Павел Смолин
Главная роль – 2

Глава 1

Ночевать меня определили в дом губернатора – очень удобно, учитывая долгий вечерний прием в этом же доме. Высшие губернские штатские и военные чины, богатые купцы – старообрядцы в наличии, и я сильно удивился, когда они дружно поблагодарили меня за помощь Евпатию. Интернета нет, телеграф с недельной задержкой работает, в газетах о нем не писали, а все уже откуда‑то знают!

Вчерашний день по эмоциям был очень интересным – собственноручная закладка тех мест, возле которых я гулял всю прошлую жизнь заставляла мозги вхолостую прокручивать теории временных петель и параллельных вселенных, но этот ненужный «порожняк» я гнал прочь – толку с него?

Начали мы с памятника адмиралу Невельскому. Прибывшие с нами попы организовали молебен – а как без него новое дело начинать? – и после этого я возложил серебряную дощечку с гравировкой. Далее, сняв мундир и по‑Петровски закатав рукава рубахи, чтобы обеспечить фотографам кадры поэффектнее, зачерпнул раствора из тачки и шлепнул поверх него камень, для проформы постучав рукояткой мастерка.

Криво, но важен не камень, а его сакральное значение!

По изначальному плану на этом работа физическая должна была смениться приемом с местными шишками, но реальность и тикающее время внесли коррективы – «закладывать» пришлось все в один день. Очень глупо и нерационально, но после памятника мы вернулись в порт, где после молебна – ну и что, что только что такой же проводили? Протокол есть протокол! – я заложил сухой док имени цесаревича Николая. Кое‑кто выдвигал инициативы переименовать в мою честь, но мне в честь себя сухой док именовать не захотелось, пусть покойный увековечивается.

Третий пункт созидательной программы – собственно Транссиб, ради которого данный визит и затевался. Первые впечатления к этому моменту отпустили, адаптация к провинциальным шишкам и желание высматривать анархистов и социалистов прошли, и я посмотрел на Владивосток более пристальным взглядом, сразу же словив озарение. Успенского собора‑то к моим временам не сохранилось – разрушен в советское время. Так‑то и пес с ним – за воинствующий атеизм советская власть щедро платила инфраструктурой, образованием и могучим соцпакетом. Эти мысли тоже выкидываем – не важны.

Крепко поразмыслив над судьбой Успенского собора, заметил отсутствие двух привычных для меня мостов – на остров Русский и через залив Золотой рог. Надо будет озаботиться, но это потом. Многих районов Владивостока еще попросту нет, вместо них красуются первозданного вида сопки и куски леса – в будущем их несомненно порубят на дрова и стройматериалы, а пока, по словам губернатора, приходится время от времени прочесывать заросли солдатами, которые иногда возвращаются с прибавкой к обеду или шкурами несъедобных хищников.

Токаревский маяк тоже еще не построен – вместо него навигации помогает временное убожество. Южная часть города – та, что на противоположной нынешнему мне стороне Золотого рога – практически не развита, потому что городу на данный момент хватает северной части.

А еще здесь были опиумные курильни – я увидел две, и обе были закрыты в честь траура по цесаревичу, равно как и театр – люди у нас культурные, им без театра новые территории осваивать не так интересно. По‑хорошему закрыть бы эти курильни к чертовой бабушке насовсем, но у них же есть хозяева. Они вкладывались в открытие притона, нанимали персонал, выстраивали логистику. То есть – просто закрыть можно, но это будет нарушением священного права частной собственности. То есть – придется выплачивать наркоторговцам компенсации или хотя бы давать льготные кредиты на перепрофилирование бизнеса. Надо с Александром разговаривать, в общем, и подводить под запрет конкретную научную базу, чтобы он выглядел не самодурством, а заботой о здоровье и благосостоянии подданных.

Место закладки Транссиба мне было знакомо: недалеко от Первой речки, в Куперовской пади. Немного железной дороги здесь уже есть – нам по протоколу придется проехаться на вон том локомотиве с единственным вагоном. Отсутствуют опоры ЛЭП, панельные дома с торговыми центрами – последние на этой стадии развития мира отсутствуют как таковые – и прочие блага технически развитой цивилизации. Компенсируют это симпатичные деревянные срубы на берегу, приветливые и в меру финансовых возможностей наряженные люди, набухшие почками растения и разноцветные флажки.

Спешившись на покрывшие грязюку доски, мы отслужили еще один молебен, я привычно закатал рукава и перевыполнил программу, нагрузив в тачку землицы и вывалив ее на кусок недостроенного железнодорожного полотна. Народ в восторге – вон какой цесаревич работящий, руки не боится запачкать! Удивительна высокая восприимчивость даже не к пропаганде, а без пяти минут юродству, и для меня это хорошо – не нужно выстраивать сложные медийные стратегии и плодить маргинализирующих «оппозицию» своей непробиваемой тупостью сотрудников на зарплате. Много ли народу от царя нужно? Народу нужна справедливость или хотя бы ее единичные проявления: вот привез наследник тачку землицы, и на десять лет Владивостоку этого хватит – они тяжело работают, ну так и цесаревич поработал. Чего ты хочешь, странный человек с рукописью Маркса? В лоб? Это мы быстро!

После опорожнения тачки и моего рассказа о том, что Транссиб станет самой длинной железнодорожной веткой в мире – что правда – и как это важно для всех нас, мы с ВИПами погрузились в оформленный под первый колониальный класс вагончик, и паровоз с шипением и свистом прокатил нас с полкилометра на малой скорости. Народ – особенно старались дети – бежал рядом, и мы с ними радостно махали друг дружке руками.

На этом обязательные к посещению объекты закончились, и меня отвезли сюда – в дом губернатора, дав пару часов на переодеться, умыться и передохнуть. В Японии было тяжелее – там я был на чужой территории, приходилось общаться на чужом языке и с людьми, которые могут смертельно обидеться на один неосторожно произнесенный слог. И груз ответственности давил не чета нынешнему: здесь единственная сложность заключается в стремлении не упасть в жирную весеннюю грязь.

Сам губернаторский дом вызвал у меня легкий внутренний трепет. Когда я приходил сюда маленьким, в кружки японского и театрального мастерства, мы все знали, что это – «дом царского губернатора Унтербергера». На здании и табличка была соответствующая. Сам Унтербергер почему‑то был отправлен на повышение за неделю до моего прибытия. Полагаю, геополитическая встряска и гибель Никки активировали сдвиги социальных лифтов – так всегда бывает после смены очень важных кадров.

Тогда, в будущем, после череды казенных ремонтов и некоторых переделок, когда стены покрылись плакатами наглядной агитации, рекламой кружков и репетиторов, гражданской обороной и прочим, а в помещениях появились столы и толпы занимающихся за ними детей, представить, что в этом доме кто‑то действительно жил, было почти невозможно. А теперь – пожалуйста, и живут, и приемы проводят, а ночую я в помещении, которое в моей реальности превратилось в кабинет директора.

Сев в кровати и улыбнувшись розовеющему, безоблачному небу, я кликнул слуг, и, пока меня приводили в порядок, повспоминал вчерашний прием, стараясь отпихивать окутанные розоватой дымкой виды глубоких декольте местных дам, их длинные шейки и многообещающие улыбки тех, кому репутацию беречь нужно меньше других. Двадцатисемилетняя вдовствующая баронесса Шетнева, например, сможет смириться с не сильно‑то и порочащими ее сплетнями: у этой дамы, помимо имущества в других губерниях и солидного счета в банке, две лесопилки, четыре столярные мастерские и хорошие связи, так что интрижка с цесаревичем ее положение в губернии только укрепит.

Дамы в целом были взволнованы не только моим визитом, но и призраком потенциальной войны с Китаем. Никаких слез, в эти времена так не принято, а совсем наоборот – с флером совершенно не сочетающейся с реальностью романтики и твердым намерением в случае нужды отправиться в полевые госпиталя сестрами милосердия. Курсы развернули за три дня до моего прибытия, и дамы успели набраться некоторых медицинских мудростей, о чем спешили сообщить всем.

Мужики – те понятно, бряцали оружием, пошире расставляли плечи и были уверены в победе русского оружия в целом и своих карьерных перспективах в частности. Военное дело в эти времена – полноценный социальный лифт. Да, в Империи хватает младших чинов, удостоившихся георгиевских крестов – нередко полного их комплекта – и на этом службу и заканчивших. Однако есть и те, кто, проявив личную отвагу и воинскую смекалку, отправляется на курсы и в профильные учебные заведения, откуда выпускаются уже офицерами и начинают восхождение по служебной лестнице – вплоть до заветного именования «вашим высокопревосходительством». Война для таких людей – возможность срезать пару‑тройку лет рутинной армейской службы. Совсем другой человеческий материал, выкованный в атмосфере постоянных смертей по поводу и без, и подкрепленный твердой уверенностью в загробной жизни. Война? Давай сюда эту войну, я ее всю жизнь ждал!

Такого подхода придерживаются далеко не все – генерал‑губернатор, например, Николай Иванович Гродеков, реальный боевой опыт имеет, поэтому о «прелестях» войны знает не понаслышке, отчего сделался настоящим пацифистом. Нет, палок в колеса вставлять ни в коем случае не будет, и, если надо, лично в атаку войска поведет, но он единственный из всех, кто реально рад тому, что «учениями» нынешняя кампания и ограничится.

Мне на приеме было интересно – опытные деятели обсуждали согласованный и принятый без меня (что правильно – я же ничего в войнах не понимаю) план, и я узнал много нового и полезного. Возникла и проблема, о которой я узнал нечаянно, из тихого разговора военного губернатора с каким‑то офицером:

– Все, что в магазинах (в эти времена так склады называют) было, выгребли. Из Америки фураж пока доплывет… Купцы волосы на головах рвут – оно, конечно, честь по чести у них все запасы выкупили, народ понимает, что без перебоев с поставками никак, но недовольство… – военный губернатор вздохнул, как бы показав, чего стоила моя активность новой, едва встающей на ноги, малолюдной губернии.

Что ж, придется отправить Кирила дозаказать подарков для подданных из других городов, а пока, с зацепившейся за мой локоть баронессой Шетневой – весь вечер мне компанию составлять пыталась – подходим к военному губернатору и показываем личную заинтересованность в успехе учений и здоровье армии и гражданского населения:

– Николай Михайлович, у нас проблемы с припасами?

– Никак нет, Ваше Императорское Высочество! – вытянувшись во фрунт, соврал он. – Огневого припаса для проведения учений имеется с избытком! – придал лжи легитимности.

– А как обстоят дела с провиантом? – нахмурился я в ответ на нежелание сообщить начальству о проблемах.

Это же настоящий рак, убивающий государственное управление!

– Для наших солдат провианта достаточно, Ваше Императорское Высочество, – пропотел военный губернатор.

Этот человек на стреляющие картечью пушки на лошади галопом несся, а перед цесаревичем робеет – ну не странно ли? И почему он продолжает запираться? Стоп, вокруг же целая куча его непосредственных подчиненных, и формулировки он подбирает такие, которые допускают рассказ о проблемах без потери гребаного «лица» в виде неспособности нормально прокормить внезапно поднятую по тревоге толпу солдат. Знаем мы это «достаточно» – два сухаря на брата и какой‑нибудь принудительно купленный у нашедшихся неподалеку крестьян гусь в котле на два десятка едоков.

– Вы – несоизмеримо более опытны в военном деле, чем я, – улыбнулся я военному губернатору. – А потому я не сомневаюсь в ваших словах и военном таланте, но позволю себе напомнить, что мы ждем тысячу японских солдат. Они, безусловно, привезут с собой некоторые припасы, но в качестве гостеприимства и укрепления союзнических отношений я бы хотел передать в распоряжение интендантской службы содержимое складов номер восемь, двенадцать и четыре – Господь словно знал о том, с чем нам предстоит столкнуться, и надоумил меня закупить много казавшегося тогда бессмысленным провианта.

Народу «божественное проведение» очень понравилось, а все видящие чуть глубже пораженных моей заботой о войсках господ и дам оценили дипломатичность разруливания ситуации, не ставящих под сомнения как мощь Императорской армии, так и квалификацию отдельных его чинов.

Последнее, впрочем, не помешало мне после приема вызвать военного губернатора в выделенный мне кабинет и провести с ним беседу о вредности замалчивания любого масштаба проблем. Вроде бы проникся и обещал так больше не делать.

Пока слуги меня одевали, Остап зачитал план на день – все полезное, все нужное, и я очень рад, что «закладывания» получилось упаковать в один день – единичные объекты, это, конечно, хорошо, но я «закладывать» буду по‑большому!

Завтрак был камерным – в компании генерал‑губернатора, его супруги и милой маленькой дочери, очень потешно соблюдавшей столовый этикет. Губернатор у нас человек эрудированный, русской словесностью владеет, плоды ее печатаются в журнале «Военный сборник» и газетах «Русский инвалид» и «Новое время». Такого человека грех не подтянуть к делу борьбы с неграмотностью:

– Мой человек похлопотал о заказе в Америке типографического оборудования. Американцы обещали доставить его сюда к началу июля. Могу ли я попросить вас, Николай Иванович, похлопотать о строительстве типографии на мои средства? Я считаю, что этим дивным краям нужна собственная газета – назовем «Приамурские ведомости».

Оборудования выписано на четверть миллиона, и Владивостоку хватит малой части – остальное поедет дальше, в более развитые места. К типографии положены и другие производства – например, бумагоделательные мануфактуры, оборудование для которых тоже заказано. Жаба душит, зараза – типографий строить придется много и больших, но первое время им придется пользоваться нынешним русским языком. То есть – после реформы все придется переделывать, что приведет к дополнительным затратам. А что делать? Терять несколько ценнейших лет?

– Замечательнейшие новости, Георгий Александрович! – обрадовался губернатор. – Собственная газета нужна нам как воздух – в Область каждый день прибывают грамотные люди, которым нечем удовлетворить тягу к печатному слову. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы ценнейшему оборудованию не пришлось прозябать на складах в ожидании площадей.

Слова с делом не разошлись – губернатор тут же отправил ординарца к моему Кирилу, скопировать нужные бумаги, с которыми ординарец пойдет к архитекторам и запустит тендер по получению подряда на строительство – у нас же тут не СССР, а нормальный капитализм. Можно, конечно, поручить типографию инженерным войскам, но у них в этих краях дел столько, что лучше довериться частным подрядчикам.

Разобравшись с этим, я перешел к следующему важному пункту:

– Азия, Николай Иванович, это отдельная цивилизация, и я просто поражен, насколько пренебрежительно отдельные господа к ней относятся. Это – наши соседи, и, сколь бы слабыми они ни были, мы должны уделять азиатам должное внимание. Я вижу в их культуре, истории, способах организации жизни моменты, перенять которые мы сможем к пользе для Империи. Кроме того, я уверен, дожидающегося конвоя Шевича вы заметили.

Губернатор ухмыльнулся в усы – заметил.

– Целый посол, действующий Тайный советник с огромным дипломатическим опытом чуть не испортил наши с Николаем, царствие ему небесное, планы по получению сильного и активного азиатского союзника! Япония на эту роль проходит больше всего, но Дмитрий Егорович, руководствуясь либо личными амбициями, либо напрямую изменив Родине и отрабатывая подачки каких‑нибудь европейцев, упорно закрывал для нас окна возможностей, оставляя единственное – скорую русско‑японскую войну. Которая для нас будет затратной, кровавой и не принесет никакой выгоды!

– Каков негодяй, – припечатал Николай Иванович Шевича.

Внезапно в дверь столовой постучали, и появившийся губернаторский слуга доложил:

– Полицмейстер по неотложному делу принять просят‑с.

Мы дружно согласились «принять». Ломая в руках фуражку, усатый худой начальник местной полиции, отводя глаза и обильно потея, поведал:

– Дмитрий Егорович без кандалов содержались.

Дворянин же, и до суда, который привилегии снимет, ему положен ряд послаблений.

– К карете конвоя когда вели, бежать вздумал – лес рядом, надеялся поди скрыться. Но от нас бы не скрылся, Ваше Императорское Высочество! – гаркнул, заверив в профпригодности.

Я махнул рукой – продолжай.

– Споткнулись его Высокопревосходительство‑с, – продолжил полицейский. – О пень головой приложились. Насмерть.

– Ступай, братец, – отпустил я полицмейстера. – За чуждую глупость и подлость у нас не наказывают.

Вру и не краснею. Но Шевич… А пофигу на Шевича! Столько всего случилось, что я сомневаюсь, что о нем вообще кто‑то кроме «Охранки» и меня помнит.

– Человек с чистой совестью от полиции в леса не сбегает, – озвучил генерал‑губернатор свои впечатления.

И так решат все – раз бежал, значит действительно английский шпион!

Глава 2

Гимназия в городе Владивостоке нашлась. Санитарные нормы в эти времена другие, продиктованные климатом и поколениями накопленным опытом. В первую очередь в глаза бросались маленькие окна – отопление здесь печное, и каждый квадратный сантиметр стекол снижает КПД. Расширить окна сразу можно, но дети от этого будут мерзнуть. И так, блин, почти везде – чтобы проводить реформы, нужно сначала проводить реформы, направленные на улучшение технологий. «Советский стандарт» – школа, больница, ДК, ПТУ и университет – построить в чистом поле не выйдет, потому что все это должно как минимум отапливаться нормальной котельной. Энергия – вот ключ ко всему, и неважно, какое именно сырье сжигается в процессе. Кровь износу нужно пропихнуть через Августейшего папу план ГОЭЛРО – не факт, что сохранится название, главное – сохранить суть.

Ухмыльнувшись мыслям, я договорил формальности о том, как приятно мне быть здесь, в фойе гимназии (актового зала здесь нет, это тоже наследие кровавого большевизма), на сдвинутых ящиках, используемых в качестве трибуны.

– Вы, – окинул я взглядом привычно‑восторженные лица подростков. – Те, кто поведет нашу Империю в XX век. Век высоких технологий, век всеобщей грамотности, век высоких скоростей. Прогресс человеческой цивилизации не стоит на месте – уверен, для вас это не секрет. Основой нашей эпохи станет электричество. Благодаря ему, мы уже сейчас можем с небывалой скоростью обмениваться телеграммами (иронии никто не почувствовал), можем плавить сталь на непредставимых всего век назад температурах, освещать и – в будущем – согревать наши города и деревни. Будущее, ребята, за высокими технологиями и наукой. Ученым или инженером стать сложно, но именно эти профессии откроют перед вами широчайшие перспективы. Достижения – ваши и ваших сверстников по всей России – выльются в достижения Империи, благодаря которым повысится уровень жизни всей страны. Один инженер способен повысить качество продукции мануфактуры. Один агроном способен научить крестьян правильно удобрять поля и вывести новые сорта семян, благодаря которым крестьяне смогут кормить нужные для промышленности города, при этом сами питаясь досыта.

Посмотрев на лица гимназистов, я смог убедить себя в том, что ребята прониклись, и решил закрепить эффект:

– Капитал бывает разный. Самый простой и понятный – деньги, потому что это наиболее удобный способ обмена товара между людьми. Капитал бывает земельный – я имел честь познакомиться с родителями‑землевладельцами многих здесь присутствующих, так что это вам тоже знакомо. Капитал бывает промышленный – его нам предстоит наращивать всеми силами, потому что в XX веке именно промышленная мощь будет определять место державы на карте мира. Признаю честно – по промышленным показателям мы от наших Западных соседей на данный момент отстаем, но на долгой дистанции нагоним и перегоним – у нас, братцы, самая большая на свете страна, оставленная в наследство нашими предками. Наши недра скрывают неисчислимые залежи полезных ископаемых. Наша ближайшая задача – освоить добычу и употребление наших богатых недр на пользу жителям Империи. Но вернемся чуть назад, к четвертому, и самому важному виду капитала. Это – капитал человеческий, то есть набор знаний, умений и навыков подданных Империи. Для вас, мои юные друзья, капиталом являются ваши знания. Что бы ни случилось, как бы не повернулась жизнь, накопленные вами знания и умения их применять останутся с вами навсегда. Толковый инженер нужен каждому промышленнику, поэтому на жалованье они скупиться не будут. Словом – учитесь усердно, ребята, и не ради того, чтобы отец не лупил розгами, хотя это очень неприятно…

Гимназисты рассмеялись – Великому князю тоже прилетало, это ли не повод сплотиться?

– …А ради будущего – вашего и всей Империи.

Директор гимназии зааплодировал, подав тем самым сигнал остальным. Выждав с полминуты, я поднял руку. Тишина вернулась моментально, и я решил добавить интерактивности и банально потренироваться общаться с народом:

– А теперь я с радостью отвечу на ваши вопросы.

Первый поступил почти сразу:

– Ваше Императорское Высочество, могу ли я попросить вас рассказать, как вы беса английского прогнали?

Тьфу ты, блин, я им про электрификацию и образование, а они мне про беса! Но понять могу – меня бы тоже больше всего именно это на их месте интересовало. Что ж, легенда давно отработана: в ней мало конкретики, много личных ощущений – то есть вроде как и не вранье, но и не нормальная фактология – и аккуратно подпущенный саспенс. Все это закрепляется презрительным опровержением парочки попавшихся в газетах «допущений» – например, «бес» в моем рассказе не летает, и на этом месте я морщусь, как бы показывая свое отношение к любителям приукрасить. Эта милая манипуляция и в мои времена работала, а теперь и подавно: человек демонстративно опровергает полную чушь, отчего слушатель приходит к мысли о том, что вот именно он вместе со спикером в предмете разбирается и вообще молодец, а вот эти, за пределами зала, болтуны и тупицы.

– Идет на нас огненное чудище, англичане‑полицейские в ничтожество и трусость впали, сбежали. А мы с казаками да парой староверов – Кирилом да Евпатием – Богу помолились, и понял я тогда, что делать. С пола пару палок поднял, крестом сложил да в сторону беса вытянул. Вроде и толкнуть хотел, а руки тяжести не почувствовали – значит не мышцами земными толкал, а верою святой.

Аплодисменты, и мне за принципиально недоказуемое – фактов‑то нету! – вранье совсем не стыдно. Жизнь, как бы избито не звучало – это игра. Правила нарушать плохо, законы – плохо вдвойне, но крутиться в «серой зоне» можно – если следователю тебе предъявить нечего, какие проблемы? Дорабатывайте Систему, тогда и поговорим. А теперь мне, с одной стороны, полегче – кто до цесаревича, а потом вообще до царя докапываться станет? С другой стороны – тяжелее, потому что набирать авторитет через поливание известной субстанцией Александра и его ближайшего окружения нельзя от слова «совсем», и даже о совершенно дебильных инициативах отзываться нужно крайне осторожно – Августейший папа обидится, а это ой как чревато.

Эти мои размышления подверглись испытанию после череды безобидных вопросов – как там в Японии, будет ли война с Китаем и прочего – когда гимназист из третьего ряда, получив от меня кивок в ответ на поднятую руку, встал и, обильно потея, продемонстрировал здравомыслие и силу характера:

– Бирюков, Андрей Андреевич. Ваше Императорское Высочество, в нашей гимназии два года тому больше народу училось, а теперь плату подняли – пришлось недорослям уходить, – начало фразы помогло набраться смелости, и гимназист заметил нестыковочку. – Вы нам, Ваше Императорское Высочество, сейчас долго и красиво говорили про то, как образованные люди Империи нужны. Вот Филька, например…

– Бирюков, ты тратишь время Его Императорского Высочества зря, – попытался купировать неловкий момент директор.

А мне теперь его осаживай так, чтобы не подкосить педагогический авторитет в глазах учеников.

– Семен Викторович, вы, несомненно, замечательный педагог и прекрасный директор, но я пришел сюда именно для того, чтобы юные умы поделились со мной своими тревогами и измышлениями. Власть и народ неразрывно связаны, и очень важно доносить народное мнение снизу наверх. Продолжай, Андрей.

Директор оплеуху выдержал стоически, гимназист приободрился и закончил ставить меня в неловкое положение:

– Почему за то, что так нужно нашей Империи, нужно платить?

Циркуляр «О кухаркиных детях» штука предельно мерзкая. Первое – это скромная приписочка о том, что циркуляр – подписанный царем! – носит «рекомендательный» характер, что перекладывает ответственность с центральной власти на директоров. Вроде как им никто прямо не запрещает учить нищих детей, но все же все понимают. Вторая, еще более мерзкая штука – закрепление неравенства. Правящие круги – не только у нас, а везде – в какой‑то момент поняли, что дать народу образование придется. Именно образование долгие века позволяло аристократии рулить «быдлом». Образованный человек, помимо пользы для общества, имеет очень неприятную особенность – он, собака такая, думает! И думает не о том, как принести профессиональную пользу, а думает абстрактно – например, о несправедливости жизненного уклада и социального неравенства. СССР эту проблему решил радикально, дав всем одинаковое, по этим и даже тем временам – элитного уровня образование. То, что получал любой советский школьник, в сохранивших капитализм странах стоит дорого – это позволяет элитам с одной стороны заявлять, что все зависит только от самого человека, с другой – кормить недоучек пропагандистским дерьмом, довольно потирая холеные руки. Наш «циркуляр» направлен именно на это: гимназическое образование у нас с поправкой на времена хорошее, и наверху решили, что такое нужно сильно не всем: черни достаточно научиться писать и считать в церковно‑приходской, а дальше добро пожаловать на завод, где промышленник платит достаточную зарплату, чтобы не умереть с голоду раньше времени и снимать угол в комнате на десяток таких же бедолаг. Я‑то в свое время это поменяю – социальные лифты должны работать на сто процентов! – но прямо сейчас Александр хрен свой циркуляр отзывать станет – это же потеря Августейшего лица!

Но рассказывать гимназистам об этом все равно что признать папеньку воплощением зла.

– Спасибо за хороший вопрос, Андрей, – поблагодарил я гимназиста. – Гимназическое образование является лучшим, что придумало человечество. Из гимназии выпускаются будущие инженеры, ученые, учителя, доктора, чиновники и офицеры. Важность таких людей для Империи велика, но на долгой дистанции, если все будут учиться в гимназиях, мы получим перекос в той сфере жизни общества, которую я недавно назвал «человеческим капиталом». Наш мир устроен так, что при всей очевидной необходимости подготовки как можно большего числа высокообразованных специалистов, кто‑то должен рубить камень, сажать и пожинать хлеб, работать у станков, перевозить грузы, строить дома. Оглядитесь, ребята, – я развел руками, и гимназисты покрутили головами. – Нас окружает овеществленный труд. Давайте прикинем, что нужно для постройки хотя бы этой замечательной гимназии. Прежде всего нужно выбрать место – земля должна быть достаточно ровной и твердой, иначе стены рухнут под собственной тяжестью. Для выбора места нужен образованный человек, который разбирается в сопротивлении и плотности материалов. Далее нужен человек, который создаст чертежи здания так, чтобы будущая постройка отвечала требованиям тех, кто будет ею пользоваться. Два высокообразованных человека! – показал ребятам два пальца. – Теперь рассмотрим дальнейшие этапы: сначала нужно провести подготовительные работы – выкопать котлован, организовать фундамент, заготовить потребные строительные материалы. Здесь гимназическое образование нужно только одному человеку, который будет беречь рабочих и строителей от ошибок. Строек во Владивостоке много, и все вы видели, что строителей и рабочих на них трудится гораздо больше, чем архитекторов. Ответил ли я на твой вопрос, Андрей?

– Премного благодарен, Ваше Императорское Высочество! – отвесил довольный гимназист поклон.

Все довольны – я же только что рассказал им, почему они – избранные, а вокруг – чернь. Тому же их учит окружающее бытие – богатенькие родители учат не дружить с нищими, а искать «ровню». Тому же учат педагоги, и только в церкви почему‑то рассказывают про то, что в глазах Бога все равны.

Настроение от осознания глубин поглотившего меня цинизма кануло в Лету, и на остальные, столь же безобидные, как и первые, вопросы, я отвечал на автоматизме. На нем же прошло коллективное фотографирование с гимназистами – копий на всех не напасешься, но в гимназии в торжественную рамочку повесят. Остатков чувства долга и человеколюбия хватило на разговор с директором тет‑а‑тет:

– Гимназист Бирюков – хороший, вдумчивый юноша, – придавив взглядом привычно потеющего собеседника, принялся я воспитывать директора. – Лизать жопу, Семен Викторович, ума и отваги много не надо. Но мне неприятно, когда это возводят в жизненную доминанту. Если юноша задает неудобные вопросы, значит у него работают мозги. Дуболомов‑лизателей у нас хватает, а вот толковых людей – недостаток. Вы согласны со мной?

– Безусловно, Ваше Императорское Высочество! – гаркнул директор.

– Я рад, что вы меня понимаете, – поощрил я его улыбкой. – К сегодняшнему вечеру мне понадобится полный список отчисленных в связи с известным циркуляром ребят. В циркуляре содержится строчка «…за исключением разве одаренных необыкновенными способностями». Таковыми способностями Его Императорское Величество считает усердие и способность нищего ребенка успевать за сложной гимназической программой без помощи гувернеров и платных учителей. Таковые дети, а я уверен, у вас они ранее учились, получат помощь в оплате обучения и потребных принадлежностей, включая пошив школьной формы, из моих личных средств. Вы согласны с тем, что это будет правильно, Семен Викторович?

– Сердце кровью обливалось, Ваше Императорское Высочество, – сымитировал директор человеколюбие. – Пятеро совершеннейших умниц не смогли потянуть новые взносы! Двоих мы с коллегами из своих средств учим – жалко таланты. Гимназист Бирюков – из их числа.

Стало очень неловко – директор‑то не сволочь, а вовсе даже наоборот, но сделать большего физически не мог.

– Значит наша с вами встреча была уготована Господом, – я перекрестился. – Прошу вас составить прошение, по которому я из личных средств буду оплачивать обучение талантливым ребятам из расчета десять новичков в год.

Нету у меня на всех денег. Пока нету.

– Так точно, Ваше Императорское Высочество! – козырнул директор.

Назову это «Великокняжеской стипендией».

После гимназии поехали в Дворянское собрание – не с дворянами встречаться, как ни странно, а давать пресс‑конференцию, просто более подходящей площадки не нашли. Обстановка зала вогнала в умиление: для меня приготовили удобное кожаное кресло, а товарищам борзописцам предлагалось стоять. Заигрываться в демократию негоже, поэтому о «бесе» – первый вопрос, естественно, был о нем – я рассказал сидя, а дальше поднялся на ноги и бродил вокруг кресла туда‑сюда. Вопросы, собака такая, совершенно никчемные – боятся острые задавать, и я их хорошо понимаю. Пришлось самому акцентировать внимание на том, как сильно «двуперстые» помогли мне побороть «беса» и в честь этого пообещать легализовать старообрядчество во Владивостоке – сюда впервые ступил новый цесаревич, так что повод есть – и в Екатеринбурге с Костромой – родинах Кирила и Евпатия. Генерал‑губернатор приказик подмахнет, никуда не денется – до Царя по‑прежнему далеко – а остальное подмахнет Александр, потому что иначе получится, что он – плохой, а я – хороший, что очень неправильно. Получу за такую инициативу по возвращении, но мне уже плевать – поводом для Августейшей оплеухи больше, поводом меньше, так и так череду семейных скандалов разгребать.

И, напоследок, настоящая информационная бомба в ответ на очень удачно заданный вопрос «о личном»:

– Я питаю большую и светлую любовь к принцессе Маргарите Прусской, но признаться набрался смелости лишь недавно. Ныне я с огромным трепетом жду ее ответа и благословления от наших родителей.

Вот Августейшие родители «обрадуются», когда это в газетах найдут!

Глава 3

На выходе из школы прикрепленный к нам поп – бедолагу лишили возможности горевать над гробом Николая, поэтому он с самого начала поездки немного обижен – подошел ко мне и ласково улыбнулся:

– Ваше Императорское Высочество, могу ли я попросить вас уделить мне немного времени?

Понимая, с чем это связано, я уверенно кивнул:

– Конечно, батюшка.

Легкое юродство проникло в сердце пожилого иерея и вызвало на его лице довольную улыбку. Не став утруждать себя извинениями – царь отвечает непосредственно перед Богом, поэтому остальным придется терпеть – я сошел с крылечка гимназии в подсохшую за прошедшие сутки грязь и провел батюшку через ряд казаков охраны и пачку «ВИПов» под сень сиреневого куста.

Обернувшись, я уперся взглядом в глаза иерея и взял инициативу в свои руки:

– Мне сколькими пальцами подданые Его Императорского Величества крестятся без разницы, батюшка. Против бесов не хуже вас стояли. В английских молитвах благодати нет совсем, а у нас, православных, – нажал голосом. – Аккурат наступающим темным силам по сусалам надавать.

Сглотнув, иерей нервно спросил:

– Далеко ли силы темные?

– Кольцо сжимается, – хмуро ответил я. – Там, – указал на Запад. – Не добрые католики ныне, а россыпь национальных, утративших благодать церквей при полном попустительстве Папы Римского. Там, – указал на Восток. – Через океан от нас, вообще ужас: протестантизм. Господь всех рабов своих любит, а у американцев получается не так – по их утратившему благодать учению Господь любит только богатых, мол, состояние подтверждает богоизбранность. И как это назвать?

– Гордыня! – перекрестился иерей. – Грех смертный!

– Во‑о‑от! – с удовлетворенной рожей покивал я. – Азиаты, батюшка, промеж таких «христиан», прости‑господи, не язычники безбожные, а овечки сирые. Мы их постепенно в истинную веру обратим и на службу нашей Империи поставим, с тьмой бороться. Но сначала нам промеж себя замириться надо – хотя бы православным. Не видишь тьмы разве? Спиритисты, курильщики опиума, лиходеи – снизу доверху тьма в общество наше проникла, изнутри грызет. Идем, остального тебе знать не надобно – с Синодом буду разговаривать, спрашивать, почему Русская Православная церковь не может с колдунами, ясновидящими и прочими сатанистами разобраться. Неужто от двуперстых опасность видят, а от тех, кто в грязном подвале кишки добрым христианам выпускает на потеху Дьяволу – нет?

Иерей осознал масштаб проблемы, пожевал губами и решил не нарываться на цесаревича, у которого и так много вопросов к Священному Синоду. Не исключаю, что он и сам со мной согласен – наступление тьмы же очевидно! – но вынужден соблюдать цеховую солидарность, что вылилось в робкое:

– Ваша молитва от беса спасла, Ваше Императорское Высочество, не двуперстых.

– Тебя там не было, батюшка, – ласково улыбнулся я ему. – А когда кто‑то говорит то, о чем не знает, он или лгун, или либерал. Кто ты, батюшка?

Не выдержав груза обвинений, иерей с причитаниями и заверениями в лояльности плюхнулся на колени и принялся целовать мои сапоги.

– Встань, батюшка, – аккуратно поднял я его за локоть и лично отряхнул со щеки подсохшую землицу, не побоявшись испачкать руку. – Да благослови – трудно нам будет.

– Ступай с Богом, цесаревич! – явив слезы умиления на бородатом лице, перекрестил меня поп.

Когда мы вернулись к народу, я с удовольствием отметил сложные лица. Сцену видели все, и о теме, которую хотел обсудить иерей, догадались тоже все – а где здесь сложность? – и потом понаблюдали короткий разговор, после которого поп пережил глубочайшее раскаяние, а потом обрел благодать (возможно с моей помощью – я же его за руку поднимал) и благословил меня. Это ли не повод задуматься о том, так ли уж важна борьба со старообрядчеством?

Понятие «репутации» в мои времена видоизменилось – высокая плотность информационного пространства, обилие любителей оправдывать любое скотство – нередко этим уникумам даже не платил никто! – и динамика жизни позволяла похоронившим репутацию людям и дальше заниматься мутными делишками – их косяки банально смывали свежие инфоповоды, но здесь «репутация» значит очень много. В моем случае репутация – чуть ли не главный актив. Я благодарен Высшим силам за тот подвал – благодаря ему я в глазах верующих обрел статус бывалого экзорциста, а мои «опровержения» журналистских и народных слухов придали событию достоверности. На горизонте маячит территориальное приобретение, а японский Император своей волей – в газетах писали – масштабировал часовню памяти Никки в полноценный храм. Это его регенерация впечатлила. И это – язычники, для которых православие признавать болезненно: оно же ставит под вопрос «божественность» Муцухито. Чего уж про наших говорить, 99% которых в вере крепки, просто попов не любят.

Погрузившись в коляску – в карете жители Владивостока меня не увидят – мы отправились в дом губернатора, где нас дожидаются местные и съехавшиеся из других поселений промышленники.

«Промышленники» в эти времена – это не только владельцы заводов, фабрик и мануфактур. «Промышленник» – тот, кто «промышляет». Добыча ресурсов, пушнины, рыболовство – это все «промышленники». Потом с терминологией разберусь, из Петербурга и с папиной помощью, а пока меня интересуют те, кто «промышляет» золотодобычей и прочим.

В зале для приемов было не протолкнуться – сидеть не довелось никому, потому что мебель, исключая приготовленное для меня кресло, вынесли, чтобы побольше народу влезло. У противоположной входу стены, помимо кресла, нашлась крупномасштабная карта Области, и я понял, что способен закрыть по памяти немало «белых пятен». Но лучше сформирую и отправлю туда экспедиции – не один я работать должен.

– Здравия вам, братцы, – мощно ворвался я в помещение и через сформированный поклонившимися людьми коридор прошел к карте. – Времени мало, поэтому буду краток. Во‑первых, от лица Империи выражаю вам благодарность за вклад в развитие этих некогда диких мест.

Промышленники ответили не хуже вымуштрованных солдат:

– Рады стараться, Ваше Им‑пе‑ра‑тор‑ско‑е Вы‑со‑чес‑тво!

Нельзя меня сокращать для облегчения хорового скандирования.

– Во‑вторых, Империя в эти края пришла навсегда. Транссиб тому лучшее подтверждение. Но покуда он не готов, нам придется обойтись морскими перевозками и своими силами.

Мужики приуныли – я как бы попросил их открыть мошну поглубже. Да не боитесь!

– Край нам достался богатейший, – продолжил я. – Главное – научиться пользоваться им в полной мере. Прошу поднять руки тех, кто занимается или занимался добычей золота.

Руки подняла примерна пятая часть собравшихся.

– К вам обращаюсь, братцы, – окинул я их взглядом и подошел к карте. – Мы со служивыми завтра на границу отбываем, Манчжурию присоединять. Сколько времени это займет, никому неведомо – китайцы торговаться любят, но для определенности поставлю вам срок в пять дней. За эти пять дней вы, уважаемые золотодобытчики, должны будете разработать для представления мне план по организации экспедиций и добыче золота вот здесь, – я нарочито‑неточно обвел пальцем большие круги в будущей Магаданской области и Хабаровском крае – там, где или «белые пятна», или леса нехоженые. – Края суровые, поэтому особое внимание уделить требуется теплым жилищам, обеспечению одеждой и нормальной кормежке – я не хочу разменивать золото на жизни подданных, которые за год работы на приисках вернутся больными калеками. И да, братцы – золота в этих краях хватит на всех, поэтому не стесняйтесь организовываться в компании на паях. Золото – это основа могущества государства. За золотом, братцы, пригляд будем держать строгий, и, если что, пеняйте только на себя – Империя знает о том, как именно ее золото вывозят лихие люди. В осетра прячут, например.

Мужики гоготнули – тоже умных повидали.

– Я знаю, что ворья да контрабандистов в этом зале сейчас нет, – сделал я им приятно. – Поэтому прошу бескорыстно помочь Империи навести порядок в добыче и перевозке золота. Задача проста – в дополнение к планам добычи составить опись со всеми известными вам способами контрабанды золота. К ним приложить предполагаемые методы борьбы. Сами вы подобной мерзостью, понятное дело, не занимались, но могли что‑то слышать, без имен и названий поселений.

Мужики покивали – слышали, но сами ни‑ни! Мне наработки наших хитрожопых добытчиков нужны не столько для борьбы с контрабандой – ее целиком на нынешнем технологическом уровне не задавишь, потому что страна вон какая, и на каждом метре кристально честного таможенника не поставишь – а отдать японцам, чтобы американцы как можно дольше не понимали, что именно вывозят с Аляски.

Таможня это вообще жуть – еще у Гоголя Чичиков на нее работать пошел, с хитрым планом: корчить из себя образцового служаку, чтобы потом, после череды повышений, брать взятки по‑крупному. Изменилось ли с тех пор что‑нибудь? Ой сомневаюсь!

– Далее предлагаю разобраться с производствами, – сложив руки за спиной, я отвернулся от карты. – Из Манчжурии я вернусь с китайской контрибуцией. Финансовая ее компонента ляжет в основу Дальневосточного Промышленного банка, нужного для выдачи займов под символический процент членам Общества Промышленного Развития Дальнего Востока. Таковое общество вам нужно за время моего отсутствия должным образом организовать. Я, с вашего позволения, стану его почетным членом и поспособствую тому, чтобы нам не чинили препон – в развитии этих мест Его Императорское Величество видит великую значимость.

Мужики просветлели лицами – государство не только привычно обирать собралось, но и помогать. Да как помогать – давать денег и Высочайшую «крышу», так‑то чего мануфактуры не строить?

– На этом, братцы, мы первую нашу встречу заканчиваем. Думайте, прикидывайте перспективы, соразмеряйте свои силы, и Империя отплатит вам добром за добро.

* * *

Визит цесаревича в любом случае разворошил бы Владивосток, но такой программы никто не ожидал. Когда дикой кометой пронесшийся по городу Георгий уже погрузился в заслуженный сон, видя в нем Промышленное, Торговое, Аграрное и Просветительское общества – не ограничиваться же только промышленностью и банком! – в доме старовера‑миллионщика Афонина собрались единоверцы. Классовые различия были временно забыты, и здесь нашлось место не только дворянам с промышленниками, но и купцам. Собравшиеся пребывали в прострации, и только потрескивание керосинок, тиканье ходиков да тихий голос Кирила нарушали тишину.

Здесь собралась вся старообрядческая элита Области с примкнувшими к ним посланцами староверских общин со всей Империи и даже из обеих Америк. Особых надежд никто из приехавших во Владивосток и отложивших все дела не питал: просто привыкли держать нос по ветру и быть в курсе – информация же тоже товар, и нередко гораздо более ценный, чем банальная древесина или даже высокотехнологичный промышленный продукт «подшипник».

Центром внимания уважаемых господ стал вчерашний матрос и сын разорившегося купца Кирил. В другой ситуации, даже не смотря на общие духовные убеждения, с ним бы и разговаривать бы толком не стали, но теперь он ни много не мало, а личный торговый представитель цесаревича, чему каждый из присутствующих стыдливо – потому что грех смертный – завидовали. Торговый представитель рассказывал долго, и по мере рассказа прострация только усиливалась.

Старообрядцы от царской власти натерпелись изрядно, и пиетета к Романовым через это испытывали меньше других подданных. Настолько «меньше», что даже среди вот этой полусотни гостей миллионщика Афонина при желании можно было отыскать любителей подкинуть деньжат народовольцам и прочим диссидентам. Череда событий, подкрепленная рассказом Кирила «из первых уст», заставила их глубоко задуматься в правильности такого подхода, но многовековое недоверие быстро не лечится – именно об этом и решил высказаться купец первой гильдии Гущин:

– Головы терять нельзя. Сколько мы сладких речей наслушались, а воз и ныне там. То, что Наследник три города нам с царского плеча кинуть решил, еще вилами по воде писано. Бумаги – нет, а коли она будет, так Царь и отменить может.

– Думаешь, врать Его Высочество будет? – нахмурился на него Кирил.

В другой ситуации Гущин бы отмахнулся от него, аки от навозной мухи, но теперь нужно было проявить разумную осторожность, поэтому купец погладил благообразную, кудрявую русую бороду и сдал назад:

– Отчего же «врет»? Молод Его Императорское Высочество. Ноша Наследника тяжела, и перешла к нему нежданно‑негаданно. Ты, Кирю… – замаскировав невольную оговорку «кхеком», Гущин исправился. – Ты, Кирил, волчонком на меня не гляди. Понимаю – такую кашу наш цесаревич заварил, и вся толковая. Значит – голова у него светлая. Да только оттуда, – он ткнул пальцем в выходящее на Запад окно. – Из столицы, могут и одернуть, за то, что влез туда, куда не велено. Его‑то одернут, а нам – прилетит.

– Построим на радостях храм, а его потом Никониановым отдадут, – усилил промышленник Митькин, владелец двух десятков артелей по добыче пушнины.

– Не таков Георгий Александрович, чтобы супротив царской воли переть, – насупился Кирил. – Каждый день телеграмм во‑о‑от такую кипу из Петербурга разбирает. Обратно такую ж кипу шлет. На столе у него видал, от Его Величества, так и написано: «план твой одобряю».

– Банк обещает, да только деньги‑то в рост давать собрался, – заметил заводчик Сизов.

– А тебе просто так денег давать должны? – поднял на него бровь хозяин сапожной мануфактуры Баулин. – Это нам грешно, а Его Высочеству – нет. И процент символический.

– «Символический» – это какой? – ехидно спросил купец Захаров. – Ежели, к примеру, процент символизирует наше желание поделиться капиталами с дармоедами, так его и в три сотни можно нарисовать.

– Под три сотни брать дураков нема, – фыркнул Кирил. – Георгий Александрович при мне говорил – «только плохая власть невыполнимые приказы отдает». И он же в обчества Промышленное да другие сам вступает, а банкира выписал вообще американца, и не директором, а чтобы пригляд за начальниками держал – понимает, что нас за веру нашу душить будут, ссуды не давать.

– А главой‑то кто будет? – прояснил важное хозяин дома.

– То мне неведомо, – развел руками Кирил. – Я не в свое дело не лезу – ежели Его Высочество нужным посчитает, сам скажет. Ну а нет, – пожал плечами. – Не моего купеческого ума дело.

Захаров и другие купцы поморщились – ударив по себе, Кирил отвесил оплеуху им. И заслуженную – чувство ранга в Империи впитывается с молоком матери, и до больших дел и состояний без него физически не добраться. Прав молодой – купцам в политических делах делать нечего.

– А пошлина? – первым пришел в себя купец Гущин. – Обчество торговое обещает, а про пошлины – ни слова!

– Харя не треснет, без пошлины товар таскать? – выместил стресс на коллеге купец Захаров. – Пошлина – она в казну платится. С Китая и так навар ох жирный, – блеснул глазками. – А мы теперь здесь, – топнул ногой. – На этом краю страны, будем главные – никонианцев быстро плечами растолкаем, да начнем туда товар гнать, – кивнул на Запад. – А пошлина… Так таможенники тоже истинной веры бывают, – ухмыльнулся.

Старообрядцы оживились – своя таможня это же такие перспективы! Даже если пошлину платить исправно (а этого никто в здравом уме делать не станет), получится гигантская экономия на взятках – это же свои, со своими договориться легче.

– Больно гладко получается, – подпустил скепсиса «мясной магнат» Гордяков. – Разве когда‑то так было? Опять обманут, капиталы сдоят да выбросят.

Накал страстей достиг апогея, дисциплина временно утратила свое значение, и староверы, разделившись на два лагеря, принялись поливать друг друга грязью, обвиняя в недоверии центральной власти, лелеянье старых обид, припоминали друг дружке старые грешки, и закончилось все классикой – уважаемые, набожные, нажившие состояния господа увлеченно тягали друг дружку за бороды и отвешивали звучные тумаки.

– Ну‑ка охолонули!!! – взревел хозяин дома, когда ущерб его гостиной перевалил за три тысячи рублей.

Они дерутся, а он – плати!

Староверы осознали, что увлеклись, быстренько помирились, коллективно помолились, и благополучно пересидевший кипиш в углу Кирил продолжил:

– Нельзя о покойных так, – перекрестился. – Грешно, да только Николай Александрович, царствие ему небесное, – в этот раз перекрестились все. – Лямку Великокняжескую с ленцой тянул, выпивал да опиум через день курил.

Старообрядцы поежились и перекрестились – в их глазах Николай после услышанного моментально превратился в образец порочности.

– А этот, еще до того как наследником стал, аки пчела жужжал, – отвесил Кирил комплимент покровителю. – С солнышком поднимался, с луной ложился. Покойный, царствие ему небесное, пока проснется, пока к завтраку лениво выберется, этот уже все бумаги разобрать успеет да у генералов военному делу поучиться. Ничего просто так не делает – мне вон говорил, купи, Кирюша, провианту, якобы подарки народу от Николая Александровича будут. А потом раз – и это уже не подарки с гостинцами, а обоз – войска кормить. А в Японии развернулся эвона как!.. Но это я вам уже рассказывал. – просветлев от пришедшей в голову идеи, Кирил поделился ею с остальными. – Его Высочество всем говорит, что ежели вопросы и недопонимание имеются, надо их ему сразу и вываливать! Завтра с самого утречка к нему и пойдем!

Глава 4

Пробуждение было неожиданным – мутный со сна взгляд нащупал крадущуюся ко мне фигуру Андреича. Это нормально – камердинер идет меня будить, но не нормальны звуки за окном.

– Че там? – спросил я.

– Двуперстых купец ваш привел, – поджал губы Андреич. – Вопросы, говорит, к вам имеют.

Зевнув, я махнул рукой, и слуги принялись приводить меня в порядок под бубнеж камердинера на тему «совсем нюх растеряли, не то что в старые добрые времена».

– Вопросы – это хорошо, – принялся я за его воспитание. – Ежели пришли, значит думали, промеж себя совещались, ругались, оценивали перспективы. А самое главное – хотят служить Империи ко всеобщей пользе, иначе не пришли бы.

Гарантий хотят, и я их понимаю – больно сладко поет цесаревич, на грани волшебной сказки. Разве так бывает?

Шум, надо признать, был очень приличным: большую его часть составляла хоровая молитва. Не камнями в меня кидаться пришли, а нормально поговорить, и, скорее всего, решение им далось непросто – сейчас как выйду, как велю казакам нагайками всех разогнать, а «зачинщиков» – в острог.

Был у Ивана Грозного Челобитный приказ – тамошние дьяки принимали «челобитные» напрямую у народа и нередко несли их собственно царю. Традиция сохранялась вплоть до XVII века, а потом пришли реформы, и такой хороший механизм обратной связи закончился. Понимаю, что «челобитные» писали разные, в том числе ложные и направленные на борьбу с личными врагами, но я себе такую штуку сделаю – три‑четыре правильно отработанные «челобитные» в месяц сильно помогут утолить жажду народа в справедливости. Ну и переименовать надо будет – как‑то для XX века несолидно звучит.

Одевание закончилось, я вышел в коридор и нашел там губернатора:

– Доброе утро, Георгий Александрович, – отвесил он поклон.

– Доброе утро, Николай Иванович, – кивнул я. – Народ по мою душу пришел, но мне было бы приятно чувствовать рядом надежное плечо.

Губернатор обрадовался, и на крылечко мы вышли вместе. Ух, толпа! Ну как «толпа» – человек сто, все на коленях стоят, молятся. Прохладно, а среди «ходоков» много пожилых. У вас же ревматизм, дяденьки, ну зачем остатки здоровья гробить?

– Георгий Александрович, – поднял на меня взгляд Кирил. – Привел вот, – смущенно отвел глаза.

– Правильно сделал, – одобрил я. – Доброе утро, братцы!

Староверы перестали читать молитву, подняли на меня лица и ответили нестройным, но старательным:

– Доброе утро, Ваше Им‑пе‑ра‑тор‑ско‑е Вы‑со‑че‑ство!

– Встаньте, – попросил я.

Встали.

– Много вас, – выкатил я очевидное. – Со всеми бы поговорил, да время поджимает. Выберите четверых, особо доверенных да уважаемых. Приглашаю их на завтрак, а вы, братцы, на холодке не стойте – расходитесь, чай дела простаивают, грешно это.

И, оставив староверов выбирать делегацию, мы с губернатором вернулись в дом.

– Пятеро персон разделят с нами завтрак, – велел Николай Иванович слугам добавить приборов и еды.

Пока шла подготовка, я успел пошевелить усами на свежую (больше недели назад отправлена то бишь) телеграмму от Агустейшего папеньки:

«Брак с Маргаритой Прусской не соответствует интересам нашего государства. Я понимаю, что ты молод и влюблен, но прошу тебя не поддаваться страсти и не совершать необдуманных поступков. Мы с твоей любезной матушкой считаем, что более достойной партией для тебя станет принцесса Елена Орлеанская. Высылаем тебе несколько ее фото – разве она не красавица?».

Фотографии телеграммой не пошлешь, значит догонят меня попозже. Да мне и не надо – фотки Елены я в прошлой жизни видел, там прической и легкой «штукатуркой» делу не поможешь – форма лица еще более специфическая, чем у Маргариты. Но внешность – это самая никчемная из причин не брать в жены частное лицо из Республики Франция. Потом какое‑нибудь нытье о большой и светлой любви сочиню и отправлю, а пока идем в столовую.

По идее ранний завтрак должен быть легким – считай, чай с бутербродом. Потом, часов в 11–12, положено завтракать второй раз, уже плотно – так, чтобы хватило до обеда, но сегодня у нас день длинный и необычный, поэтому на столе нашлись остатки вчерашнего рыбного пирога – ничего плохого в этом нет, не выбрасывать же недоеденную половину – щи да пшенная каша со свежими котлетами. Пить в шесть с половиною часов утра не решились, но при желании графинчик водки организуют быстро.

Помолившись, пожевали чем губернаторский повар послал и познакомились: помимо Кирила, в гости пришли миллионщик Афонин – его я еще в первый день видел, на приеме в этом же доме – купец Первой гильдии Гущин, промышленник Митькин и заводчик Сизов. Продолжая завтракать, поговорили о погоде, о прелестях природы и Владивостока, и, когда тарелки опустели, под чаек перешли к делу:

– Дозволено ли мне спросить Ваше Императорское Высочество о директоре Дальневосточного Промышленного банка? – поинтересовался Афонин.

– Секрета нет, – кивнул я. – Должность согласился занять граф Владимир Сергеевич Татищев из уездного города Минска. Он уже в пути, но путь этот долог. С ним прибудут будущие члены правления – один достойный финансист вашего обряда, другой финансист – никонианского обряда, американец по фамилии Кларк – у этого джентльмена блестящий послужной список – и мой доверенный человек, который будет присматривать за тем, чтобы банк в своих решениях руководствовался исключительно пользой для Империи. Тех же принципов будут придерживаться и другие перечисленные мною люди.

Староверы приуныли – правление Банка «из пришлых» не дает возможности заранее окучить ценные кадры подарками и добрыми словами, а пестрый состав и разница в вероисповедании – американец так вообще только в доллар верит! – помешают заниматься самодеятельностью и сговорами, потому что все будут присматривать за всеми и стучать друг на друга честному человеку графу Татищеву.

Следующий беспокоящий добрых старообрядцев Дальнего Востока вопрос задал купец Гущин:

– Дозволено ли мне попросить Ваше Императорское Высочество прояснить, что вы имели ввиду под «символическим процентом»?

– Совсем без процента денег ссужать экономически вредно, – важно заявил я. – Это ведет к накоплению необеспеченной денежной массы и росту инфляции. Экономический цикл прост – если банки дают ссуды под процент ниже установленного рынком, банк терпит убытки. Нам с вами попроще, чем другим – банк будет распоряжаться деньгами, полученными от китайцев, то есть к государственной казне отношения вроде как не имеет. Однако, завалив Дальний Восток дешевыми кредитами, мы неизбежно получим рост цен на всё – банально потому, что чем больше денег, тем меньше они стоят. На долгой дистанции такое положение дел неизбежно приведет к так называемому «экономическому пузырю». Пузыри имеют свойство лопаться – когда «лопнет» образованный нами, Дальний Восток погрузится в экономический кризис. Забороть его мы сможем, но это потребует значительных затрат уже из государственной казны. Я понимаю, что вам до государственной казны дела нет, и это не потому что вы только ради своего кармана трудитесь, а потому что это нормальное положение вещей – у вас свои задачи, у государства – свои. Однако я, братцы, вопросом целостности государственной казны озабочен очень крепко, ибо Империю унаследовать хочу процветающую, с мощной экономикой. Для государственной казны задач очень много: она содержит армию, оплачивает строительство дорог и больших, важных для всех сооружений навроде дамб или гигантских заводов. Только когда государство занимается большими делами, делегируя дела пусть и очень важные, но поменьше толковым подданным, Империя процветает. В общем – «символический процент» я определил как полтора процента годовых, и торг здесь не уместен.

Мужики загрузились – экономическая теория в эти времена не настолько развита, как в мои, так что тезисы собеседников немного оглушили – смогли вычленить важное, просветлели – потому что в других банках процент выше больше чем в два раза, и это еще повезти должно – и купец Гущин заверил:

– И в мыслях торговаться не было, Ваше Императорское Высочество. Мы же со всем пониманием – у Его Императорского Величества, дай ему Господь долгих лет жизни, – перекрестились. – Забот много, и видит он несоизмеримо больше нас, людей торговых.

На этом гости решили, что с банком им все понятно, и Афонин озвучил гораздо более ценную для него и его единоверцев проблему:

– Мы площадку под храм присмотрели…

Вежливая пауза позволила мне покивать:

– Дело богоугодное. Николай Иванович указ о свободе исповедания православия старого толка в рамках города Владивостока и тридцати верст окрест вчерашним вечером подписал, через пару часов всем объявят. Прошение о выделении земли под храм можете подать в общепринятом порядке.

Привычно, но от этого не менее неожиданно, мужики рухнули на колени. Регулярно наблюдаю такие сцены, но все равно чудном – только что сидели, культурно завтракали, и раз – за столом только мы с губернатором и остались.

* * *

Карета несла нас к границе. В эти времена она там же, где и в мои – совсем рядом с Владивостоком. Очень приятно это дело исправить на самом деле – часть я готов потом, когда Китай поднимется – а он неизбежно поднимется, сколько не дави – уступить за починку дипломатических и прочих отношений, но граница от родного города отодвинется навсегда, а еще навсегда останутся территории, по которым в будущем пройдет железная дорога. Прирезал землицы – уже, считай, свое «попадание» окупил. Теперь осталось освоить, привести к общему Имперскому знаменателю и удержать.

За окном, с безоблачного неба светило подбирающееся к полудню солнце. Пыльный воздух был наполнен конским ржанием, скрипел колесами телег, доносил обрывки разносящихся над обозом команд. Не так уж нас и много – сотня наших (остальные уже на месте или недалеко от него) и японская тысяча, вызвавшая у наших офицеров задумчивое покачивание усами, потому что вымуштрованы на совесть. Вооружение ничего так – магазинная винтовка «Мурата» тип 22 – самая «свежая», и десяток 75‑ти миллиметровых орудий от херра Круппа.

С боевыми японцами прибыли японские инженерные и тыловые войска, и неожиданный, но вполне логичный японский принц Арисугава. Ну а как ему дома сидеть? Тут же так интересно, тут есть я – со мной говорить очень полезно – а еще лишней воинской славы не бывает. Японцы чисто номинальное участие в операции внутренней пропагандой раздуют до эпичнейшей победы над ненавистными китайцами, а самого принца будут носить на руках много лет. Я не против – русско‑японские отношения нужно выстраивать и крепить десятилетиями, так что пусть пообщается с нашими «ВИПами».

Во время поездки от порта, где мы гостеприимно – хлебом‑солью – встретили японских партнеров, я успел обменяться с Арисугавой новостями.

– С нами прибыли заказанные вами открытки, Романов‑доно, – порадовал он новостью. – В знак нашей дружбы, я позволил себе добавить к ним некоторое количество копий наших произведений искусства и портреты прославленных воинов в традиционных доспехах.

– Это щедрый подарок, Арисугава‑доно, и я с радостью его приму – копии и портреты займут достойное место в будущем музее.

– Его Императорское Величество высоко ценит сотрудничество между нашими государствами, поэтому распорядился готовить больше знающих русский язык специалистов, – похвастался принц. – Кроме того, Его Императорское Величество счел вашу идею об открытии японского музея блестящей, поэтому распорядился обустроить музей русской истории и культуры в Токио.

– Его Императорское Величество, в свою очередь, высоко оценил перспективы сотрудничества между нашими государствами. В следующем апреле здесь, во Владивостоке, начнется строительство Восточного института, в работе которого приоритет будет отдан изучению японского языка и вашей культуры, – с удовольствием похвастался я в ответ.

С тех пор, как мы покинули Владивосток, дорогой узкоглазый друг едет не в моей карете – со своими, чтобы обсудить важные вопросы. Что ж, он, в отличие от меня, в военном деле сечет, поэтому с нашей стороны им был выделен непосредственный командующий объединенной группировкой – военный губернатор Николай Михайлович Чичагов. Переводчики у японцев свои, я от себя добавил Андрея – с собой в столицу заберу, пусть китайский учит, потому что японский я знаю сам, а кадр толковый, честный, пригодится.

Власть административную представляет вице‑губернатор Яков Павлович Омельянович‑Павлеко, он же составляет мне компанию вместе с князьями Барятинским и Ухтомским – Оболенский будет ждать нас на месте, ибо «как в городе усидеть, Георгий Александрович? Отпустите на границу!».

– Каждый человек на своем месте быть должон, – сложив руки на солидном брюшке, вещал вице‑губернатор.

Военный мундир на этом медлительном, грузном, склонном к долгим размышлениям, по виду совершенно штатском чиновнике смотрелся чужеродно, но, как ни странно, военный опыт у вице‑губернатора имеется. Медлительность и «разумизм», конечно, несколько тормозят делопроизводство и удлиняют совещания, но они же позволяют ему избегать ошибок и дурных решений. Мне компания Якова Павловича приятна, потому что позволяет ознакомиться с актуальными времени консервативными взглядами.

– Крестьянин – хлеб взращивать, – развил Яков Павлович мысль. – Сапожник – обувку тачать, купец – торг вести.

Тоже своего рода конфуцианство.

– Ежели каждый крестьянин в купцы али, положим, разночинцы метить будет, – он вальяжно почесал бритый подбородок между мощными бакенбардами. – Так он же, собака, хлеба не вырастит!

Столько крестьян стране не надо – нужны агрохолдинги, по этим временам – латифундии, помноженные на нормальную логистику и индустриальную экономику. Потихоньку сделаем.

– Я с вами согласен, Яков Павлович, – соврал я. – Порядок завсегда нужен.

Спорить с ним бесполезно – сразу замолкает и вежливо улыбается, чтобы не расстраивать цесаревича. В таком виде он для меня бесполезен, так что пусть лучше вещает.

– Без порядка все поглотит анархия! – важно выпучив глаза, выдал он зловещее предсказание. – Ежели порядку не будет, мы до того докатимся, что люди на руках ходить станут, да на французский манер лягушками да улитками питаться!

Мы с князьями хохотнули, и прекрасно считавший мою стратегию поведения – «тянуть прикол с пожилого чиновника» – Барятинский поделился международным секретом:

– У них, говорят, содомия в большом почете.

Грохнули, Яков Павлович перекрестился:

– Демократия ведет к утрате порядка. Что это за государство, когда правят временщики? Ему‑то какое до страны дело? Он же временный, а спросу с него нет – наворовал да шасть в отставку! Это порядок разве?

С такой точки зрения звучит очень даже правдоподобно – насмотрелся, как вместо национальных интересов святые западные демократы начинают отстаивать какие‑то эфемерные «ценности».

– А ежели хозяин есть, – Яков Павлович вытянул перед собой сжатый кулак. – Вот тогда и порядок имеется – Императору деваться некуда, он и вверенная ему Господом нашим держава связаны неразрывно.

Николая II ведь предлагали отдать англичанам, но те почему‑то решили не брать, значит и этот тезис вице‑губернатора вполне верен: кому царь без царства нужен?

– Песню за‑певай! – раздалась за окном команда.

Ожил сопровождающий нас штабной оркестр – в эти времена музыкантов на поле боя уже не пускают, нет смысла – и дальнейшая беседа сделалась невозможной. Высунув голову в окно, сквозь танцующую в воздухе пыль, я с огромным удовольствием покрутил головой, любуясь поющими солдатами и офицерами. С таким боевым духом не то что на Манчжурию, с ним и на Царьград идти одно удовольствие!

Глава 5

Прохладный вечерний ветерок доносил запахи костров, поспевающего ужина, пасущихся за пределами полевого лагеря лошадей и – едва ощутимо – проснувшейся природы. Обрывки разговоров вместе с дымами уносились в усыпанное яркими звездами небо. Не слепи многочисленные костры глаз, посмотрев налево, я мог бы увидеть Корею. Правее – собственно Манчжурия. Граница всего в двух километрах от нас – достаточно, чтобы нас не обстрелял кто‑нибудь с той стороны. Перебдели, так‑то нам ничего не угрожает – над границей второй день висит настоящий разведывательный воздушный шар, что плохо знакомого с армией меня поразило до глубины души. Когда Александр телеграфировал, что «пришлет воздухоплавателей», я решил, что прибудут гражданские энтузиасты. Нифига – прибывшие аэронавты являются служащими Учебного воздухоплавательного парка, подразделения Российской Императорской армии. Подчиняется Комиссии по воздухоплаванию, голубиной почте и сторожевым вышкам. Короче – связисты!

С шара сигналы передаются флажками – смотреть надлежит в недурного качества подзорную трубу. По ночам – спускают по веревке «якоря» корзину с донесением.

Тело Николая прибыло сюда с нами, и теперь потихоньку летит по воздуху в Иркутск. Вот так сохранить тело до Петербурга вполне реально – доберется гораздо быстрее. Александр, получается, в надежности актуального времени воздушного транспорта уверен.

Мне предлагали разместиться в домике пограничного поста – он тут совсем рядом – но я выбрал обыкновенную офицерскую палатку. Суворов с солдатами ночевал, значит и мне надо – вдруг от этого полководческий талант появляется? Перед нею поставили дощатый стол и дощатые стулья, на которых разместились мы с тремя князьями, японским принцем – позади последнего стоит переводчик‑японец, чтобы мне не утруждаться – военным губернатором, тремя нашими офицерами и японским подполковником. Отдельного упоминания заслуживает начальник пограничного поста, коллежский асессор Ковалёв – он гражданский, потому что пограничники и таможня в эти времена подчинены одному и тому же ведомству. Это тоже придется исправить.

– Удачно перепела пролетели, – на правах старожила – третий день в лагере прожил! – заметил Оболенский, с хрустом оторвав ножку от запеченной в огне тушки.

Не здесь – с китайской стороны, где местные жители их набили и продали нам по цене пять копеек за пару. А чего им? Вызванный смертью Николая всплеск агрессии до сюда не добрался – хотя добрались слухи об этом – а торговать с пограничниками и время от времени наведывающимися сюда купцами местные привыкли. Я дополнительно велел отправить в Манчжурию гонцов, которые расскажут китайцам, что скоро будет нужно принять православие, выучить русский и быть готовыми отдать детей учиться в русские школы – последних пока не существует, но в будущем обязательно! Несогласным будет выплачена мелкая компенсация и дозволено покинуть обжитые места вместе с имуществом, но транспорт ищи сам.

Очень жалко людей на самом деле – они же реально ни в чем не виноваты, а я их в шею гоню. Но ведь выбор есть? Почему бы не жить как русский человек? Мы что, плохие? Ах, так?! Ну и скатертью дорога! Оставшимся освобождение от налогов на пять лет – включая будущих поселенцев, которые в дополнение получат пятьсот рублей «подъемных». Подданство Империи решивший остаться китаец получит через три года без нарушения законов. Нарушил – будь добр проследовать на ПМЖ в родной Китай, нам тут таких умных не надо. До этого за пределы Приморской губернии выезжать нельзя – на всякий случай.

Шпионов будет столько, что крути любого – не ошибешься, ну так и что? Секретных объектов здесь нет и не будет – иностранцев со всех сторон как грязи. Крепости, флот и армию прятать бесполезно – все равно узнают, это штуки заметные. Словом – пускай будут, потому что вреда принести неспособны физически.

– Удачно, – согласился военный губернатор, оторвав другую.

– Предприимчивый народ, – поделился наблюдением Ухтомский, отхлебнув компоту.

К сожалению для многих, я не стал закрывать глаза на нескольких попавшихся на глаза покачивающихся краснорожих «старожилов» и объявил сухой закон до конца кампании. Ругают поди служивые, но мы же не на курорте, а на учениях!

– А чего им? – пожал плечами Ковалёв. – Давно рядом живем, ко всему привыкли.

Караванов китайских штук десять к границе приехало, торговать, и к вечеру убыли порожняком. Завтра, надо полагать, вернутся с пополнением – много нас здесь собралось, больше пяти тысяч без учета япошек. «С жиру бесятся» – так охарактеризовал любителей закупиться ерундой военный губернатор, а я был доволен тем, что казенное питание налажено отменно: полевые кухни Империя освоила и без меня, а американские припасы позволяют выдавать пайки побольше или продуктовые наборы тем, кто кашеварит в кругу товарищей – так можно.

– Китайцам неведома честь, – с высоты своего расизма заметил Арисугава. – И они готовы продать кому угодно что угодно!

Я бы поспорил, но это будет, как говорила Екатерина II, «политически близоруко». Да и смысл? Японский принц в силу своего происхождения и воспитания просто неспособен принять отличную от собственной точки зрения, поэтому подхватываем:

– Слышал я об одном случае – один китаец повадился ходить к жене другого.

Господа придвинулись поближе, демонстрируя внимание.

– Тому надоело носить рога, и он решил застрелить китайского Казанову. Взяв ружье, принялся бегать за ним по деревне и стрелять, да все мимо. Кончились патроны, а Казанова ему и говорит: «Могу еще продать».

Адаптация анекдота вызвала залп жизнерадостного гогота, и эстафету подхватил князь Барятинский:

– С вашего позволения, господа, поделюсь превеселым анекдотцем!

Мы приготовились.

– Есть у меня один приятель, статский советник. Приятнейший, доложу я вам, человек – в делах прилежен, характером кроток, да своего не упустит. И была у него жена – тоже приятнейшая женщина, дама знатных кровей. Тридцать лет, казалось, душа в душу жили. И как‑то зимним вечером приходит он ко мне. Пьян вусмерть, в сапогах на босу ногу да в одной шубе поверх исподнего. Отродясь, замечу, пьяным его никто не видывал.

– Ну? – вежливо поторопил рассказчика Ухтомский, успевший начать конспектировать в блокнот.

– К фельетонистам попадет – зашибу, – ласково пригрозил Барятинский.

Посмеялись, и он продолжил:

– Отпоил я его кофием, отогрел, и заговорил мой приятель. «Сплю» – говорит – «И что‑то неладное чую. Открыл глаза и жену над собою увидел. Она руку вытянула, чую – на лицо что‑то сыплется. И так страшно стало! Только и смог спросить – „Дорогая, что вы делаете?“». А она ему – «засолю тебя, чтобы не вонял, когда сдохнешь».

Представив эту жуть, мы содрогнулись.

– Вот так, господа, – приосанился довольный эффектом князь. – Оказалось – с самой свадьбы она его ненавидела, а никто и не догадывался. Пришлось разводиться.

Мы порадовались счастливому концу, и поюморить вызвался Арисугава:

– Французская женщина выйдет замуж за одного, и будет изменять ему с другим. Американская выйдет замуж за одного мужчину, разведется, и выйдет за второго. Русская женщина выйдет замуж за нелюбимого мужчину и будет всю жизнь скорбеть от этом. В Японии мужчины спросят старосту, кому жениться на женщине.

Пропущенная через переводчика шутка про суровую японскую дисциплину была не очень, но мы вежливо посмеялись, чтобы не обижать Арисугаву – уверен, ему тоже не все наши нравятся, но виду он не подает.

* * *

Утро выдалось прохладным, и горячий кофе пришелся очень кстати. Не замерз – просто влажно и ветер, которые заставляют ёжиться под мундиром. Сидя за столом перед своей палаткой в гордом одиночестве и отхлебывая из эмалированной кружки темную ароматную жижу, я просматривал прибывшие газеты и телеграммы. Новость дня – указ Александра о запрете опиумных салонов. Сам опиум на данный момент запретить нереально – его обильно выписывают больным, и до изобретения нормальных лекарств и обезболивающих с параллельным приучением общества к контролируемому обороту некоторых веществ мы просто выдавим опиум в подполье со всеми вытекающими: плохое качество вещества, всплеск преступности, множественные смерти от передоза, взяточничество и переполненные «барыгами» тюрьмы. Запрет салонов тоже ничего хорошего не принесет на самом деле – просто наркоманы начнут собираться на притонах, а не в специально отведенных местах. Но начало положено – Александр все‑таки не робкий я, а давно сидящий на престоле самодержец, и грустные вопли разорившихся владельцев салонов ему до одного места.

Вторая новость была неожиданной, но логичной – из Владивостока вышел старообрядческий Крестный ход, взявший курс на Петербург. Хотят лично поблагодарить царя‑батюшку за послабление в монополии РПЦ на оккультные услуги. Кипиша наведут знатно – каждый второй старообрядец страны хоть немножко, но рядом с ними пройдется. Те, кто могут сорваться в долгое путешествие, примкнут к Ходу насовсем, и в столицу они придут целой толпой.

К газете прилагалась записка от оставшегося в городе генерал‑губернатора, в которой он поделился, что выдал «ходокам» сопроводительные бумаги с просьбой «посодействовать». Нормально.

Отложив газету, я в один глоток допил кофе и в ожидании новой порции пощурился на висящий над границей воздушный шар. Воздухоплаватель Коненко тет‑а‑тет рассказал, в какой ярости был Александр – по земле тело везти очень долго, по морю – страшно, потому что китайские или еще какие корабли могут потопить ценный груз. Что делать? И тут вспомнил он, что когда‑то, пару лет назад, рассказывали ему про бензиновый двигатель изобретателя Костовича. Тогда некоторые воздухоплаватели‑энтузиазмы предлагали построить дирижабли. Александра убедили, что проект «не взлетит», что ныне вылилось в снятие с должностей ряда чиновников средне‑высокого ранга и приказ в кратчайшие сроки «родить» что‑то хотя бы минимально похожее.

В режиме почти большевистского, особо ударного труда, удалось сплести большую и крепкую корзину, собрать из нескольких шаров один большой и присобачить к нему американский бензиновый двигатель с пропеллером – получившийся пепелац от нормального дирижабля бесконечно далек, но перевезти тело цесаревича способен, если, конечно, встречный ветер не слишком сильный. Что ж, с одной стороны очень хорошо, что «папа» и сам осознал важность развития воздушного транспорта, но с другой – я планировал заняться этим сам, озаботившись должным уровнем секретности. Ладно, времена сейчас медленные, народ вдумчивый, и, пока механизмы Империи возьмутся за авиастроение всерьез, я трижды успею вернуться в Петербург.

Движением брови поблагодарив ординарца Ваську за добавку, я взялся за телеграммы. Важная, как всегда, одна – от царя. В ней содержались конкретные указания по торгу с Китаем – спохватился‑таки царь‑батюшка, что я могу и дров на этом этапе наломать. Или просто показал, какое ко мне питает доверие, а теперь мягко загоняет в рамки? Я не против – до него далеко, поэтому рамки в немалой степени «резиновые».

Финальная часть телеграммы содержала новость, которая, полагаю, должна была меня расстроить, но на деле обрадовала:

«На семейном совете решили придать тело Никки земле, как только его доставят в столицу. Прости, мы не можем ждать твоего возвращения – матушка настаивает на том, чтобы гроб был открыт до последнего момента. Я рад, что ты телеграфировал о готовности продолжить поездку по стране согласно плану. Ее важность слишком велика для Империи. Прошу, не вини нас».

И в мыслях винить не было! Чем позже я вернусь в Петербург, тем лучше: успею наработать репутацию, познакомлюсь с уездной верхушкой, поговорю с народом. Что мне делать в столице? Рассказывать, как безбожно воруют Великие князья? А так у меня есть возможность прокатиться по стране оживляющей волной, вернувшись с такой репутацией и таким влиянием, что Александр с меня пылинки сдувать будет – он же чувствует, что болен, а значит будет рад, что его любимую Россию унаследует достойный этого сын.

– Зови китайца, – отдав почту ординарцу, велел я.

Козырнув, он, на ходу упаковывая бумаги в портфель, отправился на организованное казаками и гвардейцами КПП в двухстах метрах он наших палаток – князья‑соотечественники и вице‑губернатор разместились рядом со мной, Оболенскому ради этого пришлось переезжать со старого места. Спят, лежебоки, ну и пускай – рано или поздно под меня подстроятся.

Китаец прибыл пару часов назад, я тогда еще сладко спал. Нельзя же целому цесаревичу сразу принимать завоеванного простолюдина! В поле зрения он появился в компании пары казаков и коллежского асессора Ковалёва – он будет переводчиком. Визави – не посол, а авторитетный лысый дед с длинной седой бородой. Одет в серое длинное платье – не знаю как называется – с черной бараньей жилеткой поверх нее. На ногах – нормальные сапоги нашего производства, в них много китайцев ходит. По профессии пожилой Куан Су купец, через его компанию проходит добрая треть торгового трафика городка Хуньчунь – специально укрепленного и усиленного войсками опорного пункта с населением тысяч в пять без учета войск, которые уже ушли на Юг. Чиновника посылать нельзя – пока не последует команды, они должны подчиняться Запретному городу. Лезть вперед посла – чудовищное нарушение, но Куан Су после аудиенции явно пойдет на ковер к чиновникам, и мне есть, что им предложить.

Ну а как иначе? Несколько десятков тысяч не знающего языка населения нужно интегрировать в тело Империи, а значит нужны китайцы‑управленцы, которых мы научим работать по‑нашему.

Остановившись шагах в пяти от меня, дед опустился на вытоптанную травку в глубоком поклоне, отразив лысиной рассветное солнышко:

– Долгих лет жизни великому владыке!

Я погрозил пальцем коллежскому асессору – расслабился после совместных посиделок, шутит. Смутившись, он перевел нормально:

– Старый торговец безмерно благодарен Вашему Императорскому Высочеству за аудиенцию.

– Вставай, уважаемый Куан Су, выпей со мной чаю, – пригласил я.

Кофе мне сегодня уже хватит.

Старик поднялся на ноги, поклонился еще раз – изобразив руками «кольцо», как это принято у китайцев – и со словами благодарности занял предложенное место. Индийская, черная бурда в кружке явно не вызвала у него энтузиазма, но он вежливо отхлебнул и поблагодарил.

Я с улыбкой кивнул:

– Говори, уважаемый Куан Су.

– Войска Ее Величества покинули Ханьчунь, – озвучил он. – Торговцы приносят тревожные слухи. Дозволено ли мне будет спросить Ваше Императорское Высочество, что нас ждет?

– Вы разминулись с нашими посланниками, уважаемый Куан Су? – поинтересовался я.

– Простите, Ваше Императорское Высочество, – виновато поклонился китаец. – Я и уважаемые люди, которые оказали мне огромное доверие, отправив сюда, многократно имели честь общаться с вашими посланниками. Их слова повторяли и наши торговцы. Однако люди порой могут исказить даже донесения Императора.

– Расскажи, что они передавали тебе, – велел я.

Китаец оживился и пересказал мне мои указы, приписав к ним пятьсот рублей «подъемных» для решивших остаться манчжуров, возможность для чиновников перейти на службу Империи в соразмерном чине и освобождение «местных» торговцев от пошлины на десять лет.

Как и положено – просит с во‑о‑т таким запасом.

– Хорошо, что вы пришли ко мне сами, уважаемый Куан Су, – улыбнулся я. – Иначе нас всех ждало бы прискорбное недопонимание. Посыльные все же исказили мои указы, но я не стану их за это винить – их путь был долог, а человеческая память несовершенна.

Куань Су с улыбкой покивал, очень довольный тем, что я не погнал его в шею за наглость, а не против поторговаться.

– Верны пункты о… – я перечислил. – Касательно остального уточню. Соразмерный чин для чиновников – это невозможно. Они не знают языка, не знают предстоящей им работы. Зачем они нам?

– Ваше Императорское Высочество, – поклонился визави. – Наши чиновники очень прилежны в работе и честны, многие из них знали русский язык еще до вашего появления, а ныне его учат все. Достойнейшие и честнейшие люди много лет состояли на государственной службе, они знают все об этих местах. Все мы не сомневаемся в вашей мудрости и дальновидности, Ваше Императорское Высочество. Прошу вас – дайте этим честным и высокообразованным людям возможность служить Великой Русской Империи.

«Честность» и «китайский чиновник» штуки несочитаемые, но посыл понятен, а если приставить русских напарников, воровать будут поменьше. Да и есть бонусы покруче возможности «пилить бюджет» – например, народное уважение и вытекающий их этого поток подарков. Подарок же не взятка, правильно?

– Это имеет смысл, – кивнул я. – Достойнейших мы, разумеется, примем на службу, но в малом чине – не выше кабинетского регистратора. Вам знакома наша Табель о рангах, уважаемый Куан Су?

– Знакома, Ваше Императорское Высочество. Кабинетский регистратор – совсем незначительный чин для чиновников среднего класса, – заметил Куан Су.

О верхушке, значит, речи не идет – уже свалили. А как иначе? Высокоуровневый китайский чиновник просто обязан иметь солидные капиталы и связи по всей стране. Как‑нибудь да устроятся на остатках Империи Цин.

– Однако многие наши подданые идут к этому чину годами, – пожал я плечами. – Я понимаю, что ваши чиновники среднего ранга тоже таковыми не родились, но методы китайского управления применимы лишь к Китаю. И кабинетский регистратор – это для самых уважаемых людей, остальным придется довольствоваться меньшим или искать себя в другой работе. Однако, после получения подданства, никто не станет чинить препятствий повышению ваших чиновников. Кто знает – может у них получится взобраться на самый верх?

– Я передам им ваши слова, Ваше Императорское Высочество, – пообещал торговец.

Из палатки выбрался одетый в исподнее князь Барятинский. Сонно таращась на нас, он встал на травку босыми ногами и почесал волосатую грудь в прорехе рубахи, отодвинув мощный золотой крест. Надо заканчивать с дедом и переходить к другим делам.

– Далее, – привлек я внимание отвлекшегося на князя Куан Су. – Пошлина питает государственную казну, однако я понимаю, что сдвиг границы повлечет для вас и ваших коллег определенные неудобства. На один год я согласен уменьшить для вашей и еще трех торговых компаний пошлину в половину, уважаемый Куан Су. Но дальше вам придется работать на общих основаниях.

– Ваша щедрость воистину велика, Ваше Императорское Высочество, – с довольной рожей кивнул не ждавший и этого торгаш. – Но я не могу не заметить, что ускоренное получение подданства хотя бы отдельными представителями выделенных вами компаний стало бы самым желанным подарком для нас.

– Через год, – кивнул я. – Двадцать достойнейших. Дальше, – оборвал возможность торга. – Решившие остаться жители Манчжурии – наши будущие подданные. Как говорил Философ: «Управляйте народом с достоинством, и люди будут почтительны. Относитесь к народу по‑доброму, и люди будут трудиться с усердием».

– Великолепные слова, Ваше Императорское Высочество, – одобрил китаец. – Могу ли я узнать имя философа, которому они принадлежат?

Так себе в Манчжурии с культурным образованием – оно и понятно, тут земледелие и животноводство, зачем им?

– Конфуций.

– Простите этого необразованного старика! – склонился он в виноватом поклоне.

Стыдно! Так, князь Барятинский оделся и движется к нам, мешать мне получать удовольствие от разговора, пора заканчивать:

– Каждая решившая остаться семья крестьян и скотоводов сохранит свое имущество и получит по тридцать рублей помощи. Это все, уважаемый Куан Су.

Поднявшись на ноги, китаец низко поклонился:

– Благодарю вас за уделенное время, Ваше Императорское Высочество! Я буду спешить изо всех сил, чтобы донести вашу мудрость до ваших будущих подданных.

Вроде недорого за обеспечение лояльности населения взял.

Глава 6

Не всякий стереотип основан на реальном положении вещей. Ярким примером стереотипа липового, рукотворного, является склонность русских к алкоголизму. Уважаемые партнеры долго и планомерно над ним работали, заставив поверить весь мир. В мои времена проверить это было очень легко, отыскав в интернете статистику по потреблению алкоголя на душу населения. Много где бухают несоизмеримо круче!

Существуют и другие стереотипы, во многом основанные на реальности. Исключений в любом обобщении можно отыскать достаточно, и красивый стереотип тоже складывается не без помощи из вне, но прибывший по торговым делам мистер Дэвис без сомнения под стереотип «делового американца» попадал идеально, а еще лично представлял половину торгово‑оружейной компании «Дэвис и Мур», потому что русский цесаревич сделал большой заказ, и очень важно прибыть лично для оценки дальнейших торговых перспектив. Ну и расторговаться, воспользовавшись удачно образовавшимся скоплением военных!

Стоящая в степи небольшая портативная сцена с задником в виде красивым шрифтом выведенного названия компании и логотипа в виде перекрещенных револьверов на фоне пушечного ядра закрывала нам вид на редкий лесочек на горизонте. Сцену американец привез с собой, и теперь, стоя на ней, при помощи ассистентов и ассистенток – лабающий веселый мотив на пианино мужик в полосатой жилетке прилагается – устраивал нам с князьями и офицерским составом – полтысячи человек набралось – то, что в будущем назовут «презентацией».

Лихо закатанные до самых локтей торчащей из‑под жилетки белой рубахи рукава обнажали волосатые, загорелые запястья. Средство для укладки волос блестело на безукоризненном проборе. Могучие усы перетекали в не менее мощные бакенбарды, а зычный бас с легкостью перекрывал легкомысленное пианино – бас прибывшего с американцем переводчика с этим справлялся не хуже:

– Следующий образец, господа и Ваше Императорское Высочество, – отвесил мне легкий комплимент. – Представляет собой новейшее изделие разработки Джеймса Браунинга, – принял из рук одетой в легкомысленное белое платьице и застревающие в грунте туфельки на высоком каблуке улыбчивой ассистентки‑брюнетки блестящее лакированным деревом ружье. – Винчестер модели 1887 года. Ружье двенадцатого калибра – 18,4 мм – с хорошо зарекомендовавшим себя рычажным механизмом заряжания. В доставленной по заказу Его Императорского Высочества полутысяче «Винчестеров 1873» точно такой же!

Хитрый жук попользовал меня в рекламных целях, но покажите бумагу, по которой ему нельзя так делать!

Мне рычажные, скорострельные винтовки нужны для перевооружения охраны. Для армии они не подходят – патрон слабоват, но конвою самое то: на длинные дистанции ему стрелять не надо, а скорострельность позволит перестрелять побольше врагов. С армейской винтовкой заморачиваться не буду – смысла нет, скоро в войска начнет поступать «Мосинка», а я лучше займусь пулеметами и автоматами.

– Чарли, продемонстрируй, – передал коммерс ружьё ассистенту.

Фиг бы в будущем кто позволил Чарли спокойно зарядить патроны, подойти к краю сцены и пострелять в висящие на мешках с сеном мишени, продемонстрировав точность и скорострельность – мы не на траектории, конечно, за мешками безлюдная степь на многие километры, но Чарли же мог немного довернуть ствол?

– Настоящая огневая мощь, помноженная на скорострельность! – подвел итог стрельбе торговец. – Мы привезли сотню этих изумительных изделий, господа!

Князь Барятинский показал два пальца, и его секретарь застолбил часть партии:

– Его Светлость князь Барятинский покупают двадцать.

Десяток купил Оболенский – полагаю, чисто за компанию. Остальное – по две‑три штуки – разобрали господа офицеры, в личные коллекции и в качестве подарков.

Арисугава приосанился:

– Не важно, как быстро вылетают пули. Важно – как метко они попадают.

Переводчик оказался многопрофильным, и передал слова японского князя мистеру Дэвису.

– Мудрое замечание, Ваше Высочество, – не смутился тот. – Как раз для этого случая… – он сошел со сцены и пнул по выставленной заднице роющегося в ящике с образцами помощника, повеселив этим зрителей.

Хорошая заготовка. Зарывшись в ящик, мистер Дэвис достал оттуда солидно выглядящий, лакированно‑деревянный с золотыми защелками, чехол:

– …Для настоящих ценителей точности, мы привезли пять эксклюзивных карабинов Шарпса! – вернулся на сцену и поставил чехол на стол.

Щелкнув застежками, открыл крышку, надел перчатки и поднял с обитого бархатом лежбища карабин с оптическим прицелом длиной почти в ствол, украшенным резьбой прикладом и симпатичной гравировкой на металлических элементах.

– В 1874 году Билл Диксон пристрелил индейца из такого же карабина с расстояния в полторы тысяч ярдов!

Чуть меньше полутора километров. Может даже и не врет – всяко на этом свете бывает.

– Компания мистера Шарпса, к великому сожалению, прекратила свое существование. Это великолепное изделие, – повертел карабин, выгодно ловя металлом солнечные лучи. – С четырьмя своими сестрами – из последней произведенной заводами Шарпса партии. Резьба и гравировка – ручной работы, узоры на каждом из карабинов уникальны. В подарок от компании «Дэвис и Мур», покупатель вместе с карабином получит чехол красного дерева, – хлопнул ладонью по крышке. – Патронташ, фотографию Билла Диксона с его подписью – сертификат подлинности прилагается! – и ростовую мишень индейца, дабы лично удостовериться в том, что эта красотка, – снова повертел карабин. – Способна на такое!

Дикий Запад стал популярен не в XX веке, а еще раньше – на последних этапах своего существования. Монетизация его началась примерно тогда же. Ну а Арисугава продемонстрировал, что стереотип о падких на «лимитированное» японцах тоже возник не на пустом месте:

– Господа, могу ли я купить все?

Мы были не против – забирай потешный туристический экспонат за странные деньги – и довольный японец остаток шоу сидел с видом победителя.

Очень странное у нас тут завоевание Манчжурии, конечно.

* * *

Китайские послы прибыли через четыре дня с начала «стояния у Манчжурии». Я ожидал худшего, но, если бы не американские припасы (выписал новую партию, подарки подданным дарить все еще считаю полезным), даже при помощи китайских и наших торговцев – тоже сообразили маркитантов (или как это нынче называется) прислать – войскам пришлось бы посидеть на сухарях. Японцы, зараза такая, жрут как не в себя – с собой они привезли рис, сушеную рыбу да овощи, но сердобольный я распорядился «запитать» япошек из моих запасов. Удалось увидеть, как человек впервые в жизни пробует мясо – эта картина вдохновляет на многие размышления, но я гоню их прочь: переживать за голодающих всего мира – верный путь к шизофрении.

Ну не готовились мы такой группировкой почти неделю стоять, а так бы, конечно, запасли провиант – перебои с логистикой вообще неотъемлемая часть армии, но перетряхнутая по итогам Крымской войны структура Русской Императорской Армии в эти времена работает неплохо. Она и дальше работать в целом будет – эпичность поражения в Русско‑Японской войне связана с чередой удивительных в своей тупости решений, плохой к ней подготовки и критической недооценкой противника. Первая мировая стала вот такой из‑за того, что никто – вообще никто! – не знал, как обилие технических новинок, главной из которых является железная дорога, позволяющая снабжать многосоттысячные группировки – скажется на Большой Европейской Войне. Не только русские генералы формировали из солдат красивые аккуратные «коробочки» и в полный рост гнали на пулеметы и под артиллерию – так делали все.

Словом – армия в России хорошая. Всегда такой была, и дальше станет только лучше! Особенно тяжело ее будет «улучшать» в сторону уменьшения кавалерии. Нет, очень прикольно было наблюдать позавчерашние маневры: у нас все‑таки «учения», поэтому казаки полдня гарцевали по степи огромными конно‑человеческими волнами, в такт командам меняя направление «атаки» и перестраиваясь. Сколько же тысяч часов тренировок ради такой синхронности действий спалить пришлось?

Очень тянуло с ехидной рожей приказать настроить макетов всадников на лошадях и скосить их одной длинной очередью из «Максима» или хотя бы картечницы Гатлинга – мистер Дэвис привез мне оба образца, «в личную коллекцию» – но тут же, зараза такая, Арисугава бродит. Он – носитель стандартной в эти времена идеи «пулемет – это бесполезная трата патронов», но я в его глазах обладаю немалым авторитетом, и «демонстрация» явно натолкнет его на нехорошие для меня мысли. Да, союзник, но я с Александром согласен – кроме армии и флота у нашей Империи реально надежных союзников нет. Давайте сами, уважаемые, без подсказок.

К Гатлингу я по возвращении попробую присобачить движок, автоматизировав это дело. Это же «картечница», и, если нарастить калибр и объемы картечи в снаряде, автоматизировать стрельбу – человек ручку крутит медленнее машины – получится совершенно убойная штука, которую, помимо использования в полях, можно ставить на бронепоезда – а у меня такие обязательно будут – и даже на корабли. Да, нормальный морской бой проходит на чудовищных дистанциях, но, если получится подобраться поближе, пара картечниц в кратчайшие сроки превратит не успевший спрятаться экипаж в смазку для палубы. А «Максим»… «Максим» хорош таким, какой он есть, и его одноименного изобретателя я по возвращении выпишу в Петербург. Можно с этим не торопиться – бедолага и его замечательный пулемет пока никому не нужны, прелесть его изделия не осознала ни одна армия в мире. Большая удача для меня!

Для разговора с китайцами был выбран пограничный пункт – в палатке как‑то не очень. Делегатов прибыло почти три десятка, с лошадьми и нагруженными подарками телегами. В роли переводчика и для контроля надо мной с ними приехал наш посол (в эти времена их называют «посланниками») в Китае – Алексей Михайлович Кумани, сухонький старичок в очках, за которыми прятались умные, выцветшие от возраста глаза. Выглядит довольным, и я хорошо его понимаю: я дел наворотил, а Алексею Михайловичу пришлось разгребать последствия. Причем разгребать в авральном режиме, без инструкций из Центра, на одних намеках из моего письма, и он справился блестяще. Получит орден и следующий чин за это.

Я тоже подарки заготовил – так у китайцев принято, и ритуал от контекста не зависит. В домик всех пускать не стали, но они и не просились – незачем, разговаривать будет чиновник высшего ранга, заместитель Главного Советника Императрицы Цыси, пожилой и бородатый мужик, спрятавший лысину под смешной китайско‑чиновничьей высокой шапкой. Ширина рукавов китайца символизирует его положение в иерархии общества, и рукава уважаемого Чжоу Вэя способны были вместить новорожденного жеребенка. Когда он кланялся мне, изобразив руками «кольцо», рукава свисали почти до его щиколоток. Почти как в сериале, где я снимался! Словом – очень важный и уважаемый китаец, которого незазорно угостить зеленым чаем – черным я пою китайцев попроще, чисто реакцию заценить. Нехорошо, да, но в XIX веке с развлечениями скудно.

Церемония обмена подарками состоялась на улице, перед крылечком поста. Императрица Цыси прислала лучшее, что есть в Китае этих времен: ящики опиума и богато украшенные курительный трубки – это продам кому‑нибудь, мне не надо – набитые отборным шелком сундуки – будет Великим княжнам из чего обновки шить – огромный кусок белёсого цвета нефрита (оттенок называется «бараний жир»), отрубленные головы китайцев в сундуке («Императрица приносит свои глубочайшие извинения за то, что не уследила за происками коварных английских шпионов и надеется, что созерцание голов подлых убийц уменьшит ваше великое горе»), и пятеро поразивших меня щенков‑пекинесов. Два – сестрам, один – матери, один – мне, а последнего заберет маленький Миша, если не застесняется такой несолидной собаки. Насчет Великих Княжон не переживаю – перед этакой пушистостью и маленькостью не устоит ни одна девушка!

Ответные дары представляли собой банальные меха – не горностаевая шуба, которую я дарил Муцухито, но тоже очень дорогие и приличные. Можно найти здесь окно для самоедства и сожалений – вот мы какие, русские, нифига‑то у нас кроме мехов нет, даже дарить нечего – но я не стану. У бритишей что ли «мерча» дофига? У них и меха‑то нет – только геополитическая школа и огромное самомнение. И ничего, не комплексуют.

Напоследок заместитель Главного Советника махнул рукой, и из делегации вышел относительно молодой, лет сорока, одетый в высокую – но не настолько как у Заместителя – черную шапку, и синий халат с рукавами ширины среднего ранга китаец:

– Императрица Цыси высоко оценила стремление Вашего Императорского Высочества к постижению учения великого Конфуция и истории Поднебесной, поэтому распорядилась прислать вам лучшего из способных выдержать долгий путь до великолепного Петербурга учителей. Уважаемый Фэн Зихао, несмотря на молодость, обладает острым умом, великолепной памятью и знает русский язык. Вот уже больше года он лично переводит на русский язык наследие великого Конфуция.

Тут появляется логичный вопрос – а не обманывают ли меня китайские партнеры, чисто ради прикола подсунув мне идиота‑шарлатана? Это же человек‑подарок от самой Императрицы, что автоматически выливается в невозможность отправить мудрого Фэна Зихао, например, курировать курсы по изучению китайского языка в городе, например, Иркутске. Нет, это, конечно, тоже можно, но это – нецелевое и оскорбительное использование «подарка». Пару часов в неделю мне придется «заниматься» с ним лично – и хорошо, китайский выучить полезно – а еще ставить на содержание класса «элитное», заселять во дворец и всячески показывать свое к нему уважение.

– Благодарственные и рекомендательные письма от бывших учеников уважаемого Фэна Зихао находятся здесь, – указал Заместитель на нехилого размера сундук. – Ее императорское Величество лично экзаменовала его, и сочла знания Фэна Зихао достойными.

Ясно, шпион с нюансами и агент влияния. Жалкая попытка, я ожидал от Цыси большего, но сам факт того, как ловко она воспользовалась моими понтами из письма, интегрировав в мое ближайшее окружение своего человека, внушает уважение. Потом придумаю, как половчее использовать Фэна Зихао себе на пользу. Воспользовавшись тем, что учитель не поклонился мне, я выразил понимание уместной цитатой:

– Самое трудное в учении – научиться чтить учителя. Но лишь чтя наставника, сможешь перенять его правду. И лишь перенимая правду, народ способен почитать науки.

Я замолчал и посмотрел на Фэна Зихао.

– Поэтому, согласно ритуалу, даже призванный к государю учитель не совершает ему поклона – так высоко древние чтили учителя, – с жутким акцентом, но очень правильно артикулируя и не ошибаясь в построении фраз, закончил цитату китайский педагог, после чего изобразил глубокий поклон.

Зауважал.

– Передайте Ее Императорскому Величеству мою глубочайшую благодарность за достойного учителя, – попросил я Заместителя. – Я окажу уважаемому Фэну Зихао должные почести.

Зарплату хорошую положу.

– Входите, уважаемый Чжоу Вэй, – пригласил я гостя в дом. – Наше знакомство и подарки Ее Величества доставили мне огромное удовольствие, но оно неспособно развеять скорбь всего нашего народа по Николаю.

– Благодарю вас за приглашение, Ваше Императорское Высочество, – поклонился Заместитель. – Позволю себе выразить робкую надежду в том, что мы сможем достигнуть взаимопонимания ко всеобщей выгоде.

«Выгода» для Китая заключается в том, чтобы потерять меньше, чем они готовы – торги явно будут непростыми, о чем прямо заявляет интеллигентное лицо нашего посланника – вид такой, будто его китайцы на этапе предварительного согласования до капли выжали.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.