Игорь Казаков
Элион. Зеркало пепла

Глава 1 Акт 1

Две Шиши́ги и пара подраненных джипов стояли мордами в старую насыпанную дамбу, как уткнувшиеся быки. Мокрая дорога под колёсами поблёскивала слизью – на ветру шевелились длинные, полупрозрачные нити, прилипшие к асфальту и траве, и по ним лениво шли тусклые искры. Мирий – в микроскопических разводах, в пыли, в воздухе. От этого шёл тонкий электрический запах: железо на языке, холодная батарейная горечь в носу.

Склон зачащал, как затеяная травником борода, а дальше чернел врез в холм – прямоугольный портал, заросший каменной плесенью. Раньше – аварийный вход в исследовательский комплекс. Сейчас – пасть, приоткрытая ровно настолько, чтобы захотеть заглянуть в глотку.

– Шнур, ну ты где там? – хрипло спросил Аркан. Он стоял, чуть согнувшись, курил через клапан маски – чад уходил вбок тонкой струйкой, и казалось, что из него самого травит пар. На правом предплечье, поверх старых шрамов и костяшек химожога, чернела татуировка: поцелую твой чёрный ствол – латинские буквы плыли, как выбитые по пам’яти. Слова он не понимал; знали их, говорили, – там, наверху, в Элионе. Да и то – для стиля.

– А чё, я уже здесь, – отозвался Шнур, худой, остроносый, нервный; пальцы у него тикали, как паучьи лапки. Он сидел у панели, срезав с неё пласт блеклого оргстекла. Внутри – гнёзда, ленты, пыль. – Смотри, родимая, ща споём… Тише… тише, детка.

Остальные топтались позади, тринадцать в общей куче, но кто как: кто-то столкнул капюшон на глаза, кто-то, наоборот, снял маску и грыз серую жвачку – лучше вонь терпеть, чем кислую плёнку на слизистой. У всех – своё. Ласточка теребила ремень на правом наплечнике: трещала заклёпка. Гвоздь подсовывал в левый сапог узкую кожаную прокладку – натёр мизинец в последней вылазке и теперь поминал добрым словом всех производителей довоенной обуви. Шпунт ковырял ножом банку с мазью от трещин на руках, нюхал, морщился: терпеть не мог запах аптек. Короста методично протирал затвор своего укороченного карабина – он всегда всё протирал, и от самого движения у него становилось спокойнее. Монах пальцами перебирал чётки, сплетённые из каких-то белёсых косточек; шептал беззвучно. Тина чесала шею под ворсом воротника: потница лезла от влажности, а она ненавидела сырость, хуже крыс.

– Вьюн, закрывай хвост, – бросил Аркан, не оборачиваясь.

– Ага, – протянул Вьюн, высокий, гибкий, как прут. Он обошёл машины, глянул в сторону просеки – там густо, тень, капли мирились в траве с тонким шелестом. Сироты – бесхозные дроны – в этих местах не гудели, но это ровно ничего не значило.

– И не ржать, – сказал главарь уже всем, – пока Шнур работает. Ржач у нас после, на делёжке. Ясно?

– Слышь, лидер, – хмыкнул Пыж, коротыш с руками мельника, – а делить будем по правде или как всегда: ты – правду, а мы – как всегда?

Кто-то фыркнул. Кто-то вздохнул.

Аркан повернул голову – лицо в прорези маски было похоже на камень.

– Делить будем так, чтобы ты, Пыж, рот не открывал, когда тебя не спрашивают.

– А я ж просто… за атмосферу, – мирно поднял ладони Пыж. – Шутки, смех – здоровье. Нам потом внизу здоро́вье понадобится.

– Здоровье тебе понадобится сейчас, если будешь дальше ляпать, – заметила Тина, – вон видишь, у Шпунта нож острый. И зудит у него.

– Угу, – безрадостно сказал Шпунт, – зудит. Хочется кого-нибудь распороть. Чтобы отпустило.

– Псих, – буркнул Гвоздь.

– Профессионал, – поправил Шпунт и улыбнулся так, что у Пыжа по спине пошло мелкими шагами.

Панель у входа пискнула, дрогнула. Шнур согнулся дугой, зажал прутиком контакты, лизнул палец, стронул перемычку – искра щёлкнула, где-то внутри железной пасти рвануло глухим, а затем вентиль захрипел: засасывая столетнюю пыль, объёмный, чугунный хрип и тягучий свист. Дверь подалась на сантиметр и застряла.

– Да чтоб тебя… – Шнур вцепился в рукоять гидронасоса, дал давление, хрустнул рычаг. – Давай, старая б…я!

С хрустом изношенных зубьев и ломовым стоном гарпуна створка пошла, разрывая перепонки из мембраны, что за много лет Хорн натянул внутри проёма. Пласт податливо тянулся, лопался, шлёпался на порог студёной лентой. Запахнуло сырой чернотой, чем-то сладким и несвежим; Короста кашлянул в фильтр.

– Ненавижу такие штуки, – сказал шагнувший вперёд Монах, – живым пахнет. Неправильным.

– Жить хочешь – нюхай, что дают, – хмыкнула Ласточка и первой сунула фонарь в трещину.

Свет ушёл в темноту, как нож в хрящ. Под бетонным ртом эха не было – лишь глухие, вязкие тени. На луч налетели пылинки-мошки, заструились, как снег; где-то глубже блеснул ответный зеленоватый огонёк – биолюминесцентная плёнка отозвалась на свет, как старый пёс на команду.

– Ну, поздравляю, – Шнур отбросил на плечо кабель. – Открыто.

– Молодец, – сказал главарь. – Дальше всё по схеме. Короста – вперёд, Ласточка – слева, Пекарь – справа, Монах прикрывает хвост вместе с Вьюном. Остальные – две змейки, между опор, шаг – от полу- до целого, без бега. На шум не дергаемся, на свет – тоже. И давайте, рты закрыли, уши открыли. Мы сюда пришли не за впечатлениями. Мы пришли за преобразователем и чипами. Старьё, которое Элион пока не дотянул. Кто принесёт мирийный ключ – получит отдельную долю. Вопросы?

– А если ключа два? – спросил Пыж.

– Тогда ты всё равно получишь один, – ответил Аркан. – И не тот.

Некоторые усмехнулись – коротко, без смеха. Разрядило.

Они зашли.

Внутри сразу сменился воздух – не столько холоднее, сколько тяжелее. Пахло ржавчиной, мокрым цементом, ультрафиолетом и чем-то сладким, как если бы кто-то расплескал сироп и дал ему засохнуть на батарее. Под сапогами вязко чавкало: Хорн обрастил пол тонким, как марля, ковром, похожим на седую шерсть, в которой шевелились сухие иголочки спор. Ласточка моментально натянула защитные бахилы на берцы; Гвоздь упрямо пошёл так – он не любил лишнюю возню. Фонари резали темноту пятнами, выхватывая трубы, железный кабель-кишку, номерные таблицы с облезлой краской: БЛОК 03, СЕКТОР D, СТОРОЖЕВАЯ ГАЛЕРЕЯ.

– Бля, – сказал Пекарь, сдвигая щёку ремнём, – опять сырьё. Ничего так не люблю, как когда шевелится под ногами. Крысы… крысы это ладно. А это – как сопля живая.

– Крыс здесь не будет, – шепнул Монах. – Хорн их съел. Или они стали им.

– Тише, – Короста поднял кулак. – Слышите?

Они и так слышали – ниже, под толщей пола, где-то в глубине, раздался ровный, монотонный удар. Как сердце под ватой. Раз – и пауза. Раз – и пауза.

– Генератор? – предположил Шнур.

– Сердце, – сказал Монах с непонятной уверенностью.

– Генератор, – отрубил Аркан. – Потом спорить будете, что из вас умнее.

Дальше пошёл коридор – высокий, на две с половиной головы, со сквозными нишами. На стыках стен Пекарь видел липкие “жилы”, широкие, как ладонь, и с порами, из которых иногда выдыхало – коротко, как человек во сне. Хорн сделал здесь своё, но робко: мембраны не захватили всё начисто, местами стены оставались голыми, серыми, с косыми царапинами – это либо люди, либо что-то большое и тупое.

– Давай без философии, – Аркан шёл в первых четырёх; он всегда шёл там, где было опаснее. – Работаем.

Они двигались уверенно, без колготни. В этих людях угадывалась наслоённая годами привычка: проверять углы, не шагать по центру, не лупить фонарём туда, куда смотрят глаза. Ласточка отмечала глазами проёмы для отсекающих заслонок – если их повезёт включить, можно будет вырезать сектор и переждать любую беду. Пекарь считал вслух ступени, когда проход сужался и уходил вниз: четыре – пауза – шесть – пауза – три. Шпунт поймал взгляд Тины, повёл плечом – “держись ближе к стене”. Та кивнула благодарно. Пыж еле слышно ругался себе под нос – у него снова ломило колено, да ещё и маска натирала переносицу; он вечно забывал подложить мягкую прокладку, как учил Короста. Гвоздь тихо постукивал пальцем по прикладу, как метроном. Вьюн сзади шёл легко, как всегда, – но глядел в тёмные потолочные карманы. Он ненавидел летучих – всех, у кого крылья.

– Аркан, – Шнур чуть ускорился, – на развилке направо – сервис. Слева – сектор хранения. Тебе куда?

Аркан остановился. На секунду повисла тишина, только сердечный удар где-то внизу тянул рисунок.

– Сначала хранение, – решил он. – Там могли законсервировать чипы. Потом – сервис. А там – вниз, к зале с преобразователем. Если он тут вообще есть. Сюда пришли не мы одни за сто лет.

– Сюда вообще кто-то ходил? – пробормотал Пекарь.

– Ходили, – сказал Монах. – И не вернулись.

– Прекрасно, – Тина скривилась. – Ты как всегда вдохновляешь.

– Не я, – покачал головой Монах. – Мир так устроен.

Они свернули налево. Двери, ведущие в хранилища, были опечатаны старым добрым металлом – как будто кто-то в последний момент ударил по стыкам лопатой сварки. Но по шву шёл чёрный абрис – как если бы мембрана изнутри пыталась вытечь, да не смогла. Ласточка присела, провела ножом – от лезвия снялась корка, посыпалась как сухое молоко.

– Заперто, – сказала она.

– Не трать время, – отрезал Аркан. – Нам не всё здесь нужно. Ищем главную галерею. Шнур, веди.

– Веду, – Шнур достал из кармана обугленный планшет, на котором ещё упрямо светилась матрица карты – половина словно сожжена солнечным ожогом. Он сопоставил номера на стенах, буркнул: – Вон там, через линейный тоннель, потом лестница на минус два. Там по идее внутренний периметр. Но… – он замялся.

– Но что? – резко спросил Короста.

– Слушайте, – сказал Шнур, – в таких местах автономочки обычно садятся. А тут – наоборот, живёт. Сердце бьётся. Значит, кто-то либо кормит, либо подпитывается. Так что дружно: не шуми, не толкай, не трогай, что дышит.

– Да ладно, – Пыж ухмыляется, – я трогаю только то, что дышит в постели.

– Ты постель последний раз видел, когда тебя мама подтирала, – сказала Тина. – Вперёд давай.

Они прошли линейный тоннель. Здесь Хорн вёл себя как садовник: аккуратные гребни, ровные вздохи, в стенах – тонкие камеры, как глазницы. Монах отводил взгляд – ему казалось, что в эти камеры смотрят. Ласточка лёгким касанием обозначала точки, где можно будет поставить заряды на случай быстрого отхода. Гвоздь изредка клал ладонь на бетон – чувствовал вибрацию: ритм давал карту в голове.

На повороте главарь поднял руку ладонью назад – стоп. Ладонь повисла в воздухе, и отряд остановился как по команде. Дальше – тёмный зев, и оттуда тянуло влажным холодом. Аркан наклонился, подобрал болт, бросил – короткий звя́к – и тишина. Хорошая, правильная.

– Вьюн, Рысь – вперёд, – спокойно сказал главарь, не повышая голоса. – Бесшумно. Пятьдесят – и назад. Дальше по результату.

Рысь – жилистая женщина с коротко остриженными висками – кивнула, провела ладонью по рукояти ножа, оглянулась на Вьюна. Тот улыбнулся краешком рта и вот так же, легко, исчез. Они растворились в тени, как туман в проёме. Остальные расползлись полумесяцем вдоль стен, по одному шагу, стволы – на углах, фонари – в пол. Шпунт полез чуть выше на ребро и упёрся коленом, чтобы смотреть на сектор сверху.

Две минуты тянулись как резина. Слышно было только свист где-то в вентиляции, тихий плач капель и сердце снизу – раз… пауза… раз… пауза… Монах шептал, но так тихо, что даже Тина, стоявшая в шаге, не слышала слов – только шипение. Пыж переступал, Гвоздь перестал стучать пальцем. Короста медленно выдыхал, нащупывая под пальцем переводчик огня.

Потом где-то впереди, почти под носом, рвануло резко – как если бы кто-то пустил жгут в кардан. Сразу два хлопка, коротких, глухих – Вьюн работал в режиме бесшумных. За хлопками – вскрик, удар тела о металл, потом второй крик – выше, Рысь. И почти в ту же секунду раздалось та-та-та – чужие, кинетические: сухой дробный треск, потом визг – как будто воздух пропустили через струну.

– Контакт! – выкрикнул кто-то; Аркан и так уже опустился на колено, понизил силуэт. – Рассыпались! – коротко бросил он.

Тени зашевелились. Люди расходились по заранее понятным местам, легли на вторую линию, Тина ухнула вправо, за контрфорс, Пекарь присел в нише, став углом. Шнур прижался к стене, пряча планшет под грудью. Короста вывел дугу, так, чтобы не задеть своих.

И он вышел.

Сначала – свет: два узких глаза, белёсые, как шрамы на воде. Потом – тело, суставы, каретка, подвес – охранный дроид, старой, тяжёлой, но до сих пор смертельной линейки. На его боках оставались знаки, выцветшие до призрака – ООН/SEC, и под ними – нацарапанные кем-то мои, не трожь, не буди. Никто не послушал.

Он вкатился в проём, как табунный бык в загон: широкий, низкий, на роликах-гусеницах, с двумя стволами по бокам, похожими на вытянутые барабаны. Внутри барабанов, под перфорированными кожухами, вертелось что-то быстрое; воздух вокруг звенел. Под брюхом, на подвесе, пульсировал кокон – гравимодуль. Когда он перекатился, у всех в груди дрогнули внутренности, как в лифте на старых тросах.

– Держи гравь, – прошептал Шнур. – Он нас подбро́сит.

– Ласточка, глаза! – бросил Аркан. – Пекарь – правый ствол! Короста – модуль!

Дроид остановился ровно настолько, чтобы понять, и стрельнул. Кинетика била короткими очередями, как швейная машинка, но каждый стежок был тяжёлым, как кувалда. Бетон завыл, по стенам побежали белые трещины, из Хорна вырвалась пыль, осела на лицах серым инеем. Пыж отдёрнул ногу – осколок ударил в носок, оставив на коже тупую боль. Тина вдохнула – и фильтр хрипнул, будто старик.

– Работаем! – рявкнул главарь.

Он поднял руку, метнул короткий сигнал, и Ласточка, Пекарь, Короста одновременно вскрылись огнём.

…И мир в коридоре вздрогнул, как струна, которую кто-то дёрнул грубыми пальцами.

Гравимодуль под брюхом дроида вспух белесым бликом, как будто воздух под ним дернуло за узду. В одно мгновение коридор пошёл вверх – ребра у всех сжало, желудки подпрыгнули, пыль хлынула навстречу, фонари в руках закачались, описывая в темноте бледные дуги.

– Ложись! – выдохнул Аркан.

Но первой сработала Тина: из нагрудного кармана – щелчок, бросок – банка с обратным грави-компенсатором шмякнулась на плиту и раскусилась, разбрызгав вязкий мутный гель. Пошёл контр-купольный импульс – невидимая чаша, в которую рухнул поднимающийся мир. Воздух вздрогнул обратной волной, ноги у отряда сами нашли пол – удар вышел мажорным: дроид сбил фазу, хватанул пустоту, гравь перекувыркнулась. Несколько бетонных чешуек сорвались с потолка, жалобно стукнулись об шлем Пыжа.

– Браво, Тина! – коротко кольнул голос Аркана. – Живём.

Стволы поют. Но не валом – умно. Ласточка не бросает очередь “в лоб” – приподымает луч на пол-пальца выше, чтобы не отрикошетило в стену с мембраной Хорна. Пекарь «режет» правый барабан, идущий в такт шуму, – он видит краем взгляда узор вентиляционных прорезей, туда и шьёт. Короста садит короткими по узлу калибровок – там, где на корпусе золотится микрошов: под ним – доступ к настройке грави-модуля.

– Глаза ему! – бросает Аркан, и мгновение спустя сам даёт.

Его Магнум – древний, как грех, но перекроенный под верхние технологии – рычит не громко, а густо. Рукоять обнизывает ладонь, как костяной инструмент хирурга; в стволе одна микро-спиральная направляющая, в патроннике индукционный разгон. Смарт-пули – с крошечным “ухом”, цепляющим тепловую подпись сенсора. Аркан нажимает – перекат вибрации уходит в кости, выстрел делает пол на сантиметр ближе, а звук похож отнюдь не на хлопок, а на удалённый удар кувалды в железо.

Первая пчела уходит в левый “глаз” – белёсая линза трескается паутиной, из-под кожуха валит искряная пыль. Вторая – в правый: пласт въедается внутрь, стягивается, ослепляет. Дроид словно задерживает дыхание: его стволы продолжают чиркать бетон, но уже по памяти, по инерции.

– Слепой! – сухо констатирует Шнур. – Забирай.

Ласточка идёт стрелой. Её экзоскелет – простенький, усиление на полторы – шипит микроприводами, подхватывая сухожилия. Она не рубит по-дурацки поперёк – заходит под фаску, в связку, где броня не закрывает кабель-корешок: вибромеч в ладони щёлкает тихим ультразвуком, и сталь поддаётся, как плотная ткань. Она ведёт клинок вдоль, чтобы не развалить целиком – не задеть гравь и не порезать плату сенсор-шины.

– Держу правый! – Пекарь сонно, как на кухне, но без дрожи, сечёт очередями кожух барабана. Короста отрабатывает по подвесу: одна, две, срыв; браслет грави-модуля свисает на жгуте, не активен.

Ласточка прожимает последнюю связку – дроид оседает, как бы с облегчением. Из нутра пахнуло озоном и горячей смазкой. Ласточка ногой ставит упор, приглушает клинок, и корпус садится на брюхо, ровно.

– Чисто, – она выдыхает, но глаза всё ещё ищут опасность. – Сенсоры выведены, гравь цел, чип-кассеты живы. Заберём на обратке.

– Хорошая работа, пташка, – кивнул Аркан. Голос короткий, без сахара – но Ласточка улыбается глазами: для неё это – как орден.

– Счёт патронов, дыхание, – напоминает Короста. – И по углам.

Тишина вернулась, как настежь окно прикрыли. Дальше шли холодные стены, где опознавательные стрелы (давно выцветшие) всё ещё указывали – СЕКТОР ХРАНЕНИЯ.

– Быстренько и красиво, – тихо сказал Пыж, отлипая от ниши. – И я жив – чудеса.

– Чудеса – это то, что ты до сих пор в бригаде, – буркнула Тина. – Вперёд.

Хранилище встретило их присосавшейся тишиной. Дверь – толстая, как толчёная кость, – сдалась резаку Шнура после двух аккуратных проходов. Внутри – соты стеллажей на рельсах, заснувшие в полумраке, как улей в зиму. Пыль светилась зелёным последом – Мирий проник даже сюда, смешался с вековой тишиной.

– О, милая, – Шнур не удержался: вытянул руку, провёл по угловой панели. – ООН-овский стандарт: С-ЯД/ОХР/ГЛ-4. Давайте посмотрим, ради чего сюда ноги гнули.

Они открывали модули вниманием хирурга, не как мародёры; кто-то из них так и был мародёром, но плохой мародёр долго не живёт. Ласточка держит/подсвечивает/запоминает. Пекарь – руками, как на кухне: берёт аккуратно, двигает плечом, смеётся беззвучно, если что-то идёт. Короста делает пометки на резиновом блокноте: масса, риск, стоимость.

Там были вещи, которые не должны лежать в одном помещении, но апокалипсис любит чужие соседства:

● 

Семена ИИ (“зерно”) – сферические блоки с многослойной нейроглиной. На каждом – гравировка: SYBIL-β, CHERUB-S, DELPHI-minor. Шнур дышал чаще: непривязанные ядра, не отмеченные Элионом. Это как золотые монеты в лёд.

● 

Полевые подавители Хорна, ручные – бочонки с ультразонным кольцом, на корпусе – “срок не более 6 часов”. Монах медленно коснулся кончиками пальцев: знаки на корпусе были чем-то вроде молитв старого мира – “

беречь от влаги

”, “

не включать рядом с людьми

”.

● 

Грави-стропы – плоские паутины с нитями проводников. Ласточка прикинула: две такие стропы удержат валун или подвеску грузовика. Для “Шиши́г” – подарок.

● 

Конденсаторы Мирия – банки с матово-лунной заливкой; Короста тут же маркирует их красным и уводит в отдельный сет: Только на обратке. Только аккуратно.

● 

Нейрофольга – тонкая, как паутина, ткань для плотной связи с бортовыми системами. Аркан смотрит долго, но ничего не говорит: такие вещи не любят язык.

● 

Кассеты лексиков – языковые архивы. На одной – затёртое: LAT, на другой – GR, на третьей – ZH. Аркан задержал взгляд на “LAT” – не то, чтобы он знал, что там; просто слово привычно чиркнуло внутри, где у него жила та смешная фраза на руке. Он помрачнел и заметно замедлил дыхание.

● 

Старые военные чёрные ящики – гермозапайки с эмблемой какой-то вымершей части. Пекарь чуть улыбнулся и не стал трогать: бывают вещи, которые лучше не открывать под землю.

– Хватит, – сказал Аркан. – Базовый набор в меш. Остальное – помечаем, возьмём по возвращении. Нам ещё преобразователь нужен.

– Думаешь, он здесь вообще? – спросила Тина.

– Надеюсь, что да, – сказал Аркан. – Иначе всё это было прогулкой с фонариками.

Серверный сектор отдалился на минус два: лестница, узкая, как горло, шершавые стены, плесень, которую Хорн не доел – видимо, ультрафиолет когда-то прожёг здесь свой след. Перед дверью – монадный шлюз; Шнур снял блокировку за две минуты, с той же любовью к нюансам, как будто подбирает аккорды на старой гитаре.

Внутри стоял лес из шкафов: ребристые стойки, матовые панели, побитые вентиляционные ячейки, в углу – старый коленчатый блок кондиционирования. Всё молчало, но жило: сердечный гул снизу дал в эту комнату эхом. И ещё тут пахло пылью и лаком, как в старой библиотеке.

– Лево – моё, – Пекарь двинулся огибать ряд.

И тут он выкатился из-за стойки, не давая паузы – так, как иногда крокодил поднимается из глины, когда ты уже шагнул. Охранный, но другой линейки: узкий, жёсткий, линзоустый, с короткими, как у краба, манипуляторами.

Он поднял ствол, и в следующее мгновение смотрел в лицо Гвоздю. Слишком близко. На расстоянии, где любые реакции – это вчера.

– А-ах ты ж… – успел, кажется, только воздух.

Щёлкнул инициатор. Ничего не произошло.

Дроид моргнул пустым светом, как старик, забывший слово. Второй щелчок – опять тишина. В нутре что-то скребнуло, мотнулось, но заряд не пошёл: батареи мёртвые, подачи нет, дозволений тоже.

– Разряжен, мать его, – ошалело выдохнул Гвоздь, и тут же Коро́ста ошпарил две короткие очереди по узлам связи – чтобы ни одному чуду не пришло в голову ожить через минуту. Ласточка под шаг вышла, клинком срезала крепление ствола у корня – чисто, чтобы сохранить сам ствол для продажи.

– Не расслабляться, – ровно сказал Аркан, но голос стал ниже. – Если один сел, это не значит, что все такие.

– Но я всё равно сейчас родилась заново, – призналась Тина, и на мгновение даже улыбнулась: адреналин делал людей живыми.

По рядам прошли шепоты и скрипы. Шнур безотрывно отслеживал статусы на своём раскалённом планшетном кирпиче – процентов шесть стоек были ещё теплыми. Значит, где-то внутри дышит резервная вена энергии. Преобразователь близко.

Они шли не торопясь, но жадно, проваливаясь глазами в шильдики и маркировки. Преобразователь оказался не красивым троном, а ничем не примечательной, толстой колонной в центре – с запаянной крышкой и тремя кабель-магистралями на силовых бегунках.

– Вот он, – сказал Шнур, и в голосе впервые за вечер жадно звякнул металл. – Снимем – и можно купить себе жизнь.

– Жизнь нельзя купить, – буркнул Монах, – её можно только не потерять.

– Мы попробуем и то, и другое, – тихо отозвался Аркан. – Короста, пометки. Пекарь, метки на крепления. Ласточка, точки отрыва. Не сейчас. Отметили – и идём дальше.

– Куда же дальше? – спросил Пыж, хотя знал ответ.

– Исследовательские, – сказал Аркан. – Если тут делали то, что я думаю, – там будет ещё вкуснее. А может – и хуже.

Исследовательский зал встретил их холодом. Не воздухом – взглядом. Ряд за рядом стояли высокие колбы, каждая – как молчаливый колокол, каждая с собственным инеем на стенках. Подсветка еле жила: кое-где дрожали огоньки питания, тонкими нитями уходили в пол. В половине – живого не было: на дне лежали обрывки, отслоившаяся плоть, замершие тени. В других – фигуры: человеческие, почти, но что-то в пропорциях не складывалось.

Ласточка шла беззвучно – даже экзо не смел царапнуть. Тина глотала ртом холод: у неё под шиворотом побежали маленькие мурашки. Пекарь запоздало перекрестился каким-то детским крестом. Монах опустил глаза.

– Не расплескать голову, – предупредил Аркан. – Мы не паломники. Мы – работаем.

Они читали таблички. МГН-03, СБЛ-12, АТМ-09. Над одной – царапины на стекле: кто-то пытался изнутри писать ногтями – получились ничтожные буквы и кровь в морозе.

– Вот это… – Тина остановилась. Табличка была нормальной, не слепой, не облезшей. Отличалась одной строкой, ровной, как будто вчера выбитой.

Юрий Васильевич Крузенштайн.

ЖИВ.

– Имя… – Ласточка сказала, как будто вкус проверила. – Не “номер”. Не “проба”. Имя.

За стеклом ничего не было видно: всё заледенело изнутри, как будто на него дыхнули и оставили зиму. Тина подняла ладонь, положила на холод, замерла. В этот момент всё остальное в комнате перестало существовать.

– Тина, – ровно сказал Аркан, – не трогай. Мы здесь, чтобы заработать, не чтобы играться.

Она кивнула. И, как это бывает у людей, у которых ветер в голове, – сделала наоборот. Не из вредности. Из той тяги к дверцам, которые нельзя открывать.

Пальцы нашли корневой сенсор на панели. Шнур не успел сказать “стой” – он только вдохнул, начиная это слово. Щёлкнула защёлка, загудела старая подача, лампы вдоль корпуса загорелись по очереди, как дорожные. Запор сполз, как петля. Колпак поднялся на два пальца, и в лицо им ударил запах старого холода – как будто под землёй был мороз.

Потом тело выпало наружу.

Он упал, как падают спящие, когда им снятся ступеньки: без крика, без защиты, боком, с лишним звуком костей. Он был тощим, как натянутая струна, и весь длинный – не ростом, а линиями. Волосы – несусветно длинные, переплетённые, до двух с половиной метров, как водоросли, затянутые льдом, теперь липли к полу. Лицо – человеческое, да пасть чуть вынесена, как у хищной кошки, клыки – верхние и нижние – показывали себя даже в спокойствии. Глаза были закрыты, но под веками дрогнула вертикальная тень – зрачок был кошачьим. Руки – странные: наполовину бионические, швы как ветви, а там, где не металл – плоть, не чужая, но другая: как будто растили не торопясь, правили, и передумали. На спине – неведомый протез, плечевой каркас из полых дуг, с креплениями под что-то, чего здесь не было.

– На оружие! – Аркан вскинул ладонь. – Круг!

Люди сделали, как сказано: рассыпались, взяли на прицел, снизили фонари. Шум ушёл из головы – осталась работа. Аркан уже отчитывал:

– Тина… – голос ровный, как канат. – Ты только что сняла запор с непроверенной капсулы в живом комплексе. За это на земле отпиливают основание мозга вместе с ушами. Объясни.

– Я… – Тина сглотнула. – Я хотела… посмотреть. Он – ЖИВ. Здесь так написано, Лидер.

– Мы тоже пока живы, – сказал Аркан. – Не обещаю, что надолго – с твоими ”посмотреть”.

Ласточка шагнула, низко, клинок – под линию дыхательных мышц, но без угрозы. Она была как лиса – нюхала опасность своими привычками. Кончиком клинка шевельнула прядь, проверила цвет губ, ритм грудной клетки, ответ кожи на свет.

– Жив, – сказала. – Но в отключке. Термошок на выходе, нервный откат, возможно сон. Пульс есть. Дыхание есть. И… – она задержала взгляд на плечевом каркасе, – это – дорого.

– Берём, – кивнул Аркан после короткой паузы. – Без героизма. Клетка в Шиши́ге пустая? Пекарь?

– Пустая, – сказал Пекарь. – Я туда вчера Пыжа хотел посадить, но он – slippery.

– Пыж останется на свободе, – сказал Аркан. – В отличие от этого – необычного. Зверушку такого формата купят даже там, где любят чистые витрины. Элион не брезгует интересным. А мы не брезгуем Элионом.

– Я брезгую, – тихо сказал Монах.

– Ты – молись, – отрезал Аркан. – Остальные – работаем.

Они ещё час скользили по залу, как тени, пометили две капсулы с мигающим питанием – “на потом”. Нашли кассеты с журналами – тонкие пластины, на которых светилась синяя строка статуса: архив частично цел, но протокол требовал ключи. Шнур прижал их к груди, как повар – книжку с рецептами.

– Сколько ходок выйдет? – спросил Короста.

– Две-три, – прикинул Аркан. – Сначала – крупное и дорогое. Потом – то, что всплывёт во время. А может – и не успеем. Никогда не знаешь.

Они собрали, что надо: семена ИИ, нейрофольгу, пару грави-строп, подавитель Хорна, кассеты лексиков, банки Мирия – ** Короста** ругался, но взял две, “чтоб лампы питать”. Преобразователь – помечен. Маршрут – обратно.

Юрия – уже не как “номер”, а как “живого груза” – подтянули к носилкам: Ласточка – плечо, Пекарь – под пятку, Гвоздь – держит плечевой каркас, чтобы не зацепить разъёмы. На перекладине Вьюн закрепил ремни, Тина подсунула тёплый плед – он был у неё один, и она его не жалела.

– Тина, – Аркан глянул коротко. – Ещё одно самовольство – и ты вне. Сегодня повезло. На везение не рассчитывай.

– Поняла, – сказала Тина и впервые за этот вечер замолчала надолго.

На выход шли быстрее. Капли в коридорах стали крупнее, как будто кто-то включил скрытое дыхание комплекса. Сердце внизу ударило раз, другой – и задержало паузу, длинную, как мысль. Где-то в отдалении щёлкнула задвижка; возможно, просто старый металл вспомнил, что он – металл.

У входа – на сторожевой галерее – они ненадолго остановились: Короста обновил метки. Ласточка и Пекарь вернулись к поверженному дроиду: сняли чип-кассеты, отсоединили гравимодуль, забрали правый ствол. Вьюн поставил две растяжки на случай, если кто-то чужой решит прийти вслед.

– На поверхность – только тихо, – сказал Аркан. – Шнур, ты – глазами. Гвоздь, Вьюн – впереди два тела, Ласточка, Пекарь – у носилок. Тина – сзади. Пыж – язык себе откусишь, если начнёшь шутить.

– Я уже откусил, – прошептал Пыж и прижал губы.

Они вышли в вечер – серо-зелёный, холодный; над дамбой полз туман. Шиши́ги стояли, как две собаки, притихшие у будки. От Хорна над травой шёл нежный свет, как от тленья.

Клетка в кузове первая встретила Юрия железным скрипом. Ласточка и Пекарь вкатили его бережно, Гвоздь проверил замки, Тина на миг задержала пальцы на его плече – лёгкое тепло. Ей казалось, он шевельнулся. Но это, возможно, была её вина.

– По местам, – сказал Аркан. Он оглянулся на разрезанную пасть комплекса. – Завтра – второй заход. Если ночью это место нас не передумает.

– А оно умеет? – спросил Пыж.

– Всё умеет, – сказал Монах.

– Монах, – Аркан дернул уголком рта, – ты мне как будильник: никогда не врёшь и всегда нервируешь.

– Для этого и живу, – спокойно ответил тот.

Двигатели чихнули, лампы Мирия в фарах зажглись холодным. Шиши́ги рыкнули, джипы вторили тоньше. Караван вздохнул, повёл мостами.

Сзади, в клетке, Юрий вдохнул глубже – так это услышали трое: Ласточка, Тина и Монах. Аркан не обернулся. Он уже просчитывал завтра: как снимать преобразователь, каким маршрутом идти, кого оставить караулить лагерь, кому доверить банки Мирия.

В небе, высоко, где-то за туманом, медленно плыл Элион – как луна, но живой. Аркан поднял глаза. В прорези маски их не было видно, но внутри у него что-то дёрнулось – то ли зависть, то ли ненависть, то ли просто привычная работа мыслей о цене.

– Держимся вдоль канавы, – сказал он в рацию. – Без фар через полкилометра. И молчим. На сегодня нам везло слишком.

Караван двинулся.

А комплекс, внизу, слушал. И сердце в глубине снова ударило – раз. Пауза. Раз.

Как будто что-то под землёй пересчитало людей. И добавило к ним одного.

Шиши́ги шли глухо, как два старых быка: рык в горке, сип при сбросе, холодный свет фар Мирия прожигал туман полосами. Джипы позади щёлкали подвеской – Клёп напихал в рессоры резиновых прокладок, и теперь машинам казалось, что у них суставы будто свежие.

В кузове первой Шиши́ги было тесно и пахло железом, плесенью и копчёной рыбой из мешка Котла. Пыж хрустел сухарями так шумно, что Гвоздь пару раз машинально нырнул взглядом к окну – каждый хруст походил на хруст ветки в засаде.

– Ну всё, – сказал Пыж, – жизнь удалась. Преобразователь под носом, банки Мирия в мешке, чипы у Шнура в трусах. Осталось только дожить до завтра и купаться в бабле, как… как кто там купался?

– Как ты – в своей болтовне, – отрезал Гвоздь.

– Я серьёзен! – Пыж размахнул крошкой. – Купим новые фильтры, новые резины, новые шрамы…

– И новые мозги – тебе, – добавила Тина, без особых эмоций. – Желательно с ограничителем речи.

– А чего мне – я, между прочим, мораль поднимаю! – возмутился Пыж. – Вот смотри… уродца взяли – продадим. Не в рабство – в музей. Там за стеклом поставят, деткам покажут: «Смотрите, дети, перед вами – эволюционный тупик. Не болтайте на уроках – станете таким же».

– Скажешь ещё «мяу», и Шпунт тебе хвост приделает, – зевнула Ласточка. – Будешь у Котла в котле хвостом помешивать.

– Хвостом – можно, – задумчиво кивнул Шпунт. – Главное – не языком. Он у него жёсткий.

– И шумный, – добавил Гвоздь.

– Ещё слово, – сказала Ласточка, – и все выйдут пешком. Включая водилу.

Смех прокатился коротко, как горсть орехов по железу. На пару секунд стало теплее.

В углу клетки лежал он – Юрий. Голый, вытянутый, странный; волосы – мокрые, как морская трава; плечевой каркас – холодный, чужой; руки – наполовину металл, наполовину плоть. Сначала лицо было пустым – спящий с открытым ртом. Потом уголок губ дрогнул. Плечи отзывались микро-судорогой; по коже прокатывались мелкие волны. Он вдохнул – по-настоящему. Два раза. Третий – громче. И зажмурился.

– Проснулся, – ровно сказала Ласточка. Её не так-то легко удивить. – Тина, дай свой плащ.

– А мой-то чего? – Тина не отрывалась от роя «Стаи», которую лениво травила за борт, слушая их шорох как музыку. – Мой – лучший. У меня там карман с печеньем.

– Печенье – горячее, плащ – тёплый, – объяснила Ласточка. – Не путай. Давай.

Тина покривилась, но сняла. Ласточка накинула плащ на клетку – накрыла верх, чтобы ночь не лизнула голое тело, и стукнула по прутьям кончиком клинка:

– Эй. Подъём, герой.

Юрий открыл глаза – и мир дал ему пощёчину. Всё было не тем: цвета резали, свет коптил, звуки слипались – как будто кто-то поставил не те фильтры. Над головой – железо, сбоку – лица, чужие, но отчётливые. И внутри – шёпот, тонкий, как трещина в стекле.

локаль: ПОЛЕВОЙ ПАТОИС

канал: АУДИО → СЕМАНТИКА

статус: ФРАГМЕНТЫ ДОСТУПНЫ

– Где… – сказал он, и голос у него был живой, но чужой. – Где я? Что… Что это за… чёрт.

– Где – это ты у нас, – отозвалась Ласточка спокойно. – Кто – тоже ты. А что… Давай без философии. Не корчи умного.

Слова понялись – как будто внутри кто-то подсунул ему значения. Они говорили не на русском, но мозг ставил подписи, как старший брат на уроке: это – то, это – это. Он узнал «умного», узнал «не корчи». И вздрогнул: почему он понимает?

– Это не мой язык, – сказал он, больше себе. – Но я… Я слышу смысл.

– Ой-ой, – Пыж поклонился клетке, не без издёвки. – У нас профессор. Я слышу смысл. Слышишь – молодец. Скажи ещё, что видишь судьбу.

– Видишь – заткнись, – сказала Ласточка, не поворачивая головы. И, снова к Юрию: – Не хитри. Не делай вид, что слабый. Дышишь ровно, глаза живые. И ещё раз брыкнешься – шок. Понял?

– Понял, – сказал он и улыбнулся уголком рта – неожиданно по-человечески. – Мамой клянусь.

– Не надо про мам, – буркнул Гвоздь.

– Ласт, – тихо сказала Тина, – ну он же… синий ещё весь, холодный. Дай ему воды, а?

– Пей – осторожно, – Ласточка протянула флягу сквозь прутья. Юрий приподнялся. Плечевой каркас зазвенел, в суставе щёлкнуло. Он взял флягу неровной рукой – пальцы плавали между металлом и кожей, – и выпил. Вода пахла железом и морем.

– Спасибо, – сказал он. И после секунды добавил: – Госпожа.

– Ещё раз так скажешь – точно шок, – Ласточка впервые улыбнулась – коротко, делая вид, что не улыбалась. – Пей и молчи.

– Что – это? – кивнул Юрий на плечевой каркас. – Это… моё?

– Да, герой, – кивнула Тина. – Твоё. Если не отвалится.

– И кто вы? – спросил Юрий. – Люди? Или… торговцы людьми?

– А ты думал, ангелы? – Пыж фыркнул. – Мы – работаем. Ты – работа.

– Ага, – Юрий кивнул. – Тогда сделаем так. Вы меня отпускаете – я вам… – он на секунду закатил глаза, будто прислушался к шепоту внутри, – ничего. У меня ничего нет.

– Вот – за это и шок, – решительно сказала Ласточка и ткнула манжету в прут. Сухой разряд лизнул Юрия в плечо – не сильный, обучающий. Тело взяло волну, сердце рвануло, глаза подбросило – и отпустило.

– Понял, – прохрипел он. – Без шуток.

– До базы доживёшь – пошутишь, – сказала Ласточка. – Если будет кому смеяться.

Ночь липла к кузовам. Сокол из второго джипа лениво шевелил антенной, ловя фоновые шёпоты эфира. Пару раз в небе померцало, как если бы Элион почесал светом пузо у облака. Сироты не показывались – и зря это радовало.

У ворот периметра латунная листва звякнула цепью. База встрепенулась: фонари на мачтах – в пол, чтобы не светить наверх, воротный хрип троса, Клёп вылез из-под Шиши́ги, утирая руки, как будто кровь – на самом деле смазка.

– Живы? – спросил он. Это был у них привет.

– Живы, – отозвался Аркан. Это у них было слава богу.

Шиши́ги вкатили внутрь, двери съехались. Собачья радость суеты пошла по двору: кто – к мешкам, кто – к ящикам; Котёл подхватил бочонок, понюхал, зажмурился: Мирий – чистый эфир, святой вечер. Мелисса уже тянулась к контейнерам, Сивер рыскал глазами, как кот возле форточки: чипы, чипы…

Юрия перенесли в другую клетку, под навес, рядом с мед-столом. Он сел, обхватил себя руками, пытаясь уместиться в новой внешности. Он помнил: плен, ООН, холод. Потом – туман. Дальше – ничего. Он смотрел на ладони. На ноги. Не его. Не человеческие. Паника подкралась по горлу иголками – он взял её зубами за шиворот, дернул внутрь. Дышать. Считать. Раз – и пауза. Раз – и пауза.

К клетке подошёл Аркан. Встал так, чтобы не давить. Глаза – узкие, как щели в маске.

– Ну что ж, – сказал он. – Говори. Откуда ты такой странный?

Юрий поднял взгляд.

– Это вы – странные, – ответил он спокойно. – Я – человек. Был. Год какой?

– Год… – Аркан пожал плечом. – Смотри сам. Мы – считали до сотни, потом сбились. Больше ста лет – точно. Может, полторы. Здесь не заведён календарь.

Юрий слушал, и каждый звук был гвоздём. Больше ста. Значит – всё, что он знал, сгорело, сгнило, зарасло мембраной. Значит – никого. Значит – никогда. Паника поднялась минимальным зверем – и он снова её усадил.

– Где я? – спросил он. – Страна?

– Страны – игрушка для детей, – сказал Аркан. – Есть Элион, есть Низ, есть Зоны. Если хочешь – я скажу: ты в Низе, в нашем дворе. Этого достаточно.

– Хорошо, – сказал Юрий. – Тогда… что дальше?

– Дальше ты сидишь. Потом мы едем. И если поведёшь себя нормально – останешься жив. Это больше, чем многим светит.

– А если ненормально?

– Тогда быстро. Мы – люди занятые.

Юрий кивнул. Вопросы толпились, как дети у двери – а на каждом висела табличка «проваливай». Аркан не был настроен на педагогику.

Лидер повернулся, уже собираясь уходить, и вдруг добавил – как будто между делом:

– Имя?

– Юрий, – сказал он. И через мгновение: – Юрий Крузенштайн.

– Аркан, – кивнул тот. – Посиди. С тобой позже побазарим.

Он ушёл. Юрий остался – с железом, тенью и голой кожей. Он думал – о том, как сюда попал; почему понимает язык; что у него внутри шепчет; что теперь делать. Он дрожал – и не от холода.

– Эй, уродец, – сказала вдруг знакомая, весёлая интонация. – Я тебе пожрать принесла, пока ты ещё не окочурился.

Тина стояла у клетки с миской и кружкой. На лице – ухмылка, в глазах – искры. От неё пахло дымом и сахаром.

– Это я – уродец? – спросил Юрий, оттянув уголок плаща на плечо. – Ты себя-то видела?

– А я-то что? – Тина вскинула бровь. – Ты обалдел?

Он усмехнулся – впервые по-настоящему. Тина была красивая, это правда: щёки с ямочкой, рот упрямый, нос с «задирой». И волосы – короткие, но как будто живые. Юрий подумал, что именно такие ему нравились – и испугался собственной мысли.

– Ешь, – сказала Тина мягче. – Котёл старался. Мясо – чистое, я смотрела. Хлеб – вчерашний, но без плесени, ура. Пей – тёплое, хм, я сама не знаю что это но ты пей. Вряд ли отрава какая ты нам живой нужен.

Он ел, спотыкаясь о новые зубы. Суп был жирный, как жизнь. Тина присела на корточки – так, чтобы посмотреть в глаза. И – тоже впервые – заговорила без понтов:

– Смотри. Тут не любят вопросов. Не потому что злые. Потому что… времени нет. Хочешь выжить – смотри, слушай, делай. Если тебя оставят – работать будешь. Если продадут – ну… тоже будешь. Выбирать – смешно.

– Понял, – кивнул Юрий. – А… год – точно не знают?

– Не знают, – сказала Тина. – Людям хватило того, что вчера. Им бы завтра увидеть. – Она замолчала, посмотрела на его плечевой каркас. – Это у тебя… круто. Страшно – и круто.

– Круто – это когда я знаю, что это, – сказал Юрий. – А я не знаю.

– Узнаешь, – сказала Тина неожиданно серьёзно. – Или выбросишь. – Она встала, повозилась с сумкой, вытянула плед. – Держи. Чтоб хотя бы не мёрзнуть.

– Спасибо, – сказал он. – Тина.

– О, – она улыбнулась. – Имя запомнил. Дальше дело за малым – молчать, когда надо.

– Постараюсь.

– Постарайся сильнее, – сказала Тина и ушла, шаркнув ботинком по гравию. Плед был тёплый, пах домом, которого у него не было.

В палатке Аркана было сухо. На верёвке висела карта с выцветшими отметками. На ящике – радио в разобранном виде, нож якорем держал схему, чтобы её не сдуло дыханием ночи.

Аркан, Ласточка и Монах сидели треугольником. Шнур стоял у входа, нервно постукивая пальцами по раме.

– Разведчики вернулись, – сказал Шнур. – Сокол поднял «Шершня», и… в общем… – он сглотнул. – Был он.

– Он, – подтвердил Монах. – Арбитр Пепла.

Слова упали как гвозди.

– Где? – коротко спросил Аркан.

– На гребне, у дамбы, – ответил Шнур. – Стоял. Смотрел. Фары тухли, когда шёл туман. Не лез.

– Сколько времени стоял? – спросила Ласточка.

– Пять минут. Может, семь. Потом исчез.

– Значит, знает о нас, – сказал Аркан. – Значит, на завтра расчитывать на тишину – глупо.

– Он не всегда нападает, – напомнил Монах. – Он спрашивает.

– А мы ему что ответим, Монах? – подняла бровь Ласточка. – “Идём украсть сердце твоего дома”? Он – умный. Мы – живые. Шансы?

– Шансы – дело веры, – ответил Монах. – А план – дело ума.

– План у нас такой, – сказал Аркан. – Утром – выход. Цель – преобразователь. Вшестером – внутрь: я, Ласточка, Короста, Пекарь, Шнур, Сажа. Гвоздь, Вьюн, Рысь – периметр и крыша. Тина – гаджеты. «Сурок-6ч» – берём обязательно. Пелены – заряжаем. Якоря – на ноги. Если Арбитр придёт на разговор – тянуть время, никаких выстрелов. Если пойдёт – держим. Сивер – подготовит помехи на его частоты, что он там использует для сирот. Клёп – проверить лебёдки и стропы. Котёл – пайки. Время в пути – коротко, без остановок. Вопросы?

– Один, – сказала Ласточка. – Юрий. Что с ним?

– Останется. С Дрёмой и Соколом. Пока не трогать. Если Арбитр пришёл за ним – тем более не светим.

– Он чует, – сказал Монах. – Он не собака, но чует.

– Тогда не будем пахнуть, – мрачно сказал Аркан. – Делаем всё тихо. – Он сделал паузу, посмотрел на Ласточку. – Справимся?

– Справимся, – ответила она, как будто ставя подпись.

– Разойдись, – кивнул Аркан. – И спать, кто может. Завтра будет длинным.

Они вышли по одному, не шаркая, как тени.

Ночь села на базу. В клетке Юрий смотрел в потолок, на тёмные стропы, на линию света под навесом. Внутри у него зашевелился шёпот – уже не совсем чужой.

локаль: ПОЛЕВОЙ ПАТОИС – устойчив

доступ: ОГРАНИЧЕН

режим: НАБЛЮДЕНИЕ

Он закрыл глаза. И впервые слышу не внешний мир, а внутренний:

– Жив… – сказал кто-то. – Жив… – повторил кто-то другой. И замолчал.

Где-то за воротами пел туман, как тихая струна. На гребне дамбы, действительно, стоял кто-то – в плаще, неподвижный. Смотрел. Ждал.

День закончился. Завтра начиналось

Ночь не спала – она дышала. Где-то внизу, под бетонным брюхом базы, продолжал биться чужой генератор – раз… пауза… раз… пауза. В навесе стучали капли по жестяному карнизу, и лампа Мирия гудела тонко, как комар в банке.

Ласточка сидела на ящике у клетки, положив вибро-клинок рядом, чтобы рукоять касалась ладони. Ветер с редкими спорами шуршал в сетке, и она негромко, почти беззвучно, бормотала, глядя в тёмный угол:

– И смерти нет почётней той, что ты принять готов…

Из клетки, опершись плечом о прут, Юрий договорил хрипловато, но чисто:

– …за кости пращуров своих, за храм своих богов.

Ласточка остановилась, медленно повернула голову. В глазах не было удивления – осторожность, а уже потом тонкая искра:

– Откуда ты знаешь?

– Я же… осколок прошлого, – он чуть улыбнулся, чувствуя, как слово само нашлось. – В моё время считалось приличным быть образованным. Модным – если хочешь. Даже если это никому не помогало.

Она смотрела пару секунд, будто проверяя, не обман ли это, и кивнула – не себе, ему:

– Помогает тем, кто помнит.

– А вы… – он поискал слово, – читаете?

– Иногда, – тихо, почти шёпотом. – Когда есть свет. И когда не поёт Хорн.

Он вдруг заметил – она умеет улыбаться. Не широко; уголком рта, как человек, которому не принято. И в этой крохе тепла так ясно проступила другая Ласточка – та, что держит в кармане жестяную коробочку с процарапанными цитатами, – что он отвёл взгляд, чтобы не спугнуть.

– Спи, Юрий, – сказала она мягче, чем хотела. – Завтра будет длинный день.

– А он вообще будет? – спросил он.

– Будет, – ответила она. – Я… оставляю строку на завтра.

Он не понял, но кивнул. И уснул, впервые не проваливаясь в холод.

Утро пришло серым, как незатянутая рана. Шиши́ги фыркнули, джипы перехаркнули с ночного на дневной режим. Шестёрка, оговоренная на совете, – Аркан, Ласточка, Короста, Пекарь, Шнур, Сажа – выдвинулась без слов. Остальные развязывали ремни нервов по-своему.

– Значит так, – ворчал Клёп, затягивая стропу на борту. – Везёте – не роняете, тянете – не дергаете, если рванёт – кричите мне, а не богу. Бог далеко, я рядом.

– А бог, – заметил Пыж, по привычке пристраиваясь рядом с любой публикой, – в таких случаях говорит: «Клёп, ты опять обосрался?» – и хлопает по плечу. Не своего, конечно.

Короста поднял взгляд, не поднимая головы:

– Пыж, если ты ещё раз произнесёшь слово «бог» рядом со словом «обосрался», я вынужден буду провести профилактику речи. Пули – хороший дефека… дефекси… в общем, затычка.

– Понял, – кивнул Пыж. – Слушаюсь, товарищ дефекалог.

Даже Гвоздь коротко хмыкнул. Юмор был туповатый и своевременный. Людям нужно было хоть что-то, кроме тумана.

Дорога жевала подвеску. Сокол на крыше второго джипа водил оптикой – чисто. Голоса по рациям держались низко, как разговор в храме.

– Если он выйдет, – сказал Аркан, – не стреляем. Сначала – отвечаем. Потом – живём.

– А если сразу стреляет он? – уточнил Пекарь.

– Тогда мы не успеем, – ровно сказал Аркан. И все почему-то успокоились: честность иногда надёжнее надежды.

К дамбе подъехали в тишине. Развед-«Шершни» Шнура рассыпались над холмом – пусто. Никаких следов, никакой «песни». Даже туман повёл себя прилично.

– Гладь, – констатировал Шнур. – Мне не нравится гладь.

– Мне нравится всё, что не стреляет, – сказал Пекарь и впервые за утро расслабил плечи.

Они успели поверить, что пронесло – на полвздоха. А потом тень отделилась от бетонной кромки и стала человеком, и не человеком, и плащ сделал воздух глухим.

Арбитр Пепла вышел без шага – как будто мир сам подвинулся, чтобы он оказался ближе. Плащ лёг плоско, линзы под полумаской перещёлкнулись и остановились на Аркане. Две секунды он просто смотрел – и тишина стала осязаемой. Потом голос:

– Кто ты?

Он задавал свои вопросы всегда одинаково – как приговор.

Аркан не моргнул.

– Аркан. Человек. Лидер этого отряда.

– Что несёшь?

– Инструменты, пустые мешки, долги. – Ничего лишнего, ничего не про оружие и планы. Он не лгал – в этом был его трюк.

– Зачем пришёл?

– Взять вчера, чтобы купить завтра.

Пауза была длиннее, чем хотелось бы. Плащ пошевелился – внутри него было что-то живое. В линзах пробежала холодная искра.

– Принято, – сказал Арбитр. – Проход.

Люди не вздохнули – боялись спугнуть. Двинулись, как по льду, мимо. Сажа первая – глаза вниз, руки на ремне. Короста – чуть боком. Пекарь – как мебель переставляет. Шнур – сглатывая на каждом шаге весь свой словарный запас.

Ласточка пошла последней из штурмовой тройки. И когда она миновала плащ на расстоянии пяти ладоней, Арбитр обернулся резко – как хищник на запах.

– Стой, – сказал он. Голос не громкий. Мир замедлился сам собой.

Руки потянулись к спускам, Пелены шевельнулись на манжетах. Аркан не двинулся. Ласточка остановилась, не показывая клинка, не поворачиваясь полностью – бороздами внимания прошлась по углам.

– Ты, – сказал Арбитр ровнее. – От тебя исходят следы. Остаточная когерентность. Мириевый отпечаток и биосигнатура инородного узла. – Линзы щёлкнули мельче. – Знакома с Объектом ORPHEUS-β/13?

– Я? – Ласточка ни на полтона, ни на полвека. – С объектом? Понятия не имею, о чём ты.

– Не лги. – Он сказал это без злости, как констатацию. – Я собран, чтобы видеть ложь. Вы – глупцы. Вы выпустили вопрос, который не имеет человеческой формы. Его нужно найти и стереть. – Пауза. – Memento. Я зафиксировал вас.

– Что будет, если я скажу «нет»? – спросила Ласточка так тихо, что это мог быть ветер.

– Тогда будет пыль, – ответил он ещё тише. – Fiat pulvis.

Секунда прошла, как нож через ткань. Аркан всё ещё не двигался. Ласточка кивнула едва заметно – не согласие, признание факта. И пошла дальше, не ускоряясь.

Арбитр не ударил. Плащ легко ворохнулся. И фигура растворилась в светлом воздухе, как записка, подожжённая спичкой.

– Работаем, – сказал Аркан, только когда его уже не было.

Возвращение в комплекс прошло без музыки, но с метрономом. Сажа ставила якоря грамотно, Пекарь держал вес, как будто несёт ребёнка, Короста ругался по делу, Шнур шептал цифры, чтобы не думать. Преобразователь оказался тяжёлым, как решение, и капризным, как богатая невеста. Его подняли, сняли, привязали. Дорожный гул вернул им сердце.

– Ладно, – сказал Аркан на обратной дороге, глядя в одну точку на горизонте. – Славились – и хватит. Сегодня по приезде я сяду с нашим «пассажиром». Узнаю, кто он и что за ним идёт.

– За ним идёт Арбитр, – заметила Ласточка.

– За ним идёт беда, а если беда идет за ним, значит она идет за всеми нами – поправил Аркан. – Арбитр – симптом.

Никто не спорил. Видели – о чём речь.

На базе воздух стоял – не ветер, а ожидание. Ещё до ворот Сокол подал знак: две длинные, одна короткая. Разведчики встретили у бруствера.

– Крутится, – сказал Сокол, не меняя темпа речи. – Гребень, канал, тень под мастами. Не лезет. Но есть.

– Арбитр? – уточнил Аркан.

– Он самый, – отозвался Вьюн. – Показался, чтобы мы знали, что он знает.

Аркан кивнул. Ему всё это не нравилось. В нём, как в старом механизме, щёлкнул рычаг: считать риски. Преобразователь – в наличии. Мирий – в мешках. Чипы – в карманах. И Юрий – в клетке. Метка на бригаде – у Арбитра в памяти.

– Монах, – сказал он, – двойной периметр и тишина. Клёп, стропы – внутрь и замолчать. Сивер – эфир. Я – к клетке.

Он шёл к навесу и думал ровно, как полководец, отрезающий линии снабжения, чтобы спасти армию. Выбросить груз – иногда единственное решение. Внутри поднималась холодная злость: не на Юрия – на расклад, где чужая тень ставит ему условия в его же дворе.

– Если ещё раз он встанет на гребне, – сказал Аркан уже вполголоса, как себе, – мы вышвырнем этого «пассажира» к чертям. Наша жизнь – дороже его тайны.

Он остановился у клетки. Юрий сидел, укрытый Тининым пледом, и смотрел вверх – туда, где под навесом лежала полоса света. Услышал шаг и опустил голову.

– Готов говорить? – спросил Аркан.

– Готов, – ответил Юрий.

– Тогда начнём с простого, – сказал Аркан, и голос его был ровный, как стол для вскрытия. – Кто ты? Что несёшь? Зачем пришёл?

Вдалеке, за дамбой, туман тихо звенел, как струна.

Где-то на гребне кто-то снова стоял и ждал.

Ночь уже съёжилась, когда Аркан позвал всех «кому надо думать». В палатке пахло сырой брезентовой крышей и теплом рук, которыми только что держали оружие. На ящике – карта: шрамы рек, серые пятна Погибели, жирная стрелка до «Большого города»

Юрий сидел в клетке под навесом, но слышал – палатка в трёх шагах, голос Аркана тяжёлый, как кромка лопаты.

– Повторю коротко, – сказал Аркан. – Арбитр крутится у гребня. Преобразователь у нас, чипы у нас, Мирий – у нас. Значит, завтра нас будут проверять. Варианты – сидеть и ждать, пока к нам придут сверху или сбоку. Или идти и обменять весь горячий хлам на то, что нам позволит жить. Я за второе.

– Я тоже, – сказала Ласточка. – Здесь уже узор. Нас читают.

Монах кивнул, провёл пальцем по карте, как будто сгладил морщину.

– Путь – это молитва, – сказал он. – Стоит помолиться.

– Слушайте, – вклинился Сивер, поддевая ногтем край карты, – у нас «зерно» SYBIL-β и DELPHI-minor. Их надо продать там, где не дураки. Тут любой рыночный подвал – и всё, мы серьга на чужом ухе. Только большой узел, только город.

– А в городе нас ждут дорогие люди с дорогими вопросами, – заметила Мелисса спокойно. – Но это лучше, чем ждать их здесь, где нет ни света, ни закона.

– И Арбитр – где? – спросил Сокол из тени. Голос – как ветер: узкие слова. – Он рядом. Днём видел след на песке. Три линии и зерно.

Тишина хрустнула.

– Значит, – подвёл Короста, щёлкнув автоматным предохранителем не к месту, – мы сворачиваемся. Котроль веса – на мне. Если кто-то попытается взять «на счастье» лишний кирпич, я счастливый кирпич сделаю из его головы.

– Сворачиваемся полностью, – сказал Аркан. – Без хвостов. Всё, что нельзя унести, – обнуляем. Растяжки оставим «на память». – Он перевёл взгляд на Ласточку. – Юрий?

– В клетке, – ответила она. – В цепях. Идёт с нами.

– Съест нас Арбитр за это, – пробормотал Гвоздь, не споря, констатируя.

– Лучше он будет идти за нами, чем мы – за ним, – сказал Аркан. – Всё. Решение принято. Вопросы?

– Один, – поднял руку Пыж, как плохой ученик. – Если нас все хотят сожрать, можно ли мне заранее пожрать на две пайки?

– Можно, – кивнул Котёл из угла, – если сам себя потом и понесёшь.

Смех оказался нужным. Он прокатился по палатке и потушил лишнюю дрожь.

– Разошлись, – сказал Аркан. – Делайте.

К рассвету база уже не была базой. Она становилась караваном: жгуты снятых проводов мотались змеями, стойки антенн складывались костяками в кузова, бочки Мирия – в отдельный кузов и «песен» туда не подпускать. Клёп ползал под Шиши́гами, матерясь шёпотом, – обернул глушители мокрой ветошью, чтобы не «пели». Сажа молча проверяла «Соломинки» по списку (щёлк-щёлк – два раза, вдох – два – «чтобы сработало»). Шнур перебирал лексики ладонями, как чётки. Сокол на мачте резал биноклем горошины горизонта. Короста записывал массу на резиновый блокнот и указывал пальцем туда, где «не то и не так».

– Пекарь, ты мне объясни, – лениво бурлил Пыж, – зачем нам две кирки и одна совесть? Совести-то нам явно мало.

– Совесть много весит, – сказал Пекарь, подтягивая стропу. – Для тебя – две совести. Вон – в этот мешок.

Котёл разливал по кружкам «утро»: густой суп, ломаный хлеб, ложка сахара откуда-то чудом. Мелисса сверху голубой кисточкой помечала ящики треугольниками, чтобы никто не перепутал «чистое» и «поющее». Сивер умудрился поссориться с Шнуром на ровном месте:

– Ты держишь кассеты как печенье. Это – мозги.

– Ну так пусть и подождут чай, – огрызнулся Шнур. – И не крошатся.

Юрия вывели «на воздух» двумя ремнями – Пекарь и Ласточка. Цепи – Короста покачал головой – «не по-человечески», – но Аркан не менял приказов. На нём – плед Тины, на плече – холодный каркас. Вышел – закрыл глазами свет. Мир был шероховатый и живой: пар изо рта людей, лай железа, гу-угу Мирия в бочках.

– Хочешь прикол? – сказала Тина, шаг в шаг, глядя на него сбоку. – У нас Пыж думает, что если поесть дважды, умрёшь позже. Так что если кто-то быстро жуёт, это он спасает себя. На будущее.

– Значит, я уже бессмертен, – Юрий кивнул на рану в душе, которую никто не видел. – Я ничего не ел.

– Нельзя жить совсем без еды, – сказала она, и голос неожиданно смягчился. – Это как без смеяться.

– Я помню, – сказал он. – Как смеются.

– Запомни снова, – Тина щёлкнула по прутьям. – В нашем цирке есть всегда клоуны. И ножи.

Они пошли вдоль последнего ряда ящиков. Монах остановился на мгновение, провёл пальцем по железу клетки, словно крест. Не благословлял – замерял.

– Держись пути, – сказал он. – И путь – Будет держаться тебя

– Этот мир… – сказал Юрий, не зная, кому. – Он всегда был таким?

– Он всегда был людьми, – ответил Монах.

Ласточка рядом не говорила лишнего. Она проверяла ремни, углы, щели. Низким голосом отдавала короткие: «держи», «сюда», «не так». И однажды, когда Юрий сорвался:

– Рим и Греция – это детство мира? Или его старость?

Она подумала и ответила так, как умеет, – просто:

– Это его память. Если не потерять – будет завтра.

– Значит, вы… оставляете строку?

Тут она первый раз за утро улыбнулась глазами.

– Оставляю, – сказала. – Но в дороге читать трудно. Там буквы – слышные.

Он кивнул. И минуты три просто стоял и дышал по её счёту: два вдоха коротких, один – длиннее. Сердце сравняло шаг.

К полудню на месте базы оставались только следы: круглая ямка от костра, в котором Сажа взорвала два ненужных ящика «для ровной легенды»; ямка под мусор, которой больше не было; три растяжки невидимые – на память всем, кто решит поживиться.

Караван выстроился углом: две Шиши́ги – как быки, два джипа – как собаки. На мачте Сокол опустил флажок. Аркан прошёл перед носом каждой машины – посмотрел в глаза водителям: Пыж, Гвоздь. Кивок. Ласточка последняя проверила замки на клетке Юрия и потрогала скрепку в волосах – привычка, как броня.

– Поехали, – сказал Аркан.

И стало слышно, как начинает жить металл. Шиши́ги называли своим старым голосом дорогу, джипы подтявкивали повыше. Сокол охватывал взглядом горизонт, Клёп прислушивался ухом к гулу мостов, будто к сердцу друга. Котёл притянул на коленях котёлок – смешно, но так спокойнее. Сивер вцепился в планшет. Шнур шептал цифры, чтобы не думать.

Юрий в клетке устроился по-человечески, насколько позволяли прутья. Тина уселась рядом на корточки, сунула через решётку кусок хлеба и воду.

– В городе продают всё, – сказала она, не глядя. – Даже мечты. Не покупай дорогие – они ломаются.

– А дешёвые? – спросил он.

– Дешёвых нет, – сказала она и чиркнула ногтем по железу. – Есть чужие. Они лучше на стене, чем в сердце.

Он улыбнулся. Где-то вверху небесный Элион медленно проходил над тучами – серебряной рыбой в молоке. Большой город на земле ждал их впереди – без имени, но уже реальностью.

– Юрий, – тихо сказала Ласточка, когда подошла сменить Тину, – держись.

– За что? – спросил он.

– За то, что внутри. – Она сделала паузу. – И за решётку – на кочках.

Караван взял курс. Первая колея осталась сзади. Ветер нёс пахнущую железом пыль, и где-то, далеко-далеко, казалось, за гребнем дамбы, кто-то стоял и смотрел на них долгим линзовым взглядом. Но это – потом.

Сейчас – совет был сказан, лагерь – свёрнут, путь – начался.

Перед тем как подать команду, Аркан уже поднял руку – и тут Монах шагнул ближе, кивнул в сторону навеса, где сидел Юрий.

– Что он тебе сказал? – спросил тихо. – Тогда, ночью. Кто он.

Аркан помолчал. Гул моторов ещё не начался, и редкая тишина лёгла им на плечи, как плащ.

– Вкратце, – сказал он. – Без лишнего.

Монах кивнул.

– Был у них… – Аркан подбирал слова, как чужие гайки, – дом-учёбы. Он его назвал универ… университет. Говорит, дети туда ходили не выживать, а учиться разным штукам: словам, числам, машинам. За это им платили бумажками – он сказал «рубли». Ещё у них была работа, где платили другими бумажками. И… с этими бумажками можно было менять на еду, одежду, тепло. Не бартер – правила.

– Бумажки… – повторил Монах, как будто пробовал вкус слова. – Чтобы согреться. Хм.

– Ездили они в железных коробках по подземным дорогам. Он сказал «метро». Туда спускались толпами, и коробки сами везли. Без лошадей, без Мирия. По расписанию. Он это слово любит – расписание.

– Как молитва по часам, – кивнул Монах. – Только вместо Бога – железо.

– Ещё назвал город… Москва. И ещё слово – Ломоно… – Аркан прищурился. – Ломоносова. Это, говорит, имя их главного дома-учёбы. Он там был лучшим на своём… курсе. Что за зверь такой – «курс» – не знаю. Видимо, стая.

– Стая, которая не охотится, а читает, – усмехнулся Монах.

– Потом – война. Тоже не как у нас, – ровно продолжал Аркан. – У них всё было по большому. Он сказал: фронт – это когда люди стоят линией, как забор, и толкают друг друга железом и огнём, пока кто-то не падает. Он там два года. Потом его взяли в плен. Не как у нас – не на цепь. Его отвезли в большой чистый дом и начали трогать внутри. Он говорит – ООН. Там его заморозили. Как рыбу. Только… надолго.

Монах прикрыл глаза.

– Он говорит так, как будто мир пел по нотам. Ноты кончились. Осталась песня.

– Он ещё кидал слова: семестр, стипендия, общественный транспорт, лекции. Я слушал и не понимал, что из этого – еда, а что – пустое. У них было много пустого, но это пустое почему-то держало их вместе. Вот и всё, Монах. Остальное – как у всех: мать, книги, холод, страх. Только у них страх был вежливый. До поры.

Монах задумчиво улыбнулся – так, что морщины сложились в сетку.

– Значит, он – из мира, где выживали по расписанию. А теперь будет учиться без учителя.

– Учитель у него будет, – сказал Аркан, глянув на дорогу. – Путь. Он не берёт платы бумажками. Но спрашивает жизнью.

Они постояли секунду. Ветер перекинул сухой лист через след шин.

– Того достаточно, – кивнул Монах. – Я хотел знать, какую тень он несёт. Теперь знаю: тень слов.

– Слова нам не мешают, если не кричат, – отрезал Аркан. – Ладно. Поехали.

Он опустил руку, и караван взял старт – без фанфар, без прощаний. Только скрип ремней, сипение моторов и далёкий, ещё не здесь, гул большого города, имя которого им предстояло придумать – если доживут.

Но в глубине души Аркан знал, он ему что-то не дорассказал. Ибо заинтересовать Арбитра… Это уже сильно, о таком он слышал давно давно, но это не закончилось ничем хорошим для тех ребят. Встряхнул головой он скинул с себя дурные мысли и одним легким движение запрыгнул в караван и они двинулись в путь…

Дорога началась с тишины – правильной, рабочей. Шиши́ги тянули, джипы шли клином, ветер сушил утреннюю глину на колёсах. Небо было низким – как крышка старого сундука, и где-то в высоте на миг дрогнула серебряная тень Элиона, как рыба под льдом.

Мир за пределами периметра дышал по-своему. За сто с лишним лет бетон перестал быть прямым: он вырос буграми, как шкура старого зверя. Арматура проросла ржавыми «тростниками», а асфальт превратился в чёрный мох, где местами Хорн навязал свои нити – белёсые прожилки, что хрустят под ногой, как тонкий лёд. Дороги врывались в пустоту и заканчивались там, где их съел ветер – и приходилось слазить, поддевать, обходить.

На обочинах лежали позвоночники рекламных щитов, скрюченные и молчаливые, как будто язык у мира отняло. Среди них торчали деревья-на-арматуре: стволы пустые, но живые, листья – матовые, как шрам на стекле. Иногда попадались колодцы с зажатыми крышками, и Ласточка каждый раз показывала рукой: «Обходим». Под крышками часто дышал Хорн.

– Правила дороги, – сказал Гвоздь впереди, не оборачиваясь; говорил он всегда, как будто воздевал таблички. – Смотри вверх – оттуда падают. Смотри вниз – туда тянут. В окна не светить. В подъезды не лезть. В подвалы – тем более. Если зовут – не отвечать. Если слышишь детей – это ветер. Если пахнет медом – это Хорн.

– А если пахнет супом? – осторожно спросил Пыж.

– Это ты, – отрезал Гвоздь. – Закрой рот.

Тина шла рядом с клеткой и в полголоса пересказала «легенды местности» так, как рассказывают страшилки у костра – нарочно просто, чтобы в голову пролезло крепко.

– В городах ночуют подпева́лы, – сказала. – Мы их так зовём. Они не бегают – ползут. У них лица нет – одна щель, как гармошка; зубы – как гребень. Слышат сердце через бетон. Любят подвалы. Днём – пластырь на стене, ночью – море. Если ступишь – подтянут. Если крикнешь – позовут хор. И всё.

– Зомби? – спросил я.

– Кто? – не поняла Тина.

– Люди… которые мёртвые, но ходят, – пояснил я, чувствуя, как слова звучат глупо.

– У нас ходят живые, – сказала она. – Мёртвые ползут. И поют.

Я смотрю на развалины и понимаю, что это – не чужое. Это – что-то, что я уже видел… или мог увидеть. Я родился в мире, где всё стояло ровно и по расписанию; а теперь расписание – это тени облаков на стенах. Они тоже чем-то управляют. Я дышу – раз, пауза, раз, пауза – как учит Ласточка. Держу страх за шкирку. Смотрю и запоминаю.

Первый разрушенный город вышел навстречу как обугленный лес. Квадраты окон – пустые глазницы. На фасадах местами натянуты плёнки – мембраны Хорна, упрямо жужжащие от легко́го ветра; в них застряли птицы прошлого – пластиковые пакеты и белые вывески, всё ещё читаемые на полслова: «МА…», «ГОРО…», «ХЛЕ…». Где-то снизу, из шахты бывшего метро, веяло сыростью. Лестницы туда были разорваны, как глотки.

– Не тормозим, – сказал Аркан в рацию. – Держим шаг.

Шиши́ги, не меняя ритма, вкатились на широкую магистраль и пошли вдоль стены. На каждом перекрёстке Монах крестил воздух ладонью – не благословлял, а запоминал. Сокол наверху дышал кратко и докладывал только «чисто» – больше слов не было.

– Смотри сюда, Юрий, – отозвался Шнур, заметив, как я глазею сквозь прутья. Он шёл сбоку, держась за борт и утыкался глазами в дом. – Видишь на уровне третий этаж, справа от «ГОРО…»? Там гармоники. Если светом туда – они свернутся, а если звук… – он щёлкнул языком, но тихо, – развернутся. И тогда мы будем бежать.

– Вы знаете их?

– Нас они тоже знают, – пожал плечом Шнур. – Мы тут… соседи.

Слово «соседи» утыкается в меня, как ржавый гвоздь. У нас в доме соседями были люди за стенкой, к которым можно было сходить за солью. Здесь за стенкой – те, кто придут за кровью. И соль – это ты.

Слева от дороги, на рёбрах насыпи, стоял школьный автобус – жёлтая кожа облезла до серого металла. Внутри что-то шевельнулось, и Короста поднял ладонь – «проходим». Мы прошли. Вслед прокатилось скамейками – тук-тук-тук, будто существо пробежало вдоль ряда и остановилось у последнего окна дышать. Свет туда не пошёл. Гвоздь коротко кивнул мне – видишь? – и отвернулся, как будто ничего не произошло.

– Слышал? – тихо спросила Ласточка.

– Слышал.

– Это не для нас. Пока мы не для них. Такие договоры держатся, пока никто не улыбается. Понимаешь?

– Понимаю, – сказал я. – Не улыбаться злу.

Она коротко кивнула. Это было почти «молодец».

Где-то справа, ближе к центру, стояла колокольня без колокола. Пустое окно звенело на ветру – чисто, как нож. На её стене чёрнела надпись – буквы толстыми пальцами: «НЕ СПУСКАЙСЯ». Под ней рубленый крест.

– Наши, – сказал Монах. – Тех уже нет. Надпись – есть. Значит, кто-то всё-таки продолжает говорить.

Котёл передал вдоль борта кружку – сладкая вода с крошкой сухаря. Пекарь шёл рядом, как носильщик мостов, и смотрел под ноги машины, будто это его дети. Сажа щёлкала по коробочкам в сумке – два раза, два вдоха. Мелисса сидела ближе к бочкам Мирия и помечала на карте карманы «пения» – там воздух гуще.

– Ты всё это помнишь? – спросила вдруг Тина, не глядя на меня. – Ну, дома, люди, транспорт.

– Помню иначе, – сказал я. – Помню тепло. Помню расписание. Помню, как мама ругалась, когда я опаздывал к метро. И как мы смеялись, когда в вагоне все сразу падали на повороте. Тогда это казалось вечным.

– Ничего вечного нет, – сказала она.

– Есть, – сказала Ласточка негромко. – Выбор.

Мы миновали площадь, где когда-то брызгал фонтан. Теперь там стояла чаша из белой мембраны, шевелящаяся, как живот у спящей зверюги. Внутри дрожал мириевый свет – маленький, как светляк. Мелисса отвела взгляд – даже ей было слишком. Аркан сказал «Проходим» так, что не хотелось спорить.

– Это как… церковь, – сказал я вслух.

– Это рот, – сказал Пыж. – А мы зубы. Главное – не улыбаться.

Город сказал нам «уходи» всеми своими окнами, и мы ушли. Только на последнем перекрёстке Сокол сверху сказал: «Тень по крыше». И мы просто ускорились – без паники, без героя. Иногда выживание – это шаг вместо выстрела.

Когда высотки отступили, дорога снова стала собой – дырой в земле, понятной и честной. В стороне поднималась эстакада, как хребет динозавра – огрызки пролётов, рёбра арматуры, карнизы, за которыми всегда что-то.

– Держим середину, – сказал Аркан. – Ни под карнизы, ни под плиты.

– Здесь водятся карни́зники, – сказала Ласточка, и в её голосе не было дрожи – только факт. – Любят крикнуть, чтобы уши легли. Потом – прыжок. Потом – минус кто-то.

– Гасить будем Сурком, – кивнула Тина на свой блок. – Но он даёт окно короткое.

– Нам хватит, – сказал Короста. – Если никто не улыбнётся.

Я кладу лоб к холодному пруту клетки и вижу, как тень от пролёта ложится на дорогу толще. Ветер под мостом пахнет влажной шерстью и железом. У меня внутри что-то шевелится – не страх, другое: знание, как будто мозг помнит шум до того, как он случится. Я дышу, как учила Ласточка. Раз. Пауза. Раз. Пауза. И слышу – где-то впереди – как будто струна, которую тянут ногтём. Тонко. В самом верху. Ещё не крик. Обещание.

– Готовность первая, – сказал Аркан. – Работаем тихо.

Шиши́ги под эстакадой притормозили на пол-удар – совсем немного, чтобы перестроиться. Гвоздь кивнул Пекарю. Сажа положила ладонь на «Соломинку». Шнур убрал глаза от домов и уткнулся в прибор – считать чужие импульсы. Монах шепнул слово, которое было просто ветром.

Мы шли в тени рёбер, и каждый щебень под колесом звенел как гильза. Где-то вдали, за нами, город ещё пел своим пустым горлом, но мы уже не слушали. Впереди был карниз, и то самое тонкое обещание звука крепло – как улыбка, которую надо сдержать любой ценой.

Эстакада висела над дорогой, как недобитая рыбина: рёбра арматуры торчали, карнизы свисали, внизу – тёмные пятна, как глаза. Караван взял середину, Аркан поднял ладонь:

– Готовность первая. Тина – Сурок на пол-мощности. Сажа – «Соломинка» на тот шов, что справа, чтобы за нами сбросить плиту, если побегут.

– Принято, – Сажа щёлкнула по коробочке: два раза – вдох – два раза. Прилепила «Соломинку» под трещину балки.

– «Сурок» завожу, – Тина провернула рычаг. В воздухе стало суше, словно кто-то забрал из него слизь.

В этот момент сверху пришёл световой рой – как будто кто-то встряхнул пригоршню зеркальной стружки. Осколочники. Идут клином, первый ряд – низко, второй – выше, третий – над мачтой Сокола.

– Не стрелять вверх! – рубанул Гвоздь. – Свалите искру – песня пойдёт!

Стая перевернулась на бок – кромками крыльев – и пошла резать по тёплым пятнам. Фары гаснули от зеркального «снега», оптика Сокола поймала россыпь бликов и запела треском.

– Дым! – Короста швырнул «Туман-3» вверх – бледное облако распласталось, но перья сияли сквозь него, как стекло под инеем.

– Держу мачту! – Пекарь обнял основание, чтобы «Сокол» не ушёл вместе с птицами на ветер.

Первые удары пришли по решёткам радиаторов – как бросок гвоздей. Четыре птицы втыканулись в борт, заскрежетали кристаллами, одна плюнула споровым мешочком – Шнур закашлял, выплюнул что-то серое на ладонь.

– Сажа, давай! – дыхание Ласточки стало плоским.

– Огонь, – спокойно сказала Сажа.

«Саламандра-9» заговорила короткой струёй. Огонь подхватил край стаи, как сухую траву: перья потрескались, кристаллы лопнули, стая закричала не птицей – стеклом. Тина поддала «Сурка», и «песня» вокруг спала на полтона – слышно стало дышать.

Стая пошла в разрыв, как занавес под ножом. Караван шагнул вперёд.

– Проходим. Соломинка – по команде! – Аркан смотрел не вверх, а туда, где тень под карнизом была слишком толстой.

И тут воздух перед рёбрами вздрогнул, как барабанная шкура. Сначала струна – тонкое обещание. А потом – крик. Не громкий, но точный, как игла в ухо. Мир покатился набок. Внутри у каждого провалилась ступенька.

Юрий ощутил, как железная ладонь в голове нажала STOP.

канал: ВЕСТИБ / ПЕСНЬ

уровень: ПИК → ПЕРЕГРУЗКА

рекомендация: ВЫРАВНИВАНИЕ ФАЗЫ – ДОСТУПНО (1.7 с)

– Сурок! – Тина выкрутила регулятор до красной метки. Песня присела, но крик пробил сквозь.

– ОГ-2! – крикнул Короста. Тина швырнула обратный грави-компенсатор вперёд – купол шевельнул пыль.

Карнизник выпал из тени, как кусок ночи. Плащ распахнулся, прилип к кабине первой Шиши́ги – дверь вдавило, стекло высосало наружу, Пыжа потянуло изнутри, как нитку из иглы.

– Держу! – Пекарь бросился, вцепился двумя руками в ремень Пыжа, ногами – в порог, спина – дугой.

Гвоздь дал две по глазам – щелчок-щелчок – и третью в щель под челюстью. Пули с «плаща» соскребло искрами, только третья вошла – чудище рвануло головой, крик сорвался в хрип.

– Соломинка – сейчас! – Аркан.

– Сделано, – Сажа щёлкнула детонатор.

И тут вышел казус: в этот же миг крик карнизника встал в ноту с резонансом балки. «Соломинка» сработала на пол-ударе раньше, чем последняя машина прошла. Плита шмякнулась не за караваном, а на край борта второй Шиши́ги. Клетку Юрия качнуло, петля крепления лопнула, раму повело – и весь блок скинуло на асфальт. Юрия вышибло из клетки, как пробку.

Мир перекинулся в небо – бетон, рёбра, шпалы, небо, глаз Ласточки, ещё бетон. Спина ударилась, каркас завыл внутри костью.

статус: ТРАВМА (умеренная), ДЫХАНИЕ – РОВНЯТЬ

опция: ПОЛЕ-АНТИФАЗА – АКТИВИРОВАТЬ? (ДА/НЕТ)

– ДА, – сказал он без звука.

Вокруг крик чудище стал не таким острым – словно стекло потеряло грань. Ласточка успела подставить себе плечо под Тину – та коленом ушла в щебень, но не улетела. Аркан выстрелил «Арканом» – смарт-.50 ударила как молот в корень плаща. Панцирь засвистел, пуля врезалась в шов, ушла в мясо – карнизник дёрнулся.

– Якорь! – Ласточка. Грави-якорь плюхнулся на лапу твари – ногу прибило к асфальту жёстко.

– Вибро – на связку! – она же, уже впрыгивая клинком в щель под челюсть.

Тина с «Сурком» держала фон – в ушах тонуло, но не убивало. Короста развернул «Кузнечика»: картечь в вентральные мембраны – чтобы раздуть «плащ», снять липкость.

– Пыж, дыши! – Пекарь всё ещё держал ремень – его тащило к чёрной глотке. Гвоздь отстрелил ремень у пряжки – Пыж обвалился вниз, хватая воздух.

Юрий встал на колено – пальцы правой руки сами схватили бетон, а левой – пустоту, как будто там была рукоять. Глаз карнизника – зелёная луна – на миг встретился с его вертикальным зрачком. Внутри что-то сказало:

цель: ПОДПИТКА (МИРИЙ), ДИСТАНЦИЯ: 2.9 м

схема: СХВАТИТЬ КОРЕНЬ ПЛАЩА → ИНЖЕКТ/ОТТОК (0.8 с)

Он не понял, но знал. Побежал – не как человек, как пружина, короткими прыжками, и врезался плечом в мокрый шов под челюстью. Левая рука раскрылась – не пальцами, лепестками, и ввинтилась в корень плаща – там, где мембрана садится на мышцу.

Мир вспыхнул изумрудным. Кожу обдало холодным жаром, по шее прошли чёрно-зелёные капилляры. Каркас на спине загудел, как хищная пчела. Юрий тянул – не рукой, всем телом, и чувствовал, как песня из твари проваливается ему внутрь и гаснет.

– Держи! – Ласточка резанула связку, чтобы «плащ» отлип. Аркан дал ещё один – в ту же щель.

Карнизник сжался, как сдувающийся мешок, крик развалился на рваные звуки. Плащ сполз, липкость ушла. Грави-якорь удержал ногу, и чудище упало на бок, бьющимися крыльями по пыли.

– Назад! – Короста знал, как умирают такие – хвостовой удар. Пекарь рванул Пыжа дальше. Сажа наступила «Соломинкой» на нерв у сустава, чтобы дожечь. «Саламандра-9» дала короткий язык – достаточно, чтобы не заорать весь мост.

Тишина прибыла кусками: сперва вернулся гул моторов, потом шорох песка под обувью, потом дыхание в груди. Тина выключила «Сурка» – песни рядом не было.

Юрий отпустил. Из-под его левой руки капнуло – густая тёмно-изумрудная капля. Она впиталась в щебень, оставив холод. Внутри ощутилось больше, чем было минуту назад. Совсем чуть-чуть – но больше. Как будто кто-то поставил дополнительную ступеньку под его шаг.

Ласточка видела всё. Как по шее у него выступили чёрно-зелёные жилки и тут же ушли. Как взгляд на миг стал слишком долгим – оценивающим, нечеловеческим – а потом вернулся. Она коснулась медной скрепки в волосах. Запомнила.

– Живы? – ровно спросил Аркан.

– Живы, – ответили ему несколькими голосами. Пыж только матерился шёпотом – и плакал почему-то.

Сокол сверху провёл оптикой по рёбрам.

– Стая ушла, – сказал он. – Чисто.

– Пелены – перезаряд, стропы – проверить, – Короста уже считал, сколько ремонтных движений уйдёт. – Клетку – в кузов и привязать по-человечески, а не как… – он бросил взгляд на обломанную петлю.

Тина присела рядом с Юрием, вытащила из подсумка бинт, дерзко и осторожно перевязала его ладонь, хотя раны как будто и не было.

– Ты, – сказала она тихо, – музыкант, что ли?

– Нет, – сказал он. – Слышал. И держал.

– Тогда ты – Орф, – она улыбнулась сквозь дрожь. – Раз музыка в тебе слушается.

– Тина… – предупредил Аркан.

– Что? – она будто спохватилась. – Клички липнут, я проверяла. – И шёпотом, уже ему: – Орф… нравится?

Юрий вдохнул и кивнул. Где-то внутри голос отозвался:

Дополнительное Имя: ORF – ЗАДАНО (локально)

примечание: ИДЕНТИФИКАТОР НЕ ОФИЦИАЛЕН

– Вперёд, – сказал Аркан. – Здесь не стоим. Сажа – взрыв за нами, без фанфар. Идём до спуска. Там – перекур, воду – по глотку. Дальше – к городу.

Караван пошёл. Под эстакадой остались обугленные перья, вмятина от «якоря», пятно изумрудного в щебне и мутная мысль у каждого: сегодня повезло. И музыка – на минуту – послушалась человека

Шиши́ги взяли ход, джипы – хвостом. В кабине пахло железом, старым маслом и «утром» от Котла – сладковатым супом в термосе. Орф сидел на лавке спиной к борту – связанный, но уже среди; рядом – Тина, напротив – Ласточка, по краям – Короста и Пекарь. По рации шёл сухой шум – Сокол держал горизонт.

– Ну что, Орф, – Тина кивнула ему, будто проверяя, прижилась ли кличка, – у нас на рынке каждый знает, чего хочет. Я – фильтры и сладкое. Клёп – резину и ругаться с продавцом. Монах – тоже сладкое, только для души – бумагу да книги.

– Бумагу? – переспросил он.

– Писать, – отозвалась Ласточка, не отрывая взгляда от дороги. – Иногда слово лечит лучше бинта.

– А я хочу напиться, – сообщил Пыж из передней, на радость всем. – И в бордель. С наукой обняться.

– С какой ещё наукой? – хмыкнул Гвоздь.

– С древней, – Пыж посерьёзнел. – Практической.

– Смотри, не отхватить опытный образец Хорна, – сказала Тина.

– Возьму Пелену – и в бой, – гордо ответил Пыж.

– В бой с кем? – уточнил Пекарь.

– С собой, – Пыж вздохнул. – Я себе не нравлюсь трезвый.

– Короста? – спросила Тина.

– Стропы, болты, мозги к винтовкам, – буркнул тот. – И если повезёт – ящик совести. На вас всех.

– Мелисса – в реактивах утонет, – подал голос Шнур. – Сивер на рынок ради чипов, а на самом деле глазами будет искать “Ломоносов”. Ему уже снится этот твой универ.

– А ты, Ласт? – Тина покосилась.

– Тишину, – коротко ответила Ласточка. И добавила, честнее, чем собиралась: – И снять долг. Если найдём кого-то, кто умеет.

Она тронула под ключицей – невидимый ИК-маркер жёг не кожу, а память.

– А Аркан? – спросил Орф.

– На аукцион идёт, – сказал Гвоздь, понижая голос на полтона. – Закрытый, элионский.

– И что он там… – Орф поискал слово, – купит?

– Не наше дело, – отрубил Короста. – Когда нужно, он сам скажет.

– Если скажет, – буркнул Пыж. – Там такое творится – музыка для богачей: чипы, бронь, иногда люди.

– Люди не товар, – глухо сказал Пекарь.

– Там – товар всё, – тихо вставила Ласточка.

Орф повернулся к ним:

– Кто такие элионцы? Что это за… Элион?

– Город, – сказала Тина. – В небе. Пузо серебряное, как рыба под облаками. Там всё ровно: свет – как по линейке, вода – без песка, ветер пахнет денегами. Они сверху смотрят и покупают. А мы снизу – работаем и умираем.

– Они люди, – уточнил Монах, – но ведут себя как богам велят.

– Нас там не считают людьми, – чётко добавила Ласточка. – Мы – инструменты. Зато платят Мирием и железом. Иногда – долгом.

Орф слушал и чувствовал, как внутри что-то холодеет не от страха, а от узнавания. Мир наверху, мир внизу, лестница между – и кто-то держит её ногой.

– Сокол, доклад, – попросил Аркан.

– Тишина, – ответил Сокол. – Ненормальная.

Моторы подняли тон. Дорога выровнялась на пару километров, будто кто-то выстриг её заново. Они успели обменяться ещё парой пустых фраз, когда свет фар лёг и потух – не сразу, как свечи – сдавился внутрь, как если бы воздух стал густым.

– Стоп— – начал Гвоздь, но не успел.

Впереди, на оси дороги, вырезалась фигура. Плащ – матовая мембрана. Полумаска. Линзы щёлкнули. Арбитр Пепла заполнил всё, что раньше называлось «расстояние».

– Кто ты? – спросил он. Голос ровный, как нож по льду.

– Аркан, – так же ровно. – Человек.

– Что несёшь?

– Инструменты, долги и усталость.

– Зачем пришёл?

– Купить завтра.

Пауза. Плащ шевельнулся, как зверь под шкурой. Линзы перещёлкнулись – мельче – и остановились… на Орфе. Он не шевелился, но по спине уже ползли маленькие холодные искры.

канал: СКАН / ИДЕНТ

статус: ЗАПРОС ОТКЛОНЁН

примечание: СИГНАТУРА – НЕЯВНА, НО СХОДНА

– Проход, – сказал Арбитр. И шагнул не вперёд, а вдоль борта, как режут по коже – сбоку.

– Не мельтешим, – сказал Аркан. – Сурок – пульсом.

– Пульс – включён, – Тина крутанула регулятор. Воздух засушило.

Арбитр в этот момент двинул запястьем. Коготь-Осмий выпал как буква. Два глухих «данк» – и стропы преобразователя перерезаны, груз кренится.

– Стоп! – Пекарь упёрся плечом в борт, взял вес; Короста уже считает новые углы.

– Гвоздь, держи левый! – Аркан поднимает Смарт-.50 и бьёт в корень плаща. Искорка. Плащ слёг – но не отлип.

Арбитр второй рукой дал короткую очередь кинет-стежков: у Гвоздя вырвало оружие, «Саламандре» Сажи сломало крепление. Плащ шевельнулся, и Грави-гривна прижала сразу троих к бортам – как давка, только без людей.

– Ласт, – выдохнула Тина.

– Ключица, левый шов, – отрезала Ласточка и ушла в правую дугу. Один шаг – рез – отрыв. Её вибро-клинок прошил фастекс подвеса, щелчок – и грави-модуль просел на долю силы.

– Живы? – проверил Монах.

– Живы, – из разных мест.

Стая-мушки Арбитра разом осела на радиатор и на корпус Сурка – блестящие «мушиные глазки» пилили тепло и ток. Сурок завыл тоненько – перегрев через десять секунд.

– Держу пульс, – Тина.

– Держи голову, – Ласточка, и на третьем шаге – укол ещё раз – по резервной скобе подвеса. Арбитр на секунду сел на одно колено – не упал, упёрся.

И тут в небе насвистел Глас-Хора – коротко, равно в разные уши. У Ласточки стало узко в лбу, как будто туда ввинтили ледяной гвоздь. Рысь, шедшая флангом у насыпи, дёрнулась: звук был похож на рвущуюся верёвку. Она сделала шаг в пустоту.

– Рысь! – крикнул Пекарь. Поздно. Она ушла вниз – между плит, на арматуру. Крик не случился – воздух его не взял.

В Орфе что-то распахнулось и встало.

канал: ВЕСТИБ / ПЕСНЬ

уровень: ПИК

опция: АНТИФАЗА (1.6 с) – АКТИВИРОВАТЬ?

Он даже не сказал. Просто сделал. Мир сровнялся на полтора удара сердца. «Глас» потускнел, уши вышли на воздух.

– Сейчас! – Тина на этот просвет поддала «Сурка» и выжгла полосу между Ласточкой и Арбитром. И – из-за интерференции – на миг вспыхнула чистая сигнатура Орфа.

Линзы Арбитра щёлкнули, как замки.

– Memento, – сказал он, почти ласково. – Зеркало.

– Клёп! – гаркнул Аркан.

– Пошло! – Клёп дёрнул рычаг. ЛЭП справа вздохнула, кабели пошли вниз, как чёрный дождь. Сажа подорвала нижнюю связку – и между ними и Арбитром свалилась стена из проводов, железных лап и пыли.

– Коридор! – Тина.

– Пелены! – Короста.

– Выход! – Аркан.

Они прошили завесу, как нож через мокрую ткань. Арбитр не стал лезть сквозь искры и железо вслепую – встал и смотрел, пока караван проходил сквозь собственный дым.

– Живы? – спросил Аркан на ходу.

– Живы, – ответили.

– Рысь, – сказал Сокол сухо. – Нет.

На секунду никто не сказал ничего. Только Саламандра Сажи полыхнула полосой – ритуальный огонь в пустоту.

– Доклад: «Сурок» – на волоске, стропы – минус два, преобразователь – гуляет, – Короста уже шил расчётами дырки в воздухе. – Если он пойдёт с нами, мы ляжем на повороте.

– Он идёт, – сказал Сокол. – Справа, по кромке. Не спешит.

Аркан побледнел – не лицом, решением. Посмотрел на людей – на живых.

– Мы спасаем живых, – сказал он ровно. – Клетку – снаружи. Воды оставить. Кто против – назовите имя того, кто пойдёт вместо.

Тина вскинулась, как кошка – и опустила глаза. Пекарь молча стянул ремень, Гвоздь отвёл взгляд к небу. Монах сложил пальцы лодочкой:

– Пусть путь судит. Мы – не боги.

Клетку сняли аккуратно – насколько умели. Поставили у поломанного щита с выцветшими буквами «ГОРО…». Котёл поставил канистру воды сбоку, как у постели больного. Тина сунула через прутья плед и кусок сахара:

– Не умирай, – сказала она. – Я… ненавижу похороны.

– Постараюсь, – ответил Орф, и голос у него был ровный – так ровно бывает только у тех, кому очень холодно внутри.

Ласточка подошла последней. Она вынула из плоской жестяной коробочки тонкую алюминиевую пластинку – процарапанная фраза легла в её ладонь, как лезвие.

– Возьми, – сказала она. – «Выбирай, что считать правильным». – Сенека.

Он пальцами – неловкими, наполовину железными – принял пластинку, как принимают чьё-то тепло.

– Держись того, что внутри, – добавила она. И вполголоса, словно самому ветру: – И не улыбайся злу.

– По машинам, – сказал Аркан. Никакой драматургии. Техника любит простые слова.

Караван пошёл. Не оглядываясь – иначе идти было бы некуда. Последним задержался Пекарь. Он кивнул Орфу – коротко, как носильщик, выносящий тяжёлое:

– Дыши. Живой – это кто дышит.

И ушёл.

Пустошь вдохнула. Ветер тронул обрывки плакатов, столб ЛЭП простонал кабелем. На гребне рельефа стоял Арбитр. Он не приближался. Смотрел. Плащ шипел ветром. Линзы щёлкнули.

– Зеркало, – сказал он тихо. И повернул туда, где уходили его люди.

Орф остался один. Клетка, прутья, пластинка с царапанной строкой в ладони. Внутри ИИ заговорил шёпотом, почти по-человечески:

режим: ВЫЖИВАНИЕ

ресурс: НИЗКИЙ

совет: МИНИМАЛЬНЫЙ ХОД К УКРЫТИЮ; ИСПОЛЬЗОВАТЬ ДЕФОРМАЦИЮ СВЯЗЕЙ (ЦЕПЬ)

Он посмотрел на звено. Вдох – вдох – долгий выдох. Спинной каркас отозвался изумрудной болью.

опция: МИКРОВСПЛЕСК (МИРИЙ) – 0.4 с

– Да, – сказал он тихо – не кому-то, себе.

Жар шипнул в железе. Звено лопнуло – чисто, как лёд. Он выбрался, взял обломок, встал. Небо было низким, как крышка. Но где-то далеко светлело – линия, похожая на дорогу.

– Я – человек, – произнёс он вслух. – А люди – живут.

И сделал первый шаг.

Глава 2

2 Акт

Встал я не сразу. Сидел на холодном бетоне и тупо смотрел в никуда. Мир не просто перевернулся – как будто кто-то смахнул со стола мою прежнюю реальность и поставил другую, с трещинами и ржавчиной. Посидел так минут пять. Может, десять – время в таких местах липнет.

Головой понимал: теперь я один. И это, как ни странно, даже к лучшему. Эти ребята не были мне ни друзьями, ни товарищами – везли в клетке, как мясо на торг. Сколько бы ни улыбались, на ценнике у меня были нули. Ладно. Тяжёлые мысли – потом. Сейчас нужен воздух в лёгкие и план покороче.

Я поднялся, размял плечи, колени, шею – суставы хрустнули, будто кто-то в них всю ночь спал. (Голос: пульс 104. Дыхание прерывистое. Рекомендую движение.)

– Рекомменд… да знаю я, – буркнул я в пустоту.

Окраина города тянулась серыми ребрами: пустыри, редкие коробки гаражей, обрывки заборов. До первых спальных домов – метров триста, не больше. Но карманы пустые, а без железки в руке эти триста легко превращаются в последнюю прогулку. Нужна палка, труба, что угодно с острым концом. Хоть гвоздь.

Я на секунду вспомнил, как рвал ту тварь под мостом. Голыми руками, как в дурном сне. Имя вылетело – да мне сейчас и не до имён. Голова гудела – будто в черепе завели старую трансформаторную будку. Сто пятьдесят лет в морозилке, привет новому миру. Или это миру привет от меня?

Слева за пустырём маячил пригородный посёлок – когда-то дорогие домики, одинаковые как шпроты в банке. Там может быть еда. Или неприятности. Скорее – второе.

– Решено. Туда, – сказал я сам себе. Слышать собственный голос иногда полезно: напоминает, что ещё жив.

Перед тем как идти, я ещё раз глянул на руку. Под кожей – тонкие металлические жилки, словно кто-то вплёл в меня провода. В глубине ладони лениво пульсировало зелёное – как дыхание под льдом. Нравится мне это или нет – теперь это тоже «я».

Пошёл. Сначала медленно, по неровной обочине. Полкилометра дались странно легко – ни шороха, ни лай, ни привычного скрипа, который ночью стекает с фасадов. Даже крысюки не показались. Я невольно насторожился: слишком пусто.

(Голос: аномально низкая активность. Гипотезы: недавняя зачистка; хищник поблизости; зона избегания.)

– Спасибо, доктор Очевидность, – выдохнул я. – Будем считать, здесь кто-то уже пострелял.

С корытом тишины лучше не спорить. Я свернул к первому дому – кирпич, облезлая штукатурка, дверь на перекос. На пороге валялась палка-швабра с железной насадкой. «Не меч, но честно», – подумал я и поднял. В руке сразу полегчало. Любая железка – как паспорт в чужой стране: с ней разговаривают охотнее.

На краю посёлка я увидел дом. Когда-то – хороший: широкое крыльцо, добротная кладка, планировалось жить «в достатке». Даже через сто пятьдесят лет коробка держалась – только трещины пошли паутинкой, да стекла не уцелели.

Я вошёл аккуратно. Ну как аккуратно – дотронулся до ручки, и дверь заскрипела так, что мне показалось, это слышно в соседней стране. Замер. Слышал, как ветер дергает обрывок баннера где-то во дворе. Больше – ничего. Тишина – иногда лучший пароль.

Кухня была прямо. Я сделал три шага – и совершил глупость: по привычке дёрнул дверцу холодильника. Мир ответил мгновенно. Вонь ударила, как удар ботинком в диафрагму: помойка всех времён и народов, настоянная на тухлом масле. Глаза заслезились. Я захлопнул, вбил себе в память: холодильники не открывать. Никогда.

Запах в доме был странный. Серой – ясно. И ещё что-то резкое, щиплющее – похоже на аммиак. Неприятная смесь. Пахнет так там, где долго жили и быстро умирали.

Я облазил шкафы, дверцы, полки – везде пусто, как будто дом заранее обобрали. (Голос: справа – аномалия пустоты. Полость в стене.)

– Сначала – съестное, – буркнул я, но заметку запомнил.

И всё-таки нашёл – не глазами, а интонацией дерева. В одном шкафу двойное дно. Под ним – кладовка «На черный день»: две банки горошка, тушёнка, кукуруза и рыбья банка в томате. Про «свежесть» гадать бессмысленно. Желудок тем временем объявил забастовку – стянул живот в узел, в глазах на миг потемнело.

Нож с полки – ржавый, но остриё ещё живёт. Надрезал крышку, понюхал – вроде терпимо. Ем. По чуть-чуть, не торопясь, чтобы не поругаться с организмом. Горошек ушёл, тушёнка – тоже. Рыба в томате открылась запахом такого ада, что я, кажется, стал немного святее. В окно – без разговоров.

Поднялся на второй этаж. Спальня – ещё цела; рядом – гардеробная. Приодеться не помешает: идти по миру в пледе, завязанном «на греческий манер», – это либо смех, либо выстрел. В вещах нашлось приличное: чёрная водолазка добротного трикотажа, плотные чёрные джинсы – помню такие до фронта, «околовоенная» фирма хвасталась. Сели плотно и не мешают. Сверху – кожаный плащ, старый, но живучий: карманы, полы широкие, и главное – закрывает моё «уродство». Нашлись ножницы – отрезал свою косу: два метра волос, росших в анабиозе, улетели в мусор. Подравнял до плеч, в зеркале стало менее чудищно. В углу – шляпа с широкими полями, чисто двадцатый век и кино про мафию. Примерил.

– Мда. Всё ещё урод, – сказал отражению. – Но издалека, глядишь, не сразу пристрелят. Маску бы.

(Голос: аномалия в стене остаётся. Вероятен тайник.)

– Идём смотреть.

На глаз – пустая панель. На ощупь – гуляет. Я не стал играть в часовщика: вогнал кулак, потом плечо, и ниша сдалась. Повезло – как будто дом решил извиниться за холодильник. Внутри лежал револьвер – тяжёлый, классический. Калибр .44 Magnum, судя по клейму. Рядом – кобура, три пачки патронов, конверт с наличкой, немного золота: цепочка, кольца, серьга.

Деньги я сразу отбросил – бумага здесь слабая валюта. Золото запихнул в карман: уроки истории учили, что металл переживает режимы и обещания. Револьвер взвесил в руке – честная железяка. Ломаться нечему. Минусы тоже честные: шумный как авария, отдача как у злого мула, да и патронам сто лет в обед – могут отсыреть, осечки обеспечены.

– Проверим позже, – сказал я Молоху с шестью каморами и приладил кобуру на пояс. – Сейчас стрелять – как к ужину приглашения рассылать.

Я вернулся на первый этаж – взглянуть на коридор и «аммиачную» зону. Пол у косяка был посеревший, в пыли – вытянутый бороздкой след, как когтем провели. Рядом – пара тёмных точек, где дерево подгорело: кислота. Тут были плевуны. Недавно.

(Голос: вероятность повторного контакта – средняя. Рекомендую покинуть дом двором. Периметр осматривать на растяжки.)

– Принято.

Я затянул плащ, убрал волосы под шляпу, перехватил железную швабру поудобнее и шагнул в коридор. Снизу, из подвала, донёсся короткий, неуверенный шорох – как будто кто-то тянет по бетону мокрую тряпку. Затем – тишина, в которой слышно, как скрипит ветром сорванная вывеска.

Я поднял ладонь, чувствуя, как под кожей лениво шевельнулось зелёное. Не время. Сначала – ухо к дверной щели, глаз – во двор, шаг – на носках. Дальше – по плану: вода, воздух, выход.

И двинулся, не давая дому договорить.

За два с лишним часа я облазил два дома. В первом – ничего путного: тряпьё, пыль, холодильник-убийца. Во втором, похоже, когда-то жил либо военный, либо охотник: в шкафу нашлись берцы – простые, армейские, без понтов, зато шипами не пробьёшь и подошва как броня. Сели на ногу как влитые – один сплошной плюс. Там же откопал добротную сумку через плечо: не рюкзак – именно сумка, которую мгновенно скинуть можно и при этом не болтается. В неё сразу ушли две уцелевшие консервы и пачка риса из предыдущего дома. Ещё – охотничий нож и кожаная кобура на бедро: повесил на правую ляжку – доставать удобно, мешаться не будет.

К вечеру я добрался до четвёртого дома; третий был пустой, даже паутина устала. Снаружи – обычная добротная коробка из кирпича и блока, один этаж. Внутри поначалу – скука: пара примитивных растяжек, уже рассыпавшихся в труху. Ничего живого.

(Голос: в одной из комнат – падение давления. Сквозняк неестественный. Вероятна полость.)

– Ведёшь, веди, – шепнул я.

В гардеробной постоял, поглядел, потыкал – пусто. Пока Голос не подсветил мне стену. На ощупь – гуляет. В этот раз грубая сила не понадобилась: чуть нажал – и панель откинулась сама. За ней – лестница вниз. Спустился. Глубина метра четыре, может, пять – не всякая тварь такое раскопает.

Внизу упёрся в тяжёлую железную дверь с кодовым замком – механический «сейф». Электричества здесь нет, а механика любит прямые руки. Голос быстро выдал с десяток вероятных комбинаций, я покрутил по его подсказке – и через двадцать минут щёлкнуло. Пароль похож на дату: 2001-12-04. День рождения хозяина? Похоже.

Внутри оказалась комната – и не «комнатка», а целые метры семьдесят, как минимум. Запасы еды, стойки с оружием, стеллажи с снаряжением. В углу – мастерская: наковальня, горн, кузнечный инструмент, печь. На другой стене – полки с книгами, стопка DVD, старый телевизор. Всё цело, будто хозяин только отошёл за хлебом на полторы сотни лет.

– Вот это рай, – сказал я вслух и даже не постеснялся.

Начал с оружейки. На стойке – два автомата: АК-47 и АК-74, рядом – два помповых дробовика. В ящике – два револьвера «магнум»: тяжёлый .500 S&W и классический .44 Magnum – аргументы весомые даже здесь, против серьёзной твари. На крюке – мачете, не игрушка – толстый обух, правильная геометрия.

А в самом углу – СВД. В полном обвесе: резьбовой глушитель, дорогая по довоенным меркам оптика, усиленный возвратный узел, регулируемый приклад. Патроны – россыпью и в обоймах, часть – бронебойные. На этом месте я поймал себя на улыбке всеми сорока… тремя зубами. Ну да, плюс-минус клык.

Перед тем как лечь, устроил инвентаризацию – что брать сейчас, что оставить на потом. Сил у меня больше, чем у среднего человека, но таскать склад на себе – удел идиотов. Дробовики и автоматы оставляю – шум, вес, расход боезапаса. Магнумы – да: надёжные, простые, ломаться нечему; к ним – по горсти исправных патронов (отсеял «зелёнку», ржавчину). СВД – тоже да: дальняя рука. Проверять стрельбой – позже: выстрел тут – приглашение на общий ужин.

С ближним боем хуже. Железную швабру я пристроил у выхода, но нужна нормальная штука для «в упор» мачете тоже неплохо, но вот хочется мне что-то поувесистее. Посидел, посчитал. Мастерская – как раз под меня: в прошлой жизни баловался ковкой, знаю, как металл закалять и отпускать, как вести кромку, как точить режущую грань. Сделаю себе завтра. Сейчас – без ритуалов.

Я подвинул стол к двери, повесил на ручку шнур с болтами – чтобы дребезжали при движении, на вход уложил пару пустых банок – простая сигнализация. Воду поставил рядом с койкой из паллет. Понемногу поел (без героизма, желудок у нас злопамятный), затянул плащ вместо одеяла, револьвер положил под ладонь, нож – к бедру.

Сверху, где-то на уровне кухни, что-то коротко клацнуло – то ли проволока повела себя на ветру, то ли дом вспомнил про старость. Я прислушался. Тишина. Только вентшахта шепчет.

(Голос: уровень шума – минимальный. Режим отдыха рекомендован. Переход на чередование, 20 минут дрема / 5 минут контроль.)

– Поехали по умному, – выдохнул я и прикрыл глаза. Без права расслабляться: каждые двадцать минут будильник в голове.

В темноте зелёное под кожей чуть шевельнулось – как дыхание под льдом. Не время. Завтра будет время. И огонь.

Спал я плохо. Не просто плохо – тяжело: будильник по схеме «двадцать минут дрема – пять минут контроль» не давал провалиться. Под утро, когда мрак густеет напоследок, сверху шевельнулось. Я дверь бункера не запирал – кто его знает, откроется ли она изнутри – просто прикрыл. Умереть от голода за запертой дверью – сомнительная романтика.

Чувства у меня стали острее обычного. Слышу дальше, нюх схватывает тоньше, зрение цепляет мелочь. И сейчас всё сказало: над нами кто-то есть. Большой. Осторожный. И пахнет… серой. И аммиаком. Точно так же тянуло в первом доме – знакомство, которое мне не понравилось с первой встречи.

Тварь шуршала, будто вынюхивала. По звуку – не суетится, работает. Один раз коротко рычанула, хрипло «фыркнула» – и замолкла. Это насторожило сильнее, чем топот: умные, которые умеют ждать, – противные.

Я поднялся, оделся, собрался. Магнумы зарядил тем, что выглядит живее всего – бронебойными из целых гильз без позеленевших кантуёв. СВД оставил: если тварь рядом, длинная винтовка только мешает. На пояс – мачете. Оружие добротное, но не моё: тянет к чему-то тяжелее, пробивному – Уже есть наметанные чертежи, но пока что не до этого. Высунул голову в проём. Тишина.

(Джи: посторонних в помещении не фиксирую.) Полностью поднялся наверх, встал в зале и слушал. Ничего. Даже дом устал скрипеть. Но двадцать минут назад здесь кто-то был. Это чувство не обманешь: шестое? Нет, уже седьмое.

Джи я решил так назвать своего виртуального помощника, и звучит круто и коротко, понятно сразу что это искусственный интеллект

К входной двери подошёл – и по инерции оглянулся. В коридоре на пыли лежал комок липкой субстанции, тянущийся тонкими нитями. По виду – как паутина, только полужидкая. Пахнет серой и аммиаком. Сам факт мне понравился ещё меньше, чем запах. Пауков я не то чтобы боялся… просто если предложат выбор – в клетку к крокодилам или «погладить паучка», я возьму крокодилов. Дважды.

Толкнул дверь – легко поддалась. Снаружи – как в открытке: ровная серость, ни движения, ни писка. И это было самым странным.

(Джи: внимание. На крыльце и по двору – следы той же субстанции. Траектория тянется к центру посёлка. На горизонте – край оврага, вероятен вход в канализацию.)

– Прекрасно, – сказал я. – Сеть, нора и умная морда, которая вчера ходила в разведку.

Тихо потянул плащ, поправил шляпу, проверил кобуры. Сердце работало на холодном масле – без скачков. Слова сами сложились в шёпот:

– Яйца – в кулак.

Подойдя к краю оврага, я сразу заметил, что он глубже, чем казалось: метров пять, может, шесть. И самое стрёмное – от него во все стороны уходили «жилки» тоннелей. Чёрт знает, насколько далеко. На дне шевельнулось – мелькнула одна лапа, и тут же скрылась в дальнем ходу.

– Нет уж. Прыгать туда я точно не хочу. Смерти подобно, – пробормотал я и попятился.

Отойдя метра на четыре, развернулся к своему убежищу. По дороге зацепил на палку кусок липкой субстанции, так похожей на паутину. В бункере поджёг её – вспыхнула лучше бумаги.

– Прекрасно, – сказал я.

Топлива и газа не нашлось, зато прежний хозяин оказался запасливым: я откопал целую кучу жира – не знаю, чей, но горит знатно. Это понравилось ещё больше.

К полудню вернулся к яме. На ржавой садовой тележке привёз около тридцати литров жира в пластиковых канистрах. Сначала облёл выходы – подходы из ямы наружу, потом пролил внутрь и скинул пару канистр прямо на дно. Головой понимал: тварь это, скорее всего, не убьёт – по размеру лап она с лошадь, не меньше. Но жить по соседству с такой паскудой я тоже не собирался. Пусть бой будет на моих условиях.

К одной из канистр примотал тряпку, заранее пропитанную жиром, и вытянул фитиль метра на семь. Пока огонь пойдёт, я уже должен быть на крыше ближайшего двухэтажного дома – там удобный пролаз, я его приметил заранее. На крыше уложил СВД, зарядил бронебойные. Если это и правда «арахно», хитиновые пластины лучше пробивать чем-то серьёзным.

Закончив приготовление, чиркнул спичкой, поджёг фитиль и рванул к лестнице. Огонь пошёл быстро и жадно. Через секунды вспыхнула канистра, пламя ухнуло в яму, зацепило паутину и пошло вниз. Я уже лежал на черепице, смотрел в оптику. Прицел, конечно, крутоват и далёкий для такой дистанции, но времени переставлять не было.

Вспыхнуло сильнее: язык огня вылетел из ямы метра на два-три – видимо, взялись канистры. Сначала – только пламя и дым. Потом – трёск и визг, похожий на мышиный, только… очень крупный.

– Не к добру, – сказал я.

Через пару секунд тварь не выскочила – вылетела. Паук. Здоровенный. Туловище – с лошадь, лапы – по четыре метра, каждая в бронешипах; такими бетон в крошку. Жвалы – лопаты. И, что хуже, из брюха торчал мутировавший жало-шип.

Я целился не в «голову», а сразу в пасть: хитин на маске мог держать. Я не выдающийся снайпер, хотя на фронте стрелял немало. Но на такой дистанции и с этим железом – попаду.

Щёлк. Первый выстрел. Глушитель съел верхний диапазон, звук стал похож на злые петарды. Второй. Тварь ещё не успела меня выкупить – третий. Первые две пули вошли в жвалы и не пробили, лишь скололи край. Третья ушла чуть выше задуманного – и это оказалось к лучшему: глаз лопнул, из орбиты потекла зелёная слизь.

Чудище меня увидело. Без церемоний метнуло паутину. Я успел уйти в последний миг; боковым зрением отметил, как струя прожгла стену там, где я лежал. Кислотная. Отлично.

Перекат. СВД в сторону. В руках – два «магнума» (левый – .44, правый – .500). Джи корректировал руки хладнокровно, как хирург: выстрелы шли в узлы. Первая пуля .500 вошла в сустав – лапу оторвало. Тварь сразу смекнула и пошла давить расстояние. Я отскочил, но за спиной оказалась стена. Лапа пошла копьём – я ушёл правым джеком, удар пробил стену насквозь. Не останавливаясь, чудовище навалилось тушей – меня прижало, как грузовиком.

Одной рукой перехватил мачете, второй удерживал пистолет – один «магнум» всё же выскользнул и грохнулся на землю. Удар, ещё удар – лапа отлетела и обмякла на полу. Тварь взвыла – так, что у меня в висках хрустнуло. Перекат, пространство. Три собранных выстрела в одну точку на маске – броня треснула, четвёртый достал мозг. Паук тряхнулся, подёргался – и обмяк.

Я выдохнул, сел на корточки, плечом к стене. В крови кипел адреналин. Поднял взгляд – и застыл: из ямы медленно вылезала тварь крупнее прежней. Похоже, старшая особь. Или «родитель».

Выдернул «магнум», докинул недостающее в барабан. Две первые – в морду. И тут над головой прошла тень: тупоносый вертокрыл. Он шарахнул по пауку очередью кинетических ракет. Того скрючило, загорелся, начал беситься, метая кислоту куда попало. На борту, в проёме, стояла фигура с непонятным оружием – навёл, замер.

Тишина. На пару секунд даже воздух перестал пахнуть аммиаком и серой.

Бах. Вспыхнул синий луч с зелёными «жилами» Мирия. Проколол паука насквозь и ещё ушёл в грунт метра на десять.

– Вот это вещь, – сказал я и щурился от света.

Но радоваться было некому. Эти прилетевшие мне не друзья. С тварью всё честно: или ты её, или она тебя. Люди – сложнее и хуже. Первые, кого я встретил, везли меня на продажу. Джи уже рисовал маршрут отхода – быстро и тихо. Я начал уходить – и случайно коснулся туши паука. В глазах потемнело.

Перед тем, как провалиться, в голове щёлкнул голос:

(Джи: получен Мирий – объём 2315. Распределение – на усмотрение пользователя. получена новая способность: «Эхо крови».)

И тьма забрала меня с концом.

Проснулся от тряски. Сразу глаза не открыл: чувствовал, что меня куда-то везут. Попробовал незаметно пошевелить руками – не вышло, снова связали. Приоткрыл один глаз. Тьма и безнадёга – но это точно камера: решётка, метр на два, окон нет. Судя по гулу и вибрации пола – мы в воздухе. На шее – ошейник. Не просто железное кольцо, а сложная штуковина с контактами и диодом; такие просто так не откроешь. И неприятное ощущение пустоты внутри – будто кто-то убавил громкость моих чувств.

(Джи: вероятно, подавление импульса и сенсорики. Не дергайся – может сработать шок.)

– Беда… – подумал я.

Пошевелил запястьями. Верёвка влажная, узел «мёртвый», но металл на прутьях старый, да и сила у меня – не штатная. Потянул – поддалось. Ещё немного – и стяжка слетела.

Сквозь прутья рассмотрел соседей по несчастью. Вид унылый: кто в отключке, кто бормочет, кто обнимает себя и смотрит в стену. Только в камере справа сидел один, живой глазами – таким можно говорить.

– Где мы? И куда везут? – спросил я вполголоса.

Ответ был через пару секунд, голос уставший, с акцентом, будто ему всё равно:

– Где-где… в клетках. Попались. Везут как рабсилу на фермы. Сильных – в работу. Остальных – на корм своим тварям.

– Кто «они»? И где конкретно мы?

– Ты что, не слышишь? Мы в небе. Нас взяли Пепельные Кили. Отпускать не любят.

– Кто такие и зачем ловят? Что с нами сделают?

– Морские пираты на баллонах. Всё, что плохо лежит, – их. Людей – тоже. Я же сказал: часть – в работу, часть – в корм. Суть у них простая.

Этот тон – усталый, но с самоуверенной ленцой, – насторожил и одновременно обнадёжил: похоже, мужик не из тех, кто ломается.

– Слышь, чудо, тебя как звать? – спросил он.

– Орфом буду. А ты?

– Меня проще. Виктор. Для своих – Ви. Но это для своих.

– Понял, Виктор. Ты ведь не собираешься просто сидеть и ждать, когда нас прикуют к ферме?

– Догадливый. Таких люблю. План есть. Сначала – руки и наружу из клетки.

– Допустим, с этим помогу. Дальше?

– По мере поступления, Орф. Сейчас – тише. Через десять минут у них обход. После него и двинем.

– Ждём, – сказал я без эмоций.

Виктор не соврал. Минут через десять в коридор, вдоль клеток, вплыл жирный тюремщик в видавшем лучше жилете и водолазке. Еле протиснулся. Посветил фонарём – луч резанул глаза после тьмы – задержался на моём лице и вдруг заговорил:

– Ты, монстр. Готовься, с тобой хочет поговорить один из наших начальников взвода – господин Д’Антонио.

Я промолчал. На развороте он бросил через плечо:

– Встреча будет незабываемая, – и заржал так, что звенеть захотелось.

Люк за ним захлопнулся. Я одной рукой подтянул прут, провернул – металл усталый, сварка треснула. Клетка сдалась без шума. Подошёл к Виктору – его замок тоже не сопротивлялся.

– Силач, – хмыкнул он. – Хотя вы, чудища, все такие. Теперь браслеты – и двигаем.

– А ошейники?

– Эти сложнее. Нужен модуль-ключ. Должен висеть на жирном.

– Тогда двинули.

Остальные даже не подняли глаз – тряслись, как осиновые листья. Виктор пошёл первым. Приоткрыл аккуратно дверь-люк, огляделся быстро, по-воровски, кивнул сам себе и выбрал правый коридор.

Мы вышли в технический проход гондолы: узко, рёбра шпангоутов, везде клёпки, на стенах трубки с конденсатом, красные лампочки дежурного света. За иллюминаторами – чёрное, и редкие облака проплывают ниже, слева по борту – силуэт чужого дирижабля, чуть уступом.

Виктор скользнул к приоткрытой двери. Внутри двое играли во что-то и пили. Наш тюремщик и его постарше, такой же распустившийся. Виктор шёпотом показал: «моего беру сам». Вероятно, не в первый раз.

Он двинулся, как человек, который знает своё дело: коротко, близко – щёлк – шея у старшего ушла под неправильным углом. Я грацией кошки не отличаюсь, но скорость – моё. Подошёл сзади к жирному и ударил одной рукой в область сердца – глубоко и точно.

(Джи: оптимальный способ – остановка сердца ударом. Выполнено.)

Тот осел без звука.

– Хорошо сработано, – сказал Виктор.

– Ты тоже неплох, – ответил я.

Пошарив по карманам, Виктор достал брелок – похож на автомобильный. Приложил к своему ошейнику – тот пискнул, щёлкнул и распался. То же самое сделали с моим. Неприятное «пусто» внутри стало тише – дыхание вернулось на место.

(Джи: подавление снято. Импульс – в безопасном диапазоне.)

– Дальше – оружейка или мостик? – тихо спросил я.

– Сначала – ключи и стволы, – так же тихо ответил Виктор. – Потом – посмотрим, кто здесь хозяин.

– Со стволами-то всё понятно, – уточнил я. – А ключи нам зачем?

– Ключи – чтобы открыть тамбур ангара вертокрылов и свалить с этой чёртовой посудины, – ответил Виктор. – Каждая минута здесь приближает нас к смерти.

Прежде чем двинуться, я заметил на дальнем столе свою одежду: плащ, шляпу и мачете. Видимо, это они за оружие не считали. Их же хуже. Быстро оделся, перехватил мачете в ведущую руку – теперь готов.

Пошли по мостику крадучись. На развилке, где ходы расходились прямо, влево и вправо, Виктор махнул: направо. Как он тут ориентируется – непонятно. Видно, уже бывал на похожих судах или компоновка у них унифицированная. Коридор вёл мимо кают – там спали, пили, ругались сквозь нос. Мы шли тихо, по рёбрам шпангоутов, не цепляя ботинками трапы.

В самом конце коридора – дверь не как все: усиленная, на внутренней траверсе, с тремя шпингалетами. Виктор осмотрел, нащупал что-то под табличкой, сделал «раз – два» – и створка поддалась. Открылась без звука: петли смазаны.

Внутри оказался не склад, а пункт координации и связи. Виктор сразу к стеллажам и сгреб связки ключ-карт.

– Зачем столько? – спросил я.

– Ох, ты вроде смышлёное чудище, а не понял, – усмехнулся он. – Когда начнётся суета, им будет чем заняться: без ключей они не поднимут вертокрылы и не откроют половину отсеков. Запасные найдут, но время мы выиграем. Нам ещё в оружейную и корабельные пушки резать, иначе от швартовки нас просто снимут.

– Я человек, – сухо заметил я. – Вроде.

– Ну человек и человек. Задачу понял?

– Да.

– Тогда так: ты – в оружейную, подберёшь себе и мне что-то нормальное. Я – к бортовым пушкам. Встречаемся на главном мостике, у дока 13. Там стоит вертокрыл. Если не успеешь – жду пять минут и улетаю. Погнали, ковбой?

– А где оружейная?

– Сейчас назад. Там, где мы пошли прямо, – свернёшь налево и дальше всегда держись влево – придёшь как раз. Центральный мост – идёшь прямо, он самый широкий, не промахнёшься.

– Понял. Буду ко времени. И с оружием.

– Давай, малой. Ни пуха.

– К чёрту, – сказал я.

(Джи: маршрут построен. Патрулей – три. Рекомендация: окна прохождения через 20 и 90 секунд.)

Я двинулся. Виктор растворился на первой развилке. Судно дышало сонно: кто-то храпел, кто-то пил, кто-то шаркал по железу в одиночку.

До оружейной дошёл аккуратно: Джи вовремя уводил меня в нишу, когда за углом появлялись шаги. Уже тянулся к ручке, как дверь распахнулась – прямо перед носом. Парень лет двадцати пяти втолкнулся в проём, вдохнул, чтобы крикнуть… не успел. Лёгкий взмах мачете – и голова сползла с плеч. Я подтолкнул тело обратно в помещение.

Внутри – разгул: стойки с винтовками и карабинами, стенды с пистолетами, ящики с гранатами, неизвестные мне железки с ярлыками Элиона. Джи без эмоций подписывал то, чего я не знал:

(Джи: катушечный карабин «Шквал-9», режим полу- и авто; импульсный ПП «Глетчер», встрой-глушение; элионский лучевой излучатель «Спица Mk.II»; мирийный «жгут-резонатор» – запрещён к использованию рядом с топливными баллонами.)

Я выбрал себе два тяжёлых пистолета (калибр явно из тех, что разговаривают с бронёй), на спину – плазменную винтовку – ту самую, чьим синим лучом добивали паука-переростка; для Виктора взял катушечный карабин «Шквал-9». В конце, на отдельной стойке, увидел молот: одноручный, с утолщённой «головой» и зелёным мирийным свечением под кожухом. По ощущениям – все сто кило, если не больше; при подъёме вибрировал низко, будто в нём сидит тихая гроза.

– Моё, – сказал я вслух.

К молоту нашлось крепление-замок на спину: щёлк – и сидит, не болтается. Магазины, зарядники, пару гранат – и вперёд.

Вышел на центральный мостик тяжёлый, как хомяк после зимы. Передо мной выросла фигура и, глядя сверху вниз, спросила надменным голосом:

– Прибарахлился за наш счёт, чудище?

Передо мной стоял мужчина – и по виду было понятно: опасен. Непонятно, что с ним, но всё внутри кричало – сильный, лучше не связываться. Он щёлкнул пальцами – из дверей и из тени вытекли вооружённые. Много. Я на глаз дал пятнадцать;

(Джи: девятнадцать.)

– девятнадцать, исправился про себя. В лоб мы это не вывезем.

Я расправился и сказал без дрожи:

– Да, место у вас хорошее. И стволы – приятные, – кивнул на пистолет и винтовку. – Но я птица свободная. С вами мне не по пути.

– Да что ты говоришь, – улыбнулся он. Вокруг сразу подняли стволы.

Краем глаза я увидел, как Виктор скользнул за вертокрыл и исчез.

И тут удар. Тяжёлый, как если б что-то громадное врезалось в корпус. Свет погас, вспыхнул красный аварийный, завыла сирена. Второй удар качнул сильнее – я упал на одно колено. Третий пришёлся прямо в борт: в правой стене раскрыло дыру, и я увидел, кто нас бьёт. Нечто – похоже на летающего кита, но иное, ненормальное.

В глазах вспыхнула короткая справка:

(Джи: сигнатура – Пепельный Стратокит. Класс Ω-чёрный. Территориален; зона – пятно Хорна. Инфра-«псалом» 7–14 Гц → тошнота/резонанс, «пепельная мура» – летальный аэрозоль. Рекомендация: свет/шум минимум, прекратить мирийное излучение, уход поперёк ветра.)

Этого хватило. Шанс. И я им воспользуюсь.

Суета нарастала и перетекала в неразбериху. Я увидел, как Виктор запрыгнул в вертокрыл. Рывок – и я пошёл к транспорту. Первому на пути – короткий удар с колена в челюсть, второй лёг от локтя в висок, третьему я дал из пистолета – его развернуло и разбросало по переборке. «Бодро», – отметил я сам себе. Под стеной, держась тенью, прошёл дальше – почти успел к вертокрылу.

И тут – удар ногой в лицо. Я поставил блок, но сила была чудовищная: меня отшвырнуло метра на два. Сплюнул кровь. Передо мной – тот самый мужчина. Он снял пиджак и, всё так же вежливо, заговорил:

– Ох, простите за бестактность. Позвольте представиться: мистер Лоренцо Сальваторович Д’Антонио ди Монте-Серра. Но вам, господин монстр, позволю звать меня просто мистер Д’Антонио. Или «господи». Как удобнее, – он презрительно улыбнулся.

– А меня зовут Орф. Юрий Васильевич Крузенштайн, если по паспорту, – ответил я.

Д’Антонио не церемонился. Он двинулся вперёд – очень быстро. Я не успевал. Первый удар выбил у меня пистолеты, второй, ногой в грудь, сорвал со спины винтовку и карабин. Третий я встретил – врезал своей «чудовищной» рукой. Д’Антонио отлетел метра на три, но приземлился на ноги – пружиной.

За нашей спиной ожил вертокрыл: лопасти пошли в раскрут, под ногами разошёлся шлюз, и машина медленно спустилась на платформу. Я вырвал из крепления молот и ударил в палубу – всем весом. Металл хрустнул, прошла ударная волна, стены затрещали. Палубу снова тряхнуло; молот вырвало у меня из рук, его утащило вниз в темноту. Я не остался смотреть – одним прыжком оказался на кромке у вертокрыла. Д’Антонио уже летел за нами, но судно снова тряхнуло – где-то повело баллоны, хлопнул взрыв. Я ухватился одной рукой за рамку, и, когда платформа ушла вниз, вертокрыл расправил складывающиеся крылья и провалился в воздух.

Я втащил себя в кабину. На пилотском кресле сидел Виктор – улыбался, как счастливый кот.

– Ну ты видел, малой? Такое АХРЕНЕТЬ! Сюда сам Пепельный Стратокит прилетел! Первый раз вживую вижу. Такая махина – дух захватывает! Это, похоже, потому что я снял их маскировочное поле, и один из дирижаблей он заметил… а значит, заметил всё.

– Повезло, – сказал я.

– Повезло? Это второе днюха, считай! Твой Д’Антонио нас бы в фарш пустил. Жалко, конечно, ты стволы растерял – но я видел, как ты держался. Молоток, малой. Достойно.

– Спасибо. Сам от себя не ожидал.

Мы вышли из облаков и набрали боковой курс. На безопасной дистанции я наконец смог разглядеть существо. Огромное. Туловище – как чёрная гондола, вокруг – шесть широких «лепестков»-плавников; кожа – панцирные пластины с зелёными нитями Мирия в швах. Брюхо светится – тускло, как дыхание под льдом, – и с каждым выдохом падает пепельный снег, щиплет нос и язык металлом. Из глубины шёл глухой псалом – низкий, как ветер в органных трубах; от него дрожали стойки кабины.

– Сомневался, что такие – настоящие, – сказал Виктор и увёл машину дальше от заварушки.

Мы ушли, пока небо снова не стало просто небом.

Улететь далеко не получилось. За спиной сперва вспух свет, а потом взрыв принёс звук и удар – коротко, как хлыст. Вертокрыл повело, его закусило порывом, и мы пошли вниз, в воронку.

– Чёрт бы их… – выдохнул Виктор— Откуда у этой шайки Псалом Пустоши? Это же не их уровень. И киту они так не навредят.

(Джи: МРБ-7 «Псалом Пустоши». Двухтактный подрыв: 0.0–0.3 с – тепловой и ударный импульс; 0.3–6 с – инфранизкий «псалом». Рекомендация: снизить шум/свет, уходить поперёк ветра.)

Вертокрыл завертело, кабина ушла в красную карусель аварийных огней. Виктор держал штурвал, но земля приближалась как неизбежность. Мы вошли в глиссаду боком и сели… «мягко» – если так можно назвать удар, от которого у меня в левой ноге торчала железяка, пахнущая ржавчиной. Я согнулся от боли; в глазах темнело. Виктор, белый как соль, глянул на свою руку – та висела под неестественным углом. Он не стонал, но по лицу было видно: тоже не в восторге.

Я вытащил себя из распоротой пасти фюзеляжа. Жаром тянуло из двигателя, воздух пах горелым маслом и мурой – металлом на языке. Вроде тихо. Сел на валун, глянул на ногу. Металл вошёл чисто, без костей, но глубоко.

(Джи: протокол извлечения. Захват выше раны. Поворот – семь градусов по часовой. Тянуть на выдохе.)

Я ухватился, выдохнул и потянул. Мир повёлся серым, зубы свело. Железяка вышла, оставив тёплую дорожку крови. Пахнуло железом так, что захотелось сплюнуть лёгкие. На сетчатке вспыхнула новая панель:

(Джи: доступно ускоренное распределение Мирия. Стоимость – 1765. Предложить:)

– Упрочнение кожи.

– Усиление регенерации.

– Гашение сигнатуры (кожный камуфляж).

– … (ещё 6 вариантов)

Думать было некогда. Я ткнул «Упрочнение кожи».

Тело укололо и потянуло, будто под кожу залили песок и подтянули изнутри нитями. Миг – провал – и краски вернулись. Снял плащ, глянул на предплечья: кожа стала чуть грубее, как тонкая бронеплёнка; руки – не совсем человеческие. Радовало и настораживало одновременно.

– Ты как-то… изменился, малой, – Виктор подошёл сзади. – Монстрнее стал. Хотя, может, это у вас, мутантов, такой защитный механизм. Хрен вас поймёшь.

– Мой защитный механизм, – ответил я. – Не бери в голову. Рука как?

– Рука пройдёт. Сейчас вправишь – запью ЭЙРом, буду как новенький. А вот место плохое. Мы на границе Мёртвой земли.

– Мёртвая земля? Как Мёртвое море – солёная?

– Ты откуда такой? С Луны или с Марса? Это ж знает любой щенок.

– Я человек прошлой эпохи, довоенной. Лет мне… сто семьдесят-восемнадцать, – сказал я. – Так что это ты для меня «малой».

– Да ну, – протянул Виктор.

– Правда. Из них лет сто пятьдесят – в банке, на льду. В остальном – вполне пожилой.

– Бр-р, мутант, – передёрнуло его. – Слушай, а ты помнишь ещё… как оно там у вас называлось… метро? Парады, ярмарки… нормальные, где не стреляют. Салюты?

– Девятое мая, – кивнул я. – Помню. Но не сейчас. Что за Мёртвая земля?

– Не «зоны», а земля. Там концентрация Хорна и Мирия зашкаливает. Лезут такие твари, что привет, – Σ и Ψ, а то и Θ. Нарвёмся – и твоя сила не поможет.

– Сигма, Пси… Мы что, на физике?

– Замороженный ты мой, – хмыкнул. – Это классы тварей. Пять штук:

Ω – чёрный (Омега), Θ – красный (Тета), Ψ – синий (Пси), Σ – жёлтый (Сигма), Γ – зелёный (Гамма).

Тот летающий «кит» – Омега. Увидел – считай, уже мёртв.

– Мы вот не умерли.

– Нам повезло. И то, потому что это был Пепельный Стратокит. Он огромный, но если его не трогать – сам не тронет. Как собака дворовая: чужак пройдёт – полает и забудет, а вот палкой махни – откусит полдома.

– Есть и другие?

– Есть. Но не к ночи поминать. Плохая примета. – Он достал флягу, сделал глоток, поморщился. – Эйр у меня лучше выходит. Это я у них на корабле стащил, у простофили.

Ладно, слушай. Σ и Ψ – среднички, но бодрые. Крутые охотники берут, если повезёт. Γ – самые частые, на них весь ЭЙР и держится. А Θ… Тета – это беда. Один такой взвод солдат покромсает и не вспотеет. Но и награда за него такая, что можно город поднять.

– Зачем рисковать? Самоубийство же.

– А ради красного мирия люди дома продают. Ты пьёшь – и либо бог, либо чудовище. Семеро из десяти – бог. Один-два – пусто. Оставшийся – и всё, привет соседям. Так что давай без лекций. Мы тут застряли у чёрта на куличках, под «псаломом» ещё мура шевелится в воздухе.

Он глянул вверх, туда, где в облаках медленно умирал красный отблеск взрыва. Грудь у него чуть дёрнулась, будто что-то там болело – не кость.

– Задержались, – сказал Виктор. – Вправляй мне руку – и валим. Пока беду не накликали.

– Давай.

Я взял его предплечье. Кожа скользила – пот и пыль. Сместил, провернул, щёлкнулось на место. Виктор пропыхтел через зубы, наливаясь потом.

– ЭЙРа хлебни, – сказал я.

Он сделал длинный глоток, вытер губы.

– Фу. Но работает. – Он заморгал, возвращая фокус. – Идти сможешь?

– С ногой разберусь. – Я проверил повязку: кровь уже густела, «упрочнение» держало край раны. Внутри, в глубине, неприятно зудело – «Голод Эха» отзывался на переработку Мирия.

В стороне, куда нас утащило, тянулся рыжий карбонатник: потрескавшаяся кора земли, редкие чёрные столбы, словно недогоревшие спички. Над горизонтом тонко дрожал гул – отголосок «псалома». Падал редкий пепельный снег – на губах снова металл.

(Джи: маршрут – северо-запад, 3,4 км – край «тихого» поля. Предупреждение: остаточная мура, избегать низин.)

– На северо-запад, – сказал я. – Три с половиной. Дальше будет «тише».

– Погнали, – кивнул Виктор. – И без геройства, малой. Лёгкие побереги.

– Понял.

Мы шли по рыжему карбонатнику, корка хрустела под подошвами, ветер приносил аммиачный привкус Хорна. Нога ныливо дергала в такт шагам – там, где я вытянул железяку, под кожей тянуло холодной зудящей ниткой. Виктор шел рядом, придерживая вправленную руку.

– Слушай, малой, – поднял он глаза. – Как ты понял, что нам валить в ту сторону?

– Чутьё, – сказал я. – И… дж… интуиция.

– Чутьё у тебя рабочее. Идти правильно, да. Только дней пять–семь, если без фокусов. Как пойдет.

– Куда именно?

– На северо-западе Якорь есть. У нас города приличные так и зовут – Якоря. Тут вся жизнь охотников и проходит.

– Охотники?

– Да чтоб тебя… – Виктор фыркнул, но без злости. – Охотники – это кто в Серые земли ходит: тварей валит или прошлую эпоху роет – бункера, комплексы.

– А мы сейчас в Серых?

– Нет, уволень. Мы сейчас в Чёрной земле. Здесь территория Омеги и Теты. Сюда разве что отряд из очень крутых зайдёт. И то, если круче них только яйца.

Мы обогнули вывернутую плиту асфальта. В тени пахло сырой ржавчиной. Я спросил:

– Меня из капсулы вытаскивала крепкая команда. Вооруженные, организованные. Лидером был… Аркан, кажется.

– О-о, Аркан, – протянул Виктор. – Слыхал. Ребята серьёзные, только не «белые» охотники. Серые Падальщики – и тварей бьют, и запретным не гнушаются: людей торгуют, по остаткам эпохи шастают.

– Они меня схватили. Хотели продать в рабство на каком-то рынке.

– Для них – дело житейское, – пожал плечом. – По-хорошему, торг людьми у охотников не в чести. Но в некоторых Якорях – разрешено. Как раз в такой мы и идём.

– То есть херовый Якорь?

– Свои порядки, – усмехнулся. – Держись рядом – не пропадёшь. Мы теперь, Орфик, с тобой связаны.

– Звучит… не обнадёживающе.

Виктор расхохотался так, что эхом отозвались пустые коробки домов вдалеке.

Ветер сорвал пепельную крошку с корки, она поскребла по плащу. В горле опять металл. В боку – тупой удар: «Голод Эха» напоминал, что даром Мирий не бывает.

– Ладно, – сказал Виктор, – по дороге просвещу. Якоря разные. Есть Большой Якорь – рынок, нейтралка. Есть Чёрный Якорь – у кромки Мёртвой, там лезут певучие ночи. А есть такие, где людоловов терпят и на рабрынок глаз не закрывают.

– И мы к последнему?

– Угу. Тебя там в клетки с руками оторвут – спрос есть. Но ты теперь не «товар», ты – мой напарник. Это, знаешь, кое-что меняет.

– Много?

– На воротах – достаточно, – подмигнул. – У меня там поручитель. За зелёный пропустят. За синюю историю – тоже, если не качать лодку.

– Сколько зелёного надо?

– На двоих – флакон. Если попросят больше – поторгуемся. Главное, чтоб у тебя морда закрыта. Не все любят красавцев вроде тебя.

Я натянул капюшон ниже, поправил маску. Кожа на руках всё ещё казалась чуть шершавее, как тонкая броня – «упрочнение» работало. За холмом глухо урчал остаточный «псалом» – как будто земля втягивала в себя длинный басовый аккорд.

Двигались мы не быстро: моя нога ныла вязко и тупо, как заноза под ногтем, а Виктор делал вид, что у него всё отлично, хотя по бледной коже и скособоченной походке было видно – его тоже покоцало.

Местность пошла полупустынная – пробоина из бетона и шлака. Там, где раньше тянулись корпуса и цеха, теперь торчали скелеты козловых кранов, рвалась в небо арматура, как ржавая трава, блики ветра перетекали по листам гофры, надрывая их в тонком скрипе. Воздух пах горелым маслом, купоросом и мокрым цементом. На зубах поскрипывала пыль кокса. По краям лежали чернеющие охладительные башни, как обломанные коренные зубы; под ногами хрустело стекло, желтели мёртвые светильники натрия – бутылочные глаза, давно пустые.

Шли молча минут десять, пока Виктор не сказал, чуть не сбив голос с шёпота:

– В Якорь-то идти хорошо, Орфи, но зелень нужна. Пара-тройка флаконов, да ещё ЭЙР. И с пустыми руками там делать нечего. Придётся охотиться. Впереди – квартал на домов пятьдесят. Пошарим.

– Звучит бодро. Но если ты не заметил – оружия у нас… ну, его нет.

– Это беда, – кивнул. – Зато ты у нас мутант. Тебе и голые руки за меч сойдут.

– Я бы предпочёл что-то поувесистее и поострее.

– Поострее – найдём.

Виктор попросил помалкивать, пока не выйдем с границы между Серой и Чёрной землёй. Я и сам кожей ощущал неладное: ветер будто поддувал из-под пола, и каждая железяка здесь казалась ухом.

Мимо нас потянулось промышленное брюхо – огромный корпус с проваленной крышей. Я спиной почувствовал неправильный ток воздуха. Не звук – зуд в лопатках.

– Слышь, Виктор, – сказал я. – Мы не одни.

– Я тоже чую. С открытого – внутрь. Вон проходная – в здание.

Ворота заржавели до монолита, но масса всё ещё чувствовалась. Мы протиснулись в щель. Внутри пахнуло мазутом, сырой ржавчиной и мышами. Вдоль стен тянулись галереи, лестничные марши, под потолком висели разбитые фонари. Виктор ткнул вперёд:

– Дальше – такой же завод, за ним бетонный забор. Пойдём вдоль него. Держись рядом. Будь готов.

Я кивнул, и мы рысью пошли по пролёту. Я прихрамывал, но всё равно шёл быстрее. Виктора сдерживала рука – он ловко экономил движение, «схлопывая» шаги, как будто танцевал.

Тогда крыша над нами провалилась. Что-то тяжёлое, массивное сорвалось вниз, вбивая в воздух тяжёлый вонючий взмах. Я успел только вскинуть взгляд – и чуть не выругался вслух.

Перед нами, на рёбрах стеллажа, распласталась тварь: лысая, мышечно-сухожильная, со шипами из ржавой накипи на хребте. Морда вытянутая, жёлтые глаза – тускло-стеклянные. Когти – не когти, а сечка: ими можно было резать листовой металл, оставляя борозды. Из пасти свисала вязкая кислотная слюна, на бетоне от неё выступали белёсые пятна. И в глотке – второй, окостеневший «молоточек».

*Джи (сухо на сетчатке): «Шлаковолк (самка). Класс – Σ/Ψ. Сенсорика: нюх/слух ↑↑, виброчтение через металл. Особенности: «цеховой удар» (оглуш в коридоре), кислотная метка. Слабости: магний/белая вспышка; щёлочь по лапам; дерево/резина глушат «вибросвязь»». *

Виктор, на удивление, не побежал.

– Нам повезло, Орфи, – сказал спокойно. – Самцы ушли, остались самки. Убегать бессмысленно – догонят. Дерёмся.

– Головой ударился? – я кивнул на тварь. – У меня пустые руки, а она… глянь на клыки.

Сверху, по фермам крыши, ползли ещё две – шуршание когтей по железу, как наждак. Лёгкое нехорошее замутнение в животе.

– Давай, Орфик, – улыбнулся Виктор слишком широко. – Сейчас будет весело.

Я шагнул в тень большого станка и стал пятиться. Первая прыгнула – резкая, как выстрел. Я ушёл полуоборотом, колонна ударила меня по плечу. Тварь перелетела и пошла на Виктора. Тот сделал мини-поклон, и шлаковолк просвистел у него над головой, зацепив когтями воздух.

Вторая сорвалась с потолка на меня. Я перекатился – и запнулся о толстую цепь, брошенную на пол. Упал на спину. Шлаковолк грузно плюхнулся сверху – и щёлкнул челюстями у моего лица. Я подсунул цепь в пасть. Клыки впились в металл с лязгом. Запах из глотки был такой, что меня подтошнило: купорос, тухлая рыба, мазут.

Я надавил ногами в брюхо – всем весом, вложив злость, – и скинул тварь вбок. Она ударилась о стену, взвизгнула. Я рванул цепь – она оказалась закантована за ржавый палец на полу. Дёрнул ещё – палец вырвало с куском бетона. Цепь была тяжёлая, звено шире двух моих больших пальцев, длина – метра три с крюком на конце. Хорошая дура.

– Джи, веди руки, – прошептал я, не успевая думать.

Джи: «Прицел – плечевой шар. Амплитуда – сорок девять. Щелчок кистью в конце – как хлыст».

Я взмахнул. Цепь засвистела, и в самом конце, где крюк, рука сама дёрнулась по подсказке. Получился хлыст. Крюк врезался в морду – тупой треск. Голова самки разошлась, как спелый арбуз, брызнуло зелёным. Тварь сложилась.

Я не успел радоваться. По спине холодно полоснуло – вторая сзади «взяла» когтями. Упрочнение кожи спасло – хрустнула ткань плаща, кожу развороло до крови, но кость осталась цела. Я рухнул на колено, втянул воздух через зубы.

– Орф! Глаза прикрой! – рявкнул Виктор.

Я не думал – сжал веки. Мир ударило белым. Веки прогорели светом, как сваркой, в ушах хлопнуло, поплыл реверб. Но прошёл. Я распахнул глаза – и увидел, как у твари дымится морда: она зажмурилась лапами, шарахаясь от света, рык сорвался на визг.

– Спасибо, – сказал я как-то сам себе.

Хлыст – раз. В этот раз я не бил в голову: закинул крюк под рёбра и дёрнул на себя. Крюк, будто челюсть, вошёл, цепь натянулась, тварь скособочило. Я подался всем телом – и крюк вышиб ей грудь насквозь, оставив чёрную дыру. Самка свернулась.

Последняя успела зависнуть на ферме – и рванула на Виктора. Тот схватил с пола кусок арматуры – ржавая игла с зазубриной, – размахнулся и воткнул в шею. Тварь дёрнулась, когти заскрежетали по бетону – и сползла.

– Фу-уф, – Виктор опустился на корточки, опираясь здоровой рукой о бедро. – Неплохо.

– Что это был за свет?

– Одна из моих способностей, – криво усмехнулся. – У этих псов к свету ненависть. Ну а ты, малой, ничего. Двух уложил. Из тебя выйдет толковый охотник.

– Потом комплименты, – сказал я. – Сваливать надо. Плохое предчувствие.

– Не каркай, – поморщился Виктор. – Плохая примета.

Тут, будто в ответ, где-то в глубине корпуса завыл кто-то так, что у меня мурашки пошли от затылка до пят. Дальний, утробный вой, с отдачей в железо. Я понял – самцы возвращаются.

– Вот, – сплюнул Виктор. – Накаркал.

– Это серьёзное идёт.

– Ага. И не уйти. По таким коридорам они нас нагонят вмиг. а по прямой они как мотоциклы разгоняются. Значит, принимаем бой.

Я перехватил цепь, талией на локоть, зацепил крюк, чтобы не болтался. В спину подуло холодком: «Голод Эха» проснулся от крови и адреналина.

На сетчатке вспыхнуло:

Джи: «Получено: 3192 мирия. Начинаю обработку… Обработка завершена.»

Джи: «Предложение: затратить весь запас мирия на способность „Властитель цепей I“. Прогноз выживаемости ↑ на 19.76%. Применить?»

Я даже не стал всматриваться в мелкий шрифт. Да – и пусть мир провалится.

В голове вспыхнуло – больно, белой кромкой. Будто кто-то провёл холодным зубилом по черепу изнутри. Я скривился, сжал зубы – и почувствовал: что-то переставляется. Сухожилия под кожей качнулись, в локтях пошёл вязкий зуд.

Джи:

– Способность «Властитель цепей» получена. Интегрирую…

– Интеграция завершена. Пользователь: №…

Перед глазами вывернулось окно:

«Властитель цепей, уровень I»

– Радиус уверенного контроля: до 7 м. Объём: 1 цепь, масса не более ~50 кг.

– Приёмы: «хват», «кнут», «якорный бросок», «щит-цепь».

– Расход: 5–19 MU/с (зависит от амплитуды/жёсткости).

– Побочные: звон в костях пальцев, тянет плечевой пояс, краткая одышка.

– Ограничения: работает только с цепями (замкнутые звенья, ферро ≥30%). «Псалом»/цеховой рык и антирезонанс Элиона срывают тонкую работу. Срезающие нагрузки (плазма/рез) не удерживаются полем.

Я успел прочитать – и улыбнулся. Кончики пальцев сами задрожали; под ладонью цепь отозвалась – лёгким пульсом, как если бы в металле билось крошечное сердце. Я мысленно подтолкнул – и звенья скользнули, послушные, как змея.

Джи:

– Ошибка. Фактическая масса/длина превышают допуск уровня I. Пересчёт… Недостаточно мирия для уровня II. Решение: укоротить цепь втрое.

На сетчатке вспыхнули два звена, подсвеченные, – «ломай здесь». Я развёл цепь руками, вывернул – и сталь отдала сухим треском.

Джи:

– Условия соблюдены.

В правом нижнем углу всплыло: MU 1316. Ниже – «Расход 5–19 MU/с». Глупо, а приятно: как топливомер, только мой.

– А ты, малой, не устаёшь удивлять, – хмыкнул Виктор, глянув на пляску металла. – Это что, Властитель цепей? Редкая дрянь. Немногим заходит – руки ломает и голову. Возможно… – он прищурился, – мы даже переживём этот день.

Ответить я не успел. Ворота впереди словно выплюнуло из проёма: стальной лист с визгом ушёл вбок, и в пролёт впёрлись двое. Крупнее самок, шире в плечах, шипастый хребет, пасти мокро блестят. Они увидели трупы – и завыли, так что у меня в груди подпрыгнул воздух. Пол под сапогами отдался дрожью. Один самец вышел вперёд, вытянул морду – и щёлкнул в глотке «молоточком».

Удар пришёл стеной. Как ладонью по железному листу – и у меня поплыло: звук разом сделался ватой, в глазах искры. Виктор пошатнулся; псы рванули.

– Джи, держи! – сорвалось у меня.

Цепь сама поднялась веером, звенья съехались в грубый щит. Первый самец в него врезался, металл глухо бухнул, меня отбросило на полшага. Второй пошёл полудугой, забирая мне спину. Виктор вскинул ладонь – и невидимый толчок швырнул пса в стену, вмяв в ржавчину. Воздух над полом дрогнул, будто его нажимали сверху.

Я встретил первого полуоборотом, отпуская щит. Цепь рванулась следом, я повёл кистью – кнут. Пёс ушёл, быстрый, как бритва: щёлкнули когти по листу, брызнула масляная крошка. Он снова щёлкнул в глотке – и меня накрыло: уши сложились, мир собрался в тоннель. Я присел – до пола, на одно колено; язык тронул железный привкус крови.

Цепи это было плевать. Я только успел поймать в боковом зрении тень – и звенья, провернувшись, ударили. Крюк пошёл в пасть, насквозь, вышел сзади рывком, как стрелка от часов. Пёс дёрнулся, прошёл три шага на пустых ногах и рухнул, выдувая из пасти зелёный пар.

– М-мерзость, – выдохнул я, втягивая цепь назад.

Второго отпустило от стены, и он уже нёсся на Виктора. Я шагнул влево, взвёл цепь, дал руку – кнут. Удар пришёл по талии, звенья вывернули плоть, и тушу разорвало на две грязные половины, размахнув кровью стену. Я развернулся к Виктору – тот стоял на колене, ладонью прижат к глазам, из носа тянулась тонкая тёмная струйка.

– Чуть переборщил… – прохрипел он. – Не хватило мирия на удержание.

– Сзади, Ви! – вырвалось у меня.

Третий вышел из тени, как из чёрной воды, и прыгнул. Виктор даже не обернулся: ладонь щёлкнула вперёд, и из неё вырос белый луч – не ослепляющий, а острый. Пса рассекло вдоль, как ножом по мокрой тряпке; луч пропилил дальнюю стену, оставив на бетоне горячий след метра на пять. Виктор просел, ударился плечом о пол.

– Уф… прости, малой, – процедил он, морщась. – Перебрал с мирием… пошатнуло. Не задерживайся. Собирай.

Я кивнул. Кровь в ушах шумела, но руки работали. Виктор из внутреннего кармана вытряхнул фляжки – толстостенные, с винтовой горловиной, белёсый знак Элиона на боках.

– Флаконы настроены на мирий, – сипло пояснил он. – Поднёс к ране – они собирают чистое. Их штучка.

Я присел к туше, раздвинул ребро, поднёс горлышко. Внутри шуршнуло – как будто крошка стекла сыпанула на вату – и фляга засветилась изумрудной мутью.

Джи:

– Получено: 2115 MU.

Следующая – 3156, потом – 2890. Четыре полных, два «по плечи». На мой счёт капало отдельно: за каждую секунду по чуть-чуть. Я насыщался – мягким, тёплым током под кожу. В сумме на индикаторе подросло ещё почти на 16000 MU.

– Джи, – подумал я, – как я двойным потоком беру? И в флакон, и в себя?

Джи:

– Флакон собирает чистый мирий. Основной объём связан в массе Хорна (до 70%). Ваш метаболизм его поглощает и очищает (99.7%) автоматически.

– Понятно, – сказал я уже вслух.

В брюхе у одного самца под плёнкой я нашёл гладкий шарик – чёрно-зелёный, как мокрый нефрит.

– Бусина Зелени, – отозвался Виктор, поглядывая сбоку. – У крови качество поднимет: быстрее сворачиваемость, лучше перенос кислорода, печень чище гонит яд, регенерация мягких тканей подрастёт. Процентов на двадцать – не больше. Но в поле – это часто между жить и не жить.

– Беру, – сказал я, сунул к остальным трофеям.

Я подхватил Виктора под локоть. Он был тяжелее, чем казался. Пахнуло от нас обоих кровью, мазутом и горелой щёлочью. Мы пошли – прочь из этого железного чрева, мимо выбитых ворот, к серому свету.

– Слышь, малой… – сказал Виктор, когда за спиной осталась территория завода. Голос у него вернулся почти нормальный.

– Я тебе не малой, – буркнул я, но без злости.

– После такого, – он улыбнулся краешком губ, – зови меня просто Ви. Тебе теперь можно.

Я улыбнулся обратно, натянул капюшон, чтобы ветер не выливал кровь из ушей.

– Идёт, – сказал я.

Отходили долго и косо: нога у Орфа ныла, у Ви плечо подрагивало от каждой кочки. Дорога шла через выжженное плато, где земля спеклась в чёрные корки, а трава – редкая, ломкая – трещала под сапогами, будто стеклянная. Ветер гнал по равнине пахучую пыль с привкусом серы и чего-то аптечного; на горизонте плясали белёсые марева – мутные «окна» Хорна, в которых днём мигают звёзды. В таких местах ни людей, ни птиц, ни насекомых – только свист и пар над редкими провалами.

Километра через два нашли железный склеп – старый бронетранспортёр, наполовину выжатый огнём, но корпус цел, борта держат. Краска вспучилась, но металл отозвался на кулаки сухо, без дребезга – жив. Сбоку чёрнела обошедшая его волна – когда здесь что-то рвануло, огонь лизнул лобовую и ушёл дальше, к сопкам.

– Тут сойдёт, – выдохнул Ви, отирая пот тыльной стороной ладони. – На Чёрных осадков почти не бывает. А если идёт, лучше в землю рыть – тот дождь кожу в лоскуты, до кости, – он фыркнул. – Так что сегодня повезло: сухо.

Люк заедало; Орф поддел его ножом, дал плечом. Внутри пахло ржавчиной, гарью старой проводки и сухим металлом – странно чисто для этих мест. Под пальцами – матовая шерохоть поплавленной краски; на скамье для десанта – застывшие «морские гребни» пластика. Пыль хрустнула под каблуком. Сухо. На полке нашлась махровая тряпка – пережила и время, и огонь; Орф смахнул ею настил, разложил шмотьё.

– Смотри, – Ви кивнул в сторону запада, – видишь, как горизонт светлее? Это уже Серые. Узкая полоска – три, может, пять километров клином уходит. Прорвёмся – дальше Зелень, но булки не расслабляй. Их вообще держи всегда сжатыми, – он ухмыльнулся, – полезная привычка.

Орф усмехнулся в ответ, растирая колено. Кожа на руках всё ещё шершавила – как тонкая броня. Под лопаткой тянуло там, где киберпротез цеплял мышцы. На HUDе тихо светилось: MU 19 8… цифры «дышали», оседая к ровному 19840, – после боя и сбора фляг пополнился запас. Хорошо.

– Перекусим, – сказал Ви и… вытащил из воздуха бутылку. Не совсем из воздуха – просто рука ушла к предплечью, пальцы нашли невидимую молнию, и пространство складкой отогнулось. В ладони у него лежала матовая белая колба с мерной риской и два брикета, когда-то похожие на еду.

– Это как? – Орф поймал себя на том, что уставился.

– Вот это? – Ви шлёпнул себя по предплечью, показал тонкую вставку под кожей – овальный люк с едва заметной гравировкой, как на монете. – Комплектовщик реальности. Карманчик такой, у Элиона берут. Три ячейки, по пятьсот–семьсот грамм каждая. Мелочь, а жить помогает. Только не разгуляешься – чайник не влезет, – он подмигнул и кинул Орфу брикет. – Лови.

Брикет ударил в ладонь тяжёлым кирпичиком, оставив запах старого сустава – аминокислот и чего-то сладковатого.

– Где достать? – Орф присел на лавку, отщёлкнул обёртку зубом.

– Элийцы торгуют, – пожал плечами Ви. – На приличных Якорях у них свои рынки. Но просто так – нет. У них репутации: серые, синие, и выше – зелёные статусы. Чем больше их поручений тянешь – тем лучше шмот и допуски. Слыхал я про одного – Перцем звали, по характеру. Дотянул до «зелёного» с ними и взял экзо нового поколения – не сказка, а броня; с Тета сходился раз на раз, бывало, и побеждал. И ещё у него конвектор такой был, что дом влез бы. Гараж – это уж как повезёт, – Ви тихо хохотнул и открутил пробку на колбе.

– А в сам Элион попасть… если всю репутацию собрать? – Орф знал ответ – но спросил. Чтобы услышать это от кого-то другого.

– Не видал я таких. Вживую Элийцев почти никто не видел. За них дроны, «говорящие» андроиды – гладкие, как люди, только лучше, – торгуют. Хотя, – он криво улыбнулся, – один раз…

Он плеснул в горло ЭЙРа. Горлышко тихо хрюкнуло, на стенках остались зеленоватые слёзы.

– Один раз видел. В Валленштадте, знаешь такой? Главный Якорь старой Европы теперь. Это мы сидим тут с тобой, как два воронёнка, а там купола, фермы, рельсы живые. Три года назад к ним на купола Серафин прилетел – Пепельный Стратокит, – Ви перекрестился по-своему, двумя пальцами постучал по ребру шлема. – Протяжкой так шёл, что металл запел, жёны падали с перебоями, воздух встал пепельной мурой. Город не побежал. Десять бригад сошлись, реверс-псалом на башнях подняли, два раза «Псаломом Пустоши» вмазали, сетями якорными взяли, гарпуны мирийные в борт. Один зачистник из Элиона ушёл в дым вместе с тварью, второй дорезал у брюха фильтр-линзу. Гул такой, что стекло само лопалось.

Он смолк, сделал ещё глоток, протянул колбу Орфу.

– Попробуй. Полегчает.

Орф сделал один тяжёлый глоток. Язык обожгло травяным холодком; пошла волна – ровная, теплая, как если изнутри нашлось второе сердце и минуту помогало первому.

Джи:

– Получен раствор Мирия (ЭЙР). «Голод Эха» – утих. Побочные – снижены. Рекомендация: 300–500 мл/сутки.

Орф кивнул сам себе. Значит, и он – на игле, только чужой. Без этой зелени потухнешь – быстро.

– Так вот, – Ви вернул голосу лёгкость, но взгляд на секунду остался в прошлом. – После той рубки город праздновал три дня. «Девять колоколов» вывесили – у них на ферме теперь так: туман поёт ниже семи – рынок закрывай, выше – детей в подвалы. И вышла в тот день пара с неба – из королевской линии, говорят. Не надышишься на них: белые, как молоко, светятся, уши острые, глаза – будто рисунки, живые. Волосы… такими только на иконе рисовать. Сказали речь. Про покров. Про долг. Про то, что почти всё тело и весь Мирий от Серафина – вверх, в Элион: мол, у них единственная чистка на девяносто семь с половиной. Взамен – «Яблоко Эдема» городу – артефакт такой, чтоб купола держать, и квоты на ИИ и технику. С тех пор Валленштадт – самый крупный Якорь Европы. И говорят там теперь: «Не зовите небо, если не готовы платить землёй».

Он замолчал, слушая, как за боротом БТРа пляшет ветер. Где-то далеко, у самого края слуха, прошёл низкий бас – земля вдохнула и выдохнула, как огромный кузнечный мех.

Орф облокотился на холодный металл, чувствуя, как под пальцами дрожит тонкая колющая рябь – от «псалома». Кожа на ладонях слегка шелушилась; цепь, лежащая клубком в ногах, медленно дышала – откликалась на мысли, когда он невольно «трогал» её полем. HUD мигнул – MU 19795 – и успокоился.

Ви щёлкнул комплектовщик ещё раз – достал второй брикет, сунул под сиденье, нащупал в нише обрывок брезента, заложил им щель люка.

– Ночь короткая, – сказал он деловым тоном. – Я до середины, ты – потом. Если услышишь шорох снаружи – не геройствуй: буди. На переходе с Чёрных в Серые любят шляться всякие недобитые. А Серые – тоже злые, просто по-другому.

– Принял, – кивнул Орф.

Они погасили свет фонарика – как только крышка люка стала ровной серой плитой, мир снаружи сплюснулся в шёпот. В носу остался вкус железа, на языке – горчинка ЭЙРа, в пальцах – лёгкий звон, будто где-то рядом за стеной кто-то водит смычком по струне. Ветер скребся по борту, стучал редкой пылью. Орф хотел было ещё раз спросить про Элион, про «зелёные» допуски и цены на человеческую жизнь, но глаза сами закрылись – тело взяло своё.

За мгновение до провала он заметил, как у Ви дёрнулся уголок губ – то ли от боли, то ли от мысли – и услышал шёпотом:

– Дотянем, Орфик. До Якоря дотянем. А дальше – видно будет.

Вдали снова прошёл бас – коротко, как удар, и стих. БТР ответил ему тихим звенящим эхом.

Ночь протекала густой смолой. Когда Ви коснулся плеча – смена – Орф отлепился от сна, будто от холодного стекла. Четырёх часов телу не хватило: в висках звенели нитки, суставы скрипели сухо. Он устроился у бойницы – на уровне глаз лишь кромешная тьма, и даже его «мутантские» глаза упирались в неё, как в бархат. Ветер снаружи гонял по броне пыль, и БТР тихо подвывал, будто остывал после долгого хода.

Чтобы не клевать носом, Орф скосил взгляд на HUD. В правом нижнем углу зеленела строка MU – 1 9 … он дёрнулся, чертыхнулся вполголоса и ударил себя ладонью по лбу. Точно. Мирий – не склад, должен работать.

– Джи, интерфейс, – подумал он.

Перед глазами развернулась схема тела – объёмная, полупрозрачная: кости, связки, мышечные ленты. Каждая зона – с ползунками и бледными надписями.

РУКИ (L/R) – вложено 0/1000.

Орф пустил в каждую по 1000 MU – горячая дрожь пошла от плеч к кистям, мышцы собрались в плотные жгуты; не раздуло, а упаковало силу внутрь. Плащ в локтях стянуло – ткань хрустнула на старой дыре.

НОГИ (L/R) – ещё по 1000 MU: тяжесть ушла из колен, икры потяжелели, как свинец под кожей.

СКЕЛЕТ / ФАСЦИИ – по 1000 MU: внутри будто прошили проволокой – ровно, с напором, без боли, но так, что хотелось подвигать плечами. Цифры на HUD коротко «чихнули» и выровнялись; баланс подпрыгнул вниз и замер. Оставалось около 15 000.

В разделе КОЖА – знакомое «Упрочнение». И новый пункт, которого он, клянусь, раньше не видел:

КОЖНЫЙ ХАМЕЛЕОН

Цена интеграции: 5000 MU, далее 2000 MU за каждый последующий уровень.

Эффект: смена цвета/спектра отражения; на высоких уровнях – микроморфинг черт (в пределах антропоморфии).

Орф поймал себя на мысли: с такой мордой, как сейчас, в приличном Якоре его пристрелят на подступах. И ещё – можно прятать реальные изменения, оставаться «хлипким пацаном» в глазах чужих.

– Беру, – сказал он вполголоса сам себе.

Тепло рвануло изнутри. 5000 ушли на интеграцию, ещё 4000 – на уровни 2–3. В голове всплыло описание:

Хамелеон, уровень 3.

– Смена цвета, запаха и спектра отражения кожного покрова.

– Локальные микросдвиги мягких тканей (в пределах исходной антропометрии).

– Активация образа: 500 MU, поддержание – без расхода.

Выбери облик.

Открылся каталог – почти четыреста масок и моделей, и девяносто девять процентов горели красным: уровень не тот, несовместимо, требуется «фрейм-хирургия»… Листал, выискивая проходимый вариант – нашёл один: юноша 27–28, чёрные волосы, лицо суровое, но тёплые глаза, телосложение жилистое, не примечательное. Такой растворяется в толпе, глаза не цепляются.

– Поехали, – подумал Я и нажал.

Его скрутило. Зубы свело так, что во рту хлынул металл; кости под кожей скрипнули, как старая дверь, уши зашипели белым шумом. Я сполз на настил, выгибаясь, – три минуты чистой мясорубки. БТР эхом отдавал каждый судорожный вдох. Ви рывком сел, вытянулся к нему:

– Эй, малой! Ты чего? Дыши! – в голосе дрогнула тревога.

Орф моргнул, облизывая пересохшие губы, и, сидя, стёр рукавом слюну.

– Жить буду, – прохрипел. – Как будто меня провернули, пожевали и собрали заново. Каждая мышца орёт.

Ви уставился – и смолк на миг.

– Ты… человек? – он качнул головой. – Это ненормально, малой. Ты пугаешь. – Глоток ЭЙРа. – Дай пять минут привыкнуть к этой физиономии.

– Привыкай на ходу, – Орф осторожно встал, прокатывая плечи. Боль в суставах теперь была тупой, рабочей. – Рассвет подкрадывается. Валим. Чем дольше на Чёрных – тем хуже.

– Тут ты в точку попал, – хмыкнул Ви, проверяя крепления на предплечье. – На Чёрных три дня – и всё, дальше твари начинают слышать людей и ходят целенаправленно. На Серых похоже, но у тебя есть неделя. Правда, охотники-бугаи там специально ждут, пока Тета сами выйдут. План дерьмо, но лучше, чем лезть в берлогу.

Он бросил короткий взгляд в бойницу – небо едва светлело, на горизонте проступала серая кайма. Внутри пахло ржавчиной и стершимся войлоком; у люка сквозило. Ви подпёр щель куском брезента, Орф дожевал вчерашний брикет – сладковато-солёный картон, который организм принимал как праздник – и влил малый глоток ЭЙРа. HUD мигнул: –500 MU на «хозяйственные нужды» хамелеона – и успокоился.

– Держи булки всегда сжатыми, – припечатал Ви, набрасывая плащ. – Безопасней будет.

Орф натянул капюшон, поправил “маску” нового лица, нащупал под плащом холод цепи – та отозвалась лёгким дрожанием, будто змея во сне.

Они собрали своё немногое, проверили молчанки и механические защёлки, аккуратно приоткрыли люк. Снаружи свет тек редкой пылью, пахло сухим металлом и дальним озоном. Они переглянулись – короткий кивок – и вышли из бронекороба в утреннюю серую полоску, туда, где Чёрные земли потихоньку сдают место Серым.

Собрались быстро – сухо, без слов, на автомате. На Чёрных землях каждая лишняя минута – как лишний вдох в дыму. Шли резвым шагом туда, где уже проступала серая кайма – граница Серых. ЭЙР подлатал Ви; и меня тоже. Нога не ныла, дыхание ровное. После вчерашних бустов тело ощущалось иначе – пружинисто, собранно. Цепь на поясе почти не чувствовалась, как будто стала частью таза и позвоночника – вес перестал быть весом.

Завалы из колонн, обломки ферм, иглы арматуры в бетоне – как зубы. Я спрыгнул с плиты – метра четыре – и ступни приняли землю мягко, словно с второй ступеньки. В этот момент я понял, что физику стоит качать дальше – по три шага в каждую группу, минимум. Если выживу.

Граница Серых была видна, как порез кривым ножом. Воздух там дрожал, будто над плитой, у самой линии шуршала пыль, и в дрожи мелькали странные интерференции – глаза цеплялись и тут же уставали. Мы петляли между колоннами, и я уже поднял руку, показывая Ви на более сухой карман, – когда сзади, в мёртвой зоне, что-то» шевельнулось. Это «что-то» не слышно и не видно – просто кожа на затылке встала дыбом, как у зверя.

– Слева сверху,– выдохнул я.

Ви по инерции шагнул на соседнюю плиту и прыгнул к следующей. В полёте – рука. Нет, когти, а потом уже рука: блеск, как у масла на воде – и хлёст. Ви снесло, будто срезали крюком: его провернуло, швырнуло метра на десять – он ударился, куда-то скатился, на камнях осталась широкая мазня.

Я не успел думать. «Властитель» – и цепь сама выскочила из покоя, обмякла и в ту же секунду собралась в щит. Удар пришёл из воздуха, без предупреждения: сталь в голосе воздуха – и меня вынесло дальше Ви, через продув, к Серым, – метров на пятьдесят, не меньше. Цепь, к счастью, успела зацепиться за ребро балки, скатила скорость, и я ушёл в перекат, сбивая локтями пыль.

Ви где-то хрипел. Подниматься – секунды. В груди дрожит наружный бас, в нёбе – вкус меди. Противник близко: воздух колышет, будто от раскалённой печи.

– Ну, давай, – сказал я себе. – Потанцуем, тварь.

Оно проявилось метрах в пятнадцати, будто отделилось от тени. Длинные, слишком длинные руки свисают почти до пола, голова вытянутая, как у иссушённой лошади. Кожа белёсая с пепельным налётом, по венам – зелёные жилки, как свет под кожей. Стопы узкие, с дополнительным крюком. Стоит боком, тонко выгнувшись, – балет на арматуре. Когти – чистый рез, без украшений. И – тишина вокруг него, упругая, как купол. Кромешник.

Джи: Кромешник, класс Θ++ «Багровый». Подсистемы: «Шов Хорна» (локальные ходы 6–12 м), «Доминус» (подавление воли, 20–60 м), «Лезвия Песни» (суб/ультра), «Плетение Муры» (аэрозоль). Уязвимости: полный спектр/строб, анти-резонанс, замкнутые проводящие контуры (цепи/якоря) – фиксируют шов на 1–2 с. Рекомендация: не смотреть в зрачки. Приоритет: отход.

Пасть раскрылась до скул. У меня дёрнулся кадык – комок не пройти. Это было слишком человеческое и одновременно чужое, как снятая маска. Я отступил на полшага, ловя в периферии намёк на «шов». Воздух возле него сжался – и он пропал.

Правая лопатка свербнула – и я успел: цепь сама перехватила удар, я ушёл в «восьмёрку», – хлёст по руке. Кончик цепи взвыл, перебил звук, в воздухе хлестнула ударная. Кончик въелся в кожу – без крови. Никак. Он даже не качнулся.

Бас шибанул по черепу.

Джи: Обнаружено психоакустическое воздействие. Контрмеры.

HUD дёрнулся: –100 MU, и туман в ушах распался. Я вдохнул. Кромешник чуть-чуть наклонил голову, как удивлённый.

– Не ждал, падла? – сорвалось.

Шов – и он здесь, в двух метрах. Для его рук – идеальная дистанция. Пошла рубка. Моя цепь только и успевала, что подставляться – «щит», «ребро», «гарда» – отбивая скользящие когти. Металл плаща пел на швах. Я видел, как цифры MU по полям бегут вниз – каждое усилие щита стоило горсти. Дыхание ломалось, плечи горели, запястья дрожали в микродрожи – предел.

Минута? Полторы? Я сдавал. Кромешник резал пространство, как лезвие ткань, и тянул, тянул меня в угол, туда, где я бы споткнулся о трубу – он знал, где я упаду. Я шипел воздухом, и в груди рожался страх, знакомый, как ржавая игла: сейчас.

Сзади вспыхнуло. На спину твари упал белый луч – не ослепляющий всплеск, а чистая, жёсткая полоса света. Кромешник взвизгнул – впервые – коротко, почти оскорблённо. С кожи сорвалась Мура, как дым. Я видел кровь на лице Ви – много, слишком много.

– Бежим, малой! – выдохнул он сипло. – Это Кромешник. Без дивизиона танков мы его… не осилим!

Думать было некогда. Я собрал цепь в молот – насколько позволял уровень – и врубил в грудь твари всей остаточной массой. Дал всё, что было. Удар вывернул плечо, в кисти застрекотали иголки, но Кромешника снесло в пролёт – он исчез в зубьях бетона. Цепь, выскочив, ухватила Ви за обвязку, дёрнула – я притянул его к себе. HUD мигнул пустотой: MU 0.

Мы пошли вразнос. Ви – на трясущихся ногах, с улыбкой на смерть. У него кровь изо рта, у меня – свист в лёгких. Граница Серых – рукой подать. Эхо шагов скакало по плитам, как камни по воде.

Он вышел прямо перед нами. Воздух вывернулся, шелестнул – и Кромешник стоял, закрывая полосу, длинный и белый, как столб инея.

Ви усмехнулся устало и зло:

– Ну всё, хана, малой. Неплохо пожили. Давай хотя бы умрём красиво.

Я ничего не ответил. MU – ноль. Я натянул цепь своими силами – тяжёлая, как мокрое железо, – готовя последний, плохой удар.

Кромешник растворился во тьме – и тут же появился перед нами…

Первый удар пришёл по мне – в грудь, внутренней, режущей стороной когтей. Не «предупреждение»: он игрался. Я мельком увидел Ви – Кромешник даже не коснулся его, просто взглянул. Улыбка сползла с лица Ви, он осел на колени, руки обмякли. Меня же прокатило по щебню метра на два, воздух вышел свистом.

– Стоять, тварь! – вырвалось. – Я твой противник!

Он повернул голову и оказался рядом – так быстро, что воздух не успел вернуться на место. Одна рука – иглами в живот, легко, словно проткнул мокрую тряпку. Меня подняло на длину его предплечья. Во рту тут же железо, дыхание оборвалось, изнутри горячо. Он не просто разинул пасть – он улыбался. Внутри – три ряда узких зубов, как пилы. Я увидел, как тянется горло – и в следующую секунду он взревел без звука, будто ножом по стеклу: схватился обеими руками за голову, дёрнул ею вправо-влево, как будто в черепе бегают тараканы. Меня уронило. Я врезался в бетон, мир почернел по краям.

Кто-то подхватил под мышки и потащил. Голоса не слышал – тонул в тьме, но упрямо держался на поверхности. Сумел выдавить:

– Ви… вытащите Ви. Он жив…

Ответа не было. Но незнакомец – незнакомка? – отбросил меня на самой линии Серых и вернулся. Через пару ударов сердца рядом плюхнулся Ви – без сознания, но тёплый.

– Идти можешь? – голос мягкий, но собранный.

– Сейчас… пять секунд.

– Быстрее. Я оглушила его ненадолго. Кромешник может выходить на Серые на сто–сто пятьдесят метров. Если потянет нас обратно, нам крышка. Берёшь друга – и бегом.

Я закинул руки Ви себе на плечо, она взяла за пояс – вдвоём поволокли к сараю – жалкая коробка на бетонной плите, метрах в двухстах. В паху тянуло тупой болью, под ложечкой пульсировало. Каждый шаг – слизь крови под языком. Джи вспыхнул на HUD:

Джи: Критическое прокалывание брюшной стенки. Остановлен внутренний кровоток. Для регенерации требуется МИРИЙ. Разрешить расход флаконов?

Да, чёрт тебя дери. На шкале MU вместо нуля вспыхнуло 2000, тут же покатилось вниз – 1900… 1780… Тепло поползло изнутри, вокруг раны потянуло ломотой, кожа стянулась, дышать стало легче.

Добравшись до сарая, я сполз по стене и, не отпуская Ви, выдохнул в потолок:

– Спасибо. Что бы ты там ни сделала – мы у тебя в долгу.

– Сделала, – отрезала она. – И первое: вы что, совсем придурки? Кто ходит без оружия по Чёрным, да ещё и в угодьях Кромешника? Ты мне скажи, тебя в детстве роняли? Или диагноз есть, о котором надо знать заранее? Так вот, два олуха, которые даже не взяли огнестрел, – это новый уровень кретинизма. Что скажешь в оправдание, умник?

Пока говорила, стянула пепельный плащ, сняла маску. Я застыл. Девушка. Лет двадцать, не больше. Рыжая – не просто рыжая, а ярко-медная, как огонь в пыли. Кожа – чистая, будто подсвеченная изнутри. Глаза – пепельные с тонкой синевой, и в радужке – узор, как кольца на воде. На голове – странная шапка-чепчик с коротким козырьком, закрывает уши и затылок; из-под неё выбиваются жёсткие пряди. Она была… красивая. Слишком для этого сарая. Я что-то промычал, потому что залип.

– Ну да, – фыркнула. – И сказать нечего. Точно дурак. Снимай тряпьё, олух. Я видела, как он тебя прошил. Не понимаю, как ты не умер и вообще ходишь и разговариваешь. Видимо, поговорка права: дуракам везёт.

– С чего ты взяла, что я дурак? – упрямо сказал я. – Я, между прочим, сообразительный.

– Сообразительный? – она выгнула бровь. – Кусок глупого человека, вот ты кто.

– А ты… шляпа усатая, – ляпнул я первое, что пришло.

– Угу. Клинический, – заключила она и, развернувшись, выглянула в щель. На границе Серых встал, не шевелясь, Кромешник – тонкий, как кол, и от этого ещё страшнее.

Я стянул свитер – в крови – и увидел, как рана сжимается в бледный шрам. Кожа вокруг пощипывала, под ней работала жара.

– Быстрая регенерация, – свистнула она. – Неплохая способность. И правда – дуракам везёт.

– Да перестань уже со своими дураками, шапка.

Она не ответила, только бросила через плечо:

– Осмотри друга. Я вернусь.

Ви был разбит, как после мясорубки, но жив. Я приподнял ему голову, влил пару глотков ЭЙРа. Он закашлялся, вдохнул глубже. Я и сам пригубил – сладковатый привкус трав и металла разошёлся по языку.

Джи: «Голод Эха» – снижен. Восполнение: +600 MU. Рекомендация: покой, микродозы.

Я сел обратно, упёрся затылком в доски. Пахло сырым деревом, старой пылью и чем-то приторно-сладким – видимо, из расплескавшегося ЭЙРа. Снаружи гудел низкий ветер, а где-то дальше по пустырю пощёлкивали остовы – металл садился от ночной прохлады.

Головой я понимал: сегодня мы должны были умереть. Но воля случайности – и чей-то быстрый мозг – вытянули нас за край. Она была груба, как лом, да. Но – спасла. А ещё – чертовски красива. Эта мысль прошла, оставив за собой тепло, как от костра. Веки потяжелели, поплыли.

– Не вырубайся, – сказал себе. – Дежурство.

Но глаза сами начали закрываться. Где-то за стеной стонал пустырь, на границе Серых неподвижной скобой стоял Кромешник, а в углу HUD, успокоившись, едва-едва светились цифры MU.

Отрубился я ненадолго – по внутренним часам минут на десять, не больше. Открыв глаза, увидел Шапку: она сидела у прохода, спина к стене, глаза направлены в сторону границы; в них была какая-то вдруг застывшая тоска – не то по людям, не то по тому, что она потеряла. Я заглянул в эти глаза и на секунду застыл.

– Проснулся инвалид? – съязвила она первой, не поднимая головы.

– И тебе доброе утро, Шляпа, – пробормотал я. – Я ведь не надолго отключился?

– Нет, совсем чуть-чуть, – равнодушно отмахнулась она. – Но твоей глупой голове много и не надо: перезапустила две извилины – и снова в бой. Так что я даже не удивлена.

– А ты всё так же остра на язык. Скажи лучше, Шапка, эта тварь ещё не ушла? – спросил я, стараясь не выдать, как внутри колотится сердце.

– Если ты про свои мозги – то их и не было, – в ответ прошипела она. – А если ты говоришь про Кромешника – то он всё ещё стоит там. Он нас точно запомнил: ходит туда-сюда. Лишь бы он чего не задумал. Надо валить уже отсюда. Ты там как – идти сможешь? – быстрым взглядом оценила она меня.

– Сейчас ещё полчасика бы посидел, – сказал я, и затем – бодрее: – А потом хоть на край земли.

– У тебя Эйр есть? – спросила она.

– Был, но последняя доза ушла на Виктора, – я кивнул в сторону друга, всё ещё лежащего в углу и тяжело дышащего.

Она вздохнула, но в голосе застряла некая мягкая нотка, которую я редко у неё слышал.

– Ладно. Раз уж спасла – то буду помогать до конца. Держи, – она сунула мне флакон. – Только не присасывайся к бутылке, он мне ещё самой нужен. У меня больше нет – охота вышла не самой удачной, а в Якорь мне лучше пока что не лезть.

– Так значит ты у нас бедовая дама, или дама в беде? Скорее – дама, от которой одни беды, – усмехнулся я. – Но ты нас спасла, так что пока ты с нами – тебя не тронут.

Она подняла бровь и посмотрела на меня таким сочувствующим взглядом, что мне стало неловко от собственного тепла. Затем тяжело вздохнула и сухо бросила:

– Такого даже могила не исправит. – И, не дожидаясь ответа, развернулась и вышла из сарая.

Я заметил: уголок её губ чуть-чуть дрогнул – сначала она дала Эйра Виктору, потом сама сделала глоток. У напитка был другой вкус, чем у той дозы, что принял Ви; сладковатый, мягкий в горле. На экране Джи мелькнул баланс – у меня теперь показывало 2350 Мирия.

Я встал, перебросил Виктора на спину и потянулся. Шапка была права: оставаться на Черных землях – плохая идея. Когда выходил, бросил взгляд на чудище, стоявшее у границы двух земель. Оно безмолвно наблюдало за нами; я ощутил контраст силы – и понял, как ещё слабо я вооружён по сравнению с этим миром. Мирия мне нужно гораздо больше, чтобы не сдохнуть здесь.

Местность изменилась: стало больше растительности, но она была странной – вся какая-то серая, будто цвет выбыл из палитры и оставил лишь припылённый оттенок. Ничто здесь не выглядело «нормальным». Главная цель стояла передо мной чётко: накачать Мирий. Джи, как будто читая мои мысли, выдал задание:

Задание: получить 100 000 Мирия.

Награда: открытие способности (произвольной, на выбор пользователя из доступных).

Я присвистнул. Сто тысяч… это звучало как миф. Но и шанс открыть новую способность – соблазн великанский.

Мы шли в тишине. Прошли около четырёх километров – и показалась окраина города. Город оказался огромным: небоскрёбы, многие ещё не рухнули до конца, фасады в трещинах, где-то зияли пустые окна. На подходе к нему нам встали навстречу существа, похожие на людей, но с хоботовидными выростами на лицах. Они сидели в кучке и жадно перемалывали в руках старую плоть – уже с запахом тухлости, как от падали пару дней.

– Пожалуй, лучше их обойдём, – произнесла Шапка тихо. – Это Ползуны. Одна из разновидностей. Зеленого, может, некоторые даже жёлтого уровня. Пятеро – не много, но убить их тихо будет не просто, если мне придётся прикрывать вас.

– Не переживай, Шапка. Я справлюсь. Да и к тому же – надо пополнить запас Мирия. В Якорь идти с пустыми руками тоже не хочется, – сказал я. – Так что давай, я разберусь.

– Вот какой же ты всё-таки глупый, – усмехнулась она. – Но давай – пусть посмотрю, на что ты способен. Не зря же я вас спасла. И раз уж вы как-то выжили на Черных землях…

Мы подошли метров на пятьдесят. Ползуны заметили нас; их хоботики задёргались, и они все пятеро в один миг повернули головы в нашу сторону. Двое, покрупнее, начали осторожно обходить в тыл и прятаться за ржавыми машинам, трое шли напролом.

Я даже не стал двигать рукой и не стал снимать Виктора с плеча. Проще и быстрее: активировал «Властителя». Цепь выстрелила сама: привычно, будто часть тела. Она мгновенно примотала кончик к моей руке, и стальная петля побежала, как змея. Я и не успел ужать – прежде чем я понял, одна её полоса прошла сквозь первую, самую тупую тварь; та даже не успела выругаться – волна хлынула внутри неё, и она просто разлетелась вдоль на две части.

Второй удар – и ещё одна тварь распалась длинной полосой, обращённой на бег. Двое, что пытались обойти, бросились в атаку: один метнулся в Виктора, целясь в него, другой взял меня в фланг. Но цепь никого не обманывает: она хлестнула первого в спину, тот сжался и рухнул. Вторая – врезалась в наш щит, который я сжал вторично, и тело её лопнуло, как надувной мяч, с фонтаном чёрной крови.

– Забирай, Шапка, этот мирий – твой, – кивнул я, облизывая пальцы от прилипшей субстанции. – Мы, всё-таки, твои должники.

Она сделала лёгкий реверанс и, не стесняясь, ушла к трупам. Без лишних церемоний наполнила колбу и швырнула мне взгляд.

– Мало, – проворчала она, когда ёмкость уже была полна. – Но хоть что-то.

– Я просто традиционно трогаю поверженных, – оправдался я и, походя, прикоснулся к нескольким телам. Джи тут же прошептал в мою голову:

Джи: 350 Мирия получено.

Джи: 400 Мирия получено.

– В сумме почти две тысячи Мирия, – добавил он. – Мало, но не плохо.

– Странный ты какой-то, – хмыкнула Шапка, забирая колбу. – Пойми, у вас полудурков в голове творится.

– Да не я глупый, – сказал я и для прикола предложил: – Давай сыграем в цифры или слова – и ты поймёшь, какой я невероятный. Потом будешь мне в ноги кланяться и вообще культ мне посвятишь.

– Если только культ умалишённых дегенератов, – беззастенчиво фыркнула она. – И то туда все не дойдут – слишком глупые будут и не поймут, в какую сторону дверь открывается.

Мы шли городом тихо, почти на цыпочках. Якоря вдалеке не было – только рваные силуэты многоэтажек, как зубы старой пилы, и провисающие над улицами тросы, в которых застыли ржавые капли прошлого. Хорн здесь пустил корни: чешуйчатая плёнка по стенам, серые «дожди» спор на сломанных вывесках, лоскуты живой плесени, пульсирующей в такт моему шагу. В узких проездах угадывались гнёзда – тёмные глотки подвалов, затянутые «творожной» паутиной: коснись – и она дрогнет, позовёт то, что не любит свет и шум. Я поймал себя на том, что дышу неглубоко, как перед прыжком. Вдох – и вкус железа, выдох – кислинка гари, будто где-то совсем недавно обуглили чью-то судьбу.

– Слушай, ты, глупец, – прошипела Шапка, не оборачиваясь. – Ты хоть и дурак, но должен понимать: нам нужен мирий. Без него в городе даже поесть не купишь. К тому же у нас нет пропусков. Мой пропуск… он как бы утерян…

Она кашлянула, и на мгновение – совершенно на мгновение – в голосе выросла неловкость.

– Ой-ой-ой! Что я слышу? – я едва не присвистнул. – Великая Шляпа колдуна Мерлина потеряла свой пропуск?

– Какое же ты… – она повернула ко мне плечо, приценилась взглядом к моему лбу и лениво ткнула пальцем в валун у бордюра. – Видишь камень? Подойди и ударься об него головой. Посильнее. Желательно, чтобы треснуло ровно пополам – может, мозги протекут на свободу.

– Так, Шапка, давай повежливее. Для начала меня всё-таки зовут Орф. Обращайся по имени.

– Да плевать с высокого места, как тебя зовут. Мы не на вечере знакомств. Главное – где взять мирий? – она отбила ладонью ритм по ремню, считая. – На нас троих минимум три полные колбы. Плюс расходники. В сумме десять—пятнадцать. Тогда можно хотя бы рассчитывать на стол, крышу и не сдохнуть у ворот.

– С этим понял, Шапка. А вот про «утаянный» пропуск – треки у тебя какие-то сомнительные. Говори сейчас, чтобы знать, к чему готовиться.

– В общем, там группа невоспитанных говножуев, – без эмоций отрезала она. – Получили по заслугам. Остальное тебе знать необязательно.

– Ага, замечательно. Мастер рассказа. Короче, готовимся огребать.

– Ты давно готов, не переживай, – шепнула она и хмыкнула.

Мы вышли из кишащего «бульона» дворов на проспект. Ветер тащил по асфальту уставшие афиши, где в белёсых пятнах плесени угадывались чужие лица. Чёрные витрины смотрели пустыми глазницами. Вдалеке ухнуло – тускло, как если бы кто-то кинул в пустую цистерну камень. Я отметил рядом угодья – двух- и трёхэтажные коробки с проваленными крышами, теплотрассы, проржавевшие до скрипа. На нас глянули сотни круглых отверстий в стенах – вентиляция и сквозняки, ставшие норами.

– Идти ночью по серым – самоубийство, – Шапка говорила, и голос её шёл перед нами, как разведчик. – Из подвалов полезет всё, что любит чужую беспомощность. На чёрных хотя бы честно: или тебя, или ты их. А тут… тут у тьмы манеры. Фальшивые.

Мы перелезли через согнутую трубу и, петляя по двору, вышли к полуразрушенной котельной: бока кирпичной коробки разбухли, как от слоновьей болезни, окна забились той самой «творожной» коркой, а внутри, судя по слабому сквозняку, было сухо. Хорошо для ночёвки – и плохо, если что-то решит, что мы – мебель.

– До безопасной границы, если ты внезапно научился считать дальше трёх, – показала она куда-то за квартал, – ещё километров десять. А туда, куда вы с твоим другом собирались изначально, – она ткнула в полоску серости у горизонта, – вы не пройдёте. Там охотничьи угодья стаи Шелкопрядов. Большие, дурные и голодные. Сигма, временами Тета. Любят чужие кости и бетонные соты. Встают на границе земель как шлагбаум. Так что ноги в руки – и дугой.

– Приятные соседи, – сказал я, вжимая плечом дверь котельной. Она подалась с нехотью, выпуская в нос сырость кирпичной пыли. Внутри пахло старой гарью, машинным маслом и… чем-то сладковатым, как у формалина. – Обожаю ваши серые земли, Шапка.

– Это взаимно, – буркнула она.

В глубине помещения, за рухнувшим теплообменником, на куче изолонов и чехлов, зашевелился Виктор. Морда у него была как у человека, пережёванного трактором и выплюнутого обратно на дорогу, но глаза сфокусировались. Он поморгал, провёл языком по губам – потрескавшимся, в белых линиях соли.

– О-о-ох, – простонал Ви и попытался сесть. – Если кто спросит, где я был – скажу, что лежал под поездом. Поезд звался «Твоя мама». Ведущий вагон – «Кромешник».

– Проснулся инвалид? – Шапка даже не повернула головы. – Поздравляю. У тебя день рождения – теперь ты официально бесполезен.

Виктор огляделся мутным взглядом; увидев меня, заметно выдохнул и снова откинулся к стене.

– Ну что, Орфи… мы снова в плену? – спросил он с какой-то тихой усталостью.

– На редкость – нет. Вот эта леди, у которой язык острый, как… шапка с булавками, вытащила нас из самого пекла. Зовут её, кстати, Шапка. Ну, это я так придумал – своё прозвище она не выдаёт.

Шапка фыркнула, поднялась.

– Развлекайтесь, голубки. Я – наружу, гляну, что там.

– Дааа… – протянул я с безнадёгой. – Вредная, бесит до скрипа в зубах. Но девчонка, похоже, хорошая. И, между прочим, первая, кто не пытается меня пристрелить или продать в рабство в этом мире. Редкость, я погляжу, достойная музея. – Я изобразил реверанс.

– А ты, смотрю, малой, в хорошем настроении, – хмыкнул Виктор. – Не втюрился ли, случайно?

– В неё? – я рассмеялся. – Она как тигр. И хуже. Палец в рот – по локоть откусит. А то и целиком проглотит.

– Ладно, серьёзно, – Виктор приподнялся на локтях, поморщившись. – Где мы и как у нас дела?

– Серые земли. Идём полудугой до ближайшего более-менее безопасного выхода. Тот, что ты раньше приметил, – увы – в охотничьих угодьях Шелкопрядов. Так что до зелёных земель километров семь–десять, как повезёт. И новая проблема: у нас почти нет мирия.

– Как «нет»? – удивился Виктор. – А те, что добыли со ШлакоПсов? Там же нормально вышло.

– На троих не хватит. Шапка уже была в этом Якоре – цены знает. Придётся охотиться. ЭЙРа тоже кот наплакал, надо разводить. И, позволь напомнить, ты меня так и не научил.

– С этим разберёмся, там мирия нужно… – не успел договорить Виктор: вернулась Шапка, отряхивая с плаща серую пыль.

– Ну что, голубки, поговорили, зубки поточили? Как решаем вопрос с мирием? Охотиться сейчас опасно: район нестабильный, полно тварей класса Σ, а иногда и выше. Короче, здесь плохо. Вот к чему я веду.

– Придумаем, – ответил я. – Пару-тройку «сигм» потяну. Если придёт кто-то серьёзнее – будем импровизировать. И Виктор у нас не из простых.

Виктор попытался встать, но сдавленно выругался и снова лёг.

– Разрешите представиться, меня зовут Виктор. Для друзей – просто Ви. Буду рад сотрудничеству.

– Не Виктор тебя зовут, а кусок придурка, – отрезала Шапка, ткнув в меня пальцем. – А это – вторая половина придурка. Вы вдвоём еле на одного тянете. И ты, доска с глазами, с кем там «справиться» собрался? Видела, да, что ты вроде как что-то умеешь. Но проблема не в трюках. Здесь бродит прорва охотников, и не все они белые и пушистые. Половина завалит нас ради прибарохлиться. А на серых сейчас вообще чёрт-те что творится. Итак, олухи, план какой?

Виктор расхохотался:

– Вот это да. Язык – как шпага. Орфик, ты уверен, что ей подходит «Шапка»? Я бы звал «Шпажка». Или «Колючка».

– Я не задумывался, – пожал плечами я. – Она меня тогда точно так же поносить начала – сказал первое, что пришло в голову.

– Эх, Орфик, скучный ты, – вздохнул Виктор. – Столько было вариантов, а ты – «Шапка».

Шапка сжала кулаки, вспыхнула, как спичка, и по слогам процедила:

– КО-Н-ЧЕ-НЫ-Е ДЕ-БИ-ЛЫ.

Развернулась и выскользнула наружу. Сквозняк шевельнул пепельный плащ, в дверном проёме на миг сверкнула её холодная улыбка – и пропала.

– Сильно выдала, – прокомментировал Виктор, вытаскивая из ниоткуда флягу.

– Это у тебя ЭЙР? – спросил я.

– Он самый. Запасы держу всегда. Сейчас – глоток, сон – и к утру я огурчик. Не первой свежести, но всё же. Ты тоже хлебни, силы нужны. Шапке передашь. А насчёт планов… Предчувствие такое: нужно просто идти вперёд. Дальше само сложится. Ладно, Орфик, ты на стреме. Я – спать.

Передал мне флягу, повернулся к стене – и через пару секунд уже мерно дышал. Я вышел наружу.

Ночь была сухой: ветер тащил с окраин запах ржавчины и холодного бетона; над горизонтом висела тонкая луна. Вдалеке – как мираж – проплывал Элион: бело-золотой, негромкий, как будто небесный город шептал сверху, кто где должен быть. Я остановился рядом с Шапкой. Она стояла на ветру, подбородок чуть вздёрнут, взгляд прицельно упёрт в небо.

– Слушай, Шапка, – я протянул флягу. – Это ЭЙР от Ви. Тебе силы понадобятся. Не такой вкусный, как у тебя, но на безрыбье…

– Дай попробую. – Она сделала глоток, скривилась, потом ещё глоток. – М-да. Гадость. В следующий раз ЭЙР делаю я. Это – моча медведя. Ну? Какой у вас «великий план»?

– У Виктора чуйка: просто идти вперёд к Якорю, по пути всё наладится.

Шапка ударила ладонью по лбу.

– И это – план? Серьёзно?

В её голосе на этот раз не было яда – лишь усталость. Пепельные глаза покраснели по краям; она смотрела, как Элион неспешно уплывает дальше, отбрасывая мягкие блики на крышах. Я не стал спрашивать. У каждого свой крест.

– Я бы не сказал, что план ерунда, – тихо ответил я. – С Викто… с Ви так бывает: скажет – и выходит. Думаю, стоит довериться.

– Ну давай попробуем, – так же тихо сказала она и, не отводя взгляда от неба, добавила уже привычно колко: – Если, конечно, ваши два гордых нейрона не решат внезапно развестись.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.