Эжен Марсель Прево
Осень женщины

Eugène Marcel Prévost

L’AUTOMNE D’UNE FEMME

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Часть первая

I

В каждом из лучших кварталов Парижа вблизи больших приходских церквей, открытых для молитвы, есть более роскошные капеллы, где светские набожные люди могут беседовать с Богом. Так, в предместье Сен-Жермен на Севрской улице находится прибежище Иисуса; на Елисейских Полях – доминиканская капелла на аллее Фридланд; в Монсо – барнабитская община, на улице Лежандр, а в Европейском квартале на улице Турин – красивая капелла в стиле рококо.

Эта капелла принадлежит женской общине сестер редемптористок и основана в последнем столетии маркизой Сент-Ивер-Леруа. Сестрами этой общины могут стать исключительно женщины из богатейшего класса населения: они не ухаживают за больными, не навещают бедных. Они занимаются обучением нескольких учениц, избранных, как и они сами, из лучшего общества. Основательница общины предписала им роль библейской Марии в доме Лазаря: поклонение ногам небесного Учителя. На алтаре, блистающем изумрудами перед иконой, изображающей поклонение волхвов, бледный овал напрестольной чаши сверкает бесконечным блеском среди лучей потира[1]. Сестры редемптористки в белоснежных одеждах, перетянутых золотыми поясами, в голубых бархатных накидках по двое стоят в очереди перед образом в немом обожании. Когда одни устают, на смену им приходят другие.

Глубокая тишина царит в капелле – сквозь толстые стены и металлические двери не проникает городской шум, да и улица, смежная с Берлинской, в той части, где находится монастырь, не отличается особенным оживлением.

Весьма редко случается, чтобы капелла была пуста даже не в служебные часы и чтобы на церковной скамье не сидела какая-нибудь парижанка. Они охотно приходили сюда пешком, как на таинственное свиданье. Кто из светских женщин Парижа не помнит за собой этих неожиданных порывов набожности, этой неудержимой потребности в сердечной исповеди? О, что за удивительные милости вымаливают эти затянутые в перчатки ручки, прижатые к закрытому вуалью лицу! И какое чудесное благовоние должно подниматься к потолку от этих маленьких восковых свечей, поставленных на алтаре! Какие безнадежные призывы остывающей любви смешиваются здесь с искренними угрызениями совести! И какой должен быть там, наверху, добрый и внимательный Бог, чтобы отделять хорошее семя от плевел.

По всей вероятности, дама, подъехавшая в карете к капелле на улице Турин в октябрьский дождливый день, не принадлежала к числу подобных кающихся.

Едва войдя, она тотчас же опустилась на колени около одной из последних скамеек и, вероятно, очень торопилась молиться или, подобно мытарю, не дерзала идти вперед, в дом своего Господа. Долго стояла она так, то закрыв лицо руками, то скрестив их в позе Беатриче Розетти и устремив взгляд на освещенный клирос. Как и всегда, алтарь был весь залит золотистым светом, и на последней ступеньке на коленях стояли две неподвижные статуи в белоснежных одеждах, опоясанных золотыми кушаками, и в голубых накидках.

Дождь скрадывал последний дневной свет, капелла погружалась в темноту. Из ризницы вышла послушница со светильником в руке – она плавно спустилась по ступенькам и стала зажигать газ в лампах. Последняя была зажжена прямо над молившейся женщиной, и та, как будто удивившись, быстро подняла голову. Она обменялась взглядами с послушницей и скромно улыбнулась. Сестра-послушница так же плавно удалилась по ступенькам клироса. Прихожанка же хотела еще молиться, но яркий свет лампы спугнул ее молитвенное настроение. Напрасно она сперва хотела вернуть его – лицо было освещено газовым шаром, горевшим над ее головой, а глаза ее рассеянно блуждали. Она задумалась.

Элегантность туалета и умение подчеркнуть свою красоту выдавали в ней обычную светскую парижанку, чей возраст сложно определить. Во всяком случае, это была женщина не очень молодая – хотя, наверное, молодая в том снисходительном смысле, какой Париж придает этим словам. В ее темно-каштановых волосах, заколотых шпильками, не было ни единого седого волоска. Темная вуаль закрывала ее приятное лицо с несколько крупными чертами, напоминающими итальянский тип: нежный полный подбородок, крупные губы, прямой нос и низкий лоб – словом, это было лицо всех девушек, черпающих воду в цистернах Альбано или Неми[2].

В капелле было вовсе не холодно, и молодая женщина отбросила свою накидку на спинку скамьи, обнаружив изящную фигуру. На открытую белую шею падали завитки волос. На женщине было вишневое платье-футляр, а вместо корсажа такая же свободная кофточка с черным кружевом на воротнике и рукавах. Свободно драпируя спину и грудь, кофточка была перетянута черным кушаком и демонстрировала талию, слишком тонкую для такой роскошной фигуры.

Надо было быть слишком рассеянным или сосредоточенным человеком, чтобы не обратить на нее внимание. Это была женщина в полном расцвете красоты, раскрывшейся с годами, – из скромного бутона она превратилась в пышную розу. Но привлекательнее всего были ее глаза. Вся душа светилась в ее серых с голубым отливом глазах. Они были такого металлического цвета, которому нет названия.

Да, вся душа этой женщины сосредоточилась в глазах, когда она подняла их к Утешителю страждущих, беспокойных, измученных, к Богу – покровителю влюбленных, каким женщины любят воображать Его. Эти глаза светились необыкновенной невинностью и придавали всему лицу выражение почти детское, удивленное, подобное тому, какое светится на лицах маленьких девочек, когда они в полдень выходят из школы, болтая и держа друг друга за руки.

В этих глазах искрилась также и неудержимая нежность, страстное желание помочь, любить, раздавать, как милостыню, все сокровища своего сердца.

Сестра-послушница зажгла все лампы капеллы, встала на колени перед алтарем и некоторое время смиренно молилась. Затем она преклонила колени перед дароносицей и вернулась в ризницу. В тишине капеллы дверь с шумом захлопнулась, заставив кающуюся вздрогнуть от неожиданности, – она встала, застегнула свою накидку и тоже направилась к ризнице.

В комнате, отделанной светлым деревом, послушница разбирала платья маленьких певчих. Она улыбнулась приветливее, чем в первый раз, когда ее сдерживала святость места – у монахинь есть уставы даже для улыбок.

– Здравствуйте, сестра Зита. Аббат Гюго у себя?

Сестра прошептала, как в исповедальне:

– Кажется, господин духовник вернулся к себе полчаса назад, и я не видела, чтобы он выходил снова.

– Он может меня принять?

– Вы можете подняться, если вам угодно… Но господин духовник сейчас не исповедует.

– О, я пришла не для исповеди!

Прихожанка ждала подробностей, но сестра Зита, полагая, что она и без того уже сказала достаточно на сегодня, замолчала и снова занялась платьями. Тогда женщина решительно вышла из ризницы и направилась к двери, противоположной клиросу.

Она внезапно почувствовала в воздухе сырость и завернулась в накидку – дверь выходила в небольшой дворик, и ветер заносил дождь под арку. Посреди четырех мокрых от дождя дорожек, посыпанных песком, возвышался постамент, обсаженный кустами, откуда виднелась какая-то статуя. Две такие же статуи стояли по углам: у цоколей их были подвешены два цветных фонаря. Дворик был освещен этим колеблющимся светом и отражением нескольких окон.

Женщина быстро пробежала под аркой и поднялась на первый этаж. Она отворила дверь, обитую войлоком, а затем постучалась во вторую, уже не обитую ничем.

– Войдите! – услышала она мягкий, несколько гнусавый голос.

Она вошла. Седая голова аббата показалась из-за массивного красного бюро, а затем он встал.

– Мадам Сюржер! Какой приятный сюрприз… Садитесь же, пожалуйста, милая барышня.

Священник указал ей на кресло. Он был человеком высоким, но хорошо сохранившимся для своих шестидесяти лет. Комната его была обклеена простыми обоями, и незатейливая обстановка – обыкновенная железная кровать, видневшаяся из-за драпировки, – резко контрастировала с ценными предметами, украшающими камин и даже стены. Госпожа Сюржер села. Аббат взглянул на нее поверх очков и повторил:

– Какой приятный сюрприз! Что же привело вас сюда в такой час? Надеюсь, ничего серьезного не случилось в вашей милой семье?

– О нет, – сказала госпожа Сюржер, – я всего лишь проезжала Санкт-Петербургскую улицу, возвращаясь от одних знакомых, и решила зайти в капеллу. Сестра Зита сказала мне, что вы здесь… и я…

Священник наклонил голову, как бы соглашаясь с этим придуманным объяснением, – он прекрасно знал, что сейчас же услышит другое, правдивое: без сомнения, какой-нибудь грустный любовный грех! Аббат немного подождал, но она не продолжала, и он наконец прервал молчание:

– Не хуже ли господину Сюржеру?

– Нет… У него все как и прежде. Эта сырая погода на него дурно влияет. Несмотря на это, он непременно хочет ехать в Люксембург. Ведь вы знаете о делах нашего банкирского дома в Париже? Он должен уехать до январской ликвидации.

Аббат спросил с равнодушным видом:

– Но господин Сюржер ведь не один… у него есть товарищ, не правда ли? Этот полный мужчина, рядом с которым я имел честь сидеть у вас за столом? Отец прелестной молодой девушки, мадемуазель Клары, кажется.

– Да, это месье Эскье. Он мог бы и один превосходно управлять банком, тем более что у нас в Люксембурге есть прекрасный администратор. Но мой муж не хочет этого понять – для него это вопрос самолюбия, и он хочет быть там.

Священник хмыкнул, и это значило: «Я знаю, что за человек ваш муж и как трудно его уговорить что-нибудь сделать».

– А мадемуазель Клара, – спросил он, – от нее есть новости?

– Она сегодня обедает у меня.

– Да, да, – задумчиво произнес он, бросив взгляд на часы. – Сегодня первая среда этого месяца, день выхода пансионерок из Сиона.

Он кашлянул, а затем принялся крутить в руках деревянный нож:

– Это очень любезная особа: я имел удовольствие познакомиться с ней, когда проповедовал в Сионе. Очень прямая, решительная. Она будет хорошей христианкой. Она приходится вам родственницей, не правда ли?

Мадам Сюржер покраснела.

– Нет, Клара – дочь Жана Эскье, того самого полного мужчины, товарища моего мужа. Мы старинные друзья, но не родственники.

Ей стало душно в этой натопленной комнате, и она повесила свою накидку на спинку кресла. В воздухе вдруг повисло неловкое молчание – и священник, и госпожа Сюржер пытались подобрать любезные фразы для продолжения разговора.

– Так значит, сегодня на Ваграмской площади у вас будет семейный вечер? – усмехнулся аббат.

– Да, это точно…

Она с минуту колебалась, собираясь с силами, а потом затараторила:

– У нас даже есть новый жилец, Морис Артуа, сын прежнего директора парижского и люксембургского банка.

– Того, который?..

– Да… того, который застрелился.

– И бедный молодой человек живет с вами? – не без удивления спросил аббат.

– О нет! Он живет во внутреннем павильоне с господином Эскье.

Глаза мадам Сюржер засветились странным блеском. Она чувствовала на себе пристальный взгляд аббата, несколько смягченный очками. Она устала от противоречий, от беспокойства, от огорчения и угрызений совести. Ее губы дрогнули, глаза наполнились слезами, она облокотилась рукой на угол бюро, и из глаз ее потекли горячие слезы. Аббат Гюго не мешал ей выплакаться, он только глядел на нее и размышлял. Как хорошо ему были знакомы бедные души этих парижанок, запутавшихся во всевозможных компромиссах, обманах, не находящие в себе достаточно сил для сопротивления! Он особенно хорошо знал и эту душу, доверявшую ему свои малейшие ошибки, и он любил ее, потому что невинность и нежность, светившиеся в прекрасных глазах этой женщины, были отражением ее чистой души.

Мадам Сюржер не рыдала и не всхлипывала. Даже лицо ее, прикрытое рукой от света лампы, почти не покраснело от слез.

Аббат Гюго встал, наклонился и, положив руку на плечо женщины, произнес:

– Что с вами, дитя мое? Вам нехорошо?

Он уже вынул из ящичка бюро хрустальный розовый флакончик в старинной серебряной оправе. За свою долгую практику врачевателя сердец он научился успокаивать женские нервы.

Но мадам Сюржер отрицательно помотала головой, утерла слезы и улыбнулась.

– Благодарю вас, извините меня… В эти дни у меня очень расстроены нервы. Иногда мне кажется, что на сердце у меня лежит какая-то тяжесть, которая давит его и становится все тяжелее. Потом это подступает к голове, и я плачу, вот как сейчас.

– Вы правы, это нервы, – терпеливо прошептал аббат.

Мадам Сюржер все еще вытирала слезы. Она произнесла:

– Вот именно об этом-то я и хотела поговорить с вами, господин аббат.

Фраза была туманна, но аббат ее понял.

– Вы хотите, чтоб я выслушал вас в исповедальне?

– О, нет! Я только хочу посоветоваться… Извините, я очень взволнована.

Аббат заметил, что глаза ее вновь стали мокрыми от слез. Он взял ее за руку.

– Не бойтесь, дочь моя, доверьтесь мне… Говорите… Я вас исповедую.

И как бы для того, чтоб воспроизвести обстановку исповедальни в тихой, темной церкви, где решетка скрывает лица, он отставил в сторону лампу, приглушил свет и приложил платок к виску, прикрывая им глаза.

– Я вас слушаю.

Она заговорила, начав издалека, как делают это все женщины, останавливаясь на подробностях, вскользь касаясь фактов…

– Вам известно, отец, мое отношение к мужу. Я много страдала из-за него, потом решила не жить с ним… Ведь он болен, в этом нет ничего необыкновенного. Мы жили спокойно вместе, и присутствие господина Эскье, нашего общего друга, смягчало обстоятельства. Конечно, подобная жизнь далека от идеала, который представляет себе каждая девушка, выходя замуж… но ее можно стерпеть…

Священник мягко навел ее на главную тему.

– Да, дорогая, я все это знаю. Разве в вашей жизни случилось что-нибудь новое? Разве господин Сюржер изменил свое отношение к вам? Разве…

Он подозревал этот оскорбительный возврат нежности, который мужья выказывают иногда к оставленным ими женам, – тот возврат, которого они боятся более, чем холодности, и переживая который идут за советом к священнику и доктору.

Госпожа Сюржер поняла его.

– О нет! – ответила она. – Слава Богу, нет…

Она хотела снова начать прерванную исповедь, но не смогла и, закрыв лицо руками, произнесла решительно и быстро:

– Это… это Морис Артуа, молодой человек, о котором я вам говорила… сын бывшего компаньона моего мужа, тот самый, который теперь живет в павильоне…

Аббат подумал: «Я был прав».

И чтобы облегчить признание, он произнес громко, с остановками, подыскивая выражения:

– Этот молодой человек, живя около вас, вероятно, был очарован вашей… красотой, вашим мягким характером, мое дорогое дитя?.. Он за вами ухаживал, преследовал вас…

Она не перебивала его, своим молчанием как бы побуждая его говорить. Слезы высохли на ее ресницах.

– Без сомнения, – продолжал аббат тем ровным тоном, который обезличивает слова, смягчает их, почти уничтожает, – без сомнения, этот молодой человек не религиозен, и мысль о прелюбодеянии, – сказал он с нажимом, – не пугает его?

Она быстро его перебила:

– О нет, отец, не говорите так… Уверяю вас, что бедный мальчик ни в чем не виноват… или, по крайней мере, виноват не больше меня… Боже мой! – Она всплеснула руками. – Я не знаю, как это случилось. Я нередко виделась с ним и не обращала на него никакого внимания. Он жил со своей матерью в Каннах…

– Она испанка, не правда ли? – спросил аббат. – Очень элегантная барышня, вечно больная?

– Да, она покинула этот мир почти два года назад, это было для него большим ударом. Мы не видели его несколько месяцев, он уехал в Италию и не хотел возвращаться. Но тем не менее он вернулся в прошлом феврале, и почти тотчас же случились эти ужасные события… обрушился английский банк, в котором было все состояние его семьи, потом его отец выстрелил в себя из револьвера, думая, что окончательно разорился. Молодой человек узнал все это в один день. Ему было очень плохо, мы его взяли к себе и ухаживали за ним.

– А затем?

– Затем он стал жить с нами, конечно… точнее, с господином Эскье, но обедает у нас… Бедный мальчик! – улыбнулась она, вспоминая юношу. – Если б вы видели его в эти минуты! Невозможно было не пожалеть его. В двадцать четыре года узнать в один день о самоубийстве отца и о разорении…

– Полное разорение?

– К счастью, нет. Сначала мы все так думали… Он получил кое-что по векселям. Теперь у Мориса остается двенадцать тысяч годового дохода.

– Двенадцать тысяч! – воскликнул аббат. – Но ведь это почти богатство для молодого человека, который может работать.

– О, поймите, что его воспитывали в роскоши, и он рассчитывал на сто тысяч франков годового дохода. Его не готовили к службе… Это артист… Он сочиняет музыкальные композиции, пишет стихи… Тогда от отчаяния он сильно заболел чем-то вроде менингита… Поправлялся он очень медленно. Сама того не осознавая, я привязалась к нему в это время. Когда ему стало лучше, мы стали вместе выезжать в город, вместе проводили вечера… Теперь… он совсем поправился… он немножко нервен, раздражителен, но я привыкла, и теперь мы не расстаемся.

Она прервалась. Ее мысли блуждали в воспоминаниях об этих прогулках вдвоем: вот Морис сидит напротив нее в коляске, а вот они прогуливаются по бульвару среди веселой толпы. В голосе аббата Гюго звучала неподдельная грусть, когда он спросил:

– И затем, мое бедное дитя, вы пали?

Госпожа Сюржер подняла на него свои невинные, широко раскрытые от удивления глаза.

– Пала, отец мой?

– Ну да… – замялся он. – Вы отдались этому молодому человеку?

– О нет! – вскрикнула она, инстинктивно всплеснув руками, будто пытаясь себя защитить. Священник тотчас же подумал: «Она говорит правду».

Исповедники вообще редко сомневаются в искренности кающихся: они знают, что с глазу на глаз и веря в сохранение тайны, грешники охотно говорят о своих ошибках.

Аббат взял руки госпожи Сюржер и пожал их.

– Ах, дитя мое, как я рад! Но в таком случае, если вы не пали и если вас даже не искушали, как я понял, зачем же эти слезы… зачем?

Она, уже спокойнее и обдумывая свои слова, объяснила:

– Боже мой, это правда, он меня не искушал… Видите ли, отец мой, мне кажется, что я не могу так пасть… Это невозможно. – Она задумалась, подбирая сравнение. – Невозможно, как, например, забрать себе деньги, забытые на столе подругой… или заставить кого-нибудь страдать… Это невозможно. Но, честно говоря, то, что я чувствую к Морису, мне кажется дурным, это меня беспокоит и огорчает. О, я не знаю почему, и вот за этим-то я и пришла к вам… Я страдаю оттого, что не вполне осознаю свой долг… Да, я так страдаю.

– Вы любите этого молодого человека? – спросил священник.

– Разве это значит его любить? Я не могу разобраться в том, что во мне происходит… Бывают минуты, когда я говорю себе: «Как глупо так мучиться! Я люблю Мориса, как любила бы сына, если бы, к моему счастью, у меня был сын». Ведь у меня мог бы быть сын его возраста. А в другие минуты я понимаю, что в моем чувстве к нему есть действительно что-то… непозволительное, что-то такое, что я, еще будучи молодой девушкой, мечтала чувствовать к моему будущему мужу… А главное, Морис меня беспокоит. Он неблагоразумен – он просит меня о таких вещах, которых я не должна ему позволять.

– Каких же это? – спросил аббат.

– Ну, – госпожа Сюржер залилась краской и стыдливо отвела глаза, – он хочет, например, держать меня за руку, или прислониться головой к моей груди, или…

Она колебалась, и аббат подсказал:

– Поцелуи?

Она кивнула.

– Даже в губы?

– Нет… До вчерашнего дня, по крайней мере… Вчера это случилось в первый раз… Это и беспокоит меня, я думаю.

Несколько минут длилось молчание.

– А эти его порывы… волнуют вас… физически?

– Да, – прошептала она.

Между ними повисло молчание. Аббат Гюго вытер лицо и положил платок на стол. Госпожа Сюржер ждала, не решаясь поднять глаза.

– Дорогая дочь моя, – сказал он после минутного размышления, – у вас чистая душа, и она вовремя привела вас ко мне. Конечно, в вашей нежности к этому молодому человеку нет дурных намерений, но в нем-то они есть, не правда ли? В таком случае вам придется или ввязаться в тяжкую борьбу, в которой всякая честная женщина оставляет частицу своей чистоты, или же вы падете… – Госпожа Сюржер вздрогнула. – Да, дитя мое, вы падете, – повторил он. – Сегодня вы говорите мне, что это невозможно… вы так думаете, и вы правы. Сегодня это действительно невозможно, но уже возможнее, чем вчера, а завтра это будет еще возможнее, чем сегодня, – дойдет до того, что случится какой-нибудь пустяк, какой-нибудь незаметный толчок, и вы падете.

Он подвинул пальцем несколько карандашей на своем бюро, уложив их ровно, а затем спокойно продолжил:

– Вы падете, и это будет большое несчастье, дочь моя. Вы сумели жить в миру, не теряя вашей чистоты, а это нечасто случается. Среди доверяющих мне душ ваша – одна из тех, о которых я думаю с удовольствием и отдыхаю среди всего этого зла, которое я вижу вокруг себя… Я говорю себе: «Эта, по крайней мере, вполне безупречна», и я благодарю Бога. Вы остались совершенно чистой, и в этом ваша большая заслуга, потому что ваш муж не был всегда верен вам прежде. Теперь, когда он болен, это просто обуза в вашем доме… Если я узнаю когда-нибудь, что вы уступили, как и другие, я расценю это так, как если бы мне сказали о смерти вашей души.

Он с увлечением произносил эти ласковые, убеждающие фразы, действующие на женские нервы. Госпожа Сюржер плакала. Он взял ее руку.

– Я буду очень огорчен… Не думайте, что вы будете счастливы. Вы будете как в лихорадке, затуманивающей вам глаза, – вы станете уверять себя, что это счастье, потому что вы побоитесь признаться самой себе в том, что ваше падение не принесет вам радости. Вы испытаете страшные угрызения совести. Все падшие женщины, даже самые недалекие, испытывают их. Как бы они ни увлекались, как бы ни забывались, у них всегда бывают минуты, когда они признаются самим себе, что поступили дурно. Ах, я видел и таких, которые оправдывали себя, и возмущались против этого голоса совести, и говорили: «Ну что же дурного я сделала? Я наконец свободна», или же: «Мой муж меня обманывает, он равнодушен к моему поведению… Я люблю человека, любящего меня, я верна ему… Что же тут дурного?» И рассудок их не опровергает этих доводов, только в глубине их совести какой-то глухой, но настойчивый голос твердит им: «Это дурно, это дурно!» Голос этот похож на тиканье часового маятника, который мы не замечаем среди дневного шума, но до того ясно слышим в тишине ночи, что он мешает нам спать… Дело в том, что здесь, на земле, несмотря на все рассуждения, в любви есть что-то дурное, хотя она сама по себе есть цель жизни. Человечество смутно догадывается об этом, не умея себе объяснить этого. Только одна церковь дает ответ, говоря: «Это дурно, потому что это запрещено». И философы, как Паскаль, рассмотрев этот вопрос со всех сторон, останавливаются на доводах церкви. Вот, дорогая дочь моя, такого падения я и не хотел бы для вас.

Госпожа Сюржер прошептала:

– Хорошо… но что же делать? Скажите мне, отец мой, что я должна делать, и я это сделаю…

Она была искренна. Слова аббата о возможности падения, о потере душевной чистоты испугали ее так, как будто она увидела целую пропасть грязи у своих ног.

– Надо выселить этого молодого человека.

Она побледнела, губы ее нервно сжались, и она принялась заламывать руки.

– Вот видите, вы уже его любите! – грустно заключил аббат.

– Но его невозможно выселить, отец, – пролепетала она, не дерзая взглянуть на священника. – Это не зависит от меня. Я не имею на него никакого влияния. И потом, даже если бы он согласился, как я объясню это моему мужу и господину Эскье, которые хотят, чтоб он остался у нас?

– Уж конечно, вы должны обратиться не к господину Эскье и даже не к вашему мужу. Вы скажете это самому молодому человеку – вы ему прикажете… вы попросите его уехать.

– А если он не захочет?

– Он захочет, если вы найдете нужные слова. Объясните ему, что вы твердо решили не отдаваться ему, и, разумеется, сделайте это без всякого кокетства. Скажите ему, что ваша постоянная близость принесет ему только бесполезные страдания и что ради его же спокойствия, ради сохранения вашей доброй репутации вы просите его…

– Бедный! – воскликнула она дрогнувшим от слез голосом. – Что с ним будет, когда я попрошу его об этом?..

– Значит, вы предпочитаете стать его любовницей? – спросил аббат.

Это ее укололо. Она выпрямилась.

– Вы правы. Я скажу ему!

Сдерживаемые до сих пор слезы брызнули из ее глаз – она зарыдала, и крупные капли стекали по ее лицу. Аббат Гюго подошел ближе.

– Дочь моя! Дорогая дочь моя! – Он коснулся ее плеча, не находя более слов, чтобы утолить ее горе. – Хотите, я отпущу ваши грехи, чтобы укрепить вас?

Не в силах ничего сказать, она кивнула и, пошатнувшись, опустилась на колени на prie-Dieu[3], стоявшую около алькова. Аббат сел около нее.

– Я должна исповедаться? – произнесла она.

– Нет… Ведь вы не можете признаться мне ни в чем особенном, кроме тех обыкновенных человеческих слабостей, о которых вы уже говорили, не правда ли?

– Да, отец…

– Итак, дочь моя, помолитесь, и я отпущу ваши грехи.

Они вместе стали произносить латинские молитвы: он с привычной монотонностью священника, а она – прерывая свои слова слезами и с такой тяжестью на сердце, которая, как ей казалось, никогда ее не отпустит… Потом она встала. В стекле религиозной гравюры, висевшей над prie-Dieu, она увидела свое отражение и тут же отерла слезы.

Священник решил дать ей время оправиться, сел за свое бюро и сделал вид, что пишет. Госпожа Сюржер застегнула свою накидку, завязала вуалетку, подошла к нему и торопливо произнесла:

– До свидания…

– До скорого, милая барышня. Поклонитесь от меня всем вашим…

Они пожали друг другу руки. Аббат, оставшись в одиночестве, невольно перестал писать и задумался – он был убежден в скором падении этой женщины, и убеждение это было основано на многих наблюдениях. В таком случае к чему были эти разговоры, эти слезы, эта искренняя и жестокая комедия раскаяний и твердых намерений?

А между тем женщина, садясь в свою карету, почувствовала облегчение, как после кошмара, при мысли, что она вышла из стен этого монастыря и из-под влияния этого аббата. Но в ней все еще было живо твердое намерение сдержать обещание и истерзать свою душу, отдалив любимого человека…

О, как непонятны и смутны даже самые искренние человеческие сердца!

II

Карета уже проезжала по Европейскому мосту, освещенному колеблющимся желтоватым отблеском фонарей станции Сент-Лазар, когда она заметила, что слишком взволнована и не может вернуться домой в таком виде, с распухшими глазами и горящими от слез щеками. Опустив переднее стекло, она сказала кучеру:

– Поезжай к Морери, Оперная площадь.

Она вспомнила, что дома у нее закончились все маленькие итальянские мясные пирожки. Жюли Сюржер была сведущей хозяйкой дома – одной из тех, которые знают обязанности своих слуг лучше, чем они сами. Она была слишком ленива для умственных занятий, светские разговоры смущали и утомляли ее, и она охотнее посвящала свое время мелким домашним заботам и делам, в которых достигла совершенства, исполняя их охотно и просто.

Карета повернула на Лондонскую улицу, пересекая площадь Святой Троицы. Здесь скопилась масса экипажей, и пришлось ехать медленно – кучер даже должен был ненадолго приостановить лошадей как раз на том месте, где вывеска на одном из домов гласила: «Парижский и Люксембургский банк». Жюли прожила здесь двадцать два года своей супружеской жизни. Теперь директора переселились на Ваграмскую площадь, а здесь остались только служащие банка. Карета тронулась. Сквозь мокрые стекла госпожа Сюржер смотрела на Париж, интересный в дождливые дни.

За последние месяцы, когда ей приходилось почти ежедневно выезжать вдвоем с Морисом, он научил ее наблюдать эту живую, поучительную картину парижской жизни, и тех пор не было ни одной улицы, ни одного дома, которые не напоминали бы ей молодого человека – он замечал каждый уголок, в то время как она всегда равнодушно проезжала мимо. Сейчас ей казалось, что все это она видит глазами Мориса – живой ум Мориса овладевал и ее умом. Город и жизнь казались ей теперь более интересными, чем когда-либо, а во всем было больше новизны и прелести, чем даже тогда, когда ее, еще маленькую девочку, в первый раз вывезли из ее родного Берри. Теперь она в каждой вещи видела своего любимого, своего Мориса. В каждом ее поступке сквозила нежность к нему. Как много очарования было в этом подчинении чувству, в первый раз овладевшему ее чистым, любящим сердцем!

Она погрузилась в воспоминания об этих прогулках вдвоем, как вдруг данное только что обещание мелькнуло в ее мыслях, будто стрела. Как быстро она забыла его, снова охваченная жизнью и любовью, едва переступив порог общины сестер редемптористок.

«Я обещала, обещала расстаться с ним, отдалиться от него. Но это ужасно! Дорогой мой, он такой нервный, так близко принимает все к сердцу! И зачем же его прогонять, зачем?»

Она вообразила, как Морис будет противостоять ее доводам.

«Докажите мне, что в поцелуе есть что-нибудь дурное! Вы же позволяете мне коснуться губами вашей руки при всех, при вашем муже, при Кларе, но не позволяете мне поцеловать вас в губы – почему? Все эти тонкости не более чем химеры…»

Кто был прав: молодой резонер или старый строгий священник?

«Есть что-то дурное в любви». Эти слова аббата запомнились ей и не выходили из ее головы. Да, аббат был прав – какой-то внутренний ее голос вторил строгому голосу священника, отрезвляя ее.

Когда карета остановилась на Оперной площади, она снова почувствовала подступающие слезы. Она торопливо вытерла глаза, но это не помогло – из кареты она вышла прямиком под проливной дождь.

В ярко освещенном магазине собралось много прохожих, они поедали итальянские и австрийские пирожные, сдобренные ломбардскими или сицилийскими винами. Госпожа Сюржер заказала маленькие пирожки. Внутренне она наслаждалась тем, что снова возвращается к интересам обыденной жизни, прерванным ее свиданием с аббатом.

Усевшись снова в карету, она механически уставилась в окно, минуя глазами тяжелый силуэт кучера, За окном проплывало дождливое красноватое небо, дома, деревья, а она невольно шептала про себя: «Вот сейчас, сейчас…» Ну что ж, пусть это будет сейчас! Но, по крайней мере, она увидит любимого человека: он ждет ее, читая «Temps»[4] в маленьком будуаре первого этажа, который прозвали «моховая гостиная» по цвету обоев. Еще один поворот – каретная биржа, потом Ваграмская площадь и вот наконец дом – колеса слегка касаются тротуара, лошади останавливаются, фыркая под ливнем.

Это был огромный дом с густым садом, еще недавно построенный влюбленным директором для одной знаменитой артистки. Она переселилась в него, когда обои и лепные украшения еще не успели обсохнуть, и оборвала свою связь с директором, когда ремонт еще не был закончен – таким огромным был дом. В один прекрасный день, бросив сцену и возлюбленного, актриса забрала бриллианты и исчезла, а несколько недель спустя директоры Парижского и Люксембургского банков купили дом вместе с мебелью. Газеты пестрели описанием роскошной обстановки этого дома, почти полностью забыв разорение Артуа и его самоубийство.

Этот дом, фасад которого выходил на площадь, заняли супруги Сюржер – у мужа и жены были свои особые половины. Господин Сюржер, как человек больной, лишившийся ног, не в состоянии был подниматься по лестнице и жил на нижнем этаже, где находились также кухни и комната Тони, бывшей кормилицы Жюли, теперь исполнявшей должность горничной. На первом этаже были еще гостиная, бильярдный зал, столовая и моховой будуар. Жюли занимала второй этаж, где находились еще библиотека и несколько незанятых комнат.

В саду помещался павильон в стиле Людовика XVI, служивший когда-то дачей какому-нибудь парижанину, – в нем жил господин Эскье.

Две монументальные двери выходили на Ваграмскую площадь. Госпожа Сюржер позвонила в правую дверь, в то время как кучер постучал в левую, крикнув, чтобы ему отворили.

Закругленные ступеньки крыльца поднимались до самого вестибюля – настоящего дворцового вестибюля, поддерживаемого четырьмя коричневыми колоннами и лепным потолком, а широкая лестница была устлана коврами в стиле Возрождения.

Жюли быстро поднялась, бросила на ходу свой зонтик ожидавшей ее горничной, проговорив:

– Благодарю, Мари.

Когда она проходила мимо моховой гостиной, сердце ее забилось так сильно, что она на мгновенье прислонилась к стене. Он был там, ее бедный друг, – ждал ее, не подозревая, что она только что выдала чужому их тайну и вернулась настроенная против него! Она вновь пошла вперед, в свою комнату, и Мари поднялась вслед за ней по лестнице.

Когда Мари снимала с нее намокшее платье, Жюли вдруг подумала так ясно, как будто кто-то шепнул ей на ухо: «Этого не будет! Морис останется со мной!»

Тройное зеркало отражало ее обнаженные плечи и руки – теперь, в короткой юбке и корсете, она казалась еще моложе. Это белое тело безо всяких морщинок и округлость плеч были необыкновенно привлекательны. Прежде она не думала о своей красоте, но теперь она занималась собой, потому что жаждала прочесть в любимых глазах одобрение ее изящному платью и удавшейся прическе. Она хотела, чтобы он, садясь за стол рядом с ней, прошептал: «Вы сама прелесть». Прежде всего она была женщиной, хоть и не кокеткой, желающей нравиться каждому, и всякая любящая женщина – невеста. Сама природа побуждает ее прихорашиваться для предстоящих объятий.

– Какое платье вы наденете к обеду, сударыня?

– Черное гренадиновое, Мари.

Она любила два цвета – темно-лиловый и черный. Шаван, ее портной, утверждал, что светлые цвета придают ей полноту. Что же касается Мориса, тонкого знатока женских туалетов, то он терпеть не мог яркие цвета в полутемных парижских комнатах.

Когда юбка была зашпилена, а корсаж застегнут, Мари ушла, и Жюли на минуту опустилась на колени на prie-Dieu у изголовья своей кровати. Движимая голосом совести, она стала горячо молить Бога, чтоб Он дал ей силы исполнить свой долг. Она подумала: «Это будет после обеда, когда Эскье уйдет к себе, а муж уснет в своем кресле».

Но в это время снизу раздался звонкий, почти детский и в то же время серьезный голос:

– Мари!

– Что прикажете, мадемуазель?

– Госпожа вернулась?

– Да, мадемуазель, она сейчас спустится.

Это была Клара Эскье. Госпожа Сюржер из-за всех волнений этого дня забыла, что сегодня у классных дам Сиона выходной и что Клара обедает и ночует дома. Присутствие молоденькой девушки было приятно ей, как будто ее целомудрие должно было укрепить и саму Жюли. Дверь открылась, и госпожа Сюржер увидела в тройном зеркале отражение Клары в темном форменном платье – в монастырях в такие платья, как в траур, любят облекать молодость.

Клара была высокой и менее красивой, чем Жюли, с тонкой талией и не вполне еще развившейся фигурой. При необыкновенной свежести кожи, при худобе рук и шеи, в ней было что-то юношеское, весеннее. Ее находили скорее оригинальной, чем красивой: кожа была слишком бела, волосы слишком черны, глаза до того темны, что почти не было видно белка, а пунцовые губы обнаруживали два ряда мелких серых зубов. Она казалась в одно и то же время нежной и мускулистой, своевольной и застенчивой.

Она улыбнулась:

– Я вас не побеспокою?

– Нисколько. Войди, милая.

Госпожа Сюржер обернулась и поцеловала Клару.

Она очень любила дочь Эскье, ее лучшего друга и интимного свидетеля ее супружеской жизни.

Кларе едва исполнилось пять лет, когда Эскье овдовел. Жюли, которая страстно мечтала стать матерью, отдала девочке все сокровища затаенной в ее сердце нежности. Клара, в свою очередь, любила ее, но ей не нравилось, когда ее ласкали, и она инстинктивно пряталась. Это была одна из тех детских историй, которые забавляют и старших, и младших в семье, когда ее, маленькую, бывало, поцелует кто-нибудь из посторонних, а она пойдет в угол гостиной и тотчас же вытрет себе щеки. Теперь, в семнадцать лет, юная девушка уже не вытирала себе щек, но сохранила серьезную, сдержанную наружность – она говорила мало, скупо высказывала свои мысли, как будто у нее была какая-то тайная мечта, какой-то секрет, которым она ни с кем не хотела делиться.

Сейчас же она внимательно осматривала Жюли.

– Как вы красивы! – восхищенно вздохнула она.

– Правда?

Госпожа Сюржер взглянула на себя в зеркало и подумала: «Она права, я красива».

На еще недавно заплаканном лице уже было обычное светское выражение, свойственное даже самым искренним женщинам, – сквозь эту маску не просвечивает ни личность человека, ни горе, ни страх, ни нежность – ничто.

– Ты тоже очень красива, – сказала она, окинув взглядом молодую девушку. – Ты остаешься очень красивой даже в этом ужасном платье.

Девушка покраснела.

– Ты будешь восхитительна, когда мы тебя оденем как следует. Выпуск ведь будет в феврале?

– В начале марта…

– Ты рада?

Клара неопределенно покачала головой. Откровенно говоря, прислушавшись к своему сердцу, она не ощущала особенной радости. Сколько молодых девушек охотно отказалось бы от светской жизни, чтобы только никогда не расставаться с тихим уголком, где прошло их детство!.. Клара знала только, что этот выход из монастыря даст ей возможность чаще встречать кое-кого, кого бы ей очень хотелось. Но это было ее тайной.

С видом женщины, полностью понимающей и принимающей свою судьбу, она заявила:

– Не особенно рада, но это необходимо, не так ли?

Жюли хотела что-то ответить, но не успела: Мари осторожно проскользнула в комнату.

– Госпожа, – сказала она, – Хельга сказала мне, что ваш супруг с господином Эскье с нетерпением ждут вас внизу.

– Скорее подай мне носовой платок, Мари, – засуетилась Жюли. – Клара, предупреди Мориса, чтоб он спустился. Он в моховой гостиной.

Щеки Клары тронул легкий румянец. Она заколебалась.

– Мы предупредим его по пути, – сказала она.

Наконец они вышли из комнаты, держась за руки. У входа в моховую гостиную госпожа Сюржер толкнула приоткрытую дверь.

– Морис, обед!

Она казалась совершенно спокойной; присутствие Клары ободряло ее.

Морис тотчас же вышел. Она не могла удержаться, чтоб не окинуть его нежным взглядом, вмиг преобразившим ее лицо, – это был взгляд ненасытной любви, желавшей сразу поглотить все любимое существо… Маленький, худой, удивительно красивый, с его экзотическим типом лица, Морис был похож на арабского принца, одетого по последней лондонской моде. Его свежее смуглое лицо было обрамлено черными шелковистыми волосами, усами и легкой бородой, а чудные светло-карие глаза придавали ему живость, беспокойство и нервозность уроженца юга. Он был из тех мужчин, которые обаятельны и в то же время опасны для женщин – в жизни они предназначены скорей для преклонений, чем для любовных приключений.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Сосуд для христианского богослужения, применяемый при освящении причастного вина и принятии святого причастия.

Вернуться

2

Альбано и Неми – озера, находящиеся в Италии, в тридцати километрах от Рима.

Вернуться

3

Низенькая скамейка, на которую католики становятся на колени во время молитвы.

Вернуться

4

«Les Temps Modernes» (франц. «Новые времена») – французский литературно-политический журнал, основанный Жан-Полем Сартром. (Прим. ред).

Вернуться