Павел Смолин
Главная роль – 6

Глава 1

Солнышко приятно грело укрытую соломенной шляпой голову, простенький, без знаков отличия и орденов белый хлопковый костюм неплохо спасал от влажной жары, бричка под нами жизнеутверждающе тарахтела по вымощенной камнем дороге.

Третий день в Крыму обещал быть столь же прекрасным, как и предыдущие два, но в сегодня у меня больше свободного времени – первые два дня ушли на экскурсионную поездку по Севастополю и встречи с флотскими, армейскими и гражданскими (чиновники) контингентами.

– Смотри, цирюльня, – указал я брату‑Мише на первый этаж двухэтажного здания, совершенно стандартного для Империи этих времен вида, решив придать лекции по азам экономики наглядности. – Не только головы там стригут, но и бороды с усами равняют.

– Вижу, – серьезно кивнул уважающий меня младший брат.

Иначе слушать бы не стал – это же без пяти минут подросток.

– Когда наш предок Петр запретил боярам ношение бород, рынок ухода за волосяным покровом уже существовал, – продолжил я. – У кого‑то, конечно, был личный брадобрей, но менее состоятельные господа ходили в подобные заведения. После запрета бород случилось что? – укрепил вопросом понимание.

– Рынок сократился на треть? – догадался Миша.

С улыбкой кивнув, я добавил:

– Жизненно необходимо взвешивать свои решения: их влияние на обычных граждан, прямо и косвенное, их отражение на экономической жизни страны – тож прямое и косвенное.

– Сложно, – вздохнул Михаил и пообещал. – Я буду стараться.

– Старайся, и кто знает – может однажды и пригодится, – подмигнул я ему.

– Все равно тебя не убьют, – отмахнулся он. – Зачем мне?

Такие вот диалоги с девятилетним братцем.

– Мир велик и пластичен, – повернулся я к окну, голосом нагоняя загадочности. – Меня‑то не убьют, это очевидно, но в ходе исторического процесса в наши руки может попасть что‑то, что не сделать частью России – это придется отдать под руку умному и деятельному человеку. Такому, кто точно не ударит мне в спину.

Глаза братика загорелись – семена упали на благодатную почву, и теперь расцветут толкающими на саморазвитие амбициями.

Активное многодневное кручение головой позволило сделать логичный вывод: «тут вам не здесь». Курортная сфера Крыма в эти времена развита из рук вон плохо – с состоянием дел в соседних городах я ознакомился по картам, отчетам и фотографиям. Такое себе – тамошний воздух бумага не передает – но делать выводы позволяет. Зачатки, способные удовлетворить узкую прослойку «среднего класса» и еще более узкую – «состоятельных господ», конечно имеются: вон столб под газовым фонарем целиком объявлениями залеплен.

«Приобретайте путеводитель от Сосногоровой и Москвича, сэкономьте ваше время!» – это вместо интернет‑карт, «Гостиница для состоятельных господ предлагает апартаменты с видом на море, газовым снабжением, горячей водою и полным пансионом, включая горячительные напитки» – «всё включено» в этом времени уже освоено, «Лечебница доктора Федорова для легочных больных предлагает множество целебных процедур и прогулку в уютном парке возле моря. К услугам оздоравливающихся дам и господ – новейшее лекарство от легочных хворей «изониазид». Полный пансион». Новинка освоена, «легочных больных» здесь каждую зиму очень много, а основной сезон начинается осенью. А вот и грозное предупреждение, подписанное самим градоначальником: «Мужчины, наблюдающие за купающимися женщинами, будут забираться в участки, а затем высылаться из Севастополя этапным порядком». Нельзя на одном пляже обоим полам нынче купаться – времена строгих нравов. Касается это и одежды – как дамы, так и господа неизменно погружаются в море в плавательных костюмах, закрывающих все от горла до пяток.

Сдаются и комнаты с койко‑местами в частных домах – с «пансионом» и без. Цены не сильно отличаются от гостиничных и санаторных: на курорте сезон целый год кормит, поэтому местных я нисколько не осуждаю. Когда дойдут руки, гостиниц и частных домов вдоль береговой линии прибавится – не прямо здесь, где квартирует славный Черноморский флот, а в поселениях «гражданского» направления – в любимой многими уже сейчас, и к сентябрю превращающейся в центр светской жизни Ялте, например. Курортная жизнь в свете работы по улучшению благосостояния подданных вообще сильно изменится, но это – дела более приятного будущего.

О недалеком прошлом думать не хотелось, но проклятые воспоминания все равно лезли в голову – начиная прямо со «сцены покидания Августейшей семьей премьеры»: не усидел Император в ложе после получения известий о смерти брата, пришлось нам всем во дворец ехать, принимать доклады, накручивать хвосты непосредственным охранникам дяди Леши и вырабатывать решения – тогда на меня в первый раз в этой жизни откровенно наорала Высочайшая глотка:

– Доигрался?! Весь Двор знал, что ты под Лёшку копаешь, судом грозишься!

– Юпитер, ты злишься, значит ты не прав, – скучным тоном ответил я.

Поорет да перестанет – без доказательств «подвиг Рожественского» ко мне не привяжешь, а их нет и быть не может. Император это хорошо понимает – на такой должности, учитывая рождение и воспитание в недрах Дворах, попросту не возможно стать верным адептом указов, постановлений, нормативных актов и служебных инструкций. Я в этом плане скован гораздо меньше: я оперирую пониманием, под которое по мере надобности смогу подвести любые бумажки.

– В Лондоне у тебя был приватный разговор с этим… с этим…

– С этим русским офицером, который не выдержал развернутой дядюшкой кампании по уничтожению нашего Флота, – подсказал я.

– Это все ты! – ощерился Император. – Ты его настрополил!

– И поэтому больше года собираю свидетельства махинаций покойного и ношу их посмотреть тебе, выпрашивая возможность инициировать судебное разбирательство, – откинулся я на стуле, сложив руки на груди.

Богоизбранный сын недоволен беспочвенными обвинениями, папа. Теперь нужно использовать паузу, дарованную гневно хватающим воздух ртом Александра:

– Как вы это вообще себе представляете, папа? Вызываю я такой Рожественского на упомянутую вами «приватную встречу» – содержание которой, кстати, до вас доведено в обычном порядке – и говорю ему: «Великий Князь Алексей Александрович проворовались, поэтому вам, дорогой Зиновий Петрович, надлежит взять револьвер и убить сначала его, а потом себя»? Как вы полагаете, папа, что сделает нормальный русский офицер, услышав подобное из уст цесаревича?

– Наглец! – припечатал меня по итогам «лекции» Александр. – Как ты со мной разговариваешь? Учить меня вздумал, щенок?! Все‑то ему не так, везде у него воры и бездельники, все цари до него – кретины никчемные, один он весь золотой и в перьях!

– Я не сделал и не сделаю ничего, что вам не по нутру, папа, – спокойно ответил я.

– Вон с глаз моих! – бросил в меня Александр подушкой и скривился – бросок обернулся вспышкой боли в невозможной к вживлению обратно в тело ноге.

– Доверено ли мне будет разобраться с последствиями? – продолжил я изображать спокойствие.

У меня всегда есть запасной план – получится не так круто, как в основном, но Флот я так и так перетряхну.

– Во‑о‑он!!!

Твердого «нет» мной услышано не было – Александр просто в горе и гневе, но по‑прежнему согласен проводимой мной внутренней и внешней политикой – поэтому, покинув апартаменты Императора, я взялся за дело – письмо Рожественского с перечислением хищений отправилось в печать, туда же отправилось мое обещание разобраться и напоминание служивым гражданам использовать для донесения тревожных вестей нормальные инструменты, а не револьвер.

Далее – экстренный сбор нашедшихся в столице Романовых. Четыре часа толкли из пустого в порожнее, но мне удалось убедить родственничков, что придавать Рожественского посмертной анафеме, а из дяди Леши лепить великомученика прямо вредно – народ не Тимошка, видит немножко. Изрядно помогли Романовы, которые решили накрепко «завязаться» на меня, а гибель столпа Высочайшей фронды выбила почву из‑под ног остаткам «сопротивления». На меня, как и ожидалось, бочку катить никто не стал – даже если что‑то такое в головах и бродило, желающих писать против ветра – это всегда себе во вред! – не нашлось.

Следом – экстренный сбор Госсовета и живительные пинки всем имеющим доступ к Флоту функционерам: вы, значит, проблему проглядели, а мне разгребай? Император очень вами недоволен, господа! Весь март и апрель поглотили расследования и суды – не только во Флоте, но и в армии – господин Ванновский мой намек с внезапной проверкой и случившееся конечно же сложил и сделал выводы. На каторге резко прибавилось и еще прибавится аристократии и солидных погон, а в казне – конфискованного имущества и активов, которые будут направлены на затыкание финансовых дыр во Флоте и приведение его в надлежащий, достойной славы адмирала Ушакова, вид.

Безусловно, ворье при погонах на этом не закончилось. Будут и проблемы с желающими повторить «подвиг Рожественского», но единичные мертвые ворюги и герои в моих глазах гораздо меньшая проблема, чем повальное воровство. Даже наоборот хорошо – за каждым ЧП будет проводиться расследование, и в случае, если причиной фатального демарша стали банальные личные обиды и чувства, память о «герое» очень быстро превратится во всеобщее презрение. Спустя парочку таких «кейсов» браться за револьвер господа офицеры перестанут, предпочтя ему донесения куда следует. Часть из них, как водится, обернется ничем или отправкой в отставку неудобного «доносчика», но здесь имеется несовершенный, но предохранительный контур: если воровать много, тебя пристрелят собственные подчиненные. Если увольнять много подчиненных, пробудятся смежные спецслужбы – «изба» (КИБ, он же КГБ) пока никакая, что‑то типа полутайного ордена для нескольких тысяч энтузиастов, но некоторая работа с бумагами позволила допустить к армейским и флотским сметам ОБЭП – последний тоже в стадии развертывания, в основном кадры только учатся своему непростому делу, но в качестве «пугала» использовать можно уже сейчас. Через пятилетку подготовительный этап закончится, и КИБ начнет свою победоносную поступь по планете.

Новость о беременности Марго в этой связи была вброшена в инфополе быстрее, чем планировалось – чисто перебить «повестку» и увлечь народные мысли в более созидательную и безопасную сторону. С этой же целью усилилось количество печатных материалов: велено печатать забавные случае «из жизни», развернуто описывать появляющиеся каждый день материальные новинки – не изобретения, тех на каждый день не напасешься, но открытие нового училища, завода и прочей фигни создает хороший газетный фон, в котором тонут скромные заметки о ходе расследований.

Александр после той вспышки гнева неделю не принимал никого, кроме Дагмары и Маргариты – сильно по покойному брату горевал, но палок мне в колеса не ставил, за что ему низкий поклон. Здоровье Государя заставило нас всех беспокоиться – Александр бодрился, но какой угасающий человек, если у него на это остались силы, не будет? Март организм царя справлялся сам при помощи здорового питания, заботам докторов и обыкновенных для этого времени лекарств. Само собой, отправиться на окраины страны дирижаблем в этой ситуации Александр не смог и не захотел – душу Императора грызла хандра, помешать которой набирающаяся жизни природа за окном и приветливое солнышко были не в силах. Еще одним «допущенным к телу» оказался наш духовник, который счел нужным ходить ко мне с докладами – я это запомнил и оценил. Весь старательно убираемый подальше во время визитов жены и невестки «мрачняк» проливался на духовника щедрым потоком, и больше всего Александра стали волновать вечные вопросы – спасение души и посмертное бытие.

В апреле болезнь усугубилась, и пришлось применить пенициллин. Помогло – Император окреп и возобновил свою «пенсионерскую» работу, но никто не обольщается: единожды попав в организм, антибиотик убивает все плохое, даря облегчение, но оставляет после себя бактерии, которым на пенициллин побоку. Работа над более совершенны антибиотиками ведется, но… Здесь тоже ни у кого нет иллюзий.

Дирижабль, тем не менее, простаивать не стал – один увез в Николаевскую губернию не хватающих там специалистов и несколько тонн грузов, а мы с Дагмарой, Марго, Олей и положенной нам свитой убыли на другом в Севастополь – не пропадать же выгодному пиару воздушного транспорта. Александр отпустил нас привычным для себя нынешнего «нечего к калеке себя приковывать». Ныне рейс Петербург‑Севастополь стал регулярным, цены на полет чудовищные, но желающие расписаны до конца года – необычный досуг состоятельными господами ценится.

Добравшись до бухты, мы с Мишей окунулись в прохладное море, любезно пообщались с нашедшимися рядом отдыхающими, и вернулись в нашу резиденцию – к дамам, которые от прогулки решили сегодня воздержаться. Папка с бумагами привычно ждала меня на столе кабинета, и первое же письмо заставило поморщиться и перекроить мои личные планы: Императору стало так плохо, как никогда до этого, и лейб‑медики боятся, что Государю осталась пара недель – не успели нормальные антибиотики.

Можно уже забить и позволить Александру покинуть вредную, больную плоть и не думать больше о тяготах своей доли, но эгоизм и банальный страх за собственную шкуру не дают выбрать этот путь – Двор «вчерне» под меня адаптирован, но я не обольщаюсь: сейчас за моей спиной стоят самые могучие фигуры Империи, и гибель одной из них способна породить огромные проблемы.

Вздохнув, я забил на остальные документы и пошел расстраивать родню новостью о сегодняшнем собственном возвращении в Петербург – есть у меня один козырь, работоспособность которого ничем не подтверждена. Попытка не пытка.

Глава 2

Если технология достигнута, ее нужно пользовать в хвост и гриву – зачем мне пилить на поезде, если дирижабль донесет в разы быстрее? Поражаюсь хроноаборигенам – в мои времена инженер это кто? Чем он занимается? Сколько инженеров нужно на большую стройку, и какая сфера их обязанностей пересекается, например, с архитектором? Будь на моем месте специалист, он бы объяснил, но в моих глазах инженер из будущего это лишь маленький винтик огромной машины. Во времена эти толковый инженер может в одиночку спроектировать мост и возглавить его строительство от эскизов на бумаге до полного воплощения. Оклады у таких специалистов масштабам работ соответствуют – инженер даже маленькой квалификации может себе позволить ежегодный отдых в том самом Крыму, домик по месту жительства и набор прислуги. Не жизнь, а сказка – к чисто материальным благам добавляется еще и такая приятная штука, как всеобщее уважение.

Отпив какао – сижу в королевской каюте, красное дерево плюс бронза в основном – я покосился на тучки за окном. Совсем другой уровень по сравнению с тем «пепелацем», на котором я летел из Екатеринбурга в Петербург примерно год назад: кабина уже не трясется, ибо жестко прикреплена к тройке – для безопасности – баллонов. Расположенный в отдельном отсеке двигатель питает генератор, и от этого на дирижабле завелось электричество. Кабина огромна – без учета разделения на классы, если убрать перегородки кают, зоны отдыха и мебель, можно набить до пятисот человек. Подо мной – огромная грузовая палуба, сейчас почти пустая: не успел выгодными к продаже грузами набить, а хотелось.

Не люди вокруг меня, а всамделишные глыбы! Потом, когда мир сильно усложнится, концептуально оставшись таким же, появится нужда в узкой специализации, но сейчас ученый‑фундаменталист это скорее правило, что исключение. Есть в этом минусы – реактивный двигатель построить фундаменталист сможет едва ли, для этого нужны головастые люди совсем другой школы, но есть и невероятный плюс – всю жизнь занимаясь тем, что ему интересно и собирая крупицы знаний со всей планеты, ученый не скован рамками узкого профессионального коридора – вместо этого он обладает чудовищной квалификацией «в целом», кипит энтузиазмом и инициативой. В эти времена наука во многом работает через тыканье пальцем в небо, методом проб и ошибок. Укажи моим кадрам направление, и они с радостными воплями протопчут туда тропу, зарасти которой уже не суждено – всё, встроено в циклопическую мировую машину, которая зовется «производством».

Сколько миллионов ценнейших человеко‑часов позволили сэкономить мои откровенно дилетантские папочки? Сколько углов срезать? Сколько научных прорывов случится в обозримом будущем? Мне, обычному парню‑недоучке с доминирующей гуманитарной половиной мозга, даже страшно становится от ожидания того, что вскоре прольется из наполненных работой институтов, лабораторий и полигонов. «Прольется» неизбежно, назло нашим врагам и на счастье Империи.

Несколько десятков лаборантов посадить пришлось, и коллеги меня за это не осуждают – подписку о неразглашении же давал, так какого черта совершенно секретные сведения иностранцам в трактире передаешь? Думал, что не заметят? Эти беззаботные времена «науки без границ» теперь работают с нюансом – в Россию по‑прежнему стекается научная мысль через профильные издания и нанятых спецов, а обратно уходит только то, что не навредит нам в будущем.

Небо за окном прямо на глазах серело, тучи сгущались. Один разряд молнии в баллоны, и мы красиво разлетимся на атомы, никакие красное дерево с бронзой не помогут. Как ни странно, но моим спутникам сейчас не так страшно, как мне – они‑то твердо уверены в богоизбранности цесаревича. За мной хоть в ревущее пламя – одним своим присутствием уберегу. К счастью, добраться до столицы и опуститься ногами на бренную землю нам удалось за десяток минут до начала грозы.

Лошади мчали во весь опор, бронированная карета обиженно скрипела и дребезжала. Гонка до Гатчины завершилась, лейб‑медик встретил нас на крылечке. Вид, как и у всех вокруг, никудышный. Многие смотрят на меня со щенячьей надеждой в заплаканных глазах, и от этого невольно подкашиваются ноги. Я‑то что, я‑то с потенциальными проблемами разберусь, а они…

У каждого из нас есть свои «Андреичи», которые жизни в отрыве от начальника не мыслят. Кто‑то назовет это раболепием и презрительно плюнет, но я назову это преданностью. Сколько «Андреичей» и «Марф» умоляли революционеров охолонуть и убрать оружие? Сколько свинца было впитано в тщетной попытке спасти того, кому служил с малых лет? Сколько презрительных упреков «старые псы» слышали в свой адрес в последние минуты жизни? Сколько «Андреичей» не выполнили последний, самый важный приказ – «иди и живи, тебя не тронут», выбрав вместо этого смерть? Что проще – нажать на спуск в сторону смешного, зачем‑то продолжающего взывать к совести дядьки, или остаться преданным своему невеликому, но единственному долгу до самого конца?

– Идемте, Сергей Петрович, – велел я лейб‑медику Боткину. – Как оговаривали.

Сглотнув – та еще процедура в его глазах – доктор пропотел, решительно кивнул и бегом отправился за оборудованием. Я направился сразу к апартаментам царя, заставляя себя по пути ободряюще улыбаться не находящей себе места прислуге. Все будет хорошо – смотрите, я здесь, и козырь попросту не может не сработать. Не других успокаиваю – себя.

Доктор нагнал меня в гостиной Императора. В руках – саквояж.

– Обождите в коридоре, – велел я слугам.

Крестясь и проговаривая молитвы, народ покинул гостиную, и мы с Боткиным вошли в спальню. Почему при всем разнообразии болезней все они пахнут одинаково, когда больной цепляется за жизнь из последних сил? Почему открытые окна совсем не прогоняют этот запах? Ливень снаружи открытым окнам был рад, захлестывая подоконник и стекая на пол. Утопить Императорскую спальню ему мешали слуги, тряпками собирающие воду и выжимающие ее в ведра. При нашем появлении хмурые лица разгладились, и на меня пролился еще один поток ни на чем не основанной в моих глазах надежды. Тяжело, когда смотрят вот так, словно зная обо мне что‑то, о чем я и сам не догадываюсь.

– Обождите в коридоре, – повторил я приказ. – Потом порядок наведете, – прервал тоскливо бросаемые на влажные подоконники взгляды.

В другой день добавлять ничего не понадобилось бы – ушли бы сразу, как ветром унесенные. Тяжело последние дни слугам дались, железобетонная выучка трещину дала.

Александр своим видом вызвал у меня паническую мысль «что я вообще пытаюсь сделать? Это же не жилец!». Бледно‑желтая кожа покрыта потом и обтягивает кости черепа, подергивается от смутных видений лихорадочного полусна‑полуобморока, потрескавшиеся губы жадно, порывисто, но очень скудно глотали воздух.

– Приступаем, – велел я щупающему Высочайший пульс Боткину, сняв камзол и принявшись закатывать рукав левой руки до самого плеча.

– Спаси и сохрани, – перекрестился лейб‑медик и достал из саквояжа систему для переливания крови с ручным приводом – самый совершенный образец из всех имеющихся в нашем распоряжении.

Я подтащил кресло поближе, уселся. Боткин тем временем зафиксировал руку Императора в петле, которыми пришлось оснастить кровать, чтобы мечущийся Александр не навредил себе – это в последние дни у него сил двигаться не осталось. Рукав ночной рубахи подняли, и доктор обработал мне и царю сгибы рук спиртом. Многоопытная рука без труда направила иглу в мою вену, столь же безошибочно воткнула второй конец системы в руку царя, не забыв ее зафиксировать, доктор закусил губу и принялся крутить рукоять.

– Уверен, происходящее более чем попадает под критерии врачебной тайны, – на всякий случай заявил я.

– Безусловно, Георгий Александрович, – не отвлекаясь от дела ответил Сергей Петрович.

Крови мне не жаль – если покажет свою эффективность, я бы ее «сцеживал» раз в несколько дней и отдавал неизлечимо больным. Но их же много, на всех не напасешься, а градус сатанизма в этой процедуре разглядят такой, что… Ладно, может и не получится ничего, а я уже думаю, как разгребать последствия «опыта».

Минута, другая, третья. Стрелка считающего объем перелитой крови датчика достигла ста миллилитров, потом – двухсот, доктор начал прятать от меня глаза, стыдясь провала «опыта». Давай, ты же царь! Ты же Помазанник! Неужели хочешь уйти вот так, проиграв долгой и тяжелой болезни, жалко развалившись на пропотевшей, скомканной кровати?

На трехстах пятидесяти миллилитрах веки Императора задрожали, а дыхание выровнялось. На четырехстах он открыл глаза, проморгался и нашел нас вполне осознанным взглядом:

– Что?.. – выдохнули губы, и царь закашлялся.

Дальше он подергал рукой, и я попросил:

– Подождите немного, папам, дайте доктору закончить.

Спокойный, деловитый тон сработал – Император перестал дергаться, с живым интересом на лице глядя на работу системы. Пятьсот. Хватит, пожалуй – мне не жалко, и даже голова от кровопотери не кружится, но лицо царя прямо на глазах обретает румянец, а кожа – упругость. Ууу, какое лицо у доктора Боткина вдохновленное! Крестится свободной рукой, и я снова завидую способности смотреть на меня вот так. Что ж, без ложной скромности должен признать – делай я свою работу дурно, таких взглядов бы не удостоился.

– Систему сжечь, – велел я к огромному, прорвавшемуся сквозь вернувшуюся было профессиональную маску недовольству доктора велел я.

Понимаю желание вытрясти из трубок каждую капельку и как следует поглазеть на них в микроскоп и подсадить к всяческим бактериям. Доктор человек экстра‑надежности (а каким еще должен быть человек, который видит самые потаенные августейшие места и принимает роды?), но такую деликатную субстанцию доверять нельзя никому.

– Объяснись, – в свою очередь велел Император.

Запросто.

– Вы умирали, и я велел доктору перелить вам моей крови. Помогло, но не знаю, насколько хорошо.

Александр почухал подбородок, и я скопировал жест. Далее он поерзал, и я поерзал вслед за ним с поправкой на позу. Причина проста и логична – показать царю, что отныне мы связаны прочнее, чем когда бы то ни было. Боткин завороженно взирал на происходящее от горящего камина, пожиравшего оборудование.

Император заметил закономерность и приподнял правую руку. Изобразив усилие, я удержал свою на месте и покачал головой.

– Сергей Петрович, прошу вас покинуть нас ненадолго, – велел Александр.

Поклонившись, доктор покинул спальню, ожесточенно растирая лицо ладонями. Едва дверь закрылась, царь горько усмехнулся и с отвращением к себе выдохнул:

– Выходит, не свою я отныне жизнь живу, а у тебя подворовываю.

– Глупости, – улыбнулся я. – Крови в человеке пять литров, я отдал тебе половину литра. Она – восстановится, а отец – нет.

– Не шути со смертью! – страшными глазами, с не менее страшным оскалом прошипел на меня Император. – Господь срок отмеряет, и не тебе с ним спорить!

– Не с ним, но от его имени, – поправил я.

– Чужое‑то мне зачем? – всхлипнул царь, откинувшись на пропотевшую подушку и мокрыми глазами уставившись в потолок. – От своего‑то устал мочи нет! Каково мне вот так, – окинул рукой искалеченное вместилище. – Подумал? Шевелиться не могу, дышать полной грудью не могу, даже посрать не могу сам! Отпусти меня, Гриша, не мучай.

Совесть отвесила мне оглушительную оплеуху, в голове всплыли сотни фильмов о том, что если пытаться обмануть смерть, никогда ничего хорошего не выходит.

– Прости, старый медведь, – опустил я глаза. – Прошу тебя – позволь попрятаться в твоей тени еще немного.

Александр шумно сглотнул, закрыл глаза запястьем и тихо заплакал.

* * *

Филера Федьку с того памятного вечера, когда он имел честь лично доложить полковнику Курпатову об опасном разговоре Гинцбурга с его зятем словно стремительный водоворот затянул. Сначала – двухмесячная подготовка в Москве с зачислением в «Избу», затем, со ста рублями в кармане и адресом, на корабль до Америки. Там Федька прожил три месяца, если не считать время в пути – как и было велено, он прибыл в глухомань: штат Мэн. Там Федьке сделали документы американского гражданина, поддельные рекомендательные письма, и пристроили в дом местного мэра слугой. Совсем не тот уровень сервиса, что дома или в Европе, но научиться себя правильно вести и потренировать акцент Федор смог.

И только‑только вдруг обретший зарубежную карьеру филёр уверился в своей пожизненной командировке и начал подбивать клинья к налившейся аки яблочко, доставляющей по утрам молоко дочери фермера Джона, как ему было велено отдать господину мэру письмо от несуществующей тетушки, которая‑де на последнем издыхании и хочет завещать единственному племяннику рухлядь на окраинах Лондона.

Погрустил мэр – слуга‑то толковый, без него уже как без рук! – и отпустил Федю с пространным рекомендательным письмом и поразительно щедрой для американского чинуши премией. Новому назначению филёр был рад – кроме фермерских дочек в этой глухомани ничего интересного, то ли дело главный город планеты – Лондон! Задания, надо полагать, тоже станут поинтереснее – Федор знал цену своим умениям, и в доме хозяина захолустья откровенно задыхался от нереализованного потенциала.

Стоя на палубе прибывающего к британской метрополии корабля, Федор смотрел на город и дышал на озябшие ладони. Раскинувшись от горизонта до горизонта своей коптящей мириадами труб тушей, столица могучей империи словно решила уничтожить всё, способное внушить хоть толику мысли о жизни: лишь тощие воробьи да голуби, опасливо косясь на крыс, пытались найти что‑то съедобное в заполненных помоями грязных переулках. Воняющий гарью и нечистотами воздух, однако, Феде понравился – к промышленным ароматам примешивалась отчетливая нотка опасности и приключений.

Жизнь тем не менее внесла коррективы – прямо с корабля Федора протащил по нужным конторам хмурый незнакомый соотечественник, кроме пароля‑отзыва и словом‑то не обмолвившийся. Так филер получил в собственность наполненную пауками, клопами и плесенью конуру на окраинах Лондона и подданство Британской Империи. Дальше было рекрутинговое агентство и строгий отбор, который «связной» очень советовал филеру не провалить. Получилось – теперь Федор работал слугой широкого профиля в гостинице «Лэндхэм». Работал долго – до середины мая, от ощущения собственной бесполезности и скуки уже подумывая начать прикладываться к дешевому бурбону, но двадцать третьего мая в холл гостиницы, где дежурил почти повысившийся до администратора благодаря усердию Федя, вошел «связной».

Вручив филеру тяжеленный ящик, «связной» велел ему отнести обозначенное «хрупким» оборудование в соседствующий с люксом номер два номер и прислонить трубками к стене в соответствии с инструкцией. Самому Федору было велено слушать ушами живыми, привычной слуховой трубкой и не стесняться записывать беседу, которая развернется в люксе с девяти вечера до полуночи.

Наконец‑то настоящая работа! Повидал Федор постояльцев, которые останавливаются в люксах – сплошь богачи с бакенбардами в сажень! Непростая будет беседа! Такая, что окупит потраченные на протирание пыли полгода!

Ящик пронести удалось легко – мало ли что там слуги по коридорам на тележках катают. Остаться в номере получилось еще легче – ночевки на шелковых простынях лакшери‑номеров слугами практиковалось часто и охотно. Аккуратно сняв крышку, Федор узрел сияющий в свете ламп полированной бронзой прибор, в инструкции названный «фонографом». Название знакомо – еще в Москве, на учебе, работу фонографа демонстрировали. Модель, однако, отличалась и выглядела, на взгляд филера, как очень тонкая, штучная, выполненная в одиночку настоящим Кулибиным, работа. Стараясь лишний раз не дышать на чудо техники, Федя как было велено расположил трубки у стены и принялся ждать девяти вечера, не забывая, впрочем, слушать тишину по ту сторону стены чисто из чувства долга – а ну как пораньше включить надо будет?

Информация оказалась верной – ровно в девять слуховая трубка донесла до жадного филерского уха хлопки дверей, шаги, и становящиеся по мере приближения господ к нужной стене разговоры. Кнопка нежно щелкнула, Федор свободной рукой взялся за небольшой рычажок сбоку и беззвучно начал крутить его, аккуратно отсчитывая один оборот в десять секунд, параллельно запоминая особенности голосов и слова уважаемых господ.

– Старого мопса давно не видели – либо он сдох, либо на последнем издыхании.

– Полагаете, стоит начать действовать сейчас, лорд Ротшильд?

– Безусловно! Мопсёнок играет так, словно за ним стоит кто‑то очень мудрый, но нужно смотреть правде в глаза – судьба послала нам сильного противника. Он купил лояльность одних, а другие слишком напуганы, чтобы дергаться – все помнят, сколько странных смертей случилось с теми, кто мешал мопсёнку…

Пол словно ушел из‑под филёрской задницы, дыхание стало почти неслышимым, и только пропотевшая рука вертела ручку фонографа, как механизм отмеряя оборот в десять секунд. Полгода протирания пыли? Ха! Да за такое Федор был готов сутками долбить руду в промозглой шахте до конца своих дней!

Глава 3

Я уже даже и не удивляюсь тому, что после молебна ранним утром распогодилось, и теплое весеннее солнышко принялось играть бликами в оставшихся на нежной, едва успевшей распуститься зелени, каплях. Еще до молебна Александр и я успели поговорить с духовником, и он, не будь дурак, Императора заверил в том, что никаких грехов мы на душу не взяли – отец и сын – это одна плоть и кровь, а значит поделиться и тем, и другим не зазорно. «Переливание» жизни из одного сосуда в другой с последующим списанием драгоценных дней для «донора» вообще суть колдунство и еретические ритуалы – с ними я очевидно несовместим, а потому продлеваю жизнь Александра без урона самому себе, чисто Божьей волей, проводником которой я считаюсь.

Словом – духовник и молебен смогли вырвать Императора из глубокой депрессии и обратить его лицом к свету. Отчасти – в прямом смысле: сейчас мы находимся в саду, я сижу за столом и копаюсь в интереснейших бумагах (не пропадать же драгоценному времени зря), а Александр в своем кресле с улыбкой гладит своего любимого коня по морде и кормит его яблоками.

– Так‑то оно и хорошо, – рассуждал Император. – Внука на руках подержать успею.

– Правильно, – поддакнул я.

– Тебя прикрыть, – продолжил он.

– Это еще правильнее, – одобрил я и это.

Смущенно кхекнув, Александр тихо извинился:

– Прости за тот день. Ну, когда Лешка… – замолчал.

– Высочайший гнев страшен, но не для меня, – улыбнулся я ему. – Просто под горячую руку попал, даже вспоминать не о чем.

– Что там у тебя? – заинтересовался Александр.

Коллективный царский «Андреич» сегодня бегает чуть ли не вприпрыжку, при каждом удобном случае крестясь, бубня молитвы и демонстрируя привычные чудеса профессионализма – сейчас последнее выразилось в моментальном считывании монаршей воли и перекате его поближе ко мне вместе с лошадью.

Почухав вычесанную гриву копытного, я ответил:

– Черновик нового учебника истории. Очень хорошо получается, на мой взгляд, потому что сделать из описанного здесь, совершенно правдивого и основанного на фактах исторического процесса можно единственный вывод: Россия все свое существование жила в кольце врагов, и делает это до сих пор.

– То же мне новость, – фыркнул Император.

– Для нас – так, – улыбнулся я. – Потому что мы глубоко погружены в контекст. Наши подданные такого сомнительного удовольствия не имеют. Кто постарше – те да, помнят недавние кампании, но не больше. Вон нынче германофилия расцветать стала, но если однажды придется столкнуться в войне с немцами, вот это, – похлопал по черновику. – Поможет народу побыстрее привыкнуть к изменениям государственной политики. Нет и не может быть вековой дружбы и полного благорастворения – есть лишь выгодные в сложившихся условиях союзы, и действовать они будут только до конца ближайшей войны. Наша задача – воспитать новое поколение подданных со встроенным пониманием геополитики. Не как у французов, где новость – это всего лишь повод ее обсудить за обедом, а привить истинное понимание: исторический процесс объективно существует, двигается своим чередом, и все мы его заложники. Не хочу воевать, вот вам крест, – перекрестился. – И никто не хочет, но, собака, приходится – если попытаться отгородиться от Истории иллюзиями о вечной дружбе с соседями, История придет к тебе сама. Так, как будет выгодно более активным ее акторам. Нельзя лениво отмахиваться от раздражителей и козней наших врагов – нужно выстраивать новую систему международных отношений и включать в нее других, только так можно контролировать развитие соседей и в конечном итоге победить.

– Слышал, – отмахнулся Александр. – Назвался груздем, сам в этом, – кивнул на черновик. – И копайся так, как тебе нужно.

– Как ты себя чувствуешь? – перевел я тему.

– Не поверишь – полон сил, – улыбнулся Император, подхватил кованный белый стул и по очереди согнул его ножки.

У меня так не получится – не сплавы из будущего, а настоящий чугун в добрых сантиметра полтора диаметром. Коллективный «Андреич» перекрестился – вот насколько Император окреп и здоров, это ли не чудо? Не думаю, что дело в крови – Александр всегда медвежьей силой отличался, и не гнушался по случаю сгибать всякое, как бы делая отсылки к Петру.

– Полетели в Крым? – предложил я. – Неизвестно, насколько болезнь ушла, лучше быть рядом.

Не могу в Питере оставаться – важное дело за спиной осталось, в принципе и без меня обойдутся, но лучше поучаствовать – это первое такое на родных землях мероприятие, и нужно придать ему должный статус своим присутствием.

– Чему быть, тому не миновать, – пожал плечами Александр и вернулся к кормлению коня яблоками. – Не кататься же мне за тобой как телега за лошадью. Не поеду, Гриша. Здесь останусь, за хозяйством присмотрю.

– Ух и много того хозяйства! – потянулся я. – Хозяин – барин, – поднялся со стула, указал стоящему на деликатном отдалении секретарю подхватить бумаги. – Ежели чего, так я мигом домчу.

– Ну‑ка иди сюда, – велел царь.

Я подчинился, поскрипел ребрами в медвежьих объятьях, похлопал Императора по могучей спине. Ослабив хватку, Александр схватил меня за плечи и широко улыбнулся мне в лицо:

– Помазанник!

– Сами вы такой, папа! – хохотнул я.

– Ступай с Богом, – отпустил меня Император.

– Угу! – поддакнул я.

– Маму‑то успокоить не забудь, – уже в спину прилетел мне совет.

– Обязательно! – обернувшись, помахал я рукой и жестом велел слугам готовить выезд.

Как раз успею. И что бы я без воздушного транспорта делал?

* * *

Когда в твоем распоряжении грандиозные средства, нужно быть самым отбитым коммунякой на планете (любитель «альтернативки», друг‑Илюха, о таком рассказывал, какой‑то вымышленный Сережа Ткачев), чтобы не тратить малой их толики на любимого себя и чуть менее любимых (хорошо, что никто в моей голове эту градацию разглядеть не может, а значит и не осудит), но тем не менее любимых в полном смысле слова родных.

Строительством Крымской резиденции озаботились еще мои предшественники – Ливадийский дворец прекрасен, и второй резиденции в Крыму строить я не вижу смысла: очень дорого, а жить в Ливадии нам всем очень нравится. Однако изменения в резиденцию я внес – у нас появился бассейн хитрой конструкции: на берегу моря вырыли котлован, обложили его плиткой, присобачили насос с трубами, дали раствору высохнуть – на жаре это буквально несколько дней – и вуаля: у нас появилось совершенно безопасное место для купания. Вода поступает из моря и утекает туда же. В процессе великолепно прогревается, а меняющаяся глубина делит бассейн на «детскую» и «взрослую» части. Глубина «взрослой» утонуть позволяет только при большом желании: 1.6 метра всего.

Сейчас посреди бассейна натянута сетка, и мы играем в водное поло. Со взрослой стороны одинокий я, со стороны «детской» – Оля и Миша. Счет равный, но мне приходится несладко – такая расстановка сил вызывает изрядное веселье у оккупировавших шезлонги под зонтиками и наслаждающихся свежевыжатыми соками Маргариты и Дагмары. Последняя немного обижена на Александра – ишь ты, хозяйственный какой оказался, нет бы с любимой женой курортом наслаждаться! Обида, впрочем, с лихвой перекрывается радостью от поправки Императора.

Водное поло в эти времена уже изобретено, равно как и волейбол (мы смешали), но популярностью по понятным причинам не пользуется ни то, ни другое. Спортом в целом ныне занимаются по большей части энтузиасты, его важность очевидна не всем, но я не постесняюсь стать первым монархом, который будет за спорт радеть словом и делом. Здоровый подданный – это здоровый экономический актор. Здоровый подданный – это выносливый солдат, на которого можно навесить всякое полезное. Здоровый подданный – счастливый подданный, потому что «в здоровом теле – здоровый дух».

Пропустив Олину подачу – ну не могу я разорваться, чтобы быть во всех углах бассейна (размера «олимпийский стандарт») одновременно! – я под смех младших выбрался из бассейна и прямо в мокром плавательном костюме опустился на лежак рядом с Марго.

– Я бы с радостью помогла тебе, милый, – проворковала она. – Но… – положила рука на уже солидный животик.

– Отложим реванш на скорое будущее, – пригрозил я младшим.

Они продолжили играть в мячик – Миша на «глубокой» части в целом неплохо себя чувствует, но ходить приходится на цыпочках – а я погрузился в воспоминания о вчерашнем вечере – вечере, который многие запомнят навсегда как Первый Международный Экономический Форум в Ялте.

Такие хитрые жуки как Гинцбург мне в Империи не нужны – у него и банк, и прииски, и связи, считай – нормальная экосистема для картельного сговора и махинаций. Хочу – банкрочу часть своих предприятий, хочу – банкрочу и выкупаю конкурентов, а налоги… Какие с убыточных предприятий налоги? Однако предприниматели нормальные, законопослушные, мне нужны очень даже – слышал я теорию, что без революции по итогам Первой мировой в Россию хлынули бы репарации и инвестиции не хуже чем в Америку, и вылились бы в Русское Экономическое Чудо. Утопично, на мой взгляд – уже сейчас, за полтора десятилетия до начала мясорубки, экономический контур Империи кишит паразитами и махинаторами всех мастей. Порядок потихоньку наводится и продолжит наводиться, но в истории моего мира никто такими сложными вещами не занимался. Колониальная экономика лечится трудно, а если пустить ее на самотек, не лечится вовсе – да, без Революции страна бы быстро подтянулась до среднеевропейского уровня, но каким был бы тот уровень?

Все ведь просто – если нет прецедента в виде первого в мире государства рабочих и крестьян, бояться тех самых рабочих и крестьян элиты и не станут. Да, в той же Дании профсоюзы социалистического толка неплохо прогибают под себя капиталистов, но это в районе погрешности. Европа ищет баланс между жадностью элит и благосостоянием подданных, и выигрывают пока элиты. Они просто не боятся, что их поднимут на вилы, и это, как ни крути, сказывается – зачем быдлу превращаться в «средний класс», если оно разобщено и управляемо? Посмотрим, что будет дальше, но я полагаю, что Европа в этой реальности будет несколько менее процветающей. Такой – «менее процветающей» – стала бы и Россия.

Ладно, это все сослагательное наклонение, которое история, как известно, не терпит. Мое дело – привлечь в Россию нормальных инвесторов, которые составят конкуренцию как мутным Гинцбургам, так и отечественным махинаторам. Это, впрочем, пусть и приятный, но побочный эффект – основа за Форумом чисто экономическая. Да просто на карту посмотреть – столько никак не используемой земли и едва вышедшего из кондового неолита населения! Мне нужны заводы, фабрики, агрохолдинги, торговцы – индустриализация гигантской страны впитает любое количество инвестиций и честно превратит их в прибыли: тогда, когда кое‑чего прирежется к Родине под гарантии соблюдения прав собственности, предприниматели не станут эвакуировать капиталы и самих себя: зачем? Капитал же над‑национален, и ему пофигу, какое государство берет с него налог.

Бедная Ялта от наплыва гостей трещала по швам и стонала. Довольные местные радостно взвинчивали цены до полного неприличия, но каждый миллиметр свободной площади все равно выкупался важными, жадными до перспектив (и это хорошо!) капиталистами. Отдельного упоминания заслуживает непременный атрибут любого Экономического Форума – так называемый «эскорт», в этом времени кокетливо называемый «белошвейками». Имеющие лицензию и лишенные таковой (а это плохо, потому что не проходят медосмотров и не платят налог) дамы в Ялту устремились со всех ног, изумляя адептов свободного рынка ценами на услуги. Предложение же выросло, почему цена растет? Что ж, либерально‑рыночные теории не впервой проигрывают жестокой реальности.

Большая часть прибывших по делу, конечно, наши подданные – им сам Бог велел. Остальные – европейцы и колониальные богачи. А вот турки объявили мероприятию бойкот и разразились пачкой дипломатических воплей: по неведомым для меня причинам, они почему‑то считают Крым своим. Не проблема – для антуражу и в качестве дипломатического ответа на недовольство в акваторию Черного моря пригнали пяток броненосцев, а на сухопутных границах с османами объявили армейские учения малой интенсивности – вполне достаточно, потому что всем понятно, что турки никаких активных действий не станут предпринимать. Ответить, однако, необходимо – дипломатия штука зубастая, и на любой сигнал должен следовать ответный, показывающий, что лучше не эскалировать.

Так‑то иностранные инвестиции и без Форума потекли в страну с новой силой. Причины просты: после спровоцированных мной «трясок» многомесячной давности с личным выкупом родных активов (+3 к суверенитету!), отечественные ценные бумаги показывают стабильный рост с небольшими колебаниями в минус, когда случается что‑то плохое: недавний, например, вызван смертью дяди Леши. До этого случился откат покрупнее – в момент принятия Закона об охране труда. Ничего, вернулось обратно, да с прибытком – подкупленные журналюги по всему миру публикуют статейки о зарождающемся «русском экономическом чуде», с лихвой окупая вложения.

Понятие «презентации» в эти времена в зачаточном состоянии – уважаемые господа предпочитают кулуарные беседы со вдумчивым копанием в бумажках. Я считаю такой подход в целом правильным – очень много странного может наделать корпорация, совет директоров которой дальше красивенькой презентации смотреть ленится. Эффект новизны, однако, грешно не использовать, поэтому мы с подчиненными приготовились, заготовив много «аналоговых» «слайдов» – здоровенных щитов с графиками и диаграммами, которые будут меняться по мере моей вступительной речи силами четверки дюжих мужиков.

Вовремя поняв, что нужного размера «закрытой» площадки в Ялте найти не получится, я перенес церемонию открытия прямо на пляж, оснастив его навесами, лавками и трибуной. Чуть дальше, в отдельном секторе, слуги накрывают «поляну» для завершающего открытие мероприятия фуршета с непременной и любимой всеми хроноаборигенами забавой – фейерверками. Помимо них, темную южную ночь осветят портативные газовые фонари – много привезли и уже успели установить. Не обошлось и без кулинарных новинок, коими будут лакомиться гости: изначально французский (в моем времени) торт «Опера», пирожные с кофе и грецким орехом (продолжаем расширять номенклатуру «кофейных» лакомств) и легкий шифоновый бисквит с широким выбором «топпингов».

Солнышко через пару часов закатится за горизонт, небо окрашено в нежные вечерние тона. Сцена установлена так, чтобы светило не раздражало глаз уважаемых господ, но подсвечивало «презентацию».

Вооруженный папкой, я выбрался на трибуну с установленным на ней примитивным мегафоном – для дальних рядов речь будет дублирована специалистами – и дружелюбно кивнул аплодисментам. Приступим.

– Россия стоит на пороге великих перемен…

Полный комплект «булкохрустовой» пропаганды содержал мой доклад – тут тебе и «почти половина века непрерывного экономического роста», и назревающий по комплексу причин «бэби‑бум». Новинки моего авторства – правильно (это как мне надо!) поданная графиками и словами статистика роста экономики, для большей наглядности приведенная в сравнении с 1890‑м годом – и похвастаться объективно есть чем! – почти готовая реформа налогообложения (упор на простоту и прозрачность, которая упрощает работу в обе стороны), реформа образования, которая вскоре начнет наполнять рынок квалифицированными кадрами, посулы стабильности и гарантии неприкосновенности частной собственности (последнее не ново: в этом времени частная собственность это самая прочная скрепа). Упомянул и сократившийся госдолг, приведя в противовес прошлогодний, вышедший из‑под пера еще Александровского аппарата, прогноз. Деньги есть, а не взятый вопреки ожиданиям займ под «сокращение» подтянуть можно.

Сорок минут, и на лицах господ четко прослеживается воздействие многочисленных красочных графиков и моей железобетонной уверенности в экономическом процветании Родины. Опять будет недовольство – царь очень дорогую фигню организовал – но их привычно потоплю в потоке цифр, не оставляющих никаких сомнений в многократной окупаемости Форума.

Да здравствует над‑национальный капитал!

Глава 4

Две недели – столько Император чувствовал себя хорошо после переливания. В следующие дни гордость не позволила ему рассказать об ухудшении – на восемнадцатый день после переливания царь упал в обморок. Мы с доктором Боткиным повторили процедуру, с духовником – поговорили с Императором на тему «не тебе божественной воле перечить, помогай сыну, пока можешь», и решили продолжить наблюдения и сбор статистики. В голове моей назревает разное, но пока я гоню мыслишки прочь – не время и не тот уровень технологий.

Сегодня за окном яркое солнышко и пение птиц, по площади перед Зимним прогуливаются господа и дамы, а я, как бы не хотелось пойти побездельничать, по долгу службы привязан к кабинету – приемный день.

Носить начальнику списки падших коллег – тяжелое дело, если львиная доля этих «коллег» тебе лично знакома. Любой в ходе строительства карьеры обрастает лично доверенными людьми. Цепочка простая – кому доверить важное дело, если не человеку, который десяток‑другой лет был рядом с тобой и неплохо себя показывал? Лучше такого может быть только прямой родственник, но увы – алчность переваривала и не таких. Закрывать глаза на махинации легко и приятно – на помощь приходят бессмертные «не мы такие, жизнь такая», «на копейку украдет – на рубль пользу принесет», «так и так воровать будут, а от этого я хотя бы знаю, чего ждать».

На печальном лице Петра Семеновича Ванновского все эти мысли хорошо читались, но надо отдать ему должное – воли себе Ванновский не давал, лишь изредка прося возможности отправить проворовавшегося старого друга не под суд, а в почетную отставку. Случаев таких было не много – каптенармусов и ротных Ванновский не щадил, потому что с ними ему дружить не по рангу. Здесь сдерживающим фактором выступал уже я – по‑хорошему сажать нужно каждого второго, но где взять столько кадров для заполнения не самых простых вакансий? Приходилось пропускать списки через «фильтр», состоящий из учета прошлых заслуг (это вторично), происхождения и «крыши» (чуть более значимо) и – главное – цифры конкретного материального ущерба. Свыше десяти тысяч – всё, в лучшем случае отставка. Поменьше – уже учитываем «фильтр».

Само собой, обойтись одними горе‑вояками в вопросе затыкания финансовых дыр в армии нельзя – они же «пилили» не сами по себе, а через подрядчиков. Вот последних не жалеем совсем, несмотря на блеяния формата «у меня не было выбора – это же целый капитан, а я – мелкий коммерс!». Получаешь незаконные средства – будь добр переехать на каторгу, а имущество уйдет «с молотка» более разумному деятелю. «Мелкими» дело не ограничилось – некоторые цепочки вели к ассоциированным с кланами наших «олигархов» структурам. В этом случае приходилось «рвать» цепь, сажая кого можно, а к высоким покровителям засылать среди ночи молодчиков в погонах для проведения разъяснительных бесед о важности обороноспособности родной армии для всех жителей Империи.

Закончив перечислять очередных фигурантов очередной порции проверок, Военный министр перешел к более важному делу – формированию полноценной Военной полиции, потому что сейчас она моим высоким стандартам не отвечает – пригляд за служивыми в мирное время, несмотря на уже прикрученные костыли, до сих пор держит Охранное отделение. Во время военное или в случае учений назначаются «смотрящие» из самой армии. Отдельный орган должен быть, автономный и контролируемый «смежниками».

В дверь моего кабинета постучали, и к нам с министром присоединился Анатолий Федорович Кони. Был такой интересный «кейс» в нашей истории, когда этот славный на всю страну «стряпчий» красивой риторикой в суде убедил суд присяжных вынести оправдательный приговор Вере Засулич – террористка попыталась пристрелить петербургского градоначальника. Дело было громким, и при вынесении вердикта учли тот факт, что градоначальник грубо нарушил закон о запрете телесных наказаний, велев выпороть за неуважение к себе политического заключенного. Мне не нравится – очень плохой прецедент тогда создали, на целую новую волну терроризма хватило, но талантов Кони умалять нельзя. С Анатолием Федоровичем мы неоднократно виделись – в том числе обсудили расследование того самого крушения Императорского поезда, по итогам которого никто не сел – папенька велел закрыть дело. Кони был против, но против политической воли не попрешь: просто перетасовали некоторых деятелей по должностям и на этом сочли дело сделанным.

Именно Анатолия Федоровича, человека сугубо гражданского, а значит обреченного на отсутствие друзей в высоких погонах и некоторую обструкцию, я прочу на должность начальника военной полиции. Структуру выстроить Кони сможет – план мне уже представил, и именно по этому плану Ванновский ведет приготовления. Опыт в расследовании сложных дел у Анатолия Федоровича огромный, и его пригодность к актуальным задачам он продемонстрировал во главе одного из «чистящих» флот отделов.

Как минимум при мне и моих постепенно проникающих во все сферы жизни государственного аппарата доверенных людях (еще парочку переселить на каторгу пришлось, слаб человек) мужики демонстрируют профессиональную этику. Мотивация Ванновского проста – он же опытный, чувствует, как земля горит под ногами, а падать с такой высоты очень‑очень больно. Мотивация Кони сложнее – он, зараза такая, честнейший человек, для которого главное – это Закон. Чисто судья Дредд!

Обсудив сделанное и запланированное, мы попрощались, и место визитера занял Сандро. Довольный последнее время ходит – раньше на балах да по салонам флиртовать из‑за Ксюшиной любви было чревато, а теперь личная жизнь Саши целиком в его руках. Ныне приставлен к авиаторам – как только он осознал, сколько бомб может сбросить на врага с недостижимой для ПВО (которого физически не существует и о котором никто и не чешется, дирижабль же очень ненадежный и взрывоопасный – если гелием не накачать, а о нем тоже никто из врагов не думает) высоты, сразу же полюбил воздух во всех его проявлениях. Тема сегодняшнего визита – парашюты. Из будущего я знаю, что для них потребны крепкие стропы, шелк, дырка по середине и хитрый способ укладки в рюкзак. Шелк – меньшая из проблем, и именно с ним экспериментируют на полигоне около Петербурга. И никаких «эти трусы при первой опасности будут выпрыгивать из ценной техники» – Сандро лично посмотрел, чего стоит подготовить толкового авиатора: те, что ныне катают меня на дирижабле, еще на шарах налетали сотни часов, а последний год тренировались на «пепелацах». Дирижаблей‑то мы сделаем, пусть и дорого, а вот пилота учить нужно много лет – когда перейдем на самолеты, эта тенденция только усилится.

Три десятка угробленных манекенов, десяток вырванных клоков из бород в ходе научных диспутов и несколько сотен квадратных метров ткани да три десятка образцов стропы – такие пока итоги. С чистой совестью записываем в блокнот «прогресс идет» и прощаемся с Сандро.

Следующий визитер – Дмитрий Иванович Менделеев, который порадовал новостями о том самом гелии: опыты с добытым на северо‑западе горы Бештау уранинитом (он же Настуран, если правильно) увенчались успехом: спектрографический анализ показал в нем содержание гелия. Никудышное и непригодное к промышленному получению, но нам главное само вещество найти там, где это проще всего. Основой получения станет природный газ, который никак в этом времени не используется и почти не добывается – основные залежи на глубине от километра, технически недостижимых. Прогресс имеется и здесь, и у Империи есть весьма реалистичные шансы все дирижабли к Большой Войне перевести на гелий, получив ультимативное «вундерваффе», которое можно смело применять как минимум месяца три – до момента, когда военная машина врагов не сделает оборот и не породит способную дотянуться до непривычной угрозы ПВО.

* * *

На открытие Большого Музея Азиатской Культуры собралась изрядная толпа. Здание стильное – точно не скажешь, какой культуре и какому историческому периоду принадлежит его архитектура, но абстрактной «азиатщиной» от него разит за версту: черепичная характерная крыша поверх двухэтажных белых стен, на участке разбит весьма симпатичный сад с применением ручейков (трудится насос), бамбуковых трубок и растений, способных расти как у нас, так и на далеком Востоке. Растения немного портят вид – им же нужно подрасти – но уже сейчас сад вполне достойный. На территории имеется сад камней с площадкой для любования им и памятники – один Сунь‑Цзы, другой – абстрактному поэту эпохи Басё. Конфуция ставить нельзя – его, конечно, там сильно уважают, но нужно учитывать многовековой китайский конфликт между конфуцианцами и легистами. Первые упирают на моё любимое «понимание» и выступают за то, чтобы каждый знал свое место и подчинялся тем, кто выше по социальной лестнице, а вторые уважают Его Величество Закон. Вроде бы так себе конфликт, очевидно в наши времена устаревший – по законам нужно жить, четко прописанным и старательно соблюдаемым – но в свое время Китай из‑за этого не раз утопал в реках крови. Словом – ну его нафиг, Конфуция, лучше поставить Сунь‑Цзы, к нему ни у кого вопросов нет.

Внутренние помещения поделены на три зоны – две большие, японская и китайская, и поскромнее – корейская. Экспозиции сформированы, экскурсоводы‑аборигены в наличии: русский в тех краях теперь учат многие, оно и для карьеры с торговлей полезно, и модно. В музей, как и ТЮЗ, тоже будем возить детей – не только в этот, а вообще во все, кругозор расширять.

«Приглашенными звездами» выступают: мы с Маргаритой (любимая жена чисто засветиться: жива, здорова, беременна), маленькая принцесса Масако со своей мамой Харукой (от их лица будет вещать японский посланник) и мой учитель Фэн Зихао – у них с посланником китайским одна речь на двоих.

Последнее время из‑за нагрузок пришлось сбавить интенсивность уроков китайского языка, но я не филоню и стараюсь уделять ему хотя бы пару часов в неделю. Прогресс идет отлично – весь «дьявол» китайского языка кроется в произношении и необходимости учить иероглифы. Понимать среднего китайца из Пекина (в Поднебесной много диалектов, которые и Фэн не поймет) я уже способен, и даже избавлен от рисков нанести смертельную обиду, надавив голосом не на тот слог. Миша после того многообещающего разговора в Крыму таки пересилил лень и плотно засел за китайский – грезит лаврами тамошнего Императора, прибавил в усердии на всех уровнях. Я доволен – главное, чтобы ребенок занимался созидательными вещами, а не слонялся без дела.

– По ту сторону континента, в далекой Азии… – начал я толкать вступительную речь.

Где‑то на пятой ее минуте я краем глаза заметил, как стоящему неподалеку от скопления людей – скромно так – Остапу что‑то докладывает на ухо корнет Васильев, из моего личного аппарата, числится фельдъегерем по особо деликатным (считай – донести информацию до моих ушей в кратчайшие сроки) поручениям. Секретарь «край» моего взгляда почувствовал и показал распальцовку: «Очень срочно, но речь договорить можно». Где‑то что‑то происходит, и от этого в душе шевелится недовольство и желание махнуть с плеча, но выдержка позволила закончить и впитать аплодисменты. Покинув трибуну, я уступил место японскому послу, улыбнулся сидящей в первом ряду Марго – «все хорошо, милая» – и направился к Остапу, в пути обрастая коробочкой охраны.

– Вечная дружба между Российской Империей и Великой Японией… – на великолепном русском языке взялся за дело японец.

– Докладывайте, Николай Леопольдович, – подставил я ухо фельдъегерю.

Просто поразительно, насколько эффективной в эти времена может быть совсем простенькая, обреченная на неминуемый провал во времена «Холодной войны», разведка. Совсем мало Первое главное управление КИБ РИ, и двухсот человек‑то не наберется, опыт работы «за речкой» у которых стремится к нулю, и держится оно только на системных дырах в контуре безопасности интересных для меня стран (в том числе и дружеских, основанных на корпоративной солидарности («у‑у‑у, я тебе такое щас расскажу, только ты мне честное рыцарское дай!») связях по линиям армии и МИДа), но даже этого хватает, чтобы видеть в «тумане войны» на беспрецедентную глубину. Мои агенты работают в основном прислугой – первое, что пришло в голову и самое, как ни странно, эффективное: это же предмет интерьера, он туп, слеп, глух и нем, и болтать при нем можно сколько угодно – его больше интересует как ассигнацию‑другую спереть, быдло оно такое!

Мало агентуры, но сложил я ее в Лондон и у австрияков: именно оттуда исходят проблемы достойного траты ценнейших (потому что другие пока не выросли), прости‑Господи, «специалистов» уровня. У Османов, к огромному моему удовольствию, у нас имелась уже готовая, более чем приличная «сетка» – эхо бесконечной войны. Неплохо все и на Балканах – там чисто по‑человечески к нам расположенных господ несмотря ни на что довольно много, и я обещал себе после разгребания неотложной «текучки» плотно заняться этим направлением. Специалисты с османского и балканского направления Первому Управлению изрядно помогают.

Неделю назад я испытал сильную встряску – полковник Курпатов принес стенограмму и фонограмму разговора с участием человека, к которому обращались «лорд Ротшильд». Натан Ротшильд – за ним целенаправленно следят, а теперь вот удалось даже подслушать. «Лордом» он назывался неспроста – в гостинице «Лэндхем» регулярно собирается пятерка джентльменов, и у каждого есть «внутренний» титул. Записанное собрание посвящалось обсуждению большого плана по созданию мне проблем, поэтому глобальных целей «кружка» пока не знаем. Тем не менее, такую удачу с первой же попытки не объяснить ничем кроме божественного провидения. Будем слушать дальше, а пока, благодаря донесению фельдъегеря, я удостоверился что запись – не подделка от хитрых сотрудников ПГУ и не сливаемая прознавшим про нашу за ним слежку Ротшильдом дезинформация, а всамделишные разведданные.

Оставшийся повод для паранойи – демонстрация «Лордом» силы: «я знаю, что ты слышишь, но мне всё равно». Это крайне сомнительно – просто старый адепт над‑национального капитала решает свои чисто экономические задачи. Опытный и хладнокровный игрок знает, что главный приз судьба вручает ему не всегда – даже если все условия для этого он подготовил максимально возможным способом. В этом случае лучше зафиксировать прибыль и сохранить возможность дальнейших комбинаций. Гинцбурга Ротшильд решил слить – теперь, когда тот не служит ему трудолюбивой, таскающей золотые рублики пчёлкой, никакого интереса дружить с ним нет. О моем плане на отжатие приисков Натан не знает, иначе не стал бы форсировать бунты на предприятиях Горация – надеется выкупить, когда Гинцбург из‑за репутационного удара будет вынужден чисто рыночно их продать. По плану же должны полыхнуть и другие прииски, для распыления сил и чтобы не обвинили самого Гинцбурга.

Второй удар – Кишинев, где с самого утра начались подозрительные брожения на улицах, к обеду «бродили» уже толпами, а в полночь первые кирпичи полетели в окна евреев. Цель этого не ясна – либо для отвлечения сил, либо Ротшильд решил провести стресс‑тест в бывшей черте оседлости. С тех пор минуло уже девять часов – вот столько тамошние власти молчали о проблеме. Страшно, за всю Империю – это что за задержки? Вы что, погромов не видите? Понадеялись на «авось», даже окрестные гарнизоны в город не ввели, а теперь, комкая в метафорических руках метафорические шапки, застенчиво просят инструкций у Центра. Первым новость из рук дежурного телеграфиста получил нашедшийся на рабочем месте Вячеслав Константинович Плеве. Министр Внутренних дел Иван Николаевич Дурново в это время находился дома и «не мог подойти к телефону». Плеве, в точном соответствии с нашей договоренностью, чужую ответственность на себя брать не стал, снарядив курьера к министру и засев – чего время зря терять – планировать план умиротворения Кишинева: все равно пригодится, да и чувство долга не дает сидеть сложа руки.

Дурново фельдъегеря продержал у ворот добрых полтора часа, но после получения доклада растерял солидную ленцу и устремился в Зимний, не забыв, впрочем, должным образом переодеться. Прибыв на рабочее место, он привычно спросил у Плеве «Что делать?», не услышал ответа, поорал пару минут и велел спросить моего мнения. Полный паралич государственного аппарата налицо!

– Передайте Ивану Николаевичу, что это – сфера ответственности Министерства внутренних дел, – проинструктировал я фельдъегеря и пошел сидеть рядом с Марго.

Ну не знал ничего, я же царь, а виноват – вон тот боярин. Грустно, но кто виноват, что столько людей решит так сильно ошибиться и дать мне возможность перетасовать аппарат?

Глава 5

Большой и давний друг семьи, который в целом нормальный, не шибко‑то и вороватый чинуша с поправкой на любовь спихивать работу на подчиненных – сложная цель для кадровой перестановки, поэтому рубить с плеча не стоит: мама и папа мое решение примут, но будут недовольны. Зачем мне их недовольство, если можно просто передвинуть опытного деятеля туда, где его легко подпереть моими людьми – это позволит минимизировать потенциальный вред архиважному делу.

– Устали вы, Иван Николаевич, – сочувственно покачал я головой, подошел к буфету и лично налил в бокалы легкого винца. – Годы берут свое – я вижу, что вы всем сердцем радеете за благо Империи и много лет добросовестно исполняли свои обязанности. Мы с Его Величеством и Ее Величеством глубоко ценим ваш вклад в наше общее дело.

Дурново, старательно скрывая недовольство – хорошие разговоры так не начинаются – с поклоном принял бокал, и мы выпили.

– У китайцев есть поговорка – «никто не хочет жить в эпоху перемен», – продолжил я. – Но увы, нам с вами такая эпоха и выдалась. Наша задача – войти в нее с честью, подготовку к чему мы и ведем. Реформы в недрах Министерства внутренних дел – дело жизненно необходимое, и вы прекрасно с ними справляетесь, Иван Николаевич. Однако мир вокруг нас ускоряется, Новейшее время ставит перед нами новые, доселе небывалые вызовы. Вызовы, на которые нужно реагировать столь же небывало – быстро, дерзко и решительно. Простите за прямоту, но тратить на МВД вашу золотую, склонную к вдумчивым размышлениям с учетом всех последствий, голову, мы с Его Величеством и Ее Величеством считаем непозволительной роскошью – с наведением порядка справится и человек попроще, и именно такой там и нужен. Вам, Иван Николаевич, я предлагаю возглавить самое важное в свете входа в XX век направление – Министерство Просвещения.

Дурново обмяк лицом и почти искренне улыбнулся – отставка не грозит, просто перекатываемся на другую, вполне почетную синекуру, да еще и цесаревич вон как распинается, значит ценит. Хрен там – если бы не маменька с папенькой, отправил бы в Крым жить гражданским пенсионером: единственно возможный в данной ситуации вариант отставки.

– Доверю вам тайну, – понизил я голос.

Иван Николаевич наклонился поближе, едва не уперевшись в столешницу «клинышками» бород.

– Пенициллин, Сибирий, открытые не так давно особенности принятия родов, принятые меры по купированию последствий недорода и общий экономический рост вскоре начнут давать свои плоды – Империю ждет взрывной рост населения.

– Позволю себе заметить, Георгий Александрович, что вы неоднократно озвучивали сей тезис в своих выступлениях, – продемонстрировал Дурново внимание к Высочайшему слову. – Равно как и вызванные этим феноменом перспективы.

– Помимо светлой стороны, есть и темная, – грустно улыбнулся я. – Сейчас в нашей стране имеется баланс между людьми в годах, людьми так сказать средних лет, и молодежью. Но с ростом рождаемости этот баланс сильно нарушится – на одного пожилого человека будут приходиться двое людей средних лет и условная пятерка людей молодых. Молодости свойственны горячность, дерзость и стремление бросать вызов устоявшемуся порядку. Сейчас, когда носителей жизненного опыта и продиктованных им правильных взглядов больше, чем молодежи, и неприятности создают только откровенные кретины. Но в будущем, когда юность станет превалировать над опытом, количество потенциальных проблем рискует стать чрезмерным. Называя просвещение важнейшим направлением, я ничуть не преувеличил – если мы не будем заниматься нашей молодежью, предоставляя ей возможность служить Империи приемлемым для нее способом и встраивая в столетиями существующие механизмы, этим станут заниматься наши враги – юноше легко внушить любые идеи, и он даже не поймет, что играет на руку врагам.

Министр подобрался, пожевал губами и серьезно кивнул:

– Дурно воспитанная молодежь способна испортить жизнь и себе, и другим, и я клянусь вам приложить все оставшиеся у меня силы на ниве Просвещения, Георгий Александрович. Кто, если не мы, опытнейшие подданные Его Императорского Величества, привьют юности правильные ценности?

– Я очень рад, что мы с вами разделяем одно видение, – улыбнулся я. – Передавайте дела вашему «товарищу», Иван Николаевич, проверим, насколько он справится с внутренними делами.

– Вячеслав Петрович – настоящий умница, – отрекомендовал Дурново заместителя, как бы показав, что не станет чинить тому неприятностей и смирится с моим решением.

Мы попрощались, и я в кресле повернулся к окну, поглазеть на гуляющих по площади дам и господ. Тяжелая неделя была – сначала Кишинев, потом, с интервалом в сутки – прииски. Масштаб последних я переоценил – ротшильдовским провокаторам удалось неплохо отработать владения Гинцбурга, а на большей части остальных хозяева оказались более вменяемыми и хоть как‑то успели привести свои промыслы к заданным Законом об охране труда стандартам. Нормальный мужик с киркой на вооруженную охрану не пойдет, если его не довести до полнейшего отчаяния. Теплый барак, добротная кормежка, нормальные деньги с гарантированной возможностью отложить денег на то, чтобы перебраться с рудника в нормальное место до того, как могильный холод шахты вытянет из него все здоровье – всего этого уже достаточно, чтобы подавляющее большинство рабочих покрутило на провокатора пальцем у виска. На глазах же жизнь улучшилась, и цесаревич, который ее и улучшил, обещает не плошать и дальше. А слово он, все знают, крепко держит.

С рудниками разобрались быстро, в полном соответствии со спущенной мною «на места» еще давно инструкцией: по «бунтовщикам» стрелять только в крайнем случае – если совсем вразнос пойдут и начнут устраивать погромы за пределами «родного» рудника. Это, опять‑таки, не разбойники и не душегубы, а нормальные православные мужики, которых довели до ручки. Ярость, пусть хоть трижды праведная, долго в душе кипеть не может, и, передушив охрану (около семи человек погибших, остальным хватило мозгов сдаться и посидеть в подвале, где их даже особо и не били), подняв на вилы парочку управляющих, мужики сами испугались содеянного и с великой радостью и уважением принимали переговорщиков‑казаков. Совсем без наказаний не обойтись – кровь пролилась, а значит ответить за нее придется – но работяги, не будь дураки, согласились выдать для суда провокаторов.

Случись подобное в деревне, хрен бы нам «фигурант» обломился, пришлось бы выдергивать кого‑то наугад – там община и многовековая круговая порука, а здесь – наемный труд и странный молодчик, который втянул в откровенный «блудняк». Местные следователи работают, им помогает моя частично «вскрытая» агентура – тоже в соответствии с инструкцией. Прииски работают под внешним управлением и за счет их хозяев приводятся к законным нормам.

Расследование и суды будут тянуться долго, и господин Гинцбург ныне сидит в родном особняке, под домашним арестом. С должности столичного Гласного его до окончания разбирательств сняли, а во всех его конторах кипит работа – гофмейстеры и стряпчие собирают фактуру.

Кишинев поинтереснее – причиной погромов стали листовки и тревожные слухи о том, что я, мол, в рабстве у иудеев, Александр (которого давно не видели) давно мертв, а значит добрым православным жителям бывшей черты оседлости нужно любимого цесаревича спасти. Поразительно, но никому и в голову не пришло подумать о том, что погромы в Кишиневе как‑то слабо похожи на мое «спасение». Просто там, где намешано много разного человеческого материала, неизбежно возникают и копятся обиды. Высказался лично, через газеты, указав на несоответствие методов поставленной задаче. Поговорил о том, что «во имя царя» делать вообще ничего не нужно – никогда, ни при каких обстоятельствах, только если я прямо не попрошу об обратном.

Поговорил и о том, что громите вы вообще‑то соседей, многие из которых не одно поколение там живут, и погромам подвергались еще от рук дедов и прадедов. Этому пора положить конец. Снисхождения не будет – зачинщики погромов уедут на каторгу до конца своих дней, остальные – в зависимости от личной вины, но не меньше чем на год. Осудил бунтовщиков и свежеизбранный православный Патриарх. Осудил их и Синод, всей своей многоконфессиональностью – объективно нужный орган расформировывать не стали, переформатировав в Совет по делам религии при Государственном совете.

Мир на очередной наш «мракобесный» закидон смотрел во все глаза, естественно осуждая и припоминая богатую историю еврейских погромов в наших землях. На себя смотрите, черти – у вас эта «история» в десятки раз богаче! Пофигу, пошумят и забудут. Польза от истерии в газетах имеется – состоятельные евреи со всего мира надонатили почти миллион рублей на помощь пострадавшим. Им столько не надо, поэтому 3/4 суммы уйдет в городскую казну и будет потрачено на инфраструктуру. Больше всех прислал Натан Ротшильд. Блистательная хуцпа!

Всю кишиневскую администрацию, включая городское собрание, отстранили к черту, а губернатора за преступную нерешительность назначили главным стрелочником. Будет пропущен через суд с полной конфискацией имущества и переездом на каторгу.

В полном соответствии с традицией – «пока петух не клюнет…» – мы с Госсоветом покопались в профильных должностных инструкциях, немного их причесав и дополнив. Теперь при любом намеке на бунт – а не заметить толпы на улицах городов попросту невозможно! – в городе вводится комендантский час с усиленными патрулями, а высшим должностным лицам предписано всеми силами успокаивать народ, прибегая к силовым методам только в крайнем случае.

Под шумок я добавил механизм, который позволит подданным совершенно законно собраться на заранее согласованный митинг и поговорить о наболевшем – за образец взял свою реальность. Из нее же решил позаимствовать механизм иностранных агентов – пока на этапе ранней проработки, сложно все нюансы этих времен учесть. Не тороплюсь – не сильно‑то и нужен, просто считаю правильным показывать подданным, за чей счет и в чьих интересах ему что‑то рассказывают.

В дверь постучали, сидящий за секретарским столом Остап разрешил войти. Повернувшись, я увидел Сергея Андреевича Антонова – усатый (у меня уже почти весь личный аппарат с усами и без бород и бакенбардов ходит, под меня косят) тридцатипятилетний статский советник в пенсне. Глава пока небольшого, но уже очень полезного нового органа – Всероссийского центра изучения общественного мнения. Прибыл с приятно‑толстой папочкой, хранящей результаты свежих соцопросов, проведенных в Пермской губернии – третья по счету всего, мало специалистов, но рано или поздно организуем местные филиалы везде.

Хуже всего с народной поддержкой у меня там, где этого допускать нельзя – среди крестьянства. Соцопросы показывают страшное – лишь один из пятнадцати «середняков» с оптимизмом смотрит в будущее и доверяет центральной власти. Понять мужиков настолько можно, что хоть вериги надевай и иди в лесной скит, оплакивать многовековую боль русского крестьянина – столетиями царь‑батюшка вытирал о податное население сапоги и выжимал все соки. Его тоже понять можно – крестьяне далеко, а табакерка – прямо вот она. Хорошо, что мне не надо отменять крепостное право – пришлось бы натурально в крови аристократию топить, потому что там либо я, либо они.

Узнать о том, что крестьянин думает о мире и своем в нем месте на самом деле, задача архисложная – столетиями впитанная аксиома о том, что государев человек с тобой за неосторожное слово может что угодно сделать накрепко засела в головах землепашцев. Первые сборы статистики из‑за этого годятся только на растопку или самокрутки.

Несколько мозговых штурмов – в том числе с привлечением бывших «народников» с нормальной репутацией «одумавшегося» (таких немало) на правах носителя «полевого» опыта, и получилось выработать методичку. Приходит работник ВЦИОМа в деревню и начинает ходить по домам. Не с пустыми руками – с подарками прикладного назначения, конфетами для деток и бутылкой да закусью для совместного распития с мужиками.

В первую очередь, конечно, собирается обратная связь о получении крестьянами продовольственной помощи. С этим порядок – десяток арестов в самом начале кампании и усиленный контроль от моих эмиссаров позволяют минимизировать «попилы».

Дальше наступает черед более глобальных вопросов, и здесь же крестьянин «запирается», выражая на словах уверенность в центральной власти и повторяя «мое дело хлеб растить, а остальное мне не по уму».

Сборщик статистики какое‑то время добросовестно записывает отмазки, а потом начинает качать головой и вздыхать – крестьянину от этого становится страшно, и дальше он слушает с усиленным вниманием. Слушает заготовленную и заученную речь:

– Вот ты, Николай Семеныч, хозяин крепкий – дом у тебя справный, на подворье порядок, сыновья с бабой у тебя как шелковые. Вот и Его Императорское Высочество, Георгий наш Александрович, такой же хозяин – крепко страну нынче держит, порядок наводит. Только сидит он далеко, сам за всем пригляд держать не может, вот и присылает меня да товарищей моих. Мы – его глаза и уши. Вот поговорю я с тобою, потом – с соседями твоими. Вы мне одно и то же расскажете – все, мол, слава Богу. Принесу я Его Высочеству отчет, он посмотрит, порадуется тому, что все в вашем селе хорошо, и отчет отправит пылиться в архив. Потому как нет для него работы здесь – мужики всем довольны. А ежели ты да соседи твои, Николай Семеныч, правду мне расскажите о том что вас гложет и беспокоит, где кто делишками грязными занят, где чиновники здешние недосмотрели за порядком – вот тогда Его Высочество отчет со всем вниманием изучит да с проблемами разберется. Потому что он, Николай Семеныч, такой же хозяин, как и ты!

Работает не на всех и не всегда, но полученные таким способом данные во всей своей суровой и печальной неприглядности радикально отличаются от предыдущих «пустышек». Не верят мне мужики. Мне от этого грустно, но нужно смотреть правде в лицо: я пока ничего не сделал такого, что улучшит крестьянскую долю. За исключением продовольственной помощи и ряда косвенных вмешательств – переселение народа, освобождение зоны «недорода» от податей на три года и некоторое количество крестьянских ребят, которые получают или станут получать образование в новых и старых, но расширенных школах с казенным обедом. Это крестьян радует, но хотелось бы большего. Ерунда, через десяток лет все сильно изменится, и ненавидеть меня будут лишь те, чьи родственники не вернутся с войны – здесь уже ничего не попишешь.

Выслушав доклад, я поблагодарил Сергея Андреевича, убрал оставленную им для более вдумчивого ознакомления папку в ящик для не особо важных, но требующих внимания документов и вынул из сейфа упакованный в тубус лист бумаги три на четыре метра. Остап повесил его на стену, и я внимательно просмотрел схему Двора. Что‑то вроде схем из детективов – кто на кого завязан, кто кого ненавидит, кто с кем дружит и прочее. Даже миниатюрные фотографии есть. Просто ужасно на самом деле, как много имен и характеристик приходится запоминать. Не в моменте, а на долгой дистанции – перед каждым мероприятием до меня доводят списки тех, с кем мне по рангу не зазорно столкнуться и перекинуться парой слов. К спискам прилагаются мелкие детали, вроде «как там сын‑то? Шестнадцать же ему, верно?», призванные создать иллюзию того, что я помню всех и обо всём. Кстати…

– Как сестра твоя? – спросил я Остапа. – Закончила Смольный?

– Немного осталось, Георгий Александрович, – улыбнулся секретарь.

Вот бы мне абсолютную память! С другой стороны, о двух концах палочка – человеческая психика склонна загонять подальше и стремиться забыть травмирующие воспоминания, но с совершенной памятью это невозможно: придется носить в себе не только светлые или полезные моменты, но и, например, дивную сцену последствий теракта в Польше. Слава богу, что я здоровье у Высших сил попросил, а не это.

Добравшись взглядом до низа схемы, я для верности проглядел ее всю еще трижды. Кивнув, сделал вывод: за год с небольшим нахождения в столице у меня получилось причесать элиты так, чтобы меня поддерживало большинство, а меньшинство боялось и благоразумно не отсвечивало. Вот теперь можно с полной уверенностью признать – я настолько самодержавен, насколько это вообще возможно.

Глава 6

Что нужно знать о демократии в эти прогрессивные времена? О, спросите любого пытающегося быть «в тренде» хроноаборигена, и неизбежно услышите вагон и маленькую тележку рассуждений о том, что демократия – это единственно правильная форма организации общества. Спросите о том же любого сохранившего ценой уступок трон монарха, и услышите то же самое – кое‑кто из них уже в совершенстве освоил «спуск» непопулярных решений через демократические механизмы. Но если прийти на большое международное мероприятие с дипломатическим контекстом, реальность окажется несколько менее радужной: европейские правящие Дома на таких стараются держаться вместе.

Нет, никто не скажет французскому президенту «месье Карно, идите к почкам». Напротив – все, и я в том числе, будут безукоризненно вежливы и даже приветливы, но отношение к «временщикам» у монархов (особенно монархов старой школы) соответствующее: увы, почему‑то так вышло, что приходится разговаривать о делах с вот этим вот простолюдином, но мы же понимаем, что должность он занимает временно, а значит тратить много личного времени на него не стоит.

Спустя немалое число больших политико‑семейных событий в Европе и у нас, я заметил интересную особенность: по возможности представители владетельных Домов стараются держаться вместе, словно формируя «естественный», завязанный на происхождение, барьер, куда остальным не очень‑то хочется пробиваться. Исключение – долбаный британский премьер, который хвостиком таскается за Виктором Альбертом. К счастью, таскается до получения прямого приказа из монарших уст заняться чем‑нибудь еще – это позволяет нам с Виктором, Вилли, Кристианами старшим и младшим да шведским королем Оскаром чисто по‑родственному, как нормальным мужикам, собираться как сейчас – в загородной резиденции датской Короны.

Свадьба Ксюши и датского принца у нас послезавтра, но все дружно нагрянули в Данию пораньше – аж за неделю. Погода решительнейшим образом «шептала», и уважаемые политические партнеры не отказали себе в удовольствии отправиться на охоту – этим мы занимались вчера и сегодня целый световой день, и я рад, что за окном, скрыв собою звезды на северном небе, искрят молниями и многообещающе громыхают тучи: дождь зарядит на весь день, а значит охоты завтра не будет.

Банька у Кристиана ничуть не хуже нашей, в Гатчине, и мы с монархами с удовольствием прибегли к услугам чернокожих банщиков. «Негры, господа, хорошо переносят жар!» – повеселил нас хозяин отборным расизмом.

Живительные напитки вливались в Августейшие глотки щедрыми водопадами. Мужики, сбросив с плеч Высочайшие проблемы, с головой окунулись в немудреный, но такой приятный отдых. Звериный оскал феодализма – правящая верхушка как бы над полем битвы. Вот он, назначенный главным стрелочником по итогам Первой мировой в моей реальности кайзер: душевнейший, компанейский малый! Вот Кристиан и Оскар – такие себе политические отношения нисколько не мешают им объединиться по возрастному признаку и рассказывать нам, условной молодежи, классическое «Европа‑то уже не та» и при превышении определенного градуса в обнимку петь древние, пронзительные нордические песни к огромному всеобщему удовольствию.

Лучше всего радость от такого досуга считывалась на лице Альберта – он простоват и пережил большую личную трагедию. Инфантилизм заставлял Виктора держаться ближе к «старикам», вроде как отцов нашел. Молодость толкала его ближе к нам – мы с Вилли не плошали, и после каждой длинной беседы с Альбертом переносили услышанное на бумагу.

Оскар умный дед, и справедливо опасается агрессии в свой адрес. Сгорит в горниле Большой войны Швеция быстро, за год‑два до полного экономического и демографического коллапса. Успокаивают Оскара имеющиеся договоренности – если на него нападут, впишется целая коалиция, и от этого Оскар очень любит основного гаранта – Альберта. Шведский король, однако, этим не довольствуется и старается не мытьем так катаньем узнать, что мы все думаем о будущем. Уважаю и сам бы так на его месте делал. «Что думаю» – это не секрет и давно есть в газетах:

– Мир в известной степени связан в единое целое торговлей и телеграфом. Интересы государств динамично меняется, и на пороге стоит Большая война. Единственным способом ее избежать, на мой взгляд является создание международной организации – я бы навал ее Лигой Наций…

О, договариваться о мире во всем мире элитам очень приятно, поэтому инициатива была встречена с живейшим интересом – Интерпол уже скоро будет подписан всей Европой, и теперь высочайшим умам будет новая дипломатическая игрушка. Отдельный значимый нюанс – инициатива создания призванного сеять мир и покой органа будет принадлежать правящим Домам, а не какой‑то там демократии и буржуазии: этого никто в слух не озвучивал, но все всё и так понимают, даже специфичного качества король Альберт.

Тусоваться вместе элитам не привыкать, но вот в таком качестве как сейчас, монархи собирались редко и неохотно. Вилли приписывает учащение неофициальных Августейших попоек непосредственно мне – мол, настолько хитрожопый, что надо быть идиотом, чтобы не пытаться держаться поближе. Я с кайзером склонен согласиться – аура у меня такая, души компании – но вида опытные политические акторы стараются не подавать: именинником себя не чувствую, просто один из узкой компашки, где все друг в дружке души не чают. Нормальные империалистические хищники – с такими дело иметь одна радость, потому что сильные враги заставляют подтягиваться до их уровня.

Надо признать, работает – пара дней загула в компании Оскара, и воевать Швецию как‑то уже и не хочется: ну как такого душевного деда расстроить? Кристиан и сам не особо желанием горит, и текущее положение дел его вполне устраивает. Может зря я ориентируюсь на политические расклады из моих времен? Как‑то Швеция свой хваленый нейтралитет в них утратила. Нет, такое большое число стран на будущем Северном морском пути меня не устраивает. Швеция и прочие скандинавы – это ключик к Британии, который нам с Вилли очень нужен. Что ж, посмотрим, что из этого всего выйдет – как только я смогу переключить на себя датский экспорт, Кристин заговорит по‑другому, как настоящий суверенный правитель. Выкупить экспорт шведский так легко не выйдет – мал он в «реальном» выражении, вклад Швеции в этот мир заключается в ловком оперировании финансовыми потоками. Последние защищают шведов гораздо эффективнее «нейтрального» вооружения и дипломатии – тихая гавань для над‑национальных капиталов нужна всем.

Что ж, захват мира – дело небыстрое, и на первых порах я вполне могу обойтись некоторым пакетом международных бумажек, в которых прописаны особенности военного использования тех морей нашими силами, и пес с ней, со Швецией – мама не слепа и не глупа, и прекрасно видит, насколько ее папенька не хочет воевать, а русской кровью платить за чужие успехи русская Императрица несмотря ни на какие родственные связи требовать не станет. Но до чего же хочется окончательно решить шведский вопрос!

День перед свадьбой мы с Вилли провели еще интереснее: поручив с самого утра накачавшегося опиумом Альберта заботам стариков, мы с кайзером отправились развлекаться в компании прибывших правителей Балкан и моего друга Георга Греческого. Сюда северянам можно и не лезть – это чисто мои и балканских народов разборки с Османами и австрияками. Боевого духа у братьев‑славян и православных греков хоть отбавляй, и вопрос заключается в конкретных гарантиях, комплексе взаимных обид (неспокойно на Балканах, исторически так сложилось), нищете и слабости материальной части.

Словом – ничего нерешаемого, и придавший мне солидности довесок в виде Вильгельма неплохо поспособствовал рамочным договоренностям, которые придется привести в удобоваримый вид многолетней дипломатической работой. Концепция простая: сначала разберемся с османами, а дальше видно будет – территориальных приобретений и репараций хватит на всех. От союзников, помимо собственно «рабочей силы», я получаю доступ к шпионским сеткам (турки очень коррумпированные), будущую славу объединителя славянских народов (такое себе – порой у меня складывается ощущение, что никто так сильно не ненавидит «братьев», как славяне) и приятную ситуацию в южных водах. Союзники от меня – военные кредиты (их давать приятно, потому что вернут с процентами), некоторые технологии (тоже с прибытком – построить броненосец в кредит со всех сторон полезно), обмен опытом и привлечение в большую колониальную забаву «добровольцев» с Балкан и Греции. Ну и не без чистой и безвозмездной многовекторной «помощи» конечно – дураков нема, и геополитические интересы будь добр должным образом оплачивать.

В идеале хотелось бы задавить османов чисто силами балканских «прокси», самому под шумок плотно навалившись на австрияков – они по‑любому на мой агрессивный чих в том направлении возбудятся. Если Англия выберет ничегонеделание или экономико‑военную накачку Турции без личного вступления в войну, так и произойдет – братья‑славяне при поддержке наших добровольцев и с «резиновыми» тылами в виде промышленно развитой Российской Империи наваляют османам и без прямого нашего вмешательства. Почти честно и весьма показательно получится: коалиция небольших зубастых хищников отправляет величие Порты на свалку истории, освобождая вакансию Великой Державы. Разве не повод задуматься о ставках, которые придется положить на стол на этом этапе Игры?

Интересно, кому страшнее – мне или коллегам‑хроноаборигенам? Старая воинская аристократия личную жизнь за Корону положит не задумываясь – это у них в генетический код зашито так же прочно, как дыхание. Положат и миллионы подданных – этих вообще не жалко. Но на кону стоит слишком многое, и поджилки за могущество пафосных, доживающих последние годы и одновременно находящихся на пике силы Империй как минимум у высших должностных лиц трястись обязаны, и с началом военных действий эта тенденция только усилится – станет наглядно понятно, насколько прогресс ушел вперед со времен той же Крымской войны.

Свадебным утром, ведя под ручку к алтарю невесту‑Ксюшу, я был доволен – все идет по плану и даже с опережением графика. Теперь, когда подготовительная работа сделана, можно немного расслабиться и просто ждать, когда страна мощно рванет вверх, не забывая подпинывать исполнителей. Геополитически все тоже отлично – планируемые конфигурации оформились, английский король не осознает важности такого явления как «государственная тайна», будущее пахнет головокружительными перспективами.

Добравшись до алтаря, я улыбнулся сияющим радостью глазкам сестренки и занял свое место сбоку, рядом с любимой женой, держащей руки на уже очень солидном животике.

– Какая она красивая! – со смесью умиления и восхищения прошептала мне на ухо Марго.

– Между любовью к сестренке и правдой я выбираю второе, – ответил я и улыбнулся жене. – Ты – гораздо красивее!

Блеснув глазками, Маргарита с улыбкой шикнула:

– Тсс!

Правильно, нельзя сейчас трепаться – рискую обидеть милую сестрицу. Любимая, однако, права – Ксюша, как и положено невесте в день свадьбы, выглядела великолепно. Пышное, но при этом таинственным образом подчеркивающее вполне сформировавшуюся фигуру платье украшено мехом горностая, шикарно сочетаясь с инкрустированными рубинами драгоценностями. Только что я помог свежему и полному сил после позавчерашнего переливания Александру довести Ксюшу до алтаря. За руку невесту держал Император, а я катил его кресло – получилось вполне символично.

Церковь у датчан, как и положено европейской монархии, своя – Народная Церковь. Исповедуют лютеранство, и это придает обряду некоторой чопорности. Да, православное Венчание тоже в доску регламентированное мероприятие, но здесь будто в воздухе витает что‑то такое, что заставляет вжимать голову в плечи и стараться шевелиться поменьше. Или это потому, что я не в центре событий?

Жених и невеста поцеловались, под аплодисменты превратившись в мужа и жену – будущих Короля и Королеву Дании. Двери храма открылись, и мы отправились на крыльцо, осыпать новобрачных зерном и смотреть, как они выпускают белых голубей – красиво и совсем недорого.

Далее состоялся фуршет – народ наливался шампанским, закусывал его тем, что удалось добыть с подноса курсирующих по залу слуг и делал перерывы на потанцевать. Концепция пассивного курения в эти времена отсутствует как таковая, и дымящие папиросами, сигарами и трубками господа наполняли помещение отборным табачным дымом. С ним соперничали парфюм, спиртовые ароматы, запахи вспотевших тел и отчетливая селедочная нотка – Кристиану‑старшему, хозяину дворца и всея Дании, селедочка нравится до безумия, что прямо сказывается на меню.

Короче – в зале было душно, поэтому мы с хозяином, Вильгельмом, Альбертом и шведским королем Оскаром решили выйти на балкон проветриться. Напрягает меня табачный выхлоп – жена беременна, вообще‑то, и ей таким дышать нельзя. Утешаю себя тем, что мой отпрыск хоть какую‑то часть моего здоровья не унаследовать не может.

После обильных возлияний, весело посмеиваясь, мы пожелали Ксюше и Кристиану хорошей брачной ночи (невербально, разумеется – кто так пошлить будет?) и отправились на выход из загородной резиденции, которая отныне станет семейным гнездышком для молодоженов.

Теплый, почти уже летний ночной воздух наполнил легкие свежестью, и я улыбнулся сначала мириадам звезд на безоблачном небе, затем – Марго. На заднем плане было видно, как Дагмара морщится и трогает спину. Ее мама, королева Луиза, с сочувственной улыбкой указала на свою карету.

– Пересадка, – проинформировал я Марго.

Дагмару последние дни мучает радикулит, а в королевской карете, надо полагать, более удобные сидения. Обнявшись и поручкавшись с монархами и поцеловав дамам ручки, мы погрузились в экипаж и тронулись по неплохой грунтовке в сторону Копенгагена.

– Мамам такая заботливая, – с улыбкой вздохнула Императрица, подложив под поясницу подушечку.

Раздался грохот, карету тряхнуло, по задней стенке застучали обломки и ошметки того, что раньше было нашим экипажем – я уже опытный свидетель взрывов, и теперь…

– Мама!!! – выскочила Дагмара на улицу.

…И теперь придется разгребать последствия. Всё, с адептами над‑национального капитала пора заканчивать – совсем по грани прошел, ценой жизни дедушки и бабушки. Выбравшись следом за мамой, я окинул окруживший и не пускающий ее к дымящимся ошметкам кареты Конвой недобрым взглядом:

– Что, проворонили? Помогать!

Мужиков как ветром сдуло, а я обнял плачущую, отражающую мертвыми глазами пожирающий тела ее родителей огонь Дагмару за плечи и обернулся к вышедшей из кареты Маргарите.

– Они за это ответят! – грозно пообещала моя валькирия.

– Обязательно ответят!

Глава 7

Ух и интересная жизнь в Империи настала! Народ только диву давался – даже крестьяне из отдаленных провинций, поскольку деревенских попов уже как с Рождества 1891‑го года обязали проводить для паствы помимо служб еще и то, что наш герой назвал бы «политинформацией». По первости мужики от такого нововведения плевались – не шибко‑то и длинен единственный выходной, и если церковные службы это привычно, понятно и в прямом смысле душеспасительно, то чтение мудреных продуктов жизнедеятельности газетчиков – сплошь лжецов и даже содомитов, как всякому добропорядочному крестьянину известно – вызывало скуку и желание поскорее отправиться в избу да как следует выпить чаю.

Со временем, однако, мужики втянулись – не без учета харизмы батюшек на местах, конечно – и начали «политинформацию» впитывать хоть и с привычным недоверием, но с любопытством – много в мире чудномго делается, а в родной стране и подавно. В самом деле – не всю жизнь же деревенских алкашей да прелюбодеев осуждать, чай не в средние века живут, а, как говорит Цесаревич – на пороге XX ажно века! Веры наследнику, конечно, нет, но некоторые мужики были готовы пересмотреть этот момент: обещает много, но дети в школу учиться с перспективами попасть в реальное училище пошли уже сотнями тысяч, что в масштабах даже такой большой страны заметно. Глядишь, и дальше чего‑нибудь толкового сделает – эксперименты, говорит, на Кабинетских своих землях проводит, в газетах о тех краях по осени про сказочные урожаи писали, но поди‑проверь как оно здесь работать будет. Не помереть бы с голодухи от таких «экспериментов» – прадеды некоторых крестьян еще помнили рассказы своих прадедов о том, как неловко на местах получилось с картошкой, которую привез Петр I. Говорят, будущий царь на предка манерами и замашками шибко похож.

К слову о «батюшках» – они вообще развили активнейшую деятельность. Все могучие силы Церкви были брошены на три направления: образование, выработка и спуск на места «методичек» политического толка – говорят, Сам лично согласует! – и конечно же освоение свежеполученных в собственность угодий. Капиталы и рабочие руки хлынули в последние полноводной рекой – духовенство и примкнувшие к нему коммерсы в едином порыве решили не плошать и создать в своих владениях, как говорит цесаревич, «центры опережающего развития». Не без прямой помощи самого инициатора больших перемен – ему побольше территорий освоить только в радость.

В городах, как и положено, «ажитации» было побольше: поднятые тиражи газет привели к желанию приобщиться к печатному слову многих, а некоторые господа даже снизошли освоить чтение да письмо – как‑то раньше не пригождалось, а теперь везде только газеты и обсуждают, стыдно когда и словечка в тему вставить не может. Умные все стали, а ты подтягивайся – тьфу!

Как‑то так вышло, что в один момент рабочие стали зарабатывать больше, а работать – меньше и в более приятных условиях. «Великое переселение народов в Манчжурию» в учебниках истории займет пяток глав – и это только с описанием глобальных последствий оного. Не только крестьяне решали попытать счастья в новых местах – рабочие (в основном маленькой квалификации) тоже оказались не дураки, тем более многие из них пришли на заводы прямиком из деревни, и вернуться на землю на таких шикарных условиях были счастливы. Многие, но далеко не все – где‑то четверть. Этого, однако, хватило – рынок труда начал затравленно озираться и предлагать чернорабочим немыслимые доселе деньги. Вслед за этим пришлось конкурировать за рабочие руки и другим сферам рынка труда – зарплаты пошли вверх. Следом грянул пакет реформ, поднявший жалование сразу полиции, солдатам (немного – на большее денег нет, но остаток служивые доберут «отхожими промыслами», их труд ведь тоже подорожал) и чиновникам низко‑среднего ранга. Верхние бухтели – маловат разрыв получается, этак никакого чувства ранга не останется! – но признавали: если взятку брать не нужно для выживания, значит по рукам можно бить нещадно. И придется, иначе сам с должности слетишь – неприкасаемых, говорят, в Империи нынче не осталось.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.