Валерий Дымшиц
Из Венеции
Дневник временно местного

* * *

© В. А. Дымшиц, 2017

© Н. А. Теплов, дизайн обложки, 2017

© Издательство Ивана Лимбаха, 2017

* * *

6 сентября 2016 года

Вместо бакенов фарватер в лагуне размечают торчащие из воды треноги из грубо обтесанных бревен. (Грубо обтесанные бревна – это вообще отдельный сюжет.) На каждой треноге сидит чайка – сизая и жирная – такая же, как дома. И вдруг на одной – баклан. Вот почему мне никто не сказал, что тут есть бакланы? Я последний раз видел баклана тридцать пять лет тому назад в дельте Волги. Баклан – действующая модель птеродактиля – сидел столбиком, хочется сказать, на задних лапах, разведя крылья в стороны. Крылья были в одной плоскости с туловищем, расправленные и абсолютно неподвижные – будто подмышки проветривает. Больше всего он был похож на российский герб, если ему оторвать лишнюю голову. Потом баклан крючковатым клювом стал чесать грудь (крылья все так же расправлены), и я понял, откуда происходит иконография эмблематического пеликана.

На ступеньках одной из гостиниц на берегу Большого канала сидит девочка и меланхолически бросает в воду кусочки булки. Здоровенные кефали, грубо толкаясь в мелкой воде, прикрывающей нижние ступеньки, хватают их. Из воды торчат спины. Кефалей человек сорок.

В центре Венеции по понятным причинам полностью отсутствует зелень. Соответственно, о том, что это субтропики, догадываешься только на окраинах (пальмы, олеандры, гранаты, лавровишни etc). А так совершенно не понятно, в каком ты климате. Немножко жарко – но ведь и дома бывает жарко.

Форштевень гондолы отдаленно напоминает логотип фейсбука.

Даже с фасада Дворца дожей местами шелушится штукатурка. Некоторая обшарпанность Венеции мне очень нравится: вроде дырок на дорогих джинсах.

С колокольни Сан Марко не видны каналы, и город кажется совершенно нормальным.

Гляжу на этот муравейник и думаю, скольких трудов стоило провести электричество, водопровод, канализацию. Современные чудеса незаметны.

В лагуне некоторые острова (правда, небольшие) не застроены и, кажется, необитаемы. Вот как это?

В маленьких каналах, кроме моторок и гондол, попадаются – предмет мгновенной зависти – байдарки. Говорят, что в Большой канал им нельзя – очень плотное движение. Велосипедисты на Невском. Кстати, здесь нет ни автомобилей, ни мотоциклов, ни даже велосипедов с самокатами.

Оказывается, некоторые визуальные штампы – и не штампы вовсе, а реалистические портреты. Вчера перед нами выступали два итальянца: первый – вылитый маскарон с замкового камня, тип зрелого мужа с круглой бородой и крупнокурчавой шевелюрой; второй – копия Панталоне из комедии дель арте.

Это первое, что, вероятно, здесь всем бросается в глаза. У домов на каналах нет не только набережных, но и крыльца-сходни тоже нет. Вышел из парадной – и в лодку. (Справедливости ради: присмотревшись, заметил, что многие крылечки были, но утонули. Под водой видно несколько ступенек, город опускается.) Вот, думаешь, как экономили венецианцы ту кроху земли, что им досталась.

Но вчера я оказался на острове Сан Серволо, где находится Venice International University (VIU), в котором мне предстоит преподавать. На острове был монастырек, в котором теперь университет, а большую часть острова занимают прекрасные сады – свободное, вольготное пространство. И все равно набережной никакой нет: стены монастыря купаются в лагуне, в монастырских воротах плещется вода. Пошел в бухгалтерию, у главного бухгалтера окно перед рабочим столом – в морских брызгах. Прямо не главбух, а княжныа Тараканова.

То есть это не экономия места, а принцип. Стал фантазировать, как так вышло.

Первые поселенцы, обживая низкие, затапливаемые отмели, строили дома на сваях. (Свайные постройки известны с неолита.) А потом, когда острова тоже подросли (их явно подсыпáли), привыкли: шагнул за порог – и в лодку.

Камин с дымоходом (и в моей квартире в том числе) прилеплен снаружи наподобие эркера. Странно. Зачем отапливать окружающую среду?

Кажется, у Пришвина (или у Бианки?) был рассказ про пса, которого тошнило бабочками. Я не могу больше трех часов подряд ходить по Венеции. Тошнит.

Решил обойти все улицы, музеи, церкви – но это, конечно, невозможно.

9 сентября

В пасмурную погоду вода лагуны издали кажется серой, как в Неве. Но если присмотреться, с изнанки она все равно зеленая.

Университет, в котором я сейчас работаю, находится на маленьком острове Сан Серволо. До 1978 года там был дурдом. Это простая констатация факта, а не попытка пошутить.

На площади Сан Марко две чайки без всякого удовольствия жуют голубя.

Я понятия не имею (даже имен не слышал) о нескольких художниках, которые, наряду с Веронезе и Тинторетто, писали картины – и такие же огромные – для Дворца дожей. Судя по объемам заказов, современники их ценили не ниже известных мне (и всем) мастеров. Кто увел этих художников в тень забвения? Искусствоведы?

Впрочем, я понял, что лично мне по-прежнему больше всех «новых» венецианцев нравится Бассано.

«Новые» – это те, которые писали композиции в сотни фигур на десятках квадратных метров. Беллини, положим, себе такого не позволял. Сегодня я простоял сорок минут перед его Мадонной в церкви Сан Дзакария.

Церковь действующая, поэтому билетов не продают, а деликатно просят копеечку. Надо бросить в щелку 50 центов, и тогда Мадонна подсвечивается.

Разумно вкладывать избыток доходов в искусство. Экономико-географическая фортуна отвернулась от Венеции, но ее жителей продолжают содержать художники и архитекторы эпохи расцвета. Кудрину пеняли, что он увел деньги в Резервный фонд, вместо того чтобы тратить их на инфраструктуру. Теперь мне понятно, что тратить их надо было исключительно на искусство.

10 сентября

Чайки продолжают занимать мое воображение. Город набит доступной жратвой: ешь объедки, голубями закусывай. Что и происходит. Жирные, как индюки, чайки переступают по мостовой бесполезными перепонками, хватая все подряд. Тем не менее на каждом столбе в лагуне сидит по чайке и каждая делает вид, что ловит рыбу. Очевидно, у чаек есть совесть или, может быть, чувство сословной чести.

Низенькие мраморные ступеньки, спускающиеся от Сан Серволо к воде, заливает мелкая зыбь. Когда пробегает моторка, зеленая волна залезает под решетку и с лимонадным шипением ползет в вестибюль. Но это время от времени, а ступеньки все время мокрые: зальет – скатится, зальет – скатится. Классическая литораль, даром что на отполированном в XVIII веке мраморе. Среди водорослей на ступеньках сидят пателлы, самые примитивные из брюхоногих моллюсков. Их еще называют «китайскими шапочками». Раковина пателлы – низенький конус с тупым углом при вершине – действительно похожа на шапку китайского или, может быть, японского крестьянина. Под раковиной-крышечкой спрятался моллюск, накрепко присосавшийся ногой к камню. Набежавшей волне не оторвать идеально обтекаемый конус, а если вода вдруг надолго уйдет – конус прижмется без зазора к плоскости камня, и моллюск не высохнет.

Когда-то меня интересовали все моллюски без исключения, но пателлы были мои любимицы. Мне нравилось в них решительно все: и название «китайская шапочка», и классицистическая геометрия примитивной раковины без всех этих барочных завитков-волют. Так глиняный горшок поражает идеальной красотой своей простой формы.

В семнадцать лет я потерял первую любовь, а чуть раньше – главный интерес своей молодой жизни: моллюсков. Но моллюски по-прежнему бередят душу. Я помню слово Patella, как, впрочем, латинские названия многих других Gastropoda, хотя вот уже сорок лет не открыл о них ни одной книги.

Я курил у решетки, глядя на медную игру лагуны: по зеленому побежали красные пятна заката. До пателл было чуть больше метра, но мешала кованая решетка – ни потрогать раковины, ни погладить.

Так и вы, потери моей юности, – и первая любовь, и брюхоногие моллюски, все эти лужанки и прудовики, – я четко вижу вас внутренним зрением, но дотянуться – не могу.

И мне вдруг стало так жалко себя, что я не заметил, как очередная маленькая волна проползла под решеткой и насквозь промочила мне ноги.

12 сентября

В пятницу рано утром улетел из Италии в Израиль, в воскресенье днем – обратно. Летал на свадьбу племянника. Встретился с женой. У нее это уже второй подряд прилет в Израиль, а предыдущий – десятью днями раньше, тоже на свадьбу племянника, но другого.

Биографические подробности тут излишни, поэтому, не вдаваясь, замечу, что первая свадьба, на которую я не попал, была в кибуце в Верхней Галилее, а вторая, на которую попал, – в Иерусалиме, в Меа Шеарим. Так когда-то лечили сумасшедших: из-под холодного душа – под горячий и обратно.

Кстати, на Сан Серволо (я уже упоминал) два века без малого просуществовал дурдом, поэтому сейчас там Музей психиатрии. Запасливые психиатры из поколения в поколение хранили оборудование своих предшественников, не используя, но и не выбрасывая. Коллекция блещет мрачной полнотой: от кожаных кандалов середины XIX века через фортепиано начала ХХ века («болящий дух врачует песнопенье») до электрошокеров, появившихся через сто лет после наручников. Еще вопрос – что хуже.

Есть там и души разных конструкций.

(Душевнобольных лечили душем. Посредственный каламбур.)

Больше всех мне понравился огромный душевой агрегат, похожий по форме на птичью клетку. Вода била в нем из множества точек, охлестывая жесткими струйками все тело пациента.

Эта душеклетка напоминает петергофские фонтаны-шутихи. Петр, как известно, любил «дураков» и, кроме того, интересовался медициной. Поливая гостей со всех сторон, всешутейший император как бы прописывал им соответствующее лечение и тем самым превращал их в «дураков». Вероятно, в перевернутом мире царских забав гидротерапия определяла диагноз, а не диагноз – выбор терапии.

Пассажиров вовремя запустили в самолет, но вот уже два часа он не может вылететь из Тель-Авива в Рим. Время от времени нам сообщают, что «есть проблемы». Сначала самолет около часа рычал на взлетной полосе, поэтому в нем работала вентиляция. Потом его отогнали на обочину и оставили стоять с заглушенными двигателями, то есть без вентиляции, на солнцепеке.

Пассажиры – в основном итальянцы, частично израильтяне – безмятежны.

Вылетели с опозданием на два часа. Рискую не успеть на самолет до Венеции. Прошу немолодую серьезную стюардессу пропустить меня перед прибытием в голову самолета, поближе к двери. (Мое место, как назло, в хвосте.) Она пересадить отказывается и утешает меня с очень сочувственной, почти материнской интонацией: «Здесь большинство пассажиров летят с разными пересадками, и почти все они опоздают».

Стюардесса знала, что говорила. Я опоздал бы на самолет в Венецию, если бы он вылетел вовремя. Но он и не думал вылетать. Вывод: на итальянский самолет опоздать нельзя.

Есть такое чудное еврейское слово «поволе» или даже «поволиньке». Махн эпес поволиньке. Это принцип итальянской жизни. В сочетании с заботой о ближнем и доброжелательностью это «поволиньке» создает ощущение бесконечного покоя и умиротворения. Втягиваясь в поток итальянской жизни, я чувствую себя необыкновенно спокойно. И это непривычное ощущение ужасно нервирует.

Из разноязычного гудения толпы вдруг отчетливо доносится на русском:

– …не должна я ей привозить в подарок маску только за то, что она разрешила мне неделю пожить с ее котом…

У всякого следствия есть много причин, но одна – главная. Так, главная причина того, что я сейчас в Венеции, – это принятое в 1516 году папой Львом Х решение об изгнании евреев из Италии. Венеция, всегда с папами не ладившая, указ выполнять не стала. Но все-таки надо было как-то реагировать. Дож Леонардо Лоредан принял решение организовать на островке Джетто (Geto) закрытый еврейский квартал. Тогда это слово было венецианским топонимом – и не более того. Ашкеназы – первые насельники квартала – прочитали его как «Гетто». Потом это слово стало нарицательным, с широким спектром мрачных коннотаций.

Гетто исполнилось 500 лет. VIU понадобился юбилейный курс лекций по Jewish Studies. Предложили С. И., моему коллеге по Европейскому Университету (ЕУ). Он это предложение со мной любезно располовинил.

(Вообще люди способны отмечать что угодно. Помню, в 2003 году множеством мероприятий отмечалось столетие кишиневского погрома. Город Кишинев страшно гордился погромом, ведь погром – единственное, что помнят о Кишиневе в большом мире.)

Конечно, причиной моей поездки стало, например, и то, что ЕУ входит в консорциум университетов, организовавших VIU, и множество других причин, явных и неявных, веселых и грустных. Но я утверждаю, что львиная доля в том, что я доехал-таки до Венеции, принадлежит папе Льву Х, хотя он этому, наверное, не был бы рад.

В силу досадного недоразумения сварил щи с фенхелем. Неповторимо!

В зеленных лавках продаются белые по 20 евро/кг и лисички по 15 евро/кг. Две мои идентичности – Шейлока и фанатичного (а в этом году еще и удачливого) грибника дрожат и сливаются в экстазе.

Решил сходить на рынок, который углядел на другом берегу Большого канала, на набережной. Сравнить цены и качество с супермаркетом. Некоторые цены выше (иногда бессмысленно выше), некоторые такие же. Выбор лучше, качество значительно лучше.

По дороге на рынок, которая вся-то десять минут, забрел в две церкви: Сан Сальвадор (эта у меня прямо за углом) и еще одну маленькую, Сан Джакомо, сразу за Риальто.

В Сан Сальвадоре – отличная скульптура, прежде всего Якопо Сансовино[1], и замечательное «Благовещение» позднего Тициана. Там кусок неба совсем как в «Святом Себастьяне», который в Эрмитаже, а вся живопись настолько лихая, настолько «пропадай моя телега», что если это не авангард, то что – авангард? Тициан в старости вообще, мне кажется, на все плюнул, кроме живописи, понимаемой как жизнь цвета в самом биологическом смысле этого слова[2].

В Сан Джакомо ди Риальто, такой маленькой, что ее называют Сан Джакомето, живопись – ничего особенного, но зато – выставка музыкальных инструментов XVII века, и сама она вся древняя (по преданию, самая древняя в городе) и замечательная. Там над церковным крыльцом деревянный навес на простых каменных столбах. В церкви на информационной дощечке (они тут везде) написано, что раньше (ну то есть в Средние века, это же раньше, правда?) везде были такие навесы, но потом ренессансные архитекторы заменили их каменными аркадами. А тут по недосмотру остался. Навес-галерея над крыльцом совсем как в Шаргороде, только в Шаргороде столбы деревянные.

А что сегодня видели вы, когда ходили утром за молоком и картошкой?

Обратно, неся в авоське два помидора, четыре персика и кочан капусты, пробирался по Риальто сквозь толпу туристов. Глядел на них со снисходительным сожалением: вы тут зенки лупите, а мы тут живем. Уже почти неделю живем. Все на свете может быть поводом для снобизма, даже кочан капусты.

В армянском монастыре на острове Святого Лазаря отличный музей. Он, конечно, немножко кунсткамера, как все самодеятельные музеи. Что подарили (египетскую мумию, картину, чернофигурную вазу, ржавый наконечник из Урарту, китайскую вазу, именной указ Петра I армянскому купцу etc), за то и спасибо. Но есть вещи прямо потрясающие. Во-первых, старая-старая армянская полихромная керамика. Ее далекий и слабый отсвет – всем известный иерусалимский ширпотреб. Но это все равно как косовские[3] тарелки XIX века по сравнению с нынешними. (Позавчера в Иерусалиме я видел такие дома у Б. Х. – умер от зависти. Но Б. Х. не читает фейсбук – и не узнает о моей безвременной смерти. Как, однако, все – Косов, Венеция и Иерусалим – рифмуется во времени и в пространстве.) Во-вторых, средневековые рукописи с миниатюрами, причем не только армянские, но и, например, эфиопские. В-третьих, библиотечная зала с плафоном, на этот раз неожиданно нежного, прямо-таки деликатного Тьеполо[4]. Я написал это, живя эрмитажными предрассудками и еще совершенно ничего не понимая в Тьеполо, даже не отличая старшего от младшего, даже не зная об этом различии. И вся серо-розовая зала очень нежная, хотя «нежный» – странное слово для библиотеки. В-третьих, много всякой невенецианской живописи. Портреты донаторов, в основном армянских купцов (на армян нисколько не похожих), причем не только из Венеции, но и из Амстердама. Портреты написаны с таким суровым нелицеприятным реализмом, с такой экономией красок, что вспоминается даже не Шарден, а ярославский портрет. (А кто писал – не спросить. Некогда. Экскурсия идет по часам и в бешеном темпе.) Вдруг картина Сарьяна, правда, вполне проходная. (Любой художник на «—ян» будет с благодарностью принят этим музеем.) Наконец, куча Айвазовского. Все подарил брат художника, Гавриил, который был выдающимся мхитаристом, так что это не удивительно. Картинки так себе, мелкие, типичные для Айвазовского и в то же время даже для него плоховатые. Но есть одна удивительная. «Ниагарский водопад». Я ничего этого не знал, но интернет любезно подсказывает: в 1892 году Айвазовский съездил в США порисовать Ниагару. (Между прочим, в 75 лет!) И написал довольно много видов водопада, на мой взгляд достаточно скучных. Но эта картина – чистая живопись цветом, я бы, увидев без подписи, простодушно сказал: Клод Моне. Ниагара едва угадывается сквозь водяной дым, что твой мост Ватерлоо.

У причала армянского острова стоит отличная парусная яхта «Armenia». На корме указан порт приписки – Ереван.

14 сентября

Позавчера о посещении рынка я написал: «…неся в авоське два помидора, четыре персика и кочан капусты…» Это не соответствует действительности: на самом деле капусту я купил в супермаркете, а на рынке ограничился персиками и помидорами. В тексте же «кочан капусты» мне понадобился отчасти для создания правильного ритма фразы, отчасти для завершающего фрагмент «капустно-кочанного снобизма». Согласитесь, что «помидорный» и тем более «персиковый» снобизм – не звучит. Капуста на рынке в три раза дороже, чем в магазине, поэтому покупать ее на рынке не следует.

Цель этого небольшого комментария двоякая. Во-первых, он должен показать жанровую природу моих записок и отделить фиктивного нарратора от автора. Во-вторых, я боюсь ввести читателя в заблуждение и тем самым в лишние расходы.

Начал читать лекции. Все-таки некоторый отдых от картин, церквей и дворцов. Лекции я умею читать, поглощать красоту в таких дозах пока не научился.

Монахи-мхитаристы триста лет занимаются переводами с армянского и на армянский на острове Святого Лазаря. Давайте подыщем в лагуне остров, даже островок, самый маленький, для переводчиков с идиша.

Пока что шляюсь по городу. Не был ни в базилике Сан Марко, ни в Гетто, ни в главных музеях – я их боюсь. Но я возьму себя в руки.

Ветер, что ли, так подул[5], но вода в лагуне понизилась сантиметров на двадцать, и стало видно, что торчащие повсюду могучие, грубо обработанные бревна (причальные столбы для лодок, подпорки дебаркадеров, вехи, размечающие фарватер) дотла съедены моллюском-древоточцем Teredo. Кряжистые, в обхват, бревна, а ниже обычного уровня воды – жалкие обглодки вдвое меньшего диаметра. Эти бревна – такой повсюду бросающийся в глаза восклицательный знак – главная, может быть, главней, чем дворцы и каналы, примета Венеции. Это как же надо любить образ родного города, чтобы раз в несколько лет менять деревянные столбы, а не заменить их раз и навсегда на бетонные.

15 сентября

Крохотная ящерка гремит опавшими листьями олеандра так, как будто она как минимум еж. (На Сан Серволо.)

Вапоретто только-только отчалил, когда на пристань выбежала, отчаянно махая рукой, толстая веселая старуха с татуировкой на плече. Кораблик дал задний ход и снова пришвартовался. Старуха, смущенно улыбаясь и твердя «грация, грация миле», взошла на борт. Тем временем до пристани успела добежать еще толпа народу. Пришлось забрать и их.

Пока шла незапланированная погрузка, матрос неодобрительно поглядывал на часы. Судя по личным впечатлениям и многочисленным откликам, с пунктуальностью транспорта в Италии – не очень. Но по вапоретто можно буквально проверять часы. Вапоретто, кажется, щеголяют своей пунктуальностью. На водных дорогах не бывает пробок.

Вероятно, мои заметки постепенно станут выглядеть так:

В Сан (нужное вписать) находятся работы Виварини, Карпаччо, Беллини, Тициана, Пальмы, конечно младшего, Веронезе, Тинторетто (нужное подчеркнуть). Все ужасно красиво (подчеркнуть три раза).

Наткнулся на церковь Сан Джулиан. На ренессансном фасаде сидит бронзовый бородатый дядя и смотрит с нехорошим прищуром на писчую доску, которую держит в одной руке, а в другой у него – какой-то стебель, не то травка. Рядом с ним изображены куча книг, обычный глобус и звездный глобус. И три надписи: сверху – огромная, на латыни, по бокам – поменьше, одна на греческом, другая – на древнееврейском. И еще два раза герб, видимо дядин, а на гербе – три вороны. Насколько мне позволило понять незнание всех трех языков – содержание надписей идентично. (Внутренним зрением вижу, как вся френд-лента укоризненно качает головой. Кое-кто из нее может не только прочесть, но и понять на всех трех, а на двух или хотя бы на одном – точно больше половины.) В общем, было понятно, что дядьку звали Томас Филологус, был он из Равенны и имел дело с «либер», «сефер» тож.

Когда на фасаде церкви, как главный визуальный фокус и, по существу, единственное украшение и содержание сидит ученый дядя, причем видно, что не святой, становится интересно. Вечером выяснил, что дядю звали Томасо Рангони, но ни русский, ни английский, ни немецкий интернет о нем ничего не знают, зато итальянский был рад посплетничать. Томасо Джианнотти Рангони (1493, Равенна – 1577, Венеция) – астролог, врач и интеллектуал широкого профиля, а также меценат. Фамилией Рангони его наградил за особые заслуги (какие – не сказано!) моденский граф и генерал папской армии Рангони, дозволив в знак особого отличия носить вместо родной плебейской графскую фамилию. Этот Томасо спонсировал перестройку церкви Святого Юлиана, которую осуществил Сансовино. Он же изваял благодетеля для фасада, кажется, еще при его жизни. Кроме того, Рангони заказывал картины Тинторетто, и еще были отчеканены медали с его, Рангони, выразительным профилем. Одним словом, ни в чем себе не отказывал, хотя, кажется, ничем существенным человечество не осчастливил. Учитесь, филологусы!

Понятно, что итальянскую статью мне перевел тот же интернет, и специфические особенности машинного перевода оказались ключом к тайным смыслам. Цитирую выборочно. «Богатство накоплено благодаря разнообразной деятельности, в особенности медико-ориентированной». Или: «Между 1553 и 1554 финансировал восстановление церкви Сан Джулиан. Фасад был разработан Сансовино, который также отлил монументальную статую эксцентричного покровителю сидящего бронзы, который до сих пор восхищается над входным порталом. Это первый пример в Венеции светского празднования покупателя на фасаде церкви». Он и правда «до сих пор восхищается»: мясистый нос, брюзгливо оттопыренная нижняя губа, глаза скошены с тем выражением, с которым я, вероятно, проверяю некоторые контрольные по химии. Старикан выглядит величественным, несимпатичным и совершенно живым.

Внутри церковь оказалась очень странной. Она – между прочим, одна из главных работ Сансовино – видно, считается захудалой, потому что не только не берут денег за вход, но и пояснений никаких для туристов нет, что редкость. Увиденное, между тем, потрясает. Во-первых, огромный молельный зал – коробка, почти куб, никаких сводов, арок, колонн, нефов. И весь этот зал, включая гигантский потолок, почти зашит живописью. На потолке картины разделены резным позолоченным деревом сложной формы и конструкции: гнутые перемычки, гигантские ангельские головы. В общем, не церковь, а парадная зала, типа залов во Дворце дожей.

Пилястры на стенах обтянуты ало-золотым бархатом с узорами, видать, старинным, и это очень красиво.

Так как живопись мне не понравилась, я предположил, что это Веронезе. Не люблю Веронезе и никогда не любил, и здесь, в Венеции, не полюбил! Он мне кажется: а) невероятно жестким, б) вымученным, в) риторичным. И вообще все это не живопись, а раскрашенные картинки и упражнения в композиции. Правда, за композицию всегда 5+. Дома посмотрел в интернете: и вправду Веронезе, и в придачу куча его учеников с неизвестными мне фамилиями.

17 сентября

Жаркое лето (по мнению аборигенов, несколько затянувшееся) за одну ночь сменилось осенью. Разлитое в воздухе золото солнца заменили на серебро рассеянного из-под облаков света.

Пошел тяжелый крупный дождь. Вода в канале стала похожа на шкуру кактуса.

Был сегодня на экскурсии в Музее Пегги Гуггенхайм.

Бродский пишет об этой коллекции: «Возможно, единственная цель коллекции Пегги Гуггенхайм и ей подобных наносов дряни двадцатого века, выставляемых здесь, – это показать, какими самодовольными, ничтожными, неблагодарными, одномерными существами мы стали, – привить нам смирение» (перевод Г. Дашевского).

То и дело в дружеских комментариях к моим запискам всплывало имя Бродского – то в параллель, то в укоризну, дескать, подражаю. Я было простодушно подумал, что речь идет о венецианских стихах, но вчера осознал, что имелась в виду проза, «Набережная неисцелимых». А я эту «Набережную» – так вышло – не читал. Вчера пришлось прочесть – и огорчиться. На мой взгляд – и я готов свою точку зрения аргументировать, – это слабое, а местами просто неприятное сочинение. И меньше всего я хочу, чтобы мои записки, уж какие есть, с ним сравнивали. Сходство начинается и заканчивается объектом. В следующий раз буду писать о Могилеве-Подольском, кажется, никто из великих о нем не писал.

Приведенная выше цитата – одна из самых досадных, самых «советских» в этой книжке, полной ворчания и самолюбования. Бродский клеймит современное искусство, не слезая с котурнов, но его высказывание в переводе на язык прозы господина Журдена – это то, что так часто можно услышать рядом со всеми этими абстракционистами: «Мой внук – и то лучше нарисует». Это, если угодно, очередной «Хрущев в Манеже». Интересно, а в Эрмитаже он на «чердак» ходил, а если ходил, то что? Непрерывно плевался?

Музей Гуггенхайм – замечательный. И это не просто прекрасные работы прекрасных художников, но все они согреты личным вкусом, личным выбором собирательницы. Музей – сплошь из шедевров, и экспозиция как раз такого размера, что можно все не только посмотреть, но и все запомнить.

Мой, несколько провинциальный, кругозор здорово расширился. Наконец вживую увидел итальянских футуристов и поразился ожиданным (если подумать, то и не удивительным) сходством с русским авангардом. Северини – вылитый Ларионов.

Много сюрреалистов, что, учитывая биографию собирательницы (она некоторое время была замужем за Максом Эрнстом), понятно. Сюрреалистов как не очень любил, так и не особенно полюбил. Но кажется, лучше понял.

А какие там замечательные Брак, Метценже, Делоне, Озанфан, Миро, Пикассо, Кандинский, Грис! – я наверняка кого-нибудь забыл.

Увидел всяких художников, о которых имел понятие самое смутное или вовсе не имел. Замечательны скульптуры Антуана Певзнера. Я о таком и не слышал, а он: а) потрясающий, б) очень знаменитый (есть даже французская марка с его работой), в) старший брат Наума Габо. Вот все говорят «красивая задача», «красивое доказательство», вообще в разговорах про математику то и дело упоминают эту «красоту». А что это такое? А это как раз Певзнер. Сложные поверхности, которые явно могут быть выражены аналитически. Проекции теней на белую стену – графики функций. И все это изумительно красиво.

Шутка раннего Шагала. Картина «Дождь» (1911): на кривом домишке – вывеска «ЛВК», то есть «лавка» по-русски (в Российской империи вывески по закону могли быть только на русском), но с пропущенными по-еврейски гласными.

Две небольшие супрематистские работы – Малевич и Лисицкий – висят рядом. Смотришь и видишь, что Лисицкий был очень хорошим художником, а Малевич – не очень. То есть я к Малевичу – не только с почтением, но и с нежностью, и некоторые, особенно поздние, его работы – из числа самых любимых. Но вот две классические супрематистские композиции – разноцветные прямугольнички-треугольнички на белом фоне – плечом к плечу, то есть рама к раме, и вдруг понимаешь, что один (Лисицкий) – замечательный рисовальщик, а второй (Малевич) – похуже.

Потрясающий Джексон Поллок. Если принять, что разница между фигуративным и абстрактным искусством несущественна, то оказывается, что Поллок – это «их» Филонов.

Опять пателлы. На этот раз на ступеньках пристани Музея Пегги Гуггенхайм. Их поливают волны от проходящих по Большому каналу катеров и вапоретто. Тут уж я дорвался – и погладил.

Понял, что смущает мое воображение: во всех этих местных Мойках и Фонтанках – морская вода.

Вапореттщик-перевозчик, парень молодой…

19 сентября

В силу невыясненных причин море сильно отступило. У многочисленных каменных спусков к воде обнажились четыре, а то и пять ступеней, густо заросших морской капустой. Что это, отлив?[6] Но разве в лагуне есть приливы и отливы?[7] Отлив же должен быть регулярным, а капуста так густа, свежа и зелена, что понятно – давно не была на суше[8]. Стало видно, что цоколи домов – сплошь в мидиях. Не остовы затонувших кораблей, а городские дома. Вы когда-нибудь видели дома и дворцы, покрытые мидиями?

Русский кругосветный плаватель Отто фон Коцебу писал в «Путешествии вокруг света»: «Завидев роскошные берега Таити, вспомнил я Ревельский порт, и Вас, дражайшая маменька, и Вас, любезная сестрица». (Писано, натурально, по-немецки, прочитано в переводе, процитировано по памяти.)

Вспоминать Петербург в Венеции так же уместно, как Ревель – на Таити. При этом сравнивать Венецию с Петербургом равно обязательно и бесполезно. Разве что огромность и сплошность исторической застройки, сохранность архитектурной среды сближают два этих города. Изюм дворцов и церквей торчит из испеченного вместе с ними теста домов и улиц.

Наш город, названный, в силу невыполненного обещания, Северной Венецией, ничего этим прозвищем не добавил к своей славе, кроме привкуса некоторой вторичности и второсортности. Действительно, все эти «Карельские Швейцарии», «Русские Версали» и «Северные Ривьеры» – как «Советское шампанское». На всех таких кличках лежит печать (и печаль!) эрзаца. Как известно, Вильна была для евреев «Литовским Иерусалимом». Дескать, пока мы томимся в изгнании и подлинный Иерусалим нам недоступен, удовлетворимся этим, литовским. Теперь вот выяснилось, что петербургская душа, приговоренная к Северной Венеции, томилась по небесной, то есть морской (море – перевернутое небо), то есть подлинной Венеции.

Был в городском Музее Каррер. Он занимает флигель Наполеона и здание Новых Прокураций, кроме того, оттуда можно попасть в Археологический музей (римские мраморы – примерно как в Эрмитаже, но в несколько меньшем объеме) и парадные залы Библиотеки Марчиана.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

И Алессандро Витториа, и Джулио дель Моро. Просто я тогда еще не научился их понимать и отличать. Вообще, коллекция скульптуры в церкви Сан Сальвадор – одна из лучших в Венеции. (Все примечания написаны уже в Петербурге.)

Вернуться

2

А потом, когда старость достигла вершины, плюнул и на цвет, стал писать не цветами, а их отношениями, потом – памятью об этих отношениях. Написал «Пьету» и стал небожитель.

Вернуться

3

Косов – городок в Карпатах, в котором делают замечательную полихромную керамику.

Вернуться

4

Я написал это, живя эрмитажными предрассудками и еще совершенно ничего не понимая в

Тьеполо, даже не отличая старшего от младшего, даже не зная об этом различии.

Вернуться

5

На самом деле, это морские приливы и отливы: два раза в сутки прилив, два раза – отлив. В лагуне они очень сильны.

Вернуться

6

Отлив, отлив!

Вернуться

7

Есть, есть!

Вернуться

8

Обнажается всего на пару часов и не успевает высохнуть. Как же поздно я со всем этим разобрался.

Вернуться