально золотых – люстр. Здесь тоже присутствовал народ – в основном хорошо одетые европейцы. В отличие от простолюдинов за панорамными окнами – полиция отгоняет тех, кто лезет слишком близко – эти не шумят, отвешивая уважительные поклоны издалека.

Мы прошли к лифтам – вот это технологии! – и вошли в просторную, блестящую позолотой и украшенную светильниками на деревянных панелях стен кабину. Специальный индус в забавной униформе дернул рычаг, и мы вознеслись наверх, на третий этаж. Слуги и багаж отправились гораздо менее комфортным грузовым лифтом.

Длинный, устланный ковровой дорожкой коридор блестел лакированным деревом. Сэр Стюарт лично проводил нас до наших номеров, попросил быть как дома и напомнил об ужине через полчаса – как раз переодеться и умыться.

По принципу «доверяй, но проверяй» в номера сначала входили офицеры‑гвардейцы и казаки. Номер мне достался четырехкомнатный. Гостиная с фортепиано, мягкой мебелью, пышным ковром и камином, над которым висела дощечка со слоновьими бивнями. Окна выходят на крышу соседнего дома – уверен, там живут только белые богачи.

Андреич на всякий случай задвинул занавески, слуги сделали так же по всему остальному номеру. В спальне меня встретила здоровенная, резного дерева кровать с балдахином и противомоскитной сеткой – кровососы нас по пути покусали изрядно, но никаких способов защиты кроме сеток и мухобойки от них нет. Компанию кровати составляли трюмо, комоды, тумбочки, пуфики, кресла, шкафы и еще один камин.

Кабинет – в нем рабочий стол с массивным кожаным креслом, камин – нет бы центральное отопление освоить, а еще англичане! – и пустые книжные шкафы. Подразумевается возможность жить в этом номере долго, и книги нужно привозить свои. Последняя комната представляла собой комнату для слуг с двуспальными кроватями. Еще в номере нашлись сияющая мрамором и позолотой ванная и не менее блестящий туалет.

Позволив слугам меня умыть и переодеть, я сходил в кабинет – его окно выходит на улицу. Раздвинув портьеры, открыл створу и помахал рукой встретившему мое появление радостными возгласами народу. Индия мне пока нравится!

Глава 6

Караван путешествующего «инкогнито» цесаревича был скромен: две большие кареты для «ВИПов», четыре экипажа поменьше для прислуги, и десятка три всадников охраны – ни одного индуса, сплошь белые люди. Вооружены револьверами, саблями и ружьями со штыком. Форма одежды – полевая, а не как вчера, когда от торжественности рябило в глазах.

Нормальные, чистые улицы сменились трущобами как‑то незаметно. Для меня – ничего нового, такое чувство, что индийские нищие и способ их обитания за полтора века не особо‑то и изменились. Убери телефоны, столбы с проводами, пластик, и получишь полую картину. Однако повышение уровня жизни затрагивает и нищих, и самый нищий индус моих времен приравнивается к средней нищеты индусу этих. А раз так, значит вывод прост – это специальные, повышенного благосостояния, трущобы для богатых туристов.

Когда мы перебили успевших за время нашей посадки набиться в карету москитов, сетки на окнах начали делать свое дело, и ехать, несмотря на влажную духоту, стало почти приятно – если не принимать во внимание запахи.

Накатанная глиняная дорога пролегала между домами из соломы и глиняных кирпичей – порой двух‑ и трехэтажные. Вдоль нее, слева, пыталась нести свои отравленные воды мутная, какая‑то загустевшая, мелкая речушка в пару шагов шириной. Грязь местных не смущала – дамы набирали «бульончик» в глиняные сосуды, взамен отдавая помои и отбросы. А вон тот тщедушный старый индус справляет в этот же ручей нужду. А здесь – несколько мужиков в лохмотьях набирают воду в ведра и несут куда‑то во дворы.

– Прачечная, – проследим мой взгляд, пояснил взявший на себя обязанности гида сэр Дональд Мэкензи Уоллас.

Не только в нас разбирается, получается, но и в других народах.

– Вода – это воистину источник жизни! – жизнерадостно заявил я зажавшим носы надушенными платочками Никки и Георгу. – Какой же мощи миазмы стоят в районах, где бедолаги лишены даже этого? – указал на речушку.

– Если бы они гадили меньше, им бы не пришлось так страдать, – проявил здоровый цинизм цесаревич.

– Чудовищная нищета, – посочувствовал аборигенам Георг.

– По крайней мере здешний климат не позволяет им умереть от холода, – пожал я плечами.

– В наших странах жить так проблематично, – моментально оценив возможность списать все на климат, примазался к нашим погодам англичанин. – Суровый климат закаляет характер. Тепло развращает и превращает человека в лентяя. Империя сделала достаточно, чтобы имеющий внутренний стержень дикарь приносил пользу, получая соответствующее вознаграждение. Предложи любому из этих, – он окинул трущобы надменным взглядом. – Работу или завербоваться в армию, они тут же примутся рассказывать, как сильно больны и как много у них нуждающихся в уходе братьев, детей, бабушек и прочих.

Аборигены, вопреки его словам, бездельниками не выглядели: кто‑то что‑то опасливо тащил, кто‑то жарил хрючево для продажи соседям: аромат пищи вызывал приступы тошноты еще круче, чем царящие в трущобах миазмы – и порой попадались рынки, прачечные, стучали металлом о металл инструменты, закопченные индусы обжигали рукодельную, вполне пристойного вида посуду. Поколения гончаров, видимо, лепить умеют как надо.

– В Петербурге, к моей великой скорби, тоже есть бедняцкие районы, – признался Николай, мудро умолчав о состоянии провинции.

– Даже в Лондоне хватает мест, в которых приличному человеку нечего делать, – покивал сэр Уоллас.

Классовое расслоение, конечно, штука неприятная, но неистребимая. В «жупел» его коммунисты превратить еще не успели, и почти все принимают такое положение дел как должное. Так же буду и я – ориентироваться на самого нищего в мире, крепко пьющего батрака при построении государства чревато. Я буду ориентироваться на большинство: оно сейчас регулярно голодает, плохо образованно, испытывает острый недостаток инфраструктуры и благ цивилизации – в основном выражается в дефиците врачей – но в целом живет не так уж по этим временам и плохо. Население же растет, и тут не только наука и пропаганда поповская постарались, но и другие факторы. Например – наличие жратвы, которое и позволяет народу плодиться. Прекратить лет за пятнадцать массовые голодания – более чем достойная цель, воплотить которую вполне реально, особенно если учесть, что хлеба и прочего в Империи навалом. Отладить логистику, нарастить железные дороги – уже несоизмеримо легче будет.

Местные к туристам привыкли, и спустя минут десять с момента, когда мы въехали в трущобы, к дороге потянулись индусы – одетые в лохмотья, худющие мужчины и женщины с маленькими, голыми или почти голыми детьми. С судорогой на душе посмотрев, как индуска моет в ручье лицо своему двухгодовалому сыну, я запустил руку в коробку на столе посреди кабины, отодвинул москитную сетку и принялся разбрасывать сладости: пастила, леденцы, сухофрукты.

Я бы и монеты побросал, но за них здесь и убить могут – англичанин предупредил.

Никки и Георг занялись тем же, с явным удовольствием глядя на спешно хватающих и прячущих в недра лохмотий угощение аборигенов. Почти как голубей кормить. На пару секунд позади нас вспыхнула драка, но ее быстро пресекла охрана при помощи нагаек. Очень грустно, но многие взрослые отбирают гостинцы у опередивших их детей. Не мои подданные, мне‑то что? Или это такая предусмотрительность – потом продаст кусочек пастилы и купит, например, лепешек на всю семью.

– Взять с собой сладости для этих несчастных было хорошей задумкой, Жоржи, – похвалил меня Николай.

– Несчастными они не выглядят, – заметил Георг.

– Они могут круглый год греться под теплым солнцем и питаться отбросами, – поделился наблюдениями бывалый этнограф сэр Уоллас. – Когда целый день неподвижно лежишь под солнцем, потребность в пище снижается. Солнечные лучи так же придают дикарям хорошего настроения. Не находите ли вы сходства между индусами и неграми, Ваше Императорское Высочество?

Побывавший в Африке Николай величаво кивнул:

– Сходство налицо. Однако у негров менее замысловатая система общества.

Климат тот, так сказать.

Очень интересно будет посмотреть на реакцию Никки, когда мы через всю Империю будем возвращаться в Петербург. Ну и просто посмотреть интересно, посравнивать: колониальную роскошь я видел, колониальную нищету наблюдаю прямо сейчас, и на обратном пути заценим, где в этой «вилке» застряла основная масса русского народа.

Нахватавшись впечатлений, покормив москитов и пофографировавшись на фоне местной архитектуры…

– Любишь же ты фотографирование, – улыбнулся Никки.

– Через век‑другой нас не станет, – развел я руками. – А фотографические карточки останутся. Не знаю, как тебе, но мне приятно думать, что кто‑то спустя века будет на эти фотографии смотреть.

– Поэтому ты снимаешь шляпу? – спросил Георг.

– Она помешает потомкам любоваться моим мужественным лицом, – подтвердил я.

Николай с Георгом хохотнули, и я принялся их учить принимать эффектные позы.

…мы вернулись в гостиницу. Слуги меня помыли и переодели. Далее состоялся обед – постная диета соблюдалась и вчера, за ужином, и сегодня, за завтраком и обедом – по истечении которого было объявлено свободное время до ужина.

Поднявшись наверх, мы столкнулись со ждущим лифта Шевичем. Никки не удивился, а я спросил:

– Покидаете нас, Дмитрий Егорович?

– Так точно, Ваше Высочество, – поклонился он. – Получил предписания от его Высокопревосходительства Министра иностранных дел Гирса и незамедлительно отправляюсь с ними в Токио.

– Какие? – заинтересовался я.

– Жоржи, далась тебе эта дипломатия, – влез «беспечный ездок» Николай. – Дмитрий Егорович, буду ждать нашей встречи в Нагасаки.

Что ж, я и так знаю – в ультимативной форме требовать права для русской эскадры заходить в любой японский порт, что станет кульминацией долгой истории о похождениях многоопытного дипломата Шевича в необычной стране Японии.

– Я буду ждать ее еще сильнее, Ваше Императорское Высочество, – поклонился Шевич снова.

Мы разошлись по номерам, слуги снова меня переодели, я прилег на мягкий диван под открытым окном – сетка помогает от кровопийц – и спросил:

– Андреич, Карлуша и Кирил ходили в город?

– Велите позвать? – замаскировал он утвердительный ответ.

– Зови, – махнул я рукой.

Илюха эту историю много раз рассказывал, даже я запомнил. До назначения в Японию Шевич много лет верою и правдою, аки мой Андреич, тянул дипломатическую лямку в Европе, так что я нисколько не иронизировал, называя его «многоопытным». Увы, опыт в этом случае сыграл дурную службу: что Петербург, что Париж, что Лондон – это, что бы там кто не думал, примерно одно и то же. Дворянство – тем более: повязанные многовековыми родственными, деловыми и политическими нитями, далеко не все из них к этим временам утратили феодальное понимание своего класса. Дворяне – как бы над быдлом. Англичане и Французы доминируют в том числе и из‑за того, что первыми сообразили построить национальные государства, и теперь пользуются доверием менее прогрессивных соседей. То самое хваленое «рыцарство» наших монархов не раз било по русскому народу – другие‑то смотрят на мир прагматично.

В общем, попав в Японию, Шевич не понял, что оказался в другой цивилизации. Гражданские войны в Японии отгремели совсем недавно. Реставрация Мэйдзи завершилась успешно: страну объединили, замаскировали феодальную верхушку ширмой в виде парламента, построили какую‑никакую промышленность, и теперь хищно косятся на Север, мечтая о колониях.

Невозможно за одно поколение всему тридцатимиллионному населению Японии – примерная цифра, точной не помню – перепрыгнуть от без пяти минут неолита к модерну. Образованные и богатые – они да, смогли вестернизироваться. Большая часть населения, однако, до сих пор смотрит на мир как их предки тысячи лет для этого. В частности, очень важно учитывать «божественное происхождение» Императорской династии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.