Рико Сакураи
Две хризантемы

© Сакураи Р., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

В романе использованы имена реальных исторических персон. Но их характеры, межличностные отношения и родственные связи, описание их жизни – вымысел автора. Некоторые названия замков и географических названий также вымышленные.

Часть 1. Изумление

Вновь встают с земли

Опущенные дождем

Хризантем цветы…

Мацуо Басё[1]

Глава 1

1580 год, замок Адзути

Хитоми пробудилась рано, едва забрезжил рассвет и наступил час Зайца[2]. Она сладко потянулась и снова укуталась шелковым одеялом. Через три дня у нее будет день рождения, и она станет взрослой девушкой, возможно, отец заключит выгодный союз и выдаст ее замуж…

Хитоми свернулась калачиком, ей вовсе не хотелось думать о замужестве, она еще слишком молода для того, чтобы возлечь на брачное ложе с мужчиной и удовлетворить его желания. Она вообще смутно представляла, как это делается, хотя знала, что все невесты перед свадьбой проходят специальное обучение, чтобы не опозорить свой род неумелыми действиями во время первой брачной ночи.

Хитоми, конечно, слышала, как молодые служанки шепчутся, обсуждая достоинства того или иного самурая, вассалов ее отца, князя Оды Нобунаги[3], – на этом ее познания о любви заканчивались. Девочка, теперь уже можно сказать, девушка, ибо три дня до совершеннолетия пролетят быстро, сожалела, что ей не с кем посоветоваться – мать умерла вторыми родами. Пожалуй, Хитоми не постеснялась бы обратиться к наложнице отца, но он изгнал ее из замка уже давно. С тех пор Ода Нобунага не испытывал длительной привязанности к женщинам, постоянно меняя наложниц и довольствуясь ласками избранных служанок. Те же почитали внимание господина за честь и всячески старались доставить ему удовольствие.

Хитоми не хотелось больше лежать, она встала и накинула поверх ночного одеяния шелковое кимоно. Пояс оби[4] завязывать не хотелось – слишком долгое и кропотливое занятие.

Девушка открыла заветный сундук, в нем хранились дорогие юному сердцу вещи, в том числе и «Кодзики», записи о деяниях древности, еще принадлежавшие покойной матери.

Она развернула первый свиток:

«В те времена, когда Хаос уже начал сгущаться, но еще не были явлены ни Силы, ни Формы, и не было ничему еще Имени, и ни в чем Деяния, кто мог бы познать его образ?

Но вот настало впервые разделение Неба-Земли, и три божества совершили почин творения; и раскрылись мужское и женское начала, и Два Духа стали родоначальниками всех вещей…»[5]

Хитоми часто читала «Кодзики», ей казалось, что божественные свитки навсегда сохранили тепло материнских рук и так она может соприкоснуться с духом матери.

– Слышишь ли ты меня, мама? Мне так не хватает тебя…

Девушка расположилась на татами[6], прижала священную книгу к груди, закрыла глаза и попыталась вызвать из глубин памяти дорогой образ матери. Прошло почти шесть лет со дня ее смерти, и милые сердцу черты постепенно теряли четкость, размывались в памяти…

Хитоми тряхнула головой, отчего длинные волосы, скрученные на затылке в узел, рассыпались и разметались по татами. Она убрала свиток обратно в сундучок, закрыла его, раздвинула перегородки и выглянула из комнаты. В замке Адзути стояла тишина, даже Ода Нобунага, имевший привычку пробуждаться в час Тигра*, едва небосвод озарится всполохами восхода, спал после прибытия из Киото.

Хитоми выскользнула из комнаты и не торопясь, ибо длинное кимоно, не подхваченное поясом, не позволяло двигаться иначе, направилась к лестнице, ведущей на нижний ярус замка.

До слуха Хинокавы Моронобу донесся легкий шелест. Он, как истинный самурай, исполнявший свой долг, охраняя замок Адзути изнутри, мгновенно сосредоточился, приготовившись извлечь из-за пояса короткий меч вакидзаси. Но затем уловил тончайший аромат сирени, который мог принадлежать только госпоже Хитоми.

Моронобу увидел девушку, спускавшуюся по лестнице. Первые лучи солнца, проникавшие через множество бумажных перегородок, придавали ей сходство с мифическим существом. Они падали на шелковое кимоно, отчего одеяние бледно-голубого цвета принимало оттенок фиолетового; черные волосы девушки отливали медью, ее белая матовая кожа, словно созданная искусным фарфористом, казалась прозрачно-бледной…

Самурай замер, он ощутил, как по спине пробежали мурашки, внизу живота начало пульсировать… Он устыдился своих чувств, но ничего не мог поделать – Хитоми вызывала в нем желание.

Девушка поравнялась с ним и улыбнулась. Ее необычный миндалевидный разрез глаз с неким кокетливым прищуром, который она унаследовала от матери, что происходила из древнейшего племени айнов[7], завораживал.

– Госпожа! – обратился Моронобу, подавив волнение и едва узнав свой голос.

Девушка остановилась и взглянула на самурая, широко распахнув глаза от удивления – вассалы отца избегали разговаривать с ней.

Моронобу немного оробел, но быстро взял себя в руки:

– Вы рано пробудились, госпожа. Еще не наступил час Дракона…* В замке все спят…

– Я знаю. Как вас зовут?

Самурай поклонился:

– Хинокава Моронобу, моя госпожа.

– О! Так вы, верно, сын того самого храброго вассала, который пять лет назад спас отца от смерти?! – спросила Хитоми. Самурай скромно поклонился: действительно, Ода Нобунага был обязан его отцу жизнью. – Вы не так давно на службе?

– Да, моя госпожа.

Любопытство Хитоми было удовлетворено сполна, единственное, что она хотела бы еще узнать: сколько же лет красивому самураю? Она опять улыбнулась, решив, что, скорее всего, шестнадцать. Иначе отец не взял бы его на службу и не доверил охранять Адзути.

Хитоми направилась к раздвижной перегородке, ведущей в сторону небольшого замкового пруда.

– Госпожа желает помолиться в святилище? – дерзнул спросить Моронобу.

Хитоми, не поворачиваясь, кивнула, раздвинула перегородку и с удовольствием вдохнула свежий утренний воздух.

Наслаждаясь кратковременной прохладой, которая бесследно исчезнет к часу Змеи, и земля вновь раскалится так, что тяжело будет дышать, Хитоми направилась к замковому пруду, где на сваях возвышалось святилище, посвященное Богине Солнца Аматэрасу.

Девушка вошла в святилище, ее обдало запахом воды и сладковатым ароматом – каждый день оно украшалось свежими цветами, дабы задобрить Аматэрасу и Богиню Черепаху, дарующую счастье и спокойствие. Она опустилась на колени напротив алтаря, изображавшего лик Богини Солнца. По правую сторону от нее виднелась огромная Богиня Черепаха, по отношению к которой молодые обитательницы замка были особенно щедры.

Хитоми закрыла глаза и сосредоточилась: что же она желает попросить у Богини Черепахи? Счастья и спокойствия? Возможно…

Девушка и сама не знала, чего она хочет. Неожиданно, повинуясь некоему порыву, она поднялась, скинула с себя верхнее кимоно, оставшись лишь в легком ночном одеянии. Затем, сложив ладони вместе и прижав их к груди, поклонилась богам и начала исполнять ритуальный танец.

Юрико надела хлопковое кимоно цвета лимона, подвязав его тонким пояском оби-агэ. Затем пристегнула к поясу брошь, изображавшую стрекозу с огромными голубыми глазами из топазов, и ловко продела в нее декоративный шелковый шнурок. После того как наряд был закончен надлежащим образом, она собрала волосы на макушке и закрепила их тремя длинными шпильками.

Юрико пробудилась чуть свет, намереваясь посетить святилище. Девушка втайне надеялась, что в столь ранний час будет там одна, наедине с богами, и попросит Аматэрасу и Богиню Черепаху о милости.

Она раздвинула перегородки, правой ногой нащупала деревянные шлепанцы, машинально надела их и направилась в святилище.

Минуя живописный мостик, соединявший пруд и небольшой искусственный водоем, Юрико остановилась и задумалась: будут ли боги снисходительны? Внемлют ли они ее просьбам? Она никогда ни о чем их не просила – боялась, что всесильная Аматэрасу прогневается за грехи матери.

Юрико попыталась вспомнить: когда же в последний раз она видела свою мать? По всему получалось – почти два года назад. То, чему она тогда стала свидетельницей, показалось ей страшным и постыдным. Еще молодая женщина, сохранившая остатки былой красоты, изгнанная когда-то из Адзути за предательство князя, жила в простой крестьянской лачуге, что рядом с дорогой, ведущей в Киото. Небогатые путники останавливались в домике на ночь, а хозяйка, став дешевой дзёро*, оказывала им услуги определенного характера за весьма скромную плату.

Юрико помнила, как ее мать с позором изгнали из замка, а ведь та была наложницей самого Оды Нобунаги. Но бурный темперамент матери не знал разумных пределов, она была настолько любвеобильна, что в отсутствие князя соблазняла ради прихоти его же верных вассалов.

Юрико было пять лет, когда терпению Нобунаги пришел конец и он приказал изгнать неверную наложницу из замка в одном нижнем кимоно. Деваться несчастной было некуда, и с тех пор она поселилась в придорожной хижине, скатываясь в своих моральных принципах все ниже и ниже.

Нобунага знал, что его бывшая наложница ведет постыдную жизнь продажной женщины, дзёро, в душе считая, что она получила по заслугам. Ведь у нее было все – и любовь, и богатство, которыми она легкомысленно пренебрегла. Князь не мог простить предательства.

Юрико смотрела на сине-зеленую воду, настолько прозрачную, что виднелись золотые рыбки, бесконечно сновавшие в глубинах водоема. Она очнулась от горестных мыслей и продолжила свой путь.

По мере того как Юрико приближалась к святилищу, до слуха все отчетливее доносилась старинная песня айнов. Она сразу же поняла: так может петь только Хитоми. Девушка остановилась, раздумывая: стоит ли идти в святилище? И, приняв решение, все же поднялась по деревянным ступеням и, замерев на пороге, не торопилась заходить внутрь.

Хитоми кружилась в сложном ритме танца, напевая древний мотив. Юрико потихоньку, дабы не мешать, присела около входа под колоколами и многочисленными бумажными молитвенными полосками, залюбовавшись причудливым танцем младшей сестры.

Юрико невольно почувствовала, что испытывает зависть по отношению к ней. Конечно, князь не обижал Юрико, считая своей дочерью, ведь девочки были необычайно похожи и красивы, с той лишь разницей, что старшей уже исполнилось пятнадцать лет. Но Юрико тяготила жизнь в Адзути, где каждый обитатель замка знал правду о поведении ее матери. А значит, она никогда не выйдет замуж, если только за самурая, потерявшего службу. Впрочем, у нее был выбор – стать жрицей в одном из отдаленных храмов Аматэрасу. Увы, подобная жизнь совершенно не привлекала девушку: ей хотелось свободы и богатства. Но откуда им взяться?..

Хитоми завершила танец глубоким поклоном, предназначенным Богине Солнца, и наконец заметила сестру, скромно сидевшую у входа.

– Юрико? Ты тоже рано пробудилась? – удивилась она.

– Да. Хотела побыть в одиночестве, попросить богов о милости… – ответила девушка и поднялась с колен.

Она приблизилась к младшей сестре и пристально на нее посмотрела, с удивлением обнаружив, что они стали еще больше похожи.

– Ты хочешь помолиться о хорошем женихе? – полюбопытствовала Хитоми.

– Возможно… – уклончиво ответила Юрико.

– Что ж, не буду тебе мешать. Ведь уже скоро день моего совершеннолетия.

– Я помню, – спокойно ответила Юрико.

Неожиданно в душе поднялась обида: ее совершеннолетие прошло куда более скромно, чем планировалось предстоящее празднество.

Хитоми всецело понимала тяжелое душевное состояние сестры. Девушки были похожи не только внешне, обе росли без матерей, им в равной степени не хватало женской поддержки.

Хитоми, поддавшись некоему внутреннему порыву, обняла Юрико. Та растерялась.

– Приходи в мои покои, я подарю тебе новое кимоно, что привез отец из Киото. Будешь на празднике самой красивой, наверняка гости обратят на тебя внимание. Ты такая же дочь Оды Нобунаги, как и я…

Юрико заглянула сестре прямо в глаза:

– Ты же знаешь, что – нет… Но все равно я тебе благодарна.

1580 год, Киото

Недвно юный император Гендзи стал совершеннолетним. Облаченный в шелковые просторные одежды, поджав под себя колени, он расположился на татами и со всем тщанием каллиграфически выводил кисточкой иероглиф, означавший «Пожелание богатства». Он нанес последний мазок, аккуратно поставил кисточку в небольшую глиняную тушечницу. Подождал, пока тушь высохнет, после чего, взяв лист рисовой бумаги в руки, внимательно, если не сказать придирчиво, вгляделся в получившийся иероглиф.

Гендзи вздохнул: увы, он не добился желаемого результата и расстроился. В такие минуты правитель вспоминал отца, который часто говаривал: «Сын мой, тебе предстоит продолжить династию, поэтому умей добиваться поставленной цели…»

Император положил руки на колени и глубоко вдохнул, чтобы обрести душевное равновесие, ибо он не мог выказывать слабость даже в те минуты, когда находится один. Ему это удалось, он взял новый лист бумаги, обмакнул кисточку в тушечницу и начал наносить изображение иероглифа «Достижение цели».

Гендзи обладал острым слухом, отчетливо уловив, что по коридору кто-то идет, и, скорее всего, в направлении его покоев. Самураи из личной охраны императора приняли боевую готовность, привычным движением обхватив рукоять меча вакидзаси.

Но предосторожность телохранителей была напрасной: к покоям императора приближался Фусю, его доверенный советник, – старый и хитрый лис, служивший еще почившему отцу и прекрасно знавший, кто и чем дышит во дворце.

Фусю осторожно подошел к раздвижной перегородке, искусно расписанной цветами сакуры, отделявшей покои Гендзи от бесконечного дворцового коридора. Охрана без лишних вопросов распахнула перегородку, вельможа опустился на колени прямо в коридоре, выказывая тем самым покорность и терпение, так как прекрасно знал, что император после часа Дракона предпочитает совершенствоваться в каллиграфическом письме.

Гендзи не хотелось выслушивать наставления Фусю, но, увы, это приходилось принимать как неизбежность, ибо отец перед смертью завещал внимать советам вельможи. Император закончил свое занятие, окинул взором последний иероглиф «Искренность» и посмотрел на смиренно ожидавшего Фусю.

– Небесный государь Гендзи! Князь Ода Нобунага нижайше просит вашей аудиенции.

Император хоть и не достиг того момента, когда мальчик официально становится мужчиной, и пребывал еще в нежном возрасте, но вот наивным его назвать было никак нельзя. Юный Гендзи унаследовал от своего отца незаурядный ум, а от матери – терпение. Император не понаслышке прекрасно знал, что такое – киотский двор, и если аудиенцию просит князь, то ему явно что-то нужно… Вопрос: что именно?

– Ода Нобунага… У него – обширные владения вокруг озера Бива. И к тому же две прекрасные дочери… Не так ли? – уточнил юный император.

Фусю закивал в ответ.

– Что прикажете передать, Небесный государь?

– Прежде чем я соглашусь принять этого князя, то хотел бы знать суть его просьбы.

– О да! Конечно! – Фусю подобострастно улыбнулся.

Гендзи передернуло от этой неестественной улыбки, он поймал себя на мысли, что Главный советник похож на старую обезьяну. Это сравнение невольно привело императора в прекрасное расположение духа: он открыл для себя новое занятие, причем о котором никто никогда не узнает, – мысленно насмехаться над своими придворными…

– Говорите, советник, я вас слушаю, – сказал император и жестом пригласил Фусю войти в комнату.

Тот поднялся с колен и, семеня маленькими шажками, подошел ближе к Солнцеподобной особе, расположившись напротив.

– Дело в том, что земли Нобунаги представляют собой слишком уж лакомый кусок для князей-соседей. Через владения проходят многие торговые пути, которые, в свою очередь, позволяют Нобунаге устанавливать слишком высокую пошлину. Многие князья и богатые торговцы выказывают недовольство по этому поводу. Нобунага же считает, что имеет право устанавливать на своих землях любой размер дорожной пошлины…

– А разве нет? – удивился император.

– Так и есть, Небесный государь. Но Нобунага установил пять рё* с торгового каравана, четверть рё – с проезжающих горожан и…

– Я достаточно услышал, чтобы понять: князь желает слишком много.

– Да, Небесный государь Гендзи, вы совершенно правы. Это и приводит к недовольству соседей. Нобунага богатеет с каждым днем, его замок Адзути на озере Бива считается одним из самых богатых и самых красивых.

– Удивительно! – воскликнул юный император. – Оказывается, рядом с Киото находится прекрасный замок. Кажется, в годы правления моего отца о замке Нобунаги и слышно не было!

– Да, мой государь, князь почти пятнадцать лет строил свое новое родовое гнездо. И лишь три года назад окончательно завершились строительные работы и с высокого дозволения покойного императора поместье украсили новым гербом – Парящим драконом.

– Три года… Ровно столько же я нахожусь на троне Аматэрасу… Так чего же желает этот князь?

И вот Фусю дождался самого главного, кульминационного момента, когда следовало приложить все свое убеждение, лесть, хитрость…

– Ода Нобунага – храбрый воин, верно служивший вашему отцу. Он осмелился просить вашей милости лишь потому, что желает скрепить свои законные права императорской печатью.

Гендзи задумался: поставить печать на свиток бумаги несложно. Но каковы могут быть последствия? Как отнесется к этому сёгун Тоётоми Хидэёси? Ведь он – регент, и Гендзи обязан согласовывать с ним все важные вопросы, пока не достигнет совершеннолетия.

Искушенный в подобных делах Фусю, уже получивший от Нобунаги приличное вознаграждение за посредничество, произнес:

– Небесный государь, по закону вы обязаны согласовывать с сёгуном лишь дела государственной важности, но никак – свою милость и расположение к тому или иному князю или вельможе.

Император с удивлением воззрился на советника, начиная понимать, куда тот клонит.

– Так как Ода Нобунага верно служил покойному императору, – продолжил ловкий советник, – вы как преемник имеете право вознаградить его за верность трону, подтвердив своей печатью право князя на установление пошлин… Тот же, в свою очередь, обязуется отчислять ежегодно в казну ее некоторую часть. Я дам поручение казначейской палате, дабы произвели надлежащие расчеты. Дополнительный приток денежных средств в императорскую казну совершенно не излишен. Как вы считаете, мой государь?

– Я с вами согласен, советник. Я приму князя завтра, в час Овна, в Серебряном павильоне.

Фусю понял: аудиенция пройдет в неформальной обстановке – Гендзи в силу своей юности еще тяготился многочисленными правилами придворного этикета.

Час Овна выдался чрезмерно душным, каменная площадь перед дворцом исторгала жар на каждого вступившего в ее пределы, будь то придворный, чиновник или самурай. Солнце раскаленным дыханием давило на плечи, особенно страдали императорские войска, охранявшие Киото: тяжелые доспехи прилипали к промокшим от пота кимоно, из-под шлемов, украшенных причудливыми рогами, также струились дорожки пота.

Начальник императорской стражи отдал приказ сменять посты у всех городских и дворцовых ворот как можно чаще, но и это помогало с трудом. Киото замер под натиском невиданного зноя.

Несмотря на испытания природы, в час Овна через южные городские ворота в Киото въехал всадник, окруженный свитой преданных вассалов. По его доспехам, имитирующим чешую дракона, изысканно украшенному шлему и ярко-красному кимоно можно было с легкостью определить весьма богатого князя. В руке одного из вассалов виднелся флажок с гербом клана: желтая голова дракона с веерообразными крыльями, так называемым Парящим драконом. Этот герб взамен старого, принадлежавшего провинциальным и не столь знатным предкам князя, буквально перед смертью утвердил сам покойный император.

Князь, как и его самураи, страдал от летней жары, но не мог остаться в тенистых садах своего имения, ибо ему была назначена величайшей милостью Небесного государя Гендзи аудиенция.

Князь и его самураи достигли императорских ворот и спешились. Он протянул старшему стражнику свиток, где за личной подписью советника Фусю указывалось, что податель письма должен оставить лошадь, оружие и своих людей, а сам же будет препровожден к Серебряному павильону.

Князь вынул из-за пояса мечи, катану и вакидзаси, передав их одному из своих людей. Затем он уверенно пересек раскаленную дворцовую площадь и направился к Серебряному павильону, расположенному на берегу живописного пруда.

Дорога, выложенная камнями, петляла среди деревьев, дающих вожделенную тень. Князь остановился, от жары ему было тяжело дышать, но правила этикета не позволяли предстать перед императором без военной амуниции. Сняв шлем, Нобунага почувствовал некоторое облегчение. Приблизившись к пруду, он ощутил непреодолимое желание сбросить с себя «драконью чешую» и прямо в кимоно погрузиться в живительную воду.

Соблазн оказался настолько велик, что князь нагнулся, зачерпнул ладонью спасительную прохладу и сполоснул лицо.

Неожиданно за его спиной послышался шорох… Князь напрягся: неужели наемный убийца в стенах самого императорского дворца?.. Увы, но за последние несколько лет у него значительно прибавилось врагов, готовых заплатить любые деньги за его смерть…

– Господин Нобунага, – раздался вкрадчивый голос.

Князь безошибочно определил, кому он принадлежал.

– Приятная встреча, советник Фусю.

Сановник появился из тени дерева и поклонился.

– Вы готовы встретиться с императором? – поинтересовался он.

– Да, безусловно…

– Тогда идемте, я провожу вас. Император в прекрасном настроении, я убедил его, что личные симпатии не подвластны регенту.

– Значит, император поставит печать на документе, подтверждающем мои права? – беспокоился князь.

– Конечно, на тех условиях, о которых мы говорили. Но если вы пожелаете изменить их со временем…

– Советник, – перебил его князь, – я служил покойному императору. Мое слово – слово самурая!

Фусю остановился и примирительно поклонился:

– Я не сомневаюсь в вашей чести, господин Нобунага.

– И правильно делаете, советник! – резко заметил князь и надел шлем.

После непродолжительной перепалки они проследовали к Серебряному павильону и поднялись на нижнюю веранду, защищенную от изнуряющего зноя кроной разросшихся деревьев. Нобунага почувствовал, как его обдало прохладой и ароматом цветов.

Посредине веранды сидели три молодые девушки и наигрывали на бива[8] приятный протяжный мотив.

– Эту мелодию сочинил сам император, – пояснил советник.

Князь лишь одобрительно кивнул в ответ. Он любил музыку, несмотря на свой жестокий и воинственный нрав, – ничто прекрасное ему не было чуждо. Но сейчас Нобунагу заботила встреча с Гендзи, которого он в последний раз видел еще при жизни покойного императора, и многое с тех пор изменилось.

По мере того как Нобунага в сопровождении советника Фусю поднимался на второй этаж павильона, до его слуха доносились стихи.

Наконец перед ними открылась просторная веранда, украшенная множеством серебристых гирлянд, которые оплетали деревянные колонны, балки, свисали с потолка подобно блестящему дождю…

Молодой придворный поэт в кимоно цвета акации декламировал свои сочинения перед Гендзи, его матерью, вдовствующей императрицей Аояги, и несколькими придворными. При виде советника и князя он ретировался, удалившись вглубь веранды.

Госпожа Аояги невольно улыбнулась и, делая вид, что обмахивается веером, слегка прикрыла им лицо. Внутри Нобунаги поднялись давно забытые чувства – Аояги была по-прежнему прекрасна, несмотря на то что накануне минула ее тридцать четвертая весна. Кимоно бледно-розового оттенка, расшитое кистями гиацинта, придавало женщине некую девичью свежесть; ее черные блестящие волосы, ниспадавшие на плечи, струились подобно великолепному водопаду.

Князь невольно вспомнил, как боготворил молодую императрицу, восхищаясь ее красотой, умом, умением вести беседу и порой направлять помыслы императора в нужное русло. Ему не хотелось признаваться, что своей преданной службой династии он обязан прежде всего прекрасной Аояги.

Советник Фусю сделал несколько шагов вперед и почтительно поклонился.

– Небесный государь, явился господин Нобунага с нижайшей просьбой, – негромко сказал он.

Император пристально воззрился на просителя. В свою очередь, князь заметил, насколько ему знаком этот взгляд – Гендзи был как две капли воды похож на покойного императора-отца.

Нобунага приблизился к татами, на котором расположились Гендзи, госпожа Аояги и придворные. Он опустился на колени, снял шлем, поставил его рядом с собой и, нагнувшись в поклоне, коснулся лбом пола.

Гендзи молчал, взвешивая, стоит ли удовлетворять просьбу князя. Будет ли этот вассал верно служить ему?

– Я рад видеть вас, господин Нобунага, – наконец произнес Гендзи.

Начало разговора означало, что проситель может подняться с колен и внимать словам императора.

– Благодарю вас, Небесный государь. Для меня великая честь видеть вас и госпожу Аояги.

Вдовствующая императрица снова улыбнулась.

– Что вы думаете о стихосложении молодого поэта? – неожиданно спросила госпожа Аояги.

Нобунага невольно ощутил дрожь по всему телу.

– Они весьма изысканны, моя госпожа.

– Насколько я помню, вы также упражнялись в этом благородном ремесле.

Аояги пристально воззрилась на князя, поигрывая веером, терпеливо ожидая ответа.

– Да, госпожа, но это было очень давно… – наконец изрек он.

– Вы правы… – согласилась красавица и вздохнула.

– Никогда не думал, что господин Ода Нобунага, верный самурай покойного императора, – Гендзи многозначительно посмотрел на даймё[9], – питал слабость к поэзии.

– Это так, мой государь, – подтвердил князь.

– А сейчас? Прекрасные строфы, ласкающие слух, не приводят вашу душу в трепет? – поинтересовалась госпожа Аояги.

– Вы позволите мне… прочесть?

Гендзи милостиво кивнул. Князь отрешенно вглядывался в даль, словно не был в Серебряном павильоне императорского дворца, а наслаждался красотой холмов, раскинувшихся вокруг Бива.

Нобунага продекламировал короткую поэму о цветах сакуры.

Госпожа Аояги невольно вспомнила другое произведение, которое князь сочинил почти десять лет назад. Аояги даже записала строки и хранила свиток в своих покоях.

Юный император интуитивно ощутил, что между его матерью и господином Нобунагой существует некая неизвестная ему связь. Но какая? Как давно она была? И была ли вообще? Ведь так могут разговаривать мужчина и женщина, которым есть что вспомнить… Впрочем…

Гендзи взглянул на свою матушку – несомненно, она еще красива и достойна любви. Отец умер, он занял трон Аматэрасу, что останется ей – просто женщине?

Гендзи хлопнул в ладоши, советник Фусю, ожидавший своего часа, тотчас приблизился к императору. Тот отдал короткое распоряжение, Нобунага уловил смысл – оно касалось прошения.

Сановник удалился вглубь веранды и вернулся, держа в руках шкатулку из резного дерева, затем опустился на колени перед юным императором и открыл ее.

– Ваша просьба, господин Ода, рассмотрена, – произнес Гендзи. – Этот документ скрепляет законное право, согласно которому вы вольны устанавливать размер пошлины по своему усмотрению…

Нобунага в знак благодарности поклонился.

Глава 2

Замок Исияма

Тоётоми Хидэёси[10] – регент, человек, наделенный неограниченной властью, – возлежал рядом со своей наложницей. Пресытившись любовными ласками, он не обращал внимания на молодую женщину. Раскинувшись на шелковом одеяле, облаченный в домашнее просторное кимоно, он предавался размышлениям.

Последние три года Хидэёси ощущал себя на верху блаженства, наслаждаясь долгожданной властью. Император Гендзи в силу юного возраста ничего не предпринимал без его ведома, но, увы, время неукротимо шло вперед, оставляя регенту все меньше шансов безраздельно править страной.

Хидэёси долго взбирался на вершину власти: ловкий интриган и в то же время бесстрашный воин, умудренный огромным жизненным опытом, постоянно выжидавший подходящего момента, чтобы укрепить свое влияние и приобрести сторонников в стане покойного императора.

Неожиданно удача повернулась к самураю лицом: император тяжело заболел, Хидэёси, в свою очередь, не скупился на подкуп и посулы, чтобы стать регентом и Верховным сёгуном. Теперь же Хидэёси был обеспокоен проявлением чрезмерной самостоятельности юного Гендзи. Подписать прошение Оды Нобунаги без его ведома – неслыханно! Неужели этот отпрыск императорского рода умеет проявлять характер? Неужели он будет таким же, как покойный отец, который никогда полностью не доверял предыдущему сёгуну?

Хидэёси также помнил о том, что Нобунага был верным слугой почившего государя. Конечно, он догадывался, что это была не просто преданность господину, а нечто большее. Здесь была замешана красавица Аояги. Ее симпатии по отношению к Нобунаге были явными, но правитель никогда не высказывался против того, что императрица излишне благоволит к князю.

Теперь же Нобунага снова приближен, да еще и обласкан юным императором. Увы, но советник Фусю, этот старый лис, отказался от тысячи рё, предложенных посредником регента. Как ни старались верные люди регента склонить сановника на свою сторону – безуспешно, он был предан трону Аматэрасу и видел в служении императору смысл всей своей жизни.

В последнее время регент все чаще стал подумывать, не послать ли в подарок советнику, скажем, дорогой перстень, пропитанный медленнодействующим ядом. Конечно, такой яд безумно дорог и в стране не найдется ни одного смельчака, согласившегося бы его изготовить. Видимо, придется отправить верного человека в Китай. Уж там, особенно в Пекине, можно при желании найти что угодно.

«Что ж, остановлюсь на подарке для старого Фусю… Он прожил слишком долгую жизнь… А если он не примет подарок?.. Надо найти нужного человека, которому советник доверяет. Или доверял… Медлить нельзя: императорская казна будет неустанно пополняться за счет доходов Нобунаги. Не хватало еще, чтобы мальчишка направил эти средства на укрепление своих войск…» – размышлял регент.

Тоётоми взглянул на наложницу – она дремала, тончайшее кимоно было распахнуто, упругая грудь притягательно вздымалась при каждом вздохе. Он прильнул щекой к животу женщины, погладил ее стройные ноги и ощутил желание.

Тория, старший сын регента и сёгуна Тоётоми Хидэёси, скучал. Отец постоянно заставлял его совершенствоваться в военном искусстве, чем вызывал откровенное раздражение сына. Тория, рожденный от любимой жены Манами, к разочарованию Хидэёси, рос ленивым, изнеженным, не проявляющим ни малейшего интереса к делам семьи и сёгуната.

Вот и сейчас он попросту лежал на циновке в своих покоях, предаваясь любимому занятию – безделью. Поначалу сёгун пытался заставить сына блеснуть на поле боя, но безуспешно. Тория вел себя безынициативно, порой даже трусливо. Увы, но сёгуну, достигшему столь желанных высот власти, пришлось признать: старший сын не удался. И в кого только такой уродился?

Иногда у Хидэёси закрадывались подозрения, что Тория – не его сын, а плод неверности его любимой жены. Ведь он часто оставлял ее одну в замке Исияма, удаляясь в Киото по делам государственной важности. Даже допуская возможность измены, сёгун не мог предположить, кто же из его вассалов наградил Торию столь дурной кровью. Перебирая одного претендента за другим, сёгун терялся в догадках. Его размышления обычно сводились к тому, что все-таки Тория его сын, в этом нет сомнений: ведь внешне они так похожи!

Недавно Тории достиг того возраста, когда юноша становится мужчиной, воином, мужем и нередко отцом.

Но он не проявлял интереса к военному ремеслу. И как ни старался Хидэёси, нанимая лучших киотских куртизанок, настоящего мужчины из него так и не вышло. Тория был слаб, и потому семяизвержение свершалось мгновенно, стоило ему лишь прикоснуться к обнаженной груди женщины.

В последнее время Тория занимал себя тем, что рисовал в своем воспаленном воображении непристойные сцены, которые он просто мечтал осуществить с какой-нибудь женщиной. Но отец, отчаявшись, перестал нанимать киотских красавиц, предпочитая посещать их сам во время пребывания в столице.

Доведя себя порой подобными фантазиями до исступления, Тория метался по своим покоям как безумный, круша все попадавшееся на пути. В этот раз он представлял непристойную картинку с участием Мику, старшей наложницы своего отца.

Мику была не молода, десять лет она посещала спальню Хидэёси. Женщина была искусна в любви, но, увы, со временем господин охладел к ней, предпочитая киотских красавиц и наложницу.

Мику с достоинством приняла свою участь, но не посмела просить о милости выдать ее замуж. За время своего фавора она родила Хидэёси двух дочерей, теперь же вела затворнический образ жизни, редко покидая личные покои.

Тории нравилась Мику, он питал по отношению к ней чувство, природу которого определить невозможно.

Вероятно, оно зародилось давно, когда он еще мальчиком проводил время рядом с перегородкой спальни, где отец и Мику предавались любви.

Однажды мать застала Торию за его недостойным занятием. Ее гордость и честь были уязвлены.

Манами ничего не сказала мужу, только пожурила сына, который так и не оставил своих занятий, став осторожнее. Вскоре у Тории появилась другая привычка: подглядывать за девушками, когда они принимают ванну офуро.

Тория засунул кинжал за пояс и направился в восточное крыло Исиямы, где жила Мику. В голове царил хаос – юноша точно не знал, для чего он идет к наложнице и чего от нее желает.

Перед входом в Восточное крыло Тория замялся; внезапно его охватил страх, но, преодолев его, юноша все же раздвинул перегородки и вошел внутрь. Миновав охрану, он оказался в покоях Мику – они были изысканно и богато обставлены. Хидэёси умел быть благодарным по отношению к наложницам, подарившим ему лучшие минуты жизни.

Женщина рисовала, из-под кисточки на бумаге появлялись причудливые птицы. Она подняла голову и удивленно взглянула на нежданного гостя:

– Господин Тория, вы решили навестить меня?

– Да…

Мику жестом пригласила юношу присесть на татами, что он тотчас не замедлил сделать.

– Как себя чувствует госпожа Манами? – из вежливости поинтересовалась хозяйка покоев.

– Благодарю… с ней все хорошо…

Мику улыбнулась.

– Может быть, вы хотите присоединиться к моему занятию? Это не сложно, – предложила она.

Тория растерялся. От его решительности и болезненных фантазий ровным счетом ничего не осталось.

– Пожалуй… – согласился он.

Мику положила перед гостем чистый лист рисовой бумаги и поставила тушечницу с кисточкой. Тория растерянно посмотрел на все эти атрибуты:

– Что я должен делать?

– Рисовать…

– Но я не умею…

– Тогда давайте займемся каллиграфическим письмом, – неожиданно предложила Мику.

Тория кивнул, взял в правую руку кисточку, обмакнул ее в тушь и замер.

– Не знаю, что написать, – признался он.

Мику ласково улыбнулась. Юноша уловил, что эта улыбка всколыхнула в нем некие чувства и тайные желания…

– Например, иероглиф «Желание»…

– Хорошо.

Тория ловко, несколькими решительными мазками отобразил иероглиф.

– Прекрасно. А теперь – «Женщина»…

Юноша пристально посмотрел на Мику, она была дивно хороша. В этот момент он прекрасно понимал отца, любившего наложницу почти десять лет. Ее пухлые губы манили, ее кожа источала нежный аромат, ее волосы призывно блестели.

Он попытался сосредоточиться на письме и снова быстро, но на сей раз небрежно отобразил «Женщину».

Мику посмотрела на его труд:

– Хорошо, но женщина не терпит торопливости.

Слова попали в цель: Тория почувствовал себя уязвленным. Он машинально схватился за рукоятку кинжала. Мику, прекрасно зная о неуравновешенном и вспыльчивом характере гостя, обворожительно улыбнулась.

– А тем более оружия, – заметила она, предвосхищая желание юноши извлечь кинжал. – Не желаете ли выпить сливового вина?

Тория молчал. Мику подошла к низкому столику, на котором стояли кувшин и две маленькие чашечки, из которых обычно пьют рисовую водку саке. Изящным движением она наполнила вином чашки, поставила на серебряный инкрустированный поднос и поднесла гостю:

– Прошу вас, господин Тория. Вам понравится.

Юноша немного успокоился: голос Мику действовал на него благотворно. Он пригубил вино и внезапно, почти сразу же, почувствовал легкость во всем теле.

– Что это? – еле слышно спросил он.

– Я же сказала: сливовое вино, – ответила женщина, также делая глоток из чашечки.

– Оно… странное…

– Вы чувствуете себя легко и раскованно?

Тория удивился: как это точно Мику определила его состояние!

– Теперь изобразите иероглиф «Удовольствие», – сказала Мику и поставила чашечку на татами.

Тория допил вино, взял кисточку и попытался несколькими размашистыми мазками написать «Удовольствие». Иероглиф получился немного смазанным и неровным.

– Ничего страшного, – ободрила его Мику. – Это только первый урок. Я уверена, если мы будем постоянно заниматься каллиграфией, то вы прекрасно овладеете «Удовольствием».

Она вынула шпильки, и длинные волосы тотчас рассыпались по ее плечам. Тория почувствовал, что страстно желает прикоснуться к ним. Он подсел к женщине как можно ближе, с новой силой ощутив ее аромат, и погладил волосы.

Мику нежно обняла юношу за шею, привлекла к себе и поцеловала в губы. Поцелуй получился долгим и страстным. Торию пронзило желание: он испугался, что вновь произойдет преждевременное семяизвержение.

Мику, словно проникнув в сокровенные мысли юноши, сняла пояса и распахнула кимоно. Кровь прилила к голове Тории, когда он увидел обнаженную грудь и потянулся за женскими прелестями… Но Мику резко встала и направилась к ложу, устланному богатым шелковым покрывалом.

Тория вскочил и кинулся за ней. Мику не побоялась выставить вперед правую руку и остановить нетерпеливого партнера.

– Вы великолепно справились с первым уроком, господин Тория. Теперь вам следует раздеться.

Юноша подчинился: желание Мику оказалось для него законом и залогом предстоящего всепоглощающего удовольствия. Наконец-то его безумные мечты воплотятся…

Он сбросил кимоно, снял просторные штаны хакама, оставшись обнаженным.

– У вас красивое тело, – заметила Мику. – Нам следует пожелать взаимного удовольствия. – Она поклонилась юноше, тот ответил тем же.

На следующее утро Тория решительно вошел в покои отца. Тот изучал документы, попутно подписывая некоторые из них. Рядом стоял секретарь, готовый исполнить любое поручение регента.

Хидэёси оторвался от очередного свитка и с удивлением воззрился на своего отпрыска, опасаясь новой безумной выходки.

Тория сел напротив отца:

– Отец, я хочу просить вас об одном одолжении.

Хидэёси встрепенулся: чтобы сын высказывался подобным достойным образом – неслыханно!

– Говори, Тория. Я постараюсь сделать все, что в моих силах.

Юноша покосился на секретаря. Регент махнул рукой, и тот удалился.

– Я дерзну просить вас: отдайте мне Мику в наложницы! – выпалил Тория и сам испугался своей просьбы.

Хидэёси округлил глаза.

– А женщина желает этого?

– Да. Эту ночь я провел в ее покоях… – признался Тория. – Она… она – искусная любовница.

Хидэёси улыбнулся: в способностях Мику он никогда не сомневался.

– Сын мой, но Мику старше тебя.

– Мне все равно. Я желаю ее…

Хидэёси смотрел на сына и не узнавал его – перед ним сидел совершенно другой человек.

– Пусть будет так, как ты желаешь. Мику твоя.

– Благодарю вас, отец.

Глава 3

Замок Адзути возвышался на холме близ озера Бива, окруженный высокими каменными стенами, из-за которых стремительно, словно полет стрелы, вздымались ввысь три сторожевые башни ягура. При первом же приближении он произвел неизгладимое впечатление на гостей, прибывших на праздник совершеннолетия Хитоми.

Высота башен ягура была настолько велика, что некоторые из посетителей, покинув свои паланкины и не в силах скрыть изумления, стояли под стенами замка буквально с открытыми ртами. Один из князей сравнил башни с тремя стрелами, и это поэтическое название вполне соответствовало их внешнему виду.

Налюбовавшись вволю красотой замка, гости снова расселись по паланкинам, слуги перенесли их по подъемному мосту, переброшенному через ров, наполненный водой. Над воротами виднелась невысокая сторожевая башня, увенчанная новым гербом дома Ода – Парящим драконом.

Богатство Оды Нобунаги было несметным, что, собственно, и вызывало зависть соседей-князей, и в такой знаменательный день хозяин Адзути пригласил только сподвижников, с которыми некогда служил покойному императору.

В Адзути стекались богатые паланкины и повозки в сопровождении охраны, устремлялись конные отряды вассалов – все они спешили на предстоящий праздник.

Замок со множеством комнат, украшенных картинами в китайском стиле, а спальни – многочисленными гравюрами эротического содержания, с изящными расписными внутренними раздвижными перегородками, произвели на приезжих почти такое же впечатление, как и башни.

Гости продолжали прибывать. Те же, кто уже находился в замке, предавались приятному времяпрепровождению. Женщины с удовольствием прогуливались вокруг замкового пруда, зонтиками защищая кожу от палящего солнца и прячась в тени деревьев, неустанно обсуждали местные красоты. Некоторые из мужчин играли в костяные шашки го, другие же осматривали конюшни и фортификационные сооружения, не скрывая своего удивления и восторга.

Хитоми волновалась, впервые в жизни ей предстоит увидеть столько приглашенных: как они воспримут ее? Понравится ли женщинам ее праздничное кимоно? Найдет ли ее красота отклик в мужских сердцах?

Едва пробил час Дракона, как Юрико поспешила в покои Хитоми, дабы поддержать ее в столь ответственный день.

…Юрико примеряла кимоно, обещанное сестрой: бирюзовый цвет был ей к лицу, а бело-серые журавли, вышитые на шелке, смотрелись безупречно.

– Прекрасное кимоно. Ты выглядишь как невеста императора, – заметила Хитоми, любуясь сестрой.

Юрико улыбнулась и посмотрелась в зеркало из серебряной амальгамы. Да, она была ослепительна!

– Если бы ты знала, Хитоми, как я хочу выйти замуж! – поделилась своим сокровенным желанием девушка.

Хитоми удивленно вскинула брови:

– Так рано? Тебе плохо в Адзути?

Юрико внимательно посмотрела на младшую сестру:

– Нет, отец и ты добры ко мне. Но… ты же все знаешь… Зачем спрашивать?

– Если ты понравишься знатному князю или сыну вассала – отец даст за тобой достойное приданое. Я не сомневаюсь!

– Мне бы этого очень хотелось. Я хочу стать хозяйкой замка!

– Да, конечно. – Хитоми прекрасно понимала сестру, которая тяготилась своим положением в Адзути, постоянно стыдясь матери. – Но мне не хочется замуж… Вернее, хочется, но позже… Я еще не разобралась в своих чувствах.

Юрико засмеялась:

– Ты влюблена?!

– Не знаю… Но я постоянно думаю об одном самурае, – потупила взор Хитоми.

– И кто же он? Если не секрет…

Хитоми замялась, но все же открыла причину своего замешательства:

– Хинокава Моронобу.

Юрико на мгновение задумалась, посреди ее лба пролегла сосредоточенная складка…

– Кажется, Хинокава-старший спас нашего отца во время битвы. Что ж, Моронобу – достойный юноша. Он честен, смел, красив, не беден, предан нашему роду. Интересно, Хинокава-старший прибудет на праздник в окружении своих воинов?

– Конечно, как того требуют правила этикета, – уверенно подтвердила Хитоми.

– Мне кажется, что отец не одобрит твоего выбора, – предположила Юрико.

– Почему?

– Ты – дочь одного из богатейших князей, вхожего к самому императору. Моронобу же – просто самурай, вассал нашего отца.

– Но… но… – Хитоми хотела возразить, но так и не успела.

В ее покои вошли служанки. Две из них аккуратно держали в руках праздничное кимоно фурисодэ[11], третья – нижнее кимоно, четвертая – небольшой сундучок, в котором лежали все необходимые аксессуары: пояса, брошь…

– Госпожа Хитоми, близится час Змеи. Мы должны причесать и облачить вас в праздничные одежды, – почтительно, согнувшись в поклоне, произнесла одна из служанок.

– Приступайте. Но не забудьте сделать Юрико прическу как у госпожи Омито, – распорядилась Хитоми.

– Она же украсила волосы перьями птиц! – воскликнула Юрико.

– Конечно. На тебе будет надето кимоно с журавлями, значит, твои пряди могут украшать перья этих прекрасных птиц, – констатировала Хитоми.

Служанки растерянно переглянулись:

– Госпожа, но у нас нет специально приготовленных журавлиных перьев…

– Досадно… Сколько у нас времени до начала празднества? – поинтересовалась Хитоми.

– Немного. Артисты уже прибыли из Киото. Думаю, у нас осталось немного времени. Господин Нобунага пожелал, чтобы к часу Лошади все было готово, – дерзнула ответить одна из служанок.

– Хитоми, не стоит из-за меня так беспокоиться. У меня есть три нити прекрасного жемчуга, они как раз подойдут под журавлиный наряд.

– Да, да… Если их вплести в волосы… – задумалась Хитоми, глядя в зеркало, – получится весьма изысканно…

Старшая служанка приблизилась к Хитоми, распустила ей волосы и начала расчесывать мягкой щеткой. Девушка закрыла глаза, ее воображение рисовало Моронобу: вот он скачет на коне в полном военном облачении; вот он – рядом с отцом Одой Нобунагой; а вот они просто идут по живописному берегу Бива…

…Девушка открыла глаза: на нее в зеркале смотрело лицо молодой женщины. Служанка смастерила ей высокую прическу, продела в нее декоративные шпильки, украшенные подвесками из драгоценных камней, набелила лицо, подвела черной краской глаза и брови, нанесла ярко-красный оттенок помады на губы…

Хитоми покачала головой, подвески всколыхнулись, переливаясь в дневном свете.

– Вы довольны, госпожа? – поинтересовалась служанка.

Девушка еще раз придирчиво посмотрела на себя в зеркало и ответила:

– Да, вполне…

Две молодые служанки, еще совсем девочки, наготове держали нижнее алое кимоно. Хитоми скинула простую рубашку, оставшись обнаженной, девочки тотчас же облачили ее в приготовленный наряд, затем подпоясали специальным поясом оби-ита, и только после этого старшая служанка поднесла госпоже праздничное кимоно цвета азалии.

После того как все пояса были завязаны надлежащим образом, а впереди на них приколота брошь – Парящий дракон и сзади к кимоно прикреплен длинный алый шлейф в виде замысловатого банта, наряд Хитоми стал выглядеть безупречно и вполне мог соперничать с туалетами первых придворных красавиц Киото.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Перевод В. Соколова.

Вернуться

2

См. «Японское деление суток» в Глоссарии.

Вернуться

3

Ода Нобунага (1534–1582) – известная историческая личность. Описание его жизни в романе – вымысел автора.

Вернуться

4

Значение слов, выделенных звездочкой, см. в Глоссарии.

Вернуться

5

Перевод со старояпонского Е. М. Пинус, 1972 год.

Вернуться

6

Татами – маты, которыми застилают полы японских домов.

Вернуться

7

Айны – племена, заселившие остров Хоккайдо и Хонсю задолго до появления японских племен.

Вернуться

8

Бива – струнный инструмент.

Вернуться

9

Даймё (яп. 大名, букв. «большое имя») – крупнейшие военные феодалы средневековой Японии.

Вернуться

10

Тоётоми Хидэёси – историческое лицо. Описание его жизни в романе – вымысел.

Вернуться

11

Фурисодэ – церемониальная одежда (кимоно с очень длинными рукавами). Надевали девушки в день совершеннолетия или в день свадьбы.

Вернуться