Павел Смолин
Ван Ван из Чайны

Глава 1

Свет фары выхватывал из тьмы стволы сосен и столбы по обочинам шоссе, рев мотора пробивался через шлем, тело дрожало от встречного ветра, вибрации и адреналина. Нравится эта трасса – по ночам здесь никогда никого нет, а значит я никого и не угроблю. И до дома не далеко – десять километров, и вот он, родной Красноярск.

«Со спортом тебе придется завязывать» – раздался в голове бесстрастный голос врача.

Сжав зубы, я усилием воли отогнал воспоминание и добавил оборотов. Сто шестьдесят километров в час – много это или мало, чтобы сбежать от самого себя? Решив, что все‑таки мало, добавил еще.

Память – страшная вещь: столько лет прошло, и вроде смирился уже, ракетку даже во снах видеть перестал, а все равно накатывает так, что хоть вой. Нужно ускориться еще немного.

Обожаю мотоциклы. Странно – из‑за него жизнь и была спущена в унитаз, но ничего поделать с собой не могу: скорость и адреналин – единственное сочетание, которое делает мою жизнь почти сносной.

«Отлично начал, Иван – четвертый ITF уже!» – всплыли в голове тщетно пытающиеся казаться суровыми слова тренера. – «Вижу: не зазнался, огня не растерял. Так дальше и продолжай. Только завязывал бы ты с экстримом – сам знаешь, сколько ребят сами себя травмами угробили».

«Я аккуратно, Савелий Федорович!» – ответил тренеру мой полный оптимизма голос».

Нужно быстрее!

«Не ной – мужиком будь! Радуйся, что железками в ноге отделался, придурок!» – а вот и голос старшей сестренки Кати. Права – реально легко отделался, но в тот день, когда меня перевели из реанимации в общую палату, и она принесла мне апельсинов, мы с ней страшно поругались.

Быстрее!

«Да ну его, теннис этот! Не наш это спорт, Ванюша, сам посмотри – одни буржуи играют. Ну куда нам? Мы же деревенские», – а вот и голос мамы. – «Ты лучше вот что – напиши письмо «Газпрому», поблагодари за то, что по миру тебя на сборы и турниры возили, глядишь и дальше не забудут. А учиться давай на геолога пойдешь, в «Газпроме» зарплаты хорошие».

Не удержался я тогда, все что в голове было вперемежку со слезами, соплями и бессильной злобой высказал: и про маму, и про основного моего спонсора. Мама‑то меня сразу еще простила, а я себя за те слова – до сих пор нет.

Быстрее!

И отболело уже как будто – давно еще, и с девятнадцати до тридцати лет я жил почти нормально. После «тридцатника» обратно накатывать начало, да так, что по трассе удирать приходится. То ли кризис среднего возраста раньше запланированного пришел, то ли что‑то я неправильно делаю.

«Ванюш, кран капать начал, счетчик мотает – может посмотришь?» – на ста девяноста километрах всегда приходит голос соседки Варвары Петровны. Стеснительный голос, тихий, сочувственный и осторожный: стыдно пенсионерке чужого человека, от которого еще и жена два года назад ушла, о помощи просить, потому я сам к ней пару раз в неделю захожу и предлагаю чего‑нибудь починить, а она за это поит меня душистым чайно‑травяным сбором собственного изготовления под вкуснейшие в мире булочки. Помогает от грустных мыслей даже лучше мотоцикла!

Сто девяносто пять.

«Иван Николаевич, даже не представляете, как сильно изменился Антон! Раньше только и делал что в телефоне сидел, а теперь и учиться нормально начал, и на тренировки чуть ли не вприпрыжку летит! Вот, возьмите пожалуйста, настоящий, французский!».

Что делать безнадежно сломанному тридцатипятилетнему теннисисту? Только тренировать бездарных мажоров за очень неплохие, но не приносящие радости деньги и несколько более приятную репутацию – она позволяет мне без сожалений отказывать совсем невыносимым уродам.

Двести.

«Ваня, я так больше не могу! Задыхаюсь! Прости, но между нами все кончено!».

Не осуждаю, Маш, сам все понимаю – кому бесконечная депрессия и пустой взгляд понравятся?

Двести пять – самая лучшая скорость, потому что после нее и тело, и голова изо всех сил цепляются за единственную задачу: не дать идиоту‑носителю уйти уже из этого мира.

Свет фары уперся в мохнатую шкуру, блеснул на мощных рогах, я ощутил удар, с полсекунды свободного полета, и наступила тьма.

* * *

В горле стоял мерзкий, колючий и сухой комок, но он беспокоил меня гораздо меньше пожара в животе – настолько сильной изжоги у меня никогда не было. На фоне поселившейся в желудке Геенны как‑то меркли вонзающиеся в мозг несуществующие, но хорошо ощутимые иглы. Попытавшись открыть глаза, я понял, что кроме мутно‑красного «мыла» увидеть я ничего не смогу, зато голова ловко отобрала у желудка приз за самые неприятные ощущения, отпраздновав это приступом чудовищной боли.

Когда сковавшая мысли удавка ослабла, пришли воспоминания – вот я, вот добротный лось, достойный гордого звания вожака, вот стрелочка на отметке «205». Странно, что я вообще живой – после такого мотоциклиста как правило собрать по кусочкам уже не получается. Теперь нужно аккуратно разобраться, насколько невыносимой станет моя дальнейшая жизнь, и осталась ли у меня хоть одна работающая конечность.

Пока я собирался с силами, чтобы попробовать пошевелить пальцами, в уши ввинтился гулкий, как сквозь толщу воды пробившийся, женский голос:

– Огромное, огромное вам спасибо за то, что спасли нашего единственного сына, многоуважаемый доктор Шен!

Опять я на больничной койке, и опять рядом мама благодарит врачей. Видимо, то что от меня осталось благополучно собрали, и уже успели выписать из реанимации. Ох, полетят контракты – это недели две поди заняло, а мажоры думают, что мир вертится вокруг них. Тренер не может себе позволить пропускать тренировки – ему платят за стабильный присмотр за идиотом, руки которого так и норовят вместо ракетки взяться за вейп.

«Бу‑бу‑бу» – погруженный в океан боли мозг решил не тратить силы на расшифровку дальнейшей беседы, а я собрался с духом и пошевелил пальцами на руках и ногах. Слушаются, но ампутанты не сразу понимают, что «слушается» утраченная конечность только в его воображении. Так, теперь суставы…

– Ван‑Ван, ты слышишь меня? – женский голос приблизился.

Разлепив ссохшиеся губы, я попытался ответить, и меня скрутил приступ кашля. Тело отреагировало само – руки зажали рот, тем самым убедив в их наличии, а ноги заскребли по грубой коже. Я – босой, но все четыре конечности на месте, и никакие «растяжки» им не мешают. Как ни странно, боль в голове начала отступать, и я понял, что остальное тело тоже в порядке – со сломанными ребрами или хотя бы ушибами согнуться калачиком я бы не смог.

– Перед экзаменами всегда так, – услышал я мужской, выцветший, отстраненный голос. – То потравятся, то от истощения в обморок упадут, а в прошлом году один юноша умудрился получить ишемический инсульт…

– Ван‑Ван, сыночек! – в женском голосе появились нотки паники.

Какой нафиг «ван‑ван»?

Заданный в никуда мысленный вопрос привел к новому приступу головной боли, вместе с которой пришли невесть откуда взявшиеся воспоминания, прокрутившиеся перед глазами чем‑то вроде киномонтажа: детские руки тянутся к карпу в пруду, они же выковыривают из жирной земли головки чеснока, они же держат палочки для еды, отправляя в рот комки риса. Вокруг – кажущиеся гигантскими люди и их лица, при виде которых меня наполняли чужие эмоции: эта кареглазая женщина с рано появившимися морщинами – мама, потому что при виде ее я чувствую любовь, стыд и раздражение. Так бывает, когда не оправдываешь ожиданий. «Ван Айминь» – приклеился к мыслеобразу метафорический ярлычок с именем.

Этот хмурый китаец с хитрыми искрами в глазах – отец, его я люблю, уважаю и побаиваюсь: у Ван Дэя тяжелый характер и не менее тяжелая рука. Память о последнем добавляет чувствам толику осторожного, пугающего меня презрения – отец ненавидит коммунистов, но зачем‑то настаивает на моей к ним любви. Лицемер.

Образы сменялись один за другим, люди вокруг меня становились меньше вместе с предметами. Неправильно – это не они уменьшаются, это я расту. Вот я уже ростом маме до плеч, она в этот момент беременна, и следующая цепочка воспоминаний познакомила меня с итогами беременности: в самодельной, широкой колыбели лежали две девочки‑близняшки: Ван Дзинь и Ван Донгмэи, мои младшие сестры.

Дальше – рост близняшек параллельно с направленной на меня заботой мам и двух бабушек: одна – молчаливая, потому что бабушка по маминой линии глухонемая. Как следствие – обида со стороны близняшек на «любимчика». Что ж, им повезло больше – даже страшненькая девочка в Китае ценится, а меня грызет тревога и ответная зависть к красивым сестренкам: им‑то не нужно копить на свадебный подарок для корыстной невесты и доказывать финансовую состоятельность.

«Монтаж» унес меня на несколько лет вперед: теперь я выше не только отца – Ван Дэя, но и его старшего брата, самого высокого человека в деревне – однорукого Ван Вэйхуа. Однорукого я презираю: его тупые шутки про руку, его манеру ходить в камуфляже – чтобы его считали ветераном, отдавшим конечность за Великий Китай…

Где‑то в глубинах мозга настоящий «я» начал захлебываться от чужих воспоминаний, чувств и ассоциативных рядов – всего того, что можно обозвать «внутренней Вселенной». Слишком много, слишком быстро, слишком НЕ МОЁ!!!

Рот издал тихий, жалкий вой, глаза распахнулись и сразу же налились слезами, я рывком сел, обхватив себя руками за плечи и задрожав. Где‑то на фоне замелькали обменивающиеся репликами на повышенных тонах силуэты: женский голос жалостливо‑панический, мужской – грозно‑уверенный, пытающийся успокоить. Вестибулярному аппарату смена положения не понравилась, и я словил приступ тошноты, перешедшей в еще один приступ кашля – когда в желудке ничего нет, организм все равно зачем‑то пытается что‑нибудь из себя вытолкнуть.

Неправильно! Всё неправильно – не мои воспоминания, не мои реакции, не мои руки – мои были короче!

– Спокойно!!! – взревел мужской голос, и я услышал шлепок кожи по коже слева от меня, а потом, одновременно со шлепком погромче, мою левую щеку обожгло болью.

Две пощечины помогли – женщина замолчала, а я получил возможность соображать. Эффект был закреплен тем же мужским голосом:

– Не позорь деревню!

«Не позорь деревню», «не позорь деревню», «не позорь деревню»… – эхом пронесся в голове рефрен, притащив за собой новую пачку чужих воспоминаний, чужих травм, и чужого, но на удивление жестко перехватившего контроль надо мной стремления и впрямь не позорить деревню – Китай велик, он в центре мира, под Небом, и каждый его гражданин…

Да что здесь вообще происходит?!!

Новая пощечина помогла сильнее – зрение прояснилось, рефлексия испугалась физической угрозы и мудро решила залечь на дно. Передо мной стоял пожилой, лысый, упитанный низенький китаец в очках с толстыми линзами, белом халате и с висящим на груди фонендоскопом. Доктор Шен, наш деревенский врач, обитает как правило в сельской амбулатории, крайне уважаемый и полезный человек – неудивительно, что толстый, к нему на прием без узелка с гостинцами никто не приходит.

Не совсем «наш» врач – четыре деревни «окормляет», потому что ни в одной из них не живет столько людей, чтобы Партия озаботилась открытием отдельной амбулатории.

Вокруг – «универсальный» и второй из двух кабинет медпункта: кушетка, ширма, блестящие медицинские «приблуды», названия которых я естественно не знаю, таблица для проверки зрения у противоположной стены – с иероглифами, которые охотно раскрыли мне весь свой многогранный смысл при первом же взгляде. Справа – окно с видом на грунтовку и клумбу с незнакомыми кустарниками под солнечным, безоблачным голубым небом. Жалюзи открыты, перед ними – на белом, пластиковом как и все окно подоконнике – кадка с бело‑розовыми цветочками.

– Я жив! – отреагировал я на замахнувшегося в желании отвесить третью пощечину доктора.

– Ван‑Ван!!! – всхлипнув, китайская мама бросилась меня обнимать.

Пришлось повернуть голову, и я увидел на столе рядом с подоконником давненько не виденный мной ЭЛТ‑монитор.

«Иван Николаевич, извините за опоздание – зачитался вчера, сейчас тренд новый, про перерождение в китайцев, я даже маму уговорил летом в Пекин съездить!» – возник в голове голос одного из моих подопечных.

«Хорошо, что книги читаешь, Петр» – ответил тогда я, не особо поняв, что он вообще имеет ввиду. Кушетка из‑под меня словно рухнула в бездну, накатило удушье и новая порция паники – какое нафиг «перерождение в китайца»?!! Тело Ван‑Вана тем временем попыталось справиться с кризисом привычным для него способом:

– В отношении народных масс и учащейся молодежи главное – это направлять их так, чтобы они смотрели вперед, а не назад, – на чистом, поразившем меня самого автоматизме, выдал рот цитату Мао Цзэдуна.

В доме семейства Ван цитатник стоит на самом видном месте, выступая вперед перед остальными книгами за стеклом книжного шкафа. Прадедушка – у меня и такой есть! – поставил, и поэтому никто не пытается убрать. В комплекте с мыслеобразом цитатника Мао прилагались вызывающие грусть и смертельную скуку воспоминания о том, как много часов я учил эту муть, боясь вызвать недовольство прадеда – его я уважаю гораздо больше других членов семьи, поэтому учил бесполезную, но почему‑то нравящуюся старшему поколению «мудрость Кормчего» на совесть. «Прадед не такой, как все эти крестьяне» – эта мысль тоже была чужой, и от нее веяло застарелым стыдом.

– Верно, Ван‑Ван! – с профессиональным равнодушием ответил доктор Шен. – И поэтому я направлю тебя – больше не травись удобрениями и попытайся сдать завтрашний экзамен как можно лучше: убивать себя недостойно, и ты уже испортил себе карму на много перерождений вперед. Теперь тебе придется прожить достойную жизнь и помочь многим хорошим людям, чтобы смыть это пятно.

Какая еще «карма»?!! Ты вообще врач или сельская гадалка?!!

– Слушайся доктора Шена, сынок! – продолжив меня обнимать, строго велела мама‑Айминь и перешла к совершенно ненужным сейчас утешениям. – Ну не сдашь ты экзамен, ну и что? Сейчас Партия дает такие возможности, которых не было у нас – даже не имея образования, ты сможешь найти добрую городскую девушку с карьерой и городской пропиской…

Что это за социальный лифт?!! И причем здесь вообще Партия?!!

– …Ты высок и красив, и за это она будет покупать тебе что угодно, вкусно кормить и растить ваших красивых высоких деток, – добавила прелести ситуации Айминь.

Поднявшееся в душе раздражение – не моё, но от этого не легче – ехидно напомнило мне, что в Китае вообще‑то недостаток женщин, и деревенскому пареньку…

Что‑то внутри меня щелкнуло, перегретый и больной мозг потребовал бежать – куда угодно, как можно быстрее. Оттолкнув маму, я вскочил на непривычно‑длинные ноги, покачнулся от изменившегося центра тяжести и посмотрел на свои столь же длинные, вытянутые, трясущиеся от переизбытка чувств и физической слабости руки. Мозг подтолкнул еще раз, и, сделав пару корявых шагов, я прыгнул через весь кабинет – от кушетки, на которой пришел в себя, до расположенной в паре с небольшим метров таблицы для проверки зрения. Последнее было лишним – вестибулярный аппарат обиделся, и я рухнул как мешок с добротным чесноком с полей семьи Ван, больно ударившись коленкой.

– Ха!.. Ха! Ха‑ха‑ха!!! – накрывшая все мое существо и сделавшая ненужным все остальное истерика вылилась в хриплый смех.

Ну‑ка взял себя в руки! Травм в прошлой жизни не хватило? Опять хочешь через боль и реабилитации учиться ходить без хромоты? Колено – оно хрупкое. Нужно себя беречь – ходить аккуратно, смотреть под ноги, дышать размеренно, а главное – никаких мотоциклов! Даже роликов не надену! Даже бегать буду только на стадионе – вдруг в ямку наступлю и поломаюсь снова?

Доктор с тихими, незлобными матерками помог мне встать, успокоил маму одним лишь грозным взглядом, усадил нас на кушетку, велел заткнуться и не мешать, и принялся возить ручкой по листу бумаги, параллельно озвучивая медицинские рекомендации на мой счет: если кратко, то Ван‑Ван легко отделался, и теперь ему нужно пить побольше воды, больше не жрать удобрений, и, главное – в случае ухудшений немедленно говорить об этом взрослым.

Дополнительный, очень приятный для китайской мамы и биографии Ван‑Вана момент: доктор про попытку самоубийства в бумагах писать не станет, классифицировав отравление как случайное. В воспоминаниях Ван‑Вана ничего о юридических последствиях самоубийства подростка для места его обитания не нашлось – а откуда ему такие тонкости знать? – но я полагаю, что кто‑нибудь из города на такое ЧП выехать и составить пару отчетов должен. Вот городских чиновников все семейство Ван, равно как и их соседи по деревенским глубинкам, боятся до дрожи, и доктор, похоже, не исключение – незачем уважаемых людей беспокоить, мальчик просто нечаянно отпил не из той бутылки.

Подуспокоившийся я в это время осваивался: сжимал и разжимал длинные пальцы, на чистых тренерских инстинктах мысленно вкладывая в них теннисную ракетку. Хорошая антропометрия – будь у меня в прошлой жизни такой ученик, может и воспитал бы настоящего Олимпийского чемпиона.

Глава 2

На улице было одуряюще жарко, душно и влажно. Легкий ветерок шелестел листьями деревьев – вон там самая настоящая пальма растет! – гнал по грунтовке перед медпунктом одинокий пластиковый пакет и трепал висящие на доске объявлений бумаги. Портреты доктора Шена и пары пожилых медсестер (в отпуске или на выходном, потому что в медпункте их не было) оставались неприкосновенными: «ударников труда» защищали стеклянные рамки. Между двумя фонарными столбами болтался алый транспарант с лозунгом: «Улучшим результаты выпускного экзамена!».

Удивляться моральных сил не осталось, поэтому я просто покрутил головой, посмотрев на поросшие лесами холмы вдали. Далее взгляд окинул одинаковые бетонные одноэтажные дома вдоль улицы и переместился на грунтовую парковку напротив медпункта, где стоял неровно‑черный, явно многократно перекрашенный, но чистый и ухоженный музейный экспонат: мотоцикл с коляской, вызвавший в голове очередную порцию чужих воспоминаний. Модель – Советская, «ИЖ‑9», изготовлена еще перед Великой Отечественной. В Китай попала в числе своих товарок и другой техники – подарок самого Иосифа Сталина самому Мао Цзэдуну в честь окончательной победы последнего в гражданской войне.

Нет, мы к сожалению не родственники ни тому, ни другому Вождю – просто вот этот сидящий на мотоцикле, тощий до безобразия старик с превратившимися от старости и обилия морщин в тонюсенькие щелочки глазами, но сохранивший густые седые волосы в свое время служил при Мао переводчиком‑синхронистом. С русского на китайский и обратно переводил, и мотоцикл получил в качестве поощрения за качество работы. Вон та тряпка на бензобаке повязана не просто так – она скрывает табличку с подписями Мао и Сталина.

Мир жесток ко всем, и те, кто стоит рядом с власть имущими, не исключение: когда под Мао зашатался трон, и в ход пошли хунвейбины, шибко грамотный и талантливый переводчик Ван Ксу попал под замес: сильно избитого (прадеду из‑за этого очень трудно ходить, поэтому в пределах дома он перемещается на инвалидной коляске) прадеда нашли те, кто был ему сильно обязан, подлатали и посоветовали спрятаться в деревне подальше от столицы – так род Ванов попал в деревеньку в тридцати километрах от города Гуанъань, провинция Сычуань.

А вот дедушки по папиной линии у меня нет – вместо него могила на городском кладбище.

Вынырнув их чужих воспоминаний, я вздрогнул и нечаянно зацепил взглядом доску объявлений, с содроганием увидев дату: 6 июня 2014 года. Это что получается – не только страну и национальность поменял, но и время?

Ничего не понимаю – а «прежний я» так в Красноярске сейчас, в этом вот 14 году и обитает себе спокойно? Или это параллельный мир, где меня вообще не существует, а там, в мире «прошлом» где 2024 год, над моим закрытым гробом – в открытом такое точно хоронить нельзя! – рыдают мама, сестра и прочая родня?

Отогнав мрачный, выворачивающий душу наизнанку образ, я подумал в другую сторону – почему я? Почему именно 2014? Что я должен сделать, и должен ли делать вообще хоть что‑то? Будь я лет на пятнадцать моложе, уже молился бы всем богам Вселенной с просьбой выдать конкретный «квест» или хотя бы подтвердить: «Да, Ваня, ты реально избранный и необычный». Хрен там – иллюзий давно не осталось, и таких как я на планете натурально миллиарды.

Что я вообще могу? Я однозначно не герой, и становиться им еще более однозначно не хочу. Ни способностей, ни сил, ни желания – нафига такому выдавать какую‑то Великую Миссию? Я же неизбежно облажаюсь, а значит с известной долей уверенности можно заключить: просто где‑то что‑то невидимое и мощное щелкнуло метафорическими шестеренками, и получилось вот так. О, биткоина можно на спокойную старость запасти, и на этом, пожалуй, все мои возможности применить для себя знания из будущего (кроме ставок на некоторые осевшие в памяти спортивные мероприятия) заканчиваются. Ну не в Партию же идти и товарища Кси на посту Генсека подсиживать – Китай в этом плане страшен, и меня неизбежно сожрут при первой же возможности. Стоп, а я вообще должен жить в Китае? Отсюда вообще‑то можно куда угодно переехать, были бы деньги и смысл.

От непривычных для меня раздумий головная боль усилилась, и я решил перестать переливать из пустого в порожнее – все равно смысла нет.

– Ван‑Ван, малыш, давай же, мой маленький, идём! – легонько подтолкнула меня в спину мама. – Бабушка скоро вернется из города, будет сильно ругаться.

Не та, которая глухонемая, а по отцовской линии, уроженка и воспитанница самого Пекина, что прямо и не лучшим образом отразилось на ее характере. Истинная глава семьи, что бы там Ван Дэй себе не воображал. Страх и желание держаться подальше – вот что к ней испытывает Ван‑Ван, пополам с восхищением, любовью и искренним желанием оправдать бабулины в него вложения – материальные и эмоциональные. Ноги словно сами сделали пару шагов, а я заставил их притормозить.

Там же мотоцикл, на который я зарекался влезать буквально десять минут назад!

– Можно я пойду пешком? – спросил я.

– Нельзя! – отрезала путь к отступлению Айминь.

Неловко спустившись – да у меня рост под два метра, которыми я пока не умею пользоваться – преодолевая тошноту, слабость и боль, которые никуда не делись, я добрался до мотоцикла. Красота! И хочется, и колется. С другой стороны – он же с коляской, и едва ли способен разгоняться больше «сотки». Да и старикан за рулем явно не страдает адреналиновой зависимостью.

Старик глянул на меня блеснувшими из глубины «щелочек» глазами и неожиданно‑сильно схватил за ворот выцветшей от постоянных стирок, растянутой, когда‑то красной футболки и подтянул к себе – лицом к лицу:

– Не смей портить карму моего рода самоубийством, жалкий слабак! – прошипел он на меня сквозь стиснутые в гневе зубы, щедро сопроводив слова крутым ароматом чеснока.

– Ван‑Ван очень уместно процитировал Мао! – торопливо похвасталась мама. – Отец, давайте уже поедем.

Презрительно поморщившись, прадед отпустил меня, демонстративно вытер руку о свою залатанную и еще более выцветшую клетчатую рубаху и потерял ко мне интерес. Повернув ключ зажигания, он с едва заметной гримасой боли на лице принялся неуклюже бить ногой по кикстартеру. Гордый.

– В коляску, в коляску, малыш! – опасливым шепотом и толчками в спину направила меня мама.

В коляску я влез еле‑еле – пришлось скорчиться и обнять тощие коленки. Айминь расположилась позади прадеда, мотоцикл на удивление ровно для такого древнего механизма затарахтел, и мы выехали на грунтовку, направившись в сторону череды одноэтажных, частично беленных, бетонных домов с совершенно азиатскими черепичными крышами.

Память Ван‑Вана подсказала – около десяти лет назад, по инициативе Партии, всю нашу деревню и несколько окрестных снесли к чертям, а жителей переселили вот в такие дома. Есть водопровод и даже канализация, поэтому ворчали на инициативу властей только вечно недовольные старики. За исключением прадеда, само собой – он принципиально решений власти не обсуждает, потому что насмотрелся и натерпелся достаточно, чтобы научиться держать язык за зубами. Ван‑Ван вообще не помнил, чтобы он больше пары предложений за день говорил, а чаще молчит с утра до ночи.

Ехали в тишине – прадед не любит пустой болтовни, а мама, которая по рассказам бабушки по ее линии раньше любила поговорить, за годы жизни в семье Ван научилась давать себе волю только тогда, когда можно. Я был этому рад – аккуратно осматриваясь, чтобы не показывать, что эти улицы я вижу впервые, я упорядочивал чужие воспоминания, отделяя их от собственных из прошлой жизни – они мне очень дороги, и, насколько бы правильной не казалась идея «выдвинуть» на передний план новые, отказаться от старой, целиком меня устраивающей личности, я ни за что бы не смог. Полезные изменения – пожалуйста, но основа должна быть непоколебима.

На перекрестке, у сельского магазинчика, занимающего первый этаж узкого двухэтажного домика (второй – кирпичный, потому что торговец Гао одним этажом обойтись не смог и достроил себе жилой), я вернулся к мыслям об оставшихся там родственниках. Ван‑Вану сейчас семнадцать лет, поэтому ничего удивительного, что на меня нахлынула депрессия. Какой еще гормональный фон может быть у склонного к самоубийству подростка? Только такой – бросающий из крайности в крайность. Ладно, задавим, а картина рыдающей над гробом с моими ошметками мамы отныне и навсегда объявляется запретной, равно как и рассуждения о том, тот же самый это мир или параллельный.

Чего уж теперь.

* * *

Дом семьи Ван несколько отличался от пришедшего ко мне в воспоминаниях Ван‑Вана. Выросший в этом доме подросток щедро мазал картину в голове редкими приятными и обильными неприятными ассоциациями, снабжал каждый закуток порцией детских впечатлений, на что‑то банально не обращал внимания из‑за того, что привык и не видел смысла приглядываться. Да что там «неприятными» – этот дом он банально ненавидел, мечтая спалить дотла. Еще до перестройки деревни семья Ван жила в двух домах, но деревенский староста расстарался, и теперь все живые представители рода (кроме однорукого, живущего «бобылем» братца) живут в одном.

В голове всплыл посвященный отцу Ван‑Вана флешбек: Ван Дэй стоит у забора, отделяющего участок от соседского, и глава семейства Бянь, очень крепкий, но низкий китаец (а кто еще?!) с висящим на красной жилетке значком деревенского старосты его, что называется, «чмырит»:

– Хо‑хо, Ван Дэи, только подумай – у тебя есть высшее образование, а я едва закончил школу, но старостой почему‑то выбрали меня, а не тебя! Ничего, ты же мой сосед, и я буду за тобой приглядывать!

– Поздравляю с назначением на такую ответственную должность, уважаемый староста Бянь, – отвесил отец поклон. – И благодарю вас за вашу доброту.

Древний он, Китай – Ван‑Ван, будучи деревенским подростком, почему‑то это чувствовал и передал мне в полной мере. Что для страны с пятью тысячами лет непрерывно записываемой истории какие‑то жалкие полвека с коммунистической (с вот такими вот нюансами) властью и идеологией? Тысячи лет по Поднебесной ходили чиновники, и власть их была настолько велика, что крестьянам только и оставалось, что кланяться и не злить от греха подальше уважаемого человека. Даже деревенский староста с высоты Традиции и менталитета воспринимается как тот, кто может даже если не стереть тебя в порошок, то сильно испортить жизнь. Понимаю главу семейства Ван, а Ван‑Ван в силу молодости понимал меньше и боялся собственного презрения к «бесхребетному» отцу.

Мотоцикл остановился прямо у крылечка – перед фасадом забора нет, как и у наших соседей. Не принято целиком за забором прятаться – за бандитов добрых соседей держишь? Заборчик из горизонтально прибитых к столбам досок начинается дальше – от задней стены дома, огораживая нехилый по размерам кусок земли, по большей части занятый огородом и садом с фруктовыми деревьями. Оставшееся пространство занято хозяйственными постройками: стайка с козами, свиньями и коровой, курятник, гусятник, небольшой гараж для дедова мотоцикла и мотокультиватора, сарай и банька вполне русского образца – сложно придумать отличающийся способ мытья. Топится редко – обожающий парилку прадед не настолько эгоист, чтобы жечь покупной уголь каждую неделю ради себя одного, а остальные Ваны жару не любят: и так живем в субтропиках, какая тут нафиг парилка? Стоп – в памяти есть воспоминания о теплой куртке Ван‑Вана, значит зимой прохладно. Ладно, разберемся и запишем на будущее – подростки носят в голове хаос, и доверять их воспоминаниям в полной мере нельзя.

Основой гигиены служит летний душ – деревянная будка с баком для воды сверху. Утром заправляется, к вечеру вода уже почти кипяток – удобно и бесплатно. Имеется и уличный сортир – дальше, на другом конце сада. В той деревне, где обитает и работает доктор Шен, имеются школа, детский сад, клуб – она типа центр местной сельской жизни, поэтому там Партия постаралась лучше, и канализация работает до сих пор. В деревне нашей она проработала два года, а потом загнулась, и от этого туалета прямо в доме Ванов нет – бесполезное помещение ныне используется в качестве кладовки. Соседи побогаче за свои деньги обустроили себе септики, а Ванам на такое денег не хватило – главу семьи (формального) от этого несколько презирают домочадцы, и Ван‑Ван – не исключение.

На крылечке сидела одетая в розовые сланцы, линялый, когда‑то желтый халат и собравшая седые волосы в пучок бабушка по маминой линии – Жуй Джи не разговаривает и не слышит, а еще – пугается, если подойти к ней сзади, и от испуга может «отоварить» стильной клюкой, подарком покойного мужа, который промышлял столярным делом. Имеется у нее и другая особенность – имя «Джи» значит «удачливая», но…

– Опять проиграла мама! Ну сколько можно? – без особого раздражения, скорее по привычке, вздохнула Айминь.

Бабушка очень любит играть в лотерею, но ни разу за долгие десятилетия не выиграла.

– Хорошо, что она играет в «Супер лото», а не «Юнион», – так же, по привычке, добавила мама.

Розыгрыши первой – трижды в неделю, второй – каждый день, и урона семейному бюджету от «Юнион» было бы больше. Бабушка мечтает сорвать куш в пять миллионов юаней, поэтому исправно тратит шесть юаней в неделю.

Под порцию нафиг мне не нужных воспоминаний о двух главных китайских лотереях, я на чистой мышечной памяти Ван‑Вана вылез из коляски, посмотрел как мама‑Айминь ногой прогоняет тощего мелкого лохматого пса непонятной породы, попытавшегося осквернить семейную реликвию, поздоровался с бабушкой языком глухонемых – этот навык может однажды и пригодиться, жизнь по‑разному оборачивается – просмотрел ее ответ…

– «Зачем ты портишь карму славных родов Ван и Жуй, плохое яичко»?.. Жестом пообещал больше так не делать и открыл для прадеда ворота. Проезжая мимо меня, он отвесил мне легкий подзатыльник – за то, что открывал медленно.

«Плохое яичко»… Так в китайских семьях называют не оправдывающих ожидания – неважно, сиюминутные или глобальные – детей. Спасибо Ван‑Вану за память – без знания языка и реалий я бы набил очень много болезненных шишек.

Дверь дома внезапно распахнулась, ударившись ручкой о стену, и из нее с пугающей скоростью выскочила женщина лет пятидесяти, одетая в белую блузку и брюки. Та самая бабушка по отцовской линии, Ван Кинглинг. Пока она бежала ко мне, я успел найти в памяти пацана некоторое количество случаев того, как Ван‑Ван умело использовал любовь бабушки к своей пользе.

– Малыш ты мой, наследник! Да что же это такое? Я раз в месяц выехала в город, а за моим любимым внуком никто не доглядел! – пока я разбирался с чужими воспоминаниями, бабушка Кинглинг скрасила свой путь громкими, очевидно слышимыми всей деревне, криками.

Остановившись передо мной, женщина взяла мое лицо в свои непривычно‑мягкие для селянки ладони и стала всматриваться карими глазами, сквозь стекла очков выискивая недостатки.

– Малыш, ну как же так? Ты же у меня самый умный, самый красивый, самый удачливый! Я тебе яблочный тортик купила из той дорогой кондитерской, что тебе понравилось. Яблок с киви привезла. Те трусы, что ты хотел, тебе нашла.

Отпустив лицо, она взяла меня за плечи и принялась подталкивать к крылечку:

– Ох, иди в дом, птенчик, иди мой хороший. Тебе нужно отдыхать, ты так много учился, так много работал. Сядь на диван я тебе сейчас куриного отвара дам. Восемь петушков забила, да ещё вчера с вечера начала уваривать.

Что это вообще такое было?!!

Пока я послушно и всей душой желая поскорее спрятаться от домашних направлялся в дом, успел увидеть краем глаза как мама‑Айминь помогает прадеду слезть с мотоцикла и усесться в коляску, смиренно принимая бабушкины упреки:

– Как ты посмела не доглядеть за моим внуком, мерзкая тварь? Малыш такой чувствительный, такой нежный птенчик! Ты ужаснейшая мать!

Застарелое желание Ван‑Вана защитить мать было успешно подавлено, и не мной, а столь же застарелым желанием не попадаться под горячую бабушкину руку. Та еще атмосферка в этом доме, и очень хорошо, что у Ван‑Вана есть своя комната, в которой можно спрятаться от жестокого внешнего мира и капающих на мозги родственничков.

Поднявшись по деревянному крылечку – вот эта доска новенькая, ее прибивали вот эти руки под тщательным присмотром Ван Дэй. Чего у китайского папы не отнять, так это полного набора крестьянских навыков – без хозяйской руки деревенский дом и участок стремительно деградируют под натиском природы. Сам я изначально из деревни, поэтому прекрасно представляю себе, насколько не заканчивается здесь труд. С утра до вечера, с «отдыхом» в виде смены деятельности с одной на другую. Однажды сбежав от этого ада, я стал совершенно городским, привыкшим к комфорту, жителем.

Ван‑Вану прелестей лежания в горячей ванне и ленивой уборки пару раз в неделю отведать не пришлось, но во мнениях мы с ним сходимся: больше всего на свете пацан боялся облажаться на экзаменах и остаться из‑за этого в деревне навсегда. К огромной радости китайского папы – вот он крестьянин до мозга костей, и каждый вечер «утешал» Ван‑Вана рассказами о том, как здорово будет, когда семейное дело перейдет к нему – растить чеснок это же так здорово!

Веранды в доме не оказалось – обитая дерматином входная дверь вела в небольшую прихожую. Слева – вешалка с обилием «рабочей», старенькой одежды. Справа – самодельный шкафчик для обуви, набитый сланцами, пожилыми кедами и кроссовками легендарных фирм «Абибас», «Нуке» и «Рума». Гордость Ван‑Вана – настоящие кроссовки «Адидас» – хранятся в его комнате. У любимчика вообще хватает привилегий – на пацана сливают львиную долю скудного семейного бюджета.

– Слабак вернулся! – раздался голос сестренки‑Донгмэи из большой комнаты, в которую выходит прихожая.

– Плохое яичко испортило нам всем карму! – вторил почти такой же голос со стороны кухни. – Может скоро есть будем? Я проголодалась, хочу свинины с орехами и яблоки!

Сестренка‑Дзинь очень любит подражать вреднючей «старшей» (первой на свет появилась) близняшке, но характером сильно отличается в сторону доброты и наивности.

Я‑настоящий подражание в целом одобряю: в этом социальном аду, коим является Китай, добрым и наивным быть можно сильно не всегда, иначе жизнь пойдет крахом. А вот Ван‑Ван в особенностях характеров близняшек разбираться не хотел, не держа их за отдельных людей и относясь со смесью презрения (он‑то мужчина и любимчик!), раздражения – лучше бы их не было! – и зависти: они‑то девочки, считай – со встроенными привилегиями родились, и спроса с них, как не‑любимчиков, сильно меньше.

Сняв дырявые, сохранившие остатки синего цвета кеды, я убрал их на место и вышел в комнату. Телевизор имеется – старенький, цветной, небольшой и ЭЛТ‑шный, стоит на тумбочке с ящичками (самодельной) у стены между двух окон. Левое показывает сливу – судя по плодам, совсем скоро собирать урожай. Правое – грушу, с плодами та же ситуация. Фрукты частично идут в животы Ванов, частично – продаются, конвертируясь в прибавку к бюджету.

Перед тумбочкой с телеком, почти на всю комнату, раскинулся старенький, но чистенький ковер совершенно советского стиля. В него упирались босые ноги двенадцатилетней, загорелой больше, чем ей бы хотелось, Донгмэи. Чуть выше колен начинались облезлые джинсовые шорты – самодельные, немного велики, поэтому сестренка подпоясана стареньким, потрескавшейся черной кожи, ремнем. Сверху – бледно‑желтая выцветшая майка с покемоном, слегка топорщащаяся там, куда Ван‑Ван с очень большим смущением и даже ненавистью к себе последний год поглядывал чаще, чем положено добропорядочному старшему брату. Пубертат штука суровая.

Телек наполнял воздух тихим пением какого‑то пестро одетого, смазливого китайца, а сестренка под это дело занималась тем, что вызывает у бабушек и матери почти ярость: полировала пилочкой обрезанные до мальчишеской длины ногти, во всю немалую ширину карих глаз наблюдая за процессом и от усердия поджав пухлые губы. Комплект будущей красавицы дополнялся изящной формой черепа и иссиня‑черными, собранными в хвост при помощи желтой резинки, волосами.

Игнорирует, и я отвечу ей тем же, вместо этого посмотрев на здоровенный книжный шкаф у левой стены – занимает всю целиком, оставив без своего присутствия лишь проход в левый коридор дома, прикрытый сверху «аркой» на два шкафчика – и на чуть менее монструозный, предназначенный для книг, шкаф у стены правой. Проход есть и там, и именно туда мне и надо. Вместо шкафчиков над дверным проемом – жутко тарахтящий, древний, но исправно поставляющий прохладу кондиционер.

Направившись налево, я не без злорадства, чисто машинально пнул выставленную на моем пути в последний момент – вредина! – ногу сестрицы, сделав это впрочем аккуратнее, чем оригинальный Ван‑Ван и услышал в коридоре за спиной торопливые шаги и радостный вопль Дзинь:

– Донгмэи, наше новое видео на Youku набрало сотню просмотров всего за три часа!

Китайский аналог «ютуба». Сестренки очень хотят стать звездами интернета, и пользуются для этого одним стареньким смартфоном на двоих. Камера и звук в нем никчемны, и смотреть их видео от этого можно только через силу. Эта сотня скорее всего набралась случайно, но зачем детей расстраивать – вон они, танец победителя исполняют, гордясь потешным, но значимым для них достижением.

Шагая по паласу под ногами – тянется на весь коридор вплоть до двери в бывший туалет, а ныне – кладовую, я не забывал крутить головой. «Фен‑шуй» бабушки и мама создавали как могли: вдоль стен стояли цветки в горшках, на стенах висели мутноватые картины и икебаны в стареньких рамах. Вполне уютно, а вот оригинального Ван‑Вана это раздражало, как и прочие «бабьи штучки».

Правая стена – с окнами на деревенскую улочку и дом соседей, таких же ничем непримечательных крестьян, как и мы. Стена левая – с дверьми. Первая комната – прадеда и его дочери бабушки Кинглинг, туда кроме них никому нельзя. Вторая – родителей, живут вместе. Третья и последняя перед кладовкой – моя. Туда можно всем, кроме близняшек – запретить другим входить в свои владения Ван‑Ван в силу возраста не смог. В другом «крыле» живут глухонемая бабушка и Дзинь с Донгмэи, в одной комнате.

Взявшись за дверную ручку, я понял, что как‑то незаметно для себя «выгорел» до полного пофигизма. А ведь Ван‑Ван только что пытался перестать жить, и, как бы ни напирали родственники на важность сбережения фамильной кармы, они все‑таки люди, а значит сегодня в покое меня не оставят – будут приходить с утешениями, упреками, угощениями и прочим тематическим добром. Спрячусь и отдохну пока есть возможность.

Глава 3

Двадцать с хвостиком минут – столько спокойного времени мне было даровано. Потратил я их на переодевание из потрепанного «уличного» в еще более потрепанное «домашнее»: ярко‑красные (синтетика выцветает долго), неоднократно зашитые между ногами шорты и блекло‑зеленую футболку с крупной заплатой, вырезанной из отцовской и пришедшей в негодность рубахи некогда коричневого цвета. Параллельно крутил головой, соотнося увиденное с воспоминаниями Ван‑Вана и вырабатывая собственное отношение: к вещам и связанным с ними контекстом.

Собственный телевизор – этот плоский, что в 2014 году так‑то менее удивительно, чем «пузатый» раритет в гостиной. Висит на стене – перфоратор Ван‑Вану отец пока не доверяет, поэтому кронштейн на стену крепил сам. Размер скромный, но в деревне и такое сильно не у каждого есть. А здесь – личный! Собственный! В отдельной комнате!

Под телеком, на самодельной же тумбочке («Платят за то, что можно сделать самому, только дураки» – одна из любимых поговорок в доме Ван), вообще атас – игровая приставка «Плейстейшен 4», я такую племяннику дарил в прошлой жизни. Как раз плюс‑минус в этом году дело и было. Вот эти два предмета, полагаю, обошлись семье Ван как пресловутый личный септик плюс что‑то еще.

– «Держи, малыш», – всплыл в голове флешбек с довольной рожей отца, принесшим две коробки сюда, в комнату сына пару месяцев назад. – «Такое и не у всех городских есть, а это…», – покачал приставкой. – «Первая на всю нашу глухомань! В деревне тоже можно жить, если руки растут из правильного места!».

Такая вот у Ван Дэй хитрость, основанная на искренней любви к своей ферме и единственному сыну. А до приставки и телека здесь появился небольшой, сильно подержанный и неоднократно чиненный, но все‑таки личный, Ван‑Вановый, напольный кондиционер – остальным приходится довольствоваться вентиляторами или охлаждаться в гостиной. Предпоследняя дорогая фиговина – пожилой ноутбук с 4:3 экраном. Почти не используется – тормозной. А вот смартфон свой Ван‑Ван любил и «юзал» регулярно для серфинга в интернете.

Кроме высокотехнологичного уголка, в комнате имелись обязательные для любой обители школьника атрибуты: кровать (самодельная, за исключением конечно же матраса, а вот одеяло в пододеяльнике сшито руками бабушки по отцовской линии), стол (тоже самодельный), пара стульев – второй нужен Ван Дэй, чтобы компостировать сыну мозги по вечерам на тему «да нафиг тебе тот город» – некоторое количество полок на стенах с учебниками, художественной литературой (мало, читать Ван‑Ван терпеть не может) и тетрадками, и большой шкаф в углу между окном, стоящим под ним столом и правой стеной. Покупной, но очень‑очень старый, красующийся потрескавшимся лаком. Под ногами – довольно приличный ковер с зачатками дизайнерской мысли: бледно‑бежевый, частично сочетающийся с мебелью и покрывающей стены краской.

Полагаю, комната Ван‑Вана стоит как все остальное имущество семейства вместе взятое, включая скот и урожай за пару лет, но за минусом прадедова мотоцикла – такой раритет можно очень качественно «толкнуть» с аукциона миллионов так за десять долларов минимум. Эта мысль не моя – оригинального жителя этого тела, у меня с настоящей исторической ценностью так сделать рука бы не поднялась.

Взгляд упал на висящий над окном кусок холста, на котором Ван‑Ван лично и очень старательно вывел свой личный девиз: «Даже кузнечик может стать пауком», и меня накрыли очень, очень, ОЧЕНЬ неприятные флешбеки школьных будней нескладного, обладающего не очень‑то приятным характером, аномально высокого для этих краев пацана. «Кузнечик, а правда, что если ты поднимешь что‑то тяжелое, твои руки сломаются?». «Кузнечик, тебя опять приехал встречать старпер на этой рухляди!». «Кузнечик, лови!..».

Потерев руками лицо, я избавился от ощущения на нем мокрой и грязной половой тряпки и встряхнулся. Не мое прошлое, не мои проблемы – школа для Ван‑Вана так или иначе закончилась, и максимум, что я собираюсь делать с местом моего вместилища в деревенской иерархии – отмахиваться и не связываться. Стукну китайчонка, а он раз – и помрет, а я проведу новую жизнь в тюрьме.

Экзамены – завтра, их результат – через пару недель, и дальше можно начать планировать нормально. Какие‑то знания в голове у меня есть – Ван‑Ван добросовестно зубрил до самого последнего момента – и, если я наберу необходимый для поступления хоть куда‑то минимум по общекитайским предметам, смогу применить пару козырей: теоретическую подготовку тренера и знание русского языка. Учитель физкультуры или переводчик – этого достаточно, чтобы не остаться в деревне с милой (без дураков, это просто я не китаец, а они по местным меркам, судя по памяти пацана, не хуже и не лучше других) семейкой Ванов.

Потерев живот и поморщившись – изжога не уходит, тошнота тоже, а вот голова почти уже не болит – я включил ноут. Вай‑фай в доме имеется – вон он, на шкаф присобачен рядом со входной дверью, потому что Ван‑Вану нравится «быть хозяином Интернета» – и, дождавшись загрузки и «коннекта», я полез было гуглить свои тренерские объявления, но споткнулся о Великий Китайский Файрволл. Так, Baidu, китайский поисковик…

По Красноярску вообще пусто. Где я был в июне 2014 года? Вроде Руслана Лобова в Польшу возил? Мысли в гудящей от напряжения голове хаотично метались и не давали сосредоточиться. Наконец‑то вспомнил, что в это время я был в Дании с 15‑летним Сергеем Новицким. Подросток разволновался и вылетел в самом начале. А я получил втык от начальства, что настоял на слабом кандидате. Главное, что все прекрасно понимали, выбора у меня особого и не было – больно важный у него папка. Но премии меня тогда лишили. Ладно, это уже давно в прошлом. Хотя в каком прошлом, если сейчас 2014 год на дворе?

В памяти всплыл стоящий у белой доски преподаватель уважаемый Ли Вайши. Огромная родинка‑бородавка на носу делали его предметом насмешек всей школы – «Квадратичные уравнения можно определить как полиномиальное уравнение второй степени, что подразумевает, что оно содержит минимум один член, который возводится в квадрат…»

Моя несчастная голова закружилась, и я прикрыл глаза. Продышавшись, я вбил в «байду» «Юниорские турниры Международной федерации тенниса на 2014 год».

Так, где здесь Дания? Вот она. Хммм… вот и Сергей Новицкий, а вот и тренер, то есть я – Иван. Ничего не понимаю. Как я могу находится в двух местах одновременно? Но если я там, то кто тогда я? Может это все‑таки сон?

Нервно почесав голову, я подошёл к пластиковому окну и распахнул его. Вдохнул полной грудью воздух. Под окном противно заорал петух, заскочил на увитый киви забор, и, косясь на меня, распушил хвост и стал важно прохаживаться перед курочками. На сливе висели начинающие синеть плоды, сбоку вились толстые стебли инжира.

Всё вокруг было таким настоящим, что я от страха зажмурился. Нет, двоих меня в одном мире существовать не может. Неужели китайский деревенский подросток получил память погибшего в будущем россиянина? Но как и, главное, зачем?

Усилием воли решив не уподобляться буддийскому монаху – «может я – бабочка, которой снится, что она – буддийский монах?» – я полез в большие новости, пытаясь найти отличия в самом мире.

Читал о России, потому что искать отличия в тех событиях, о которых не знаю, смысла нет. Ага, Крым – наш, президенты в мире те же, значит как минимум глобальный ход истории не изменился. Жаль, но не моя проблема – раньше занимался своими делами, и здесь продолжу так же. Надо будет высказаться после обретения спортивной славы – выскажусь, причем именно так, как порекомендует приставленный Партией куратор, потому что я себе не враг.

Новости спорта… Вот это помню – отныне российским спортсменам надлежит выступать на Олимпиаде без национального флага. Спорт – вне политики! Спорт объединяет людей по всему миру! Впрочем, мне‑то что? Вот я реально вне политики, просто жалко спортсменов, которых лицемерные твари из‑за бугра принялись щемить, и дальше эта тенденция только усилится. Спортсмен всю жизнь кладет на то, чтобы оказаться на заветной Олимпиаде, ему вообще ситуация в мире до одного места, а потом раз – и тебе нельзя. Обидно.

Дверь комнаты за моей спиной открылась, и чисто по звуку я определил, что прибыла бабушка Кинглинг. Вытащив меня из‑за компа, она порывисто меня обняла, сунула мне в рот кусочек обещанного яблочного торта – маленький, чисто подкрепить заботу, но не перебить аппетит – и гордо продемонстрировала вопиюще‑красные трусы:

– Наденешь завтра, они точно принесут тебе удачу!

Положив трусы на кровать, она пошуршала стареньким, выцветшим пакетом и вынула оттуда другие обновки:

– И майку красную купила, и носки – обязательно надень завтра под школьную форму. А это – шампунь в красной бутылке, дорогой, Joop называется, помойся им утром. Сейчас тебе много кушать нельзя… – оставив покупки на кровати, она взяла меня за руку и потащила в коридор. – …Поэтому только бульон из восьми петухов, со вчерашнего дня томится, – напомнила уже слышанное.

На кухню мы не пошли, а направились на улицу, в сад, где уже собралась вся семья. Упомянутые «младшей» близняшкой свинина и яблоки здесь нашлись, равно как и кастрюлька с бульоном. Конечно же рис, некоторое количество слив и груш, тарелка с огурцами и помидорами – нарезаны, подсолены, хочется очень, но доктор Шен не велел – и чайник. Стол – самодельный, из обшарпанных досок, а скатерть на него постелить пожалели. Не осуждаю – это впитавшее годы дождей, соусов и чайных капель убожество защищать нет смысла. А еще на его фоне весьма приличный наряд бабушки Кинглинг, подкрепленный горделивой осанкой, смотрится весьма контрастно.

Рассадка Ванов натолкнула на некоторые мысли: бабушка Кинглин (память напомнила, что вся деревня эту городскую и зазнавшуюся даму саркастично называет «Госпожой», а она этим самозабвенно гордится), позволяя сидеть во главе стола Ван Дэю – грустный такой, смотрит на меня очень обиженным взглядом – сама располагается по правую руку от него. По левую сижу я. На противоположном краю, под забором, сидит прадед, напротив него сейчас свободное место мамы‑Айминь (занята остатками приготовления стола), дальше – близняшки, а в самом темном месте, под сливой, располагается глухонемая бабушка Джи Жуй. Ни во что ее «Госпожа» не ставит, презирая всей душой.

Все, само собой, умыты и чисты – работа и инициированные Ван‑Ваном приключения на сегодня закончены, а значит можно спокойно покушать, обсуждая испорченную моим предшественником карму, собачась друг с дружкой – так предположили воспоминания и эмоции Ван‑Вана во мне, а «я‑настоящий» в течение следующих двух часов получил возможность в этом убедиться:

– И зачем портить карму славного рода Ванов из‑за каких‑то экзаменов? – высказался китайский папа Ван Дэи, для солидности закатав рукава клетчатой рубахи до середины запястий. – В свое время я получил высшее образование, но оно совсем не помогает мне заниматься любимым делом.

– Это потому что ты учился не на агронома, а на экономиста! – приложила его мама‑Айминь. – И о чем ты только думал?

– Я думала за него! – ткнула в сторону невестки палочками бабушка Кинглинг. – У него были отличные способности, и только его тупость не позволила нашей семье вернуться в город из этой вонючей дыры! Ничего, – повернувшись ко мне, «Госпожа» тепло улыбнулась. – Надежда еще есть. Постарайся завтра как следует, малыш – от тебя зависит будущее всех нас!

Так и запишем – о педагогике семейство Ван не знает вообще ничего, потому что продолжают давить со всех сторон на прямо вот несколько часов назад попытавшегося покончить с собой подростка.

– Мама, мы с Донгмэи набрали первые сто просмотров под нашим видео! – похвасталась Дзинь.

– Хватит тратить время впустую! – отмахнулась от нее Айминь. – Лучше бы помогали бабушке полоть грядки! «Сто», ха! – презрительно фыркнула.

Дзинь насупилась и решила сосредоточиться на свининке, а Донгмэи обиженно буркнула:

– Будь у нас нормальный смартфон с нормальной камерой, мы бы уже начали зарабатывать на наших видео!

– Вот оно – вредное влияние города, принесенное в эти благодатные края Сетью, – важно заявил «китайский папа».

– Верно! – поддержала его «Госпожа». – Я в ваши годы думала о том, как найти себе хорошего мужа, а вы вертите задами на потеху похотливым старикам и ждете, что мы всё сделаем за вас!

Сидим, пьем очень крутой, непривычно для меня жирный, но вкусный бульончик, смотрим на то, как бабушка Джи кормит апатично пялящегося на закатывающееся за дома солнышко прадеда – так делал Ван‑Ван, и я не против повторять за ним, зрелище‑то умиротворяющее.

– «Сдай экзамены, малыш, и не смей больше портить карму», – обратив на меня внимание и временно отложив палочки, лишила меня отдушины глухонемая бабушка.

– «Сдам», – вяло ответил я жестом и принялся смотреть на сливу, слушая как бабушка Кинглинг вымещает стресс на невестке.

– Только подумать – в такой важный момент не уследить за единственным наследником! Бедный малыш прямо в доме, за кухонным столом выпивает бутылку удобрений, а никому и дела нет! Что случится в следующий раз, когда я ненадолго отлучусь в город? Пожар? Наводнение? Мой нерадивый сынок опять поругается с уважаемым старостой Бянем, и нам придется переехать в сарай?!

– Семья для меня дороже всего, – вяло попытался оправдаться папа‑Дэи.

– Поэтому ты позволил себе, пригодному только растить чеснок тупице, попытаться составить конкуренцию на выборах старосты целому племяннику члена Партии, а потом последним поздравил его с назначением?! – поведала трагическую историю «уплотнения» семейства Ван в один дом бабушка.

Амбиции‑то у бати есть, и я бы на его месте возможно поступил бы так же. Не могу винить, блат штука неприятная, и теперь мне Ван Дэи даже жаль: хотел как лучше, а получилось как всегда, причем я совершенно уверен, что Ван Дэи бы справился с обязанностями старосты лучше «племянничка». А нет, это остатки Ван‑Вана мне нашептывают, а сам я выводов сделать не успел и делать на самом деле не хочу – зачем оно мне?

Дамы сплотились вокруг «Госпожи» и принялись засыпать главу семьи (номинального) упреками. Прилетело не только за «уплотнение» – вспомнили и отсутствующий септик, и недостаточно качественно прибитую, третью снизу доску на задней стене бани, и общую скудность семейного бюджета, и неаккуратность во время хозработ – ты испачкался, а вдруг ставшая «бедняжкой» Айминь стирай!

Сунув в рот четыре куска свинины подряд, Ван Дэи отложил палочки и вышел из‑за стола, изобразив на лице глубочайший пофигизм и направившись в сторону огорода – память Ван‑Вана подсказала, что там, под навесом, стоит небольшой трактор, который верой и правдой служит нам седьмой год. Частично в кредит покупали, и потом пережили три тяжелых года – тогда все ресурсы семьи были брошены на скорейшее избавление от долга. Трактор для нас жизненно необходим, поэтому Ван Дэи каждый вечер в нем ковыряется – не столько для профилактики поломок, сколько для души.

Проводив взглядами китайского папу, милые дамы семейства Ван перевели взгляды на меня. В один глоток допив бульон, я поставил пиалку на стол и начал вставать:

– Спасибо за вкусный бульон, бабушка. Он наполнил меня силами и уверенностью в том, что я точно сдам завтрашний экзамен как никто в нашей деревне, но нужно хорошо выспаться.

– «Трус»! – с ехидной рожицей продемонстрировала знание языка глухонемых Донгмэи.

– Хо‑хо, «как никто в деревне»! – раздался из‑за забора ехидный старушечий голос. – Да ты точно будешь последним во всем Сычуане!

Ваны проигнорировали комментарий мимопроходящей соседки, а я про себя чертыхнулся – вот она, деревня: все на виду, все всё знают и не стесняются подглядывать и подслушивать.

И тут бы проявить уже родне хоть немного здравомыслия типа «правильный настрой, иди и будь уже хорошим яичком», параллельно всю ночь тихонько заглядывая к не добившему себя подростку – чтобы не закончил начатое – но…

– Самоуверенность твоего отца привела нас на самое дно, ни за что не смей повторять его ошибок! – высказалась бабушка‑Кинглинг.

– Я еще не все сказала, сядь и выпей с нами чаю, как положено достойному сыну! – приказала мама‑Айминь.

– Ты совсем не ценишь всего, что мы для тебя делаем, – влезла Дзинь с очевидно «подрезанной» у старших дам фразой и интонацией.

– Я надеялась попользоваться твоими сокровищами, но ты не сдох, – на свою беду поделилась разочарованием Донгмэи.

– Донгмэи, что ты такое говоришь! – моментально вспомнила о своей любви к единственному внуку Кинглинг.

– Неужели какие‑то железки тебе дороже родного брата?! – подключилась Айминь. – Я воспитывала тебя совсем не такой!

Пока дамы были заняты, я тихонько улизнул из‑за стола и быстрым шагом, готовясь делать вид, что не слышу окриков – их, к счастью, не последовало – прошел через сад, споткнувшись о невесть откуда нарисовавшегося черного кота – не наш, просто в деревне их как грязи – прихожую, большую комнату, коридор и оказался в своей комнате. Голова затрещала с новой силой, руки неожиданно для меня самого начали трястись, зубы сжимались от кипящих в душе эмоций. Здесь я жить точно не буду – даже если придется шить кроссовки в подвале дядюшки Ляо за миску риса в день и спальное место рядом со швейной машинкой, я не задумываясь выберу именно этот вариант. Такой дружелюбной атмосферы я точно не выдержу, и в какой‑то момент эти длинные пальцы как следует сожмут чью‑нибудь загорелую шею, а я проведу остаток своих новых дней в тюрьме. Взгляд упал на лежащий на столе смартфон. Или может попытаться что‑то исправить?

Поморщившись – отвык от подросткового гормонального фона, а здесь еще и чужие для меня реакции и мысли так и норовят в голову залезть – я перевел взгляд на книжную полку. Расставлять приоритеты правильно – это привилегия взрослых людей, поэтому лучше я хотя бы немного полистаю методические пособия для подготовки к экзамену: в моей ситуации каждый балл станет ступенькой, позволяющей избежать подпольного производства «палёных» кроссовок и карьеры фермера – ни того ни другого я не хочу.

Глава 4

К трем часам ночи я успел восемь раз заверить «Госпожу», что корпеть над учебниками в последнюю ночь перед экзаменом это нормально, дважды вежливо послать китайского папу заниматься своими делами, пятикратно успокоить китайскую маму тем, что отныне стану беречь карму как следует и дважды прожестикулировать бабушке Джу «да сдам я экзамен». Параллельно я смог понять, что Ван‑Ван‑то в целом пацан способный, и хотя бы на «троечку» общекитайские предметы сдать я смогу. Да, на университет не хватит, но тут же как бы социализм, а значит хотя бы местечко в ПТУ и рабочая профессия мне обеспечены. Решив, все что не так уж и плохо, я с чистой совестью лег спать, время от времени просыпаясь от изжоги и шорохов двери – родня проверяет, чем это я тут занимаюсь.

Ранний подъем последствий почти не принес – молодой организм продолжал «гореть» изнутри, но недосып перенес стоически.

– Малыш, не забудь помыться красным шампунем! – появилась в моей комнате одновременно со звоном будильника в смартфоне бабушка Кинглинг. – И вытрись этим! – оставила мне красное полотенце и свалила.

Удачи много не бывает, но лучше все‑таки надеяться на самого себя. Прихватив шампунь, красные трусы, красную футболку и красное полотенце, я вышел в коридор. Дом Ванов кипел жизнью – даже близняшек разбудили, чтобы те тоже проводили меня в такой важный день – пах вчерашним куриным бульоном, а в большой комнате, над телеком, повесили кусок ватмана с красными буквами: «Желаем хорошо сдать экзамены, наш любимый малыш!».

– Давай быстрее, – раздался со стороны кухни голос китайского папы. – Через сорок минут нам нужно выезжать! И почему ты не разбудила его раньше? Вдруг мы опоздаем? – вопросы прозвучали тише, а ответила на них «Госпожа».

– Если не будешь ползти как черепаха, успеете. Малышу нужно было набраться сил перед таким важным днем – сегодня от него зависит судьба всей нашей семьи, которая из‑за тебя пала на самое дно!

Милое семейство Ван с самого утра полно сил и желания сворачивать друг дружке кровь – разве это не здорово? Поморщившись, я ускорил шаг. Ну и духота в этакую рань! После прохладного благодаря кондиционерам дома аж дыхание перехватывает, а влажность такая, что и без всякого душа, просто за время пути в город, я вымокну до нитки.

Теплая роса – впервые с таким сталкиваюсь – приятно смочила ноги и заставила серые резиновые шлёпки блестеть. В душе, на полочке, нашлись новая зубная щетка и тюбик зубной пасты. Красного цвета конечно же. Меня начало трясти – не от теплой воды из лейки душа, и не от Ванов с их любовью к приманиванию удачи, а от предстоящих экзаменов. Давно забытое, но вполне «моё» ощущение. Успокойтесь, гормоны, я нормальный взрослый мужик, и такой ерундой нервы себе жечь не хочу.

Намыливая волосы, поймал себя на том, что ногти как‑то слишком сильно царапают голову. Какая там нафиг «ерунда»?! Это же полноценное китайское ЕГЭ, и от него в моем случае зависит вообще вся дальнейшая жизнь! Ваны слишком бедные, чтобы позволить себе инвестировать в единственного сына дальше. Гаокао показывает не только знания наследника чесночных полей и трактора, но и его перспективы: сдам плохо, и все махнут рукой, переключившись на близняшек – с ними‑то пока не все ясно, а Ван‑Ван будет признан пригодным лишь к садовым работам.

Глубокие вдохи и выдохи заставили закашляться – мыльной воды нечаянно нахлебался. О, красная мочалка – может хоть ты мне поможешь не трястись? Как всегда, как и везде – помочь не может никто и ничто, всё сам. В голове всплыли обрывки слышанного про Китай в прошлой жизни – в какой‑то момент из каждого утюга полезло, вслед за крутым витком политической ситуации. Социал‑дарвинизм, мол. Китаец без выгоды для себя ничего не делает, мол. А где иначе? У нас? К черту – люди везде плюс‑минус одинаковые. Вот Ваны меня вчера весь вечер удивляли, а сегодня добавили, но удивляться тут нечему. Да, мне повезло, и я родился в нормальной, любящей семье, где было принято поддерживать и беречь друг дружку, но таких как Ваны разве не было? Да у меня каждый второй знакомый с такой пачкой детских травм в голове ходил, что оторопь брала – как он вообще выжить умудрился?

Отстраненные рассуждения помогли, и к окончанию процедур я был почти спокоен. Сдам я эти экзамены, а даже если облажаюсь, смысла переживать все равно нет, потому что ничего уже не исправишь. Сегодня – седьмое, второй раунд – завтра, восьмого. Результаты придут двадцать пятого, а значит после экзаменов у меня будет «зазор» почти в три недели. За это время нужно постараться вжиться в Ван‑Вана – процесс идет, как минимум с координацией движений проблем уже не возникает – изучить в меру сил специфику жизни в Китае и постараться не передушить такую хорошую семью. К моменту получения результатов экзамена я должен выбрать универ и профессию – это будет план «а». В качестве плана «Б» нужно выбрать ПТУ и опять же профессию. План «в» – побег из дома в город на подпольную фабрику кроссовок. План «г» оставляем на случай, если из города меня выгонят нафиг уважаемые чиновники и полицейские: без прописки нефиг делать, вали расти чеснок. Подробно этот план продумывать не хочу – слишком от него веет безысходностью.

Закрыв кран, я принялся вытираться красным полотенцем. Прописка, блин! Мне бы в прошлой жизни и в голову не пришла такая нелепость – любой житель России мог спокойно перемещаться из одной ее точки в другую, устраиваться там на работу и даже прикрепляться к поликлинике. Да, формально нужна была регистрация по месту нового жительства, но именно что «формально» – настолько пофигу на нее всем было. Здесь совсем не так – добрая социалистическая китайская власть выставила очень крепкий барьер на пути стремящихся к лучшей жизни крестьян.

Прописаться в городе можно несколькими способами. Самый простой, пригодный в основном для девочек (да знаю я, что мир несправедлив, успокойся уже, Ван‑Ван!), это «сочетаться» с городским жителем. Второй – получить образование и устроиться на работу в городе. Третий – для так сказать «свободных художников»: зарабатывать больше определенной суммы. Вот «мои» сестренки, например, если у них попрёт интернет‑карьера, смогут эту возможность использовать. Еще крайне желательно не иметь в биографии сильных косяков типа судимости.

Без прописки не берут на городскую бюджетную работу. Без нее нельзя легально купить квартиру. Без нее закрыт доступ в поликлиники, библиотеки и даже спортивные залы – в том числе коммерческие. Без нее нельзя открыть счет в банке – только в сельских филиалах. Без прописки у родителей ребенок не может поступить в городскую школу и даже детский сад. Огромное, вызывающее у меня настоящую оторопь поражение в правах! Что ж, понять Партию можно – китайцев очень много, а крупные города перенаселены. Несправедливо, но рационально.

Усиливается такой интересный барьер тем, что в деревнях хуже школы – нормальные учителя предпочтут работать в городах, если им не нравится копаться на приусадебном участке и наслаждаться сельскими пасторалями. Нет кружков, нет секций, а главное – нет репетиторов и денег на оплату их услуг. Ван‑Ван помнил грустную статистику прошлых лет: деревенская молодежь, за прискорбно редким исключением в виде очень одаренных самородков, Гаокао – собственно китайский ЕГЭ – сдает как правило не очень.

Вздохнув, я надел красные трусы и красную майку. Тяжелее всего мне даются «подвешенные состояния». Нельзя спланировать нормально, нельзя подготовиться, и время от этого тянется в три раза медленнее, а на душе скребутся кошки. Неопределенность хуже работы на чесночном поле или в грязном подвале, потому что не знаешь, что будет дальше.

Вытянув руки перед собой, я сжал длинные пальцы и вздохнул. Жаль, что Ван‑Ван уже почти взрослый – с такой антропометрией я мог бы попытаться поиграть в теннис сам второй раз за две жизни, и, вполне возможно, достиг бы успехов – сколько вообще в Китае «тир‑1» теннисистов? По пальцем одной руки пересчитать можно.

Застарелая боль в душе неприятно пошевелилась, и я прогнал лишние мысли из головы. Про экзамены и выживание в непростых условиях дома Ванов думать надо, а не о давным‑давно утраченном.

* * *

Ван Дэи ради такого важного дня нарядился в старенький костюм, и на блестящем в солнечных лучах мотоцикле смотрелся неплохо. Нарядившаяся в красное, украшенное золотыми цветами платье бабушка Кинглинг смотрелась комично, потому что сидела в коляске. Одетый в красные трусы, красную майку, красные носки и школьную форму поверх всего этого я – комсомольский значок с красным флагом поверх золота отчего‑то порадовал и немного успокоил – разместился за спиной китайского папы, и бабушка всю дорогу не отрывала от меня строгого взгляда. Да не упаду я, отстань!

По мере приближения к городу трафика на дорогах становилось больше, улучшалось качество дорог и количество машин европейских и японских производителей.

– Правда интересно, что никто даже не догадывается, что эта рухлядь, – посмотрев на меня с улыбкой, Ван Дэи с хорошо считываемой завистью в голосе похлопал ладонью по бензобаку. – Стоит больше, чем все эти «БМВ» и «Мерседесы»?

Точно продать попытается после смерти прадеда, чтобы купить то самое «БМВ» или «Мерседес». Понимаю и не осуждаю, но категорически против – такую технику продавать можно только на грани голодной смерти. Да, вчерашний ужин, согласно памяти Ван‑Вана, однозначно «праздничный», и даже курица на столе семейства появляется не чаще раза в неделю, но мы же ни разу не голодаем.

– Очень интересно! – улыбнулся я китайскому папе в ответ.

Ван‑Ван бы на моем месте ограничился угрюмым «ага», и поэтому номинальный глава семьи моей вполне искренней реакции удивился.

– Следи за дорогой! – шлепнула бабушка Ван Дэя по коленке.

На фонарях, рекламных щитах – интересно, рекламным агентствам Партия платит за это, или просто выбора нет? – и некоторых домах висели агитационные материалы о важности качественной сдачи экзаменов молодежью провинции Сычуань. Удивило обилие «легкой» техники: мопедов и мотоциклов на дороге было гораздо больше, чем машин. Климат подходящий – можно кататься весь сезон.

Социальное расслоение вносило свою лепту в организацию движения: пешеход здесь вообще не человек, и на оснащенных пешеходными переходами перекрестках никто не обращал на разметку внимания: светофор разрешил ехать, значит едем, а пешеход пусть уворачивается – ему от столкновения всяко больше урона будет. Влияла статусность транспорта и на собственно движение: когда мы ехали по шоссе, отец и другие водители отреагировали на звук клаксона позади нас, приняв вправо и пропустив шикарный лимузин, который клаксоном себе путь и расчищал. Точно так же пришлось пропустить «Феррари», «Ламборгини» и прочие относящиеся к категории «люкс» машины. Члены Партии едут, надо полагать, преданные сторонники коммунистических идей.

– Сейчас сдашь экзамены, потом переночуем в квартире Джи – они сейчас отдыхают на Хайнане, поэтому мы будем совсем одни… – принялся озвучивать планы заскучавший отец.

Так вот для кого в коляске лежат мешочек чеснока, копченый свиной окорок и некоторое количество «закаточек» – для городских родственников по линии глухонемой бабушки. Очень дальних – глава семьи там внук троюродного брата бабушки Жуй, и Ван‑Ван за всю жизнь их даже ни разу не видел.

– …Ну а завтра, когда закончишь с Гаокао, сразу же вернемся домой – полагаю, Айминь с девочками оставят нам с тобой не больше двух гектаров…

СКОЛЬКО?!!

Чужая память явила качающие в свете закатных лучей заросли чеснока – соцветия им давать нельзя, вот их нам обрывать и придется, с самого возвращения и до поздней ночи. Крестьянский труд ужасен, и неважно, в Китае деревня или в России – вкалывать все равно приходится от души, от рассвета до заката.

Окраины города Гуанъань – ближайшего к нам крупного города провинции Сычуань – встретили нас стройками. Развивается Китай, сейчас чуть ли не на пике своего экономического развития. Вдали, где‑то в стороне центра, над городом возвышались многоэтажные «стекляшки». Аккуратные, чистенькие многоэтажки утопали в зелени, всюду мелькала и шумела реклама. А еще всюду, куда не кинь взгляд, находились люди: куда‑то торопились по тротуарам, уворачиваясь от решивших проехаться там, где не положено – или здесь можно? – мопедов, заходили и выходили из кафе и магазинов, покупали мелочевку у многочисленных лавочников – некоторые покупали золотого цвета бумаги, тут же сжигая их в ведрах: память подсказала, что это такой вид «денежного перевода» умершим родственникам и друзьям на тот свет.

В какой‑то момент бабушка Кинглинг достала из коляски флажок на шесте и велела мне его держать над головой. Я такой не один – едущие и идущие на экзамен школьники оснащены таким же, и социальное расслоение в своей дорожной части изменилось: теперь приоритет отдавался экзаменуемым и поддерживался мотоциклистами‑полицейскими. Китайский папа и бабушка горделиво приосанились, а я удивлялся уровню организации мероприятия и отношению к нему местных: вон там, на газоне, родители какого‑то школьника устроились в палатках. Ночевали здесь что ли?

Совсем не удивляли рожи ровесников: бледные, украшенные густыми тенями под глазами (девочки постарались это скрыть пудрами и тональным кремом). Некоторые откровенно плакали, другие не стеснялись блевать – вон тот толстый паренек для этого использует сумочку сидящей за рулем мопеда матери. Ты держись, малой, на Гаокао жизнь не заканчивается.

Наш путь закончился у исполинского образовательного центра. Места на переполненной парковке для нас не нашлось, поэтому мотоцикл и отца пришлось оставить около торгового центра в квартале от места проведения экзамена. Ван Дэи неискренне пожелал мне удачи, переместился в коляску и, судя по прикрытым запястьем глазам, собрался подремать.

– Не слушай этого дурня, милый малыш, – бабушка Кинглинг взяла меня за руку и повела по тротуару, вызвав прилив идущего из памяти подростка стыда. – Ты – самый умный, самый красивый и самый старательный из всех Ванов. Куда несешься?! – рявкнула на не вовремя вырулившего из‑за угла доставщика пиццы.

Тот проигнорировал нас так же, как и других пешеходов – привычное дело, видимо. Народу вокруг были тьмы и тьмы – от комсомольских значков поверх школьной формы рябило в глазах, голова моментально начала уставать от обрывков разговоров, шагов, ора клаксонов и двигателей. Девушки и дамы по большей части были закутаны в подобия хиджабов – порой весьма стильных – а над головами людей цеплялись друг о дружку многочисленные зонтики. Быть бледным у азиатов считается красивым, вот и прячутся.

– Попей, милый, – бабушка вынула из сумочки красную бутылку с красным чаем.

Я послушно попил.

– Твой кретин‑отец не оправдал наших ожиданий. Мы сделали для тебя все, что могли – таких вещей как у тебя нет ни у кого в деревне, – принялась напоминать о моральном долге Ван‑Вана. – Жертвуя комфортом и выделяя тебе лучшие куски, мы все надеемся на то, что ты хорошо сдашь экзамены, получишь хорошее образование и добьешься в этой жизни успеха. Все мы надеемся на тебя, наш добрый малыш. Мы верим, что когда‑нибудь ты приедешь в родную деревню на дорогой машине, полной великолепных подарков. С нетерпением жду возможности посмотреть на лица этих противных соседей…

Забавно, но идущие рядом с нами родители и бабушки накачивали своих отпрысков примерно тем же самым. Немного поразмыслив, я решил не расстраиваться такому отношению и не осуждать китайцев: просто то, что очень многие семьи в России выговаривали своим детям намеками или надеялись на то, что все это само собой подразумевается, здесь говорят прямо в лицо. Неприятно, но приятная правда вообще штука в этом мире редкая.

Глава 5

К комсомольским вожакам Ван‑Ван относился так, как и положено деревенскому пареньку, прекрасно видящему специфичность построенной Партией системы – как к лицемерным ублюдкам, которые почему‑то считают себя лучше других. Я не согласен: просто такой у студенческого возраста ребят, толкнувшим собравшимся в аудитории нам напутственную речь вариант карьерной лестницы, и флаг им в руки. Мир он вообще не справедлив, но если не уподобляться камню из известной поговорки, можно устроиться вполне неплохо. Один раз у меня получилось, значит получится и второй, пусть и ценой многих лишений длиной в несколько лет и набитых неправильными решениями шишек.

Школьников на Гаокао собралось много – считать я и не пытался, но образовательный центр размером с неплохой такой стадион был полон битком, и через фойе пришлось медленно брести, ловя болезненные толчки локтями и раздавая такие же. Навскидку – с десяток тысяч школьников собралось. Всех пропустили через рамки металлодетекторов, всех проверили по фотографиям, регистрационным номерам и китайский бог знает по чему еще.

Аудитория, куда каждого экзаменуемого провожал помощник, была огромной – да сюда пяток международных авиалайнеров загнать можно! – поэтому в ней царило гулкое эхо. Жужжащие кондиционеры заставляли ёжиться – промок на влажной жаре снаружи, но помимо озноба никаких неприятных ощущений, к моему удивлению, не было: такое чувство, словно влага из воздуха оседала на мне, разбавляя пот и не давая вонять и чесаться.

Аудитория была щедро заставлена столами. Считать не стал, но минимум полтысячи учеников здесь наберется. Столы были оснащены табличками с номерами, а во время очередной регистрации – случилась на входе – нас отправлял в нужном направлении строгий тощий китаец в очках и костюме. Преподаватель из другой школы – их здесь очень много, и все «чужие», чтобы избежать жульничества.

Вот к городским учителям Ван‑Ван относился интереснее: искренне уважал, немного завидовал статусу и едва ощутимо обижался, словно спрашивая «а чего это вы такие классные не снизошли до работы в моей деревенской школе?». Тело на автоматизме отвешивало положенные поклоны, лицо на чистых рефлексах принимало должное почтительное выражение, и проблем у меня не возникло – веду себя как все.

Мое место оказалось в конце первой трети от начала аудитории, в середине. Справа нашлось знакомое лицо – односельчанин и одноклассник Ван‑Вана Лю Гуан. Мой предшественник во многом именно ему обязан обилием шуток про «кузнечика», некоторыми тумаками и очень маленьким местом в школьной иерархии. Сложен Лю Гуан очень так по‑деревенски: невысокий, но широкий и с вот‑такенными кулаками. Сквозь пухлые щеки проступал жизнерадостный румянец, но в целом вид у «врага Ван‑Вана № 1» был тот еще: руки трясутся, глаза – красные от недосыпа, и он даже не обратил внимания на любимую жертву. Все равны перед Гаокао!

Слева сидела девчонка. Страшненькая, с десятком лишних килограммов там, где девочкам их иметь обычно не хочется, в черных толстых очках, и тоже нервничает. Удачи тебе – пусть и с «врожденными привилегиями», тебе придется попахать, чтобы преуспеть: на такую невесту реально качественный жених клюнет только при великом везении. Соседи спереди и сзади являли собой ничем непримечательных китайских школьников, и я счел такое «добрососедство» приемлемым. Если уродец справа будет надоедать, просто нажалуюсь учителю – с Гаокао нарушителей дисциплины выгоняют без жалости, и это становится очень большим пятном на репутации.

Проходы между столами будут патрулировать учителя и комсомольские вожаки. Первый экзамен – китайский язык – начался ровно в девять утра, аккурат под конец напутственного слова высказавшегося вслед за комсомольскими вожаками старенького, согбенного, окрашенного в черный цвет – седина это слабость типа? – старичка. Важный человек, видимо.

Окинув взглядом листы с вопросами, я успокоился полностью. Китайский язык Ван‑Ван знал неплохо, и я был уверен в ответах на три четверти вопросов. Рудименты подростка уверены были меньше, но это ерунда. Взяв карандашик, я взялся за дело. А прилежность и усидчивость‑то у пацана натренированы: словно погрузившись в поток, я сам не заметил, как прошло полчаса. Сменив листочек, я бросил взгляд на Лю Гуана. Дела у него были плохи – едва одолел первую половину листа, и теперь злобно на меня таращится. На здоровье.

В какой‑то момент я наткнулся на творческое задание, тема которого вызвала почти умиление – «Влияние Партии на нашу жизнь». Знание цитатника Мао сильно пригодилось, но злоупотреблять я им не стал – времена в Китае специфические, и при всем декларируемом уважении к Кормчему, нужно радоваться нынешним, более свободным и сытным временам.

В финальной части листок предложил мне написать сочинение, начинающееся с фразы «Старик сидел в кресле. Он хлопнул ладонью…». Я, само собой, написал почти свою – с поправкой на возраст – историю о сожалениях старого теннисиста, который из‑за травмы не смог играть, но вырастил многих достойных спортсменов в качестве тренера. Китайцам должно понравиться.

Сочинение далось на удивление легко, но заставило погрузиться в собственные, отболевшие – отболевшие, я сказал! – сожаления глубже, чем мне бы хотелось. Вытянув длинную руку Ван‑Вана, я мысленно вложил в нее ракетку и плавно, чтобы не вызвать подозрений патрулирующих проходы наблюдателей, проделал пару стандартных атак. Может все‑таки попробовать? Нет, поздно – только для удовольствия, когда появятся лишние деньги и свободное время. Не отвлекаемся.

В одиннадцать часов к соседке слева подошел «надзиратель» и потребовал очки, которые она безропотно отдала. Он поводил вокруг очков противно пищащим прибором, положил в коробку и унес. Остаток экзаменов бедная девушка буквально водила носом по бумаге, силясь разглядеть написанное. Так сразу и не поймешь – бардак это (почему сразу не отобрали?) или злоупотребление полномочиями (если бы в очках нашелся микронаушник, мою соседку бы выгнали с позором). Еще раз – удачи тебе!

В половину двенадцатого нам велели отложить карандаши и покинуть аудиторию – всё, первый этап Гаокао закончился. Лю Гуан попытался как бы невзначай толкнуть меня плечом, но готовый к этому я спокойно увернулся, не став утруждать себя подножками и ответками – нафиг, настучит учителям, подкрепив это слезами, а те и разбираться не станут: им же плевать, проще выгнать меня в деревню от греха подальше. Настолько «плевать», что даже тихую просьбу девчушки‑соседки вернуть ей очки даже не обратили внимания.

В коридоре, в числе прочих взрослых, меня встретила бабушка Кинглинг, задавшая единственный возможный в этом месте и моменте вопрос:

– Ну как?

– Уверен в трех четвертях ответов, – честно ответил я. – Успел ответить и на остальные. Два – наугад, но надеюсь, что твои подарки принесут мне удачу.

Конкретика бабушку удивила – Ван‑Ван бы отмахнулся и выдавил что‑то вроде «нормально» – и от этого она даже не стала меня ругать за финальную четверть и «наугад».

– Идем, тебе нужно как следует покушать перед математикой, малыш, – взяв меня за руку, бабушка потащила меня через толпу. – Три четверти – это хороший результат, – выдала моральный «пряник». – Твой отец в свое время за язык и математику набрал жалкие 110 баллов, за иностранный – только 18, а за науку – 80, и ему пришлось пересдавать экзамен. Но даже на пересдаче он набрал меньше четырех сотен баллов, и ему пришлось довольствоваться экономическим отделением третьесортного аграрного университета…

– Тупица! – раздался слева‑сзади наполненный презрением женский возглас.

– У Лю Дэйю отвратительный характер, – обернувшись вместе со мной и увидев, как «травителю» Ван‑Вана отвесила подзатыльник тщедушная маленькая женщина с неприятно‑кислым лицом и длинным крючковатым носом, прокомментировала бабушка. – Как и у всего их горе‑семейства. Ты ведь держишься от противного Лю Гуана подальше, как я тебе и велела? – строго посмотрела на меня.

– Судьба посадила его справа от меня, и я от души порадовался тому, что этот дурак не справился и с половиной заданий, – не без влияния остатков Ван‑Вана во мне ухмыльнулся я.

Изящно прикрыв рот ладошкой, «Госпожа» мелодично рассмеялась, и я невольно залюбовался – в деревенских декорациях и во время бытовых ссор с домочадцами манеры бабушки Кинглинг воспринимались чужеродными, но здесь и сейчас я словно увидел ту, кем она когда‑то была и до сих пор пытается быть: интеллигентной китаянкой из в доску городской семьи. Это в общем‑то очевидное со старта понимание что‑то изменило в моем к ней отношении. Изменило в лучшую сторону, переведя «стрелку» из глубокого, приобретенного от Ван‑Вана и усиленного собственными первыми впечатлениями «минуса» куда‑то в положение «нейтральное».

* * *

Чего у Партии и их подчиненных из местного министерства образования не отнять, так это организаторских способностей. Пока мы сдавали китайский язык, на улице и других временно освобожденных от движения площадях перед образовательным центром успели выставить туристические пластиковые столики – с зонтами! – и стульчиками, чтобы экзаменуемые и их сопровождающие могли с комфортом пообедать. Не плошали и торговцы – лотков, тележек и прочего здесь собралось немерено, и душный и влажный воздух от этого наполнился запахами выпечки, специй и прочего. Дела у торговцев шли неплохо – если деньги есть, зачем тащить с собой контейнеры и баночки, как это сделали мы?

Мне, впрочем, домашняя еда почти всегда – за исключением пары лет в поздне‑подростковом возрасте – нравилась больше всяческих фастфудов, включая и вполне «скрепные» пирожки, поэтому смоченным соевым соусом вареным рисом с вареными куриными «запчастями» – бульон с утра был выпит, пришлось вот так – и свежими овощами с семейного огорода я насладился от всей души, с удовольствием запив это зеленым чаем из термоса под парную булочку.

Бабушка продолжала предаваться воспоминаниям о том, кто как и когда на ее памяти сдавал экзамены, а меня больше интересовала развернувшаяся справа от меня сценка – девушка‑«соседка» с рыданиями рассказывала своей неприязненно взирающей на дочь высоченной и худющей, дорого одетой и весьма красивой матери о том, как у нее отобрали очки, не забывая, впрочем, клянчить между всхлипами купить булку с джемом у ближайшего торговца и закидывать в себя палочками «пустой» рис из контейнера.

– Посмотри на себя, жирная свинья! – принялась орать на «соседку» мать. – В такой важный день, когда под угрозой твое будущее и твоя карьера, тебя больше всего интересует жратва! Такой корове как ты ни за что не найти такого хорошего мужа, как наш любимый глава семьи, поэтому в кои‑то веки выключи свою алчную утробу и включи голову – мы дорого заплатили репетиторам, чтобы в ней хоть что‑то появилось! А теперь из‑за твоей подозрительной, прыщавой лошадиной рожи мне придется раскошелиться на линзы! Благодари мою предусмотрительность – я как чувствовала, что рецепты стекляшек для твоих никчемных свинячьих глаз лучше взять с собой!

С шумом отодвинув складной стул – а он ведь легкий, и как умудрилась? – ярая сторонница китайской педагогики с высоко поднятым подбородком и нервно поправляемым ремешком сумочки на плече направилась через дорогу – к торговому центру, где, надо полагать, имеется закуток оптики.

Пошмыгав носом и покончив с рисом, бедная жертва китайского воспитания достала из кармана розовый кошелечек с кошачьей мордочкой – лично вышивала, судя по старательным, но не до конца правильным линиям – и пошла утешаться булочкой с джемом. Очень девчушку жаль, но опять же – хоть слово лжи ее мать сказала? Тем не менее, начинаю немного завидовать глухонемой бабушке Джи – та хотя бы в мире тишины живет.

– Не повезло этой женщине с дочерью, – проследив мой взгляд, вздохнула бабушка Кинглинг.

Я невольно хохотнул – как по мне, тут «не повезло» как раз «соседке» – да, мать просто режет правду‑матку, но может стоило немного постараться с воспитанием дочери и посадить ее на диету до того, как сформировался круг «я толстая – у меня стресс – я заедаю стресс – я толстая…»? Тут к психиатру толковому ребенка вести нужно, причем вместе с собой, а не орать на всю улицу, расписываясь в своем педагогическом провале.

В два часа нас начали запускать обратно в образовательный центр. «Соседка» к этому времени успела получить линзы, но выглядела еще менее уверенной, чем раньше – спрятать часть некрасивого лица теперь не выйдет. Крики матери ей, полагаю, до одного места – если на нее так орут прилюдно, на улице, значит уже давно привыкла. «Враг Ван‑Вана № 1», Лю Гуан, тоже попался на глаза – пытаясь выглядеть спокойным и независимым, он прошел сквозь арку металлодетектора с руками в карманах, и огреб за это моральных люлей от охранника, комсомольского вожака‑наблюдателя, парочке обрадовавшихся шансу проявить бдительность учителей и собственной матери – последняя сразу же начала плакать, извиняться, кланяться и отвешивать нерадивому отпрыску звонкие подзатыльники. К немалому удовольствию окружающих конечно же – такое интересное и бесплатное шоу не каждый день увидишь!

Аудитория – та же, но места за столами перераспределили, отчего последить за делами «соседки» и Лю Гуана я больше не смог. Теперь я оказался спереди, на крайнем от окна ряду, а весь экзамен рядом со мной простоял персональный наблюдатель. Спрашивать «почему так» я не стал – как минимум не ответят, как максимум – наорут или вообще выгонят, поэтому пришлось довольствоваться предположением: во время написания сочинения я немного помахал воображаемой «ракеткой» и вызвал этим достаточные для пристального за мной присмотра подозрения. Не мешает и ладно.

На столе нашлись пара новеньких простых карандашей, пара ручек с черным стержнем и стояла поллитровая бутылка воды без этикетки – тот же набор, что и перед первым экзаменом.

Математика Ван‑Вану давалась хуже языка, но «гуманитарием» пацана назвать язык бы у меня не повернулся. Метод я избрал привычный, отработанный еще в прошлой жизни – если не получается решить пример или задачку уверенно и сразу, ее нужно пропускать и возвращаться потом, когда не останется выбора. Память Ван‑Вана, словно обрадовавшись, что я перестал ее подавлять, а совсем наоборот, неожиданно порадовала – некоторые решения я «переписал» прямо оттуда, из довольно детализированных сценок, где эту самую задачу разбирал преподаватель. «Вернулся» к пропущенному я через полтора часа – сразу решить получилось довольно много. Поковырявшись до окончания экзамена, я со вздохом перевернул листочек – только ответ в задачке записать осталось, пары секунд не хватило. Жаль. Может засчитают все‑таки? Решение‑то записано, и я уверен, что оно правильное.

Первый день Гаокао на этом завершился, и уважаемый председатель экзаменационной комиссии – крашеный дед – удостоил нас десятиминутной, как и положено – скучнейшей – речью, в которой рассказал о важности знания китайского и математики, но не забыл напомнить и о значимости дня завтрашнего. Часть сдававших со мной экзамен ребят завтра я не увижу – произойдет распределение по профилям: научный и гуманитарный. Ван‑Ван еще в бытность владельцем этого тела сделал выбор в пользу второго, и я был с ним солидарен. Социология, география, история – три эти предмета сдаются единым экзаменом, и в финале состоится экзамен по русскому.

Встретившись с бабушкой Кинглинг в коридоре, мы отправились будить китайского папу. Многие школьники спали на ходу – выложились на полную, других ругали, третьих – хвалили, а четвертые тупили в телефоны. По пути я снова выдал «Госпоже» подробный отчет, старательно отгоняя как Ван‑Вановское раздражение ее дотошностью, так и раздражение собственное: во время учебы в университете мне до смерти надоели вот эти вот моменты, когда ты сдал экзамен или зачет и хочешь выкинуть его уже из головы, а вынужден отвечать на вопросы одногруппников, которым страсть как хочется устроить «пересдачу» прямо в коридоре. Особенно бесили те, кто тоже успел сдать – все равно же ничего уже не изменишь, так чего себя и людей попусту изводить?

Глава 6

Проводив взглядом указатель с надписью «Деревня Пайфан. Дом‑музей Дэна Сяопина», я словил Ван‑Вановский флешбек о том скучнейшем дне, когда его с одноклассниками возили в Дом‑музей на экскурсию. Когда самый интересный экспонат выставки это собственно статуя Дэна Сяопина – довольно посредственная, кстати – ждать интересного не приходится. Дэн, однако, молодец – во многом благодаря мудрому руководству этого последовательного сторонника идей Великого Мао Цзэдуна Китайская Народная Республика вышла на беспрецедентный уровень развития… Стоп! Это уже чужая идеологическая накачка мои мысли направляет, лучше возьму себя в руки и посмотрю на город и – там, где их видно за домами – окружающие красоты.

Покрытые зеленью холмы, в окружении которых располагался город, смотрелись неплохо. Радовало и обилие зелени на улицах, парках и в скверах. Дома на этом фоне смотрелись так себе – серенько и откровенно грязновато. Не потому что китайцы грязнули, а по чисто объективным причинам: здесь жарко и влажно, вот и прут плесень да мох из всех щелей.

Народ по улицам бродил в массе своей, как и почти везде в мире, одетый в синтетику и подделки известных брендов. На последних порою бросали презрительные взгляды китайцы и китаянки, одетые в чуть более дорогой ширпотреб. Смешные, но понять можно – когда в стране миллиард с лишним жителей, волей‑неволей начнешь лепить на себя бирки, логотипы и цепи, просто чтобы хоть как‑то выделиться. Понимал я в прошлой жизни и мажоров из богатых семей, которые у меня тренировались – кому‑то может показаться странным, но как правило это были неплохие ребята. Да, порой ленивые и хамоватые, но это вина родителей – не нужно откупаться от ребенка подарками, нужно его воспитывать.

А одежда… На нее мне в прошлой жизни пофигу было – спортивный костюм штука удобная и многофункциональная – и в этой будет так же, несмотря на скребущиеся от зависти при виде ровесника в ветровке с логотипом WTAPS – японский бренд для как бы «прошаренных». Лучше бы, уважаемый Ван‑Ван, мир в душе искал, как велит тебе главный китайский учитель Конфуций, а не облизывался на яркие картинки в интернете, забивая голову сочетаниями букв – зачем это?

Стоило нам дважды ослушаться указателя с «Домом‑музеем», свернув с проторенной туристами тропы, как инфраструктура прямо на глазах начала деградировать: появились ямы на доселе идеальных дорогах, недавно крашенные и тщетно очищаемые от плесени и мха дома сменились откровенно обшарпанными, а дорогих машин и одетых в «люкс» людей почти не стало. Мотоцикл привез нас в совершенно «спальный», совершенно безликий район, застроенный серенькими многоэтажками. Из сетевого супермаркета с красной вывеской «Jiajiayue» вышла молодая китаянка с пакетом в левой руке, правой вытащив на улицу своего сопротивляющегося и ревущего отпрыска лет четырех. Оказавшись на улице, пацан принялся пинать мать одетыми в синие кеды ногами, а та совершенно не обращала на это внимания. Не обратила она внимание и на то, что ее сын потерял равновесие, упал, стесал о тротуар коленку, и, удвоив громкость, потащился пятками по тротуару за матерью. Так на поводке тащат собак. Очень интересное в Китае воспитание. Заметив по пути еще пяток таких сценок, я выявил некоторую закономерность: пока ребенок толком не соображает, его терпят, а потом словно отыгрываются за все сразу, стремясь вложить в голову как можно больше комплексов и травм. Что ж, не мне судить – я здесь вообще чужой, а Китай как ни крути процветает и очень древний, а значит такое воспитание реально работает.

Родственники наши жили хоть и на окраине, но в новеньком, огороженном от остальной Поднебесной забором жилом комплексе. Этажность невелика, и это, вместе с очень приятным, оснащенным детской площадкой и сквером с молоденькими, но уже умеющими радовать глаз зеленью деревьями, придавало месту нашей ночевки престижности.

– Неплохо живут хирурги, – остановившись у шлагбаума на въезде, с отчетливой завистью в голосе вздохнул отец.

Само собой, без встречи с охранником не обошлось – выбравшись из украшенной камерой видеонаблюдения будочки рядом со шлагбаумом, упитанный плешивый китаец лет сорока пяти, не заморачиваясь одергиванием криво сидящей униформы смерил остановившихся нас хмурым взглядом и нейтрально‑вежливым тоном спросил:

– Добрый день. К кому из многоуважаемых жильцов вы прибыли в гости, уважаемые?

Переговоры на взяла конечно же бабушка Кинглинг:

– Добрый день, уважаемый. Мы приехали к Джи, корпус номер три, квартира двадцать семь.

На всякий случай посуровев – а ну как врём? – охранник счел нужным сохранить вежливый тон:

– Многоуважаемое семейство Джи сейчас не дома.

– Мы знаем, уважаемый, – закаменела лицом оскорбленная недоверием «Госпожа» и достала из сумочки старенький смартфон. – Включи «WeChat», малыш, – протянула мне.

Пока бабушка и охранник играли в гляделки, а я искал среди приложений всенародный китайский мессенджер, китайский папа заскучал и решил поделиться ощущениями:

– Ну и грязный же в этих городах воздух – совсем не то, что у нас в деревне!

Охранник издал сдавленный смешок и ощерился, бабушка Кинглинг отвесила Ван Дэи подзатыльник и прошипела: «не позорься, дурак», а я, ощутив острый приступ стыда – не мой, Ван‑Вана: я с китайским папой насчет воздуха согласен и вообще не вижу проблемы в деревенском происхождении – спешно открыл мессенджер и открыл четвертый сверху диалог, успев увидеть над ним переписку с близняшками, китайской мамой и Ван‑Ваном. Зачем меня просила, если пользоваться умеет? Ладно, бабушка есть бабушка, пусть и китайская – просто предположила, что Ван‑Вану будет приятно почувствовать себя полезным.

Бабушка показала переписку сразу переставшему лыбиться охраннику, и тот вернулся к профессионально‑нейтральной мине и тону:

– Прошу вас немного подождать, уважаемые – согласно посвященному приезду соседей в отсутствие хозяев разделу служебной инструкции, я должен связаться с многоуважаемым господином Джи и донести до него радостную новость о вашем прибытии.

Вернувшись на рабочее место, охранник позвонил по мобильнику – пару минут заняло – и, потеряв к нам интерес, поднял шлагбаум, позволив проехать по дороге ко въезду в подземную парковку дома номер три. Китайский папа очень медленно и очень аккуратно миновал ряды припаркованных машин – европейский автопром и мопеды в основном – и остановился на свободном месте с табличкой «для гостей».

– Маловато камер. Не угнали бы, – с утрированно‑озабоченным видом заявил он, заглушив двигатель и посмотрев на висящие на потолке камеры видеонаблюдения.

Четыре штуки, не оставляющие мертвых зон – это мало?

Бабушка Кинглинг ответила горьким вздохом и закатанными глазами, а я хохотнул, приняв слова Ван Дэи за шутку.

– Зря смеешься! – важно покачал он на меня пальцем. – Ты не жил в городе, поэтому ничего не знаешь о здешних порядках. Здесь больше людей, больше денег и больше нищих. Яркие витрины, дорогие машины и такие квартиры, – обвел рукой окружающее пространство. – Это лишь красивая ширма, за которой прячется главная проблема городских – бесконечная жадность и желание подставить другим подножку.

В самом деле – на улицах камер вообще немеряно, и четыре среднестатистический китаец может на полном серьезе посчитать недостаточно безопасным количеством.

Пока Ван Дэи срывал покровы с городских, мы с бабушкой успели спешиться и вынуть из коляски сумки с гостинцами и нашими вещами. Кинглинг всучила свою часть поклажи китайскому папе и попыталась отобрать у меня мою.

– Я не устал, бабушка, и хочу помочь, – честно отреагировал я и успокоил насупившегося от игнора его нравоучений Ван Дэи. – Спасибо за этот урок, я запомню.

Реакция была непривычной для Ван‑Вана, поэтому повесивший на плечо потертую спортивную сумку и поудобнее перехвативший пару пакетов отец не поверил:

– Знаю я твоё «запомню». Хорошо, что тебе не придется жить в городе – с твоим дурным характером тебе придется несладко.

– Не порти малышу настрой в такие важные для нас всех дни! – одернула его Кинглинг и повела нас к лифту, на ходу с улыбкой рассказывая мне противоположное. – Нищета и тяжелый труд делают людей злыми, милый Ван‑Ван. Да, город бывает жесток, и для лишенных амбиций простаков вроде твоего уважаемого отца деревня предпочтительнее, но людей способных город щедро вознаграждает. Как следует постарайся на завтрашних экзаменах, поступи в хороший университет, и тогда сможешь жить в доме еще лучше этого.

Мы зашли в лифт – блестит хромом и зеркалами, электронное табло над цифровой панелью показывает этаж и наш общий вес – и бабушка нажала кнопку четвертого этажа.

– Как будто наш дом плох, – выразил обиду Ван Дэи. – Да, в нем тесновато, но скоро, когда Ван‑Вану не придется тратить время на бессмысленную учебу, мы сможем наконец‑то сломать стену в кладовке и пристроить еще пару комнат. Еще у меня есть идея…

Лифт выпустил нас на четвертом этаже, на площадке между двумя украшенными деревянными панелями, ковровыми дорожками, цветами в напольных горшках и картинами с пейзажами коридорами. Бабушка повела нас в левый, а китайский папа продолжил расписывать «сказочные» перспективы:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.