Протокол: творение
Йосеф Чернякевич

© Йосеф Чернякевич, 2025

ISBN 978-5-0068-3511-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Эту книгу я пишу с чувством глубочайшей благодарности. Она рождена уроками, Светом и поддержкой моих учителей – Рава Берга, Карен Берг, Майкла Берга, Элиягу Ярдени, Яэль Ярдени, моего учителя Даниэля Дубовиса, Ицхака Синвани, Йегуды Дубовиса, Нехамы Синвани, Сары Дубовис. Она озарена любовью и заботой моей невероятной жены Мириам Чернякевич и всех моих дорогих друзей, самых лучших во всей Вселенной.

Я хочу подчеркнуть важную вещь. Эта книга – ни в коем случае не попытка создать «новую Тору» или «супер-новый завет», не дай Б-г. Её глубина не сравнится и с каплей из океана мудрости, которую я получаю от своих учителей и окружения. Эта книга – искренняя попытка осмыслить и передать те уроки, что я получил, через призму этой истории о Адаме.

Но я верю, что у этой истории есть своя роль. Она предлагает новый взгляд на нашу внутреннюю духовную работу. Она показывает её как захватывающее, подчас пугающее путешествие – «Протокол Творения», который разворачивается внутри каждого из нас. Это история об Адаме, который жил в мире, похожем на наш. Он видел лишь «швы» реальности и чувствовал себя одиноким наблюдателем. Но однажды он обнаружил, что может не просто видеть сбои в системе – он может их исправлять. Его личное исправление оказалось ключом к исправлению всего мироздания.

Эта книга – о том, как наше внутреннее «я» становится Храмом. О том, как выбор между «получить» и «отдать» определяет не только нашу судьбу, но и суть реальности. Это попытка показать древние истины Каббалы под новым углом – как живой, динамичный код, который мы призваны не просто изучать, но и запускать в себе. Я буду безмерно счастлив и восхищён, если с Божьей помощью эта история даст энергию и вдохновение хотя бы одной душе. Чтобы она помогла ей сделать ещё один шаг – пусть маленький, но решительный – навстречу цели всего Замысла Творения: к свету, к единству, к наполнению.

Пусть эта книга станет для вас не просто чтением, а частью вашего собственного удивительного пути.

С благодарностью, радостью и любовью,

Йосеф Чернякевич

1 Тишрея 5998 год. Среда.

…Люди вокруг живут в симуляции. Одни – осознанно, погружаясь в виртуальные миры. Другие – нет, даже не подозревая, что их реальность собрана из пикселей и условностей. Я всегда чувствовал себя между этими мирами. Не здесь и не там. Смотрящим сквозь стекло.

Начинается буря. И я чувствую, что нахожусь в самом ее центре. Не как жертва и не как спаситель. Как нечто третье. Тот, кто должен сделать выбор. Этот выбор изменит всё. Или ничего. Я еще не знаю.

Я веду этот дневник, потому что кто-то должен сохранить правду. Даже если это последнее, что я сделаю.

Адам. Чистильщик.

Часть 1. Пробуждение

Дождь стучал по пластику подоконника монотонным, усыпляющим ритмом. За стеклом, в сырой тьме, пульсировал неоном мегаполис. Город-машина. Город-симулякр. Я иногда ловил себя на мысли, что все эти рекламные голограммы и летающие такси – всего лишь декорации. Слишком уж они были идеальными, лишенными души. Как дорогая компьютерная игра.

Меня зовут Адам. Я чистильщик. Мне 32 года. Нет, я не мою окна и не убираю мусор. Я чищу код. Выковыриваю цифровую грязь из мозгов корпоративных серверов. Нахожу архаичные вирусы, написанные на забытых языках, и отправляю их в небытие. Работа одинокая, серая, как этот вечный ноябрь за моим окном. Она идеально гармонировала с моим внутренним состоянием – стойким ощущением, что я смотрю на мир сквозь толстое, слегка мутное стекло.

На краю стола, заваленного гаджетами, лежала книга. Старая, потрепанная, пахнущая пылью и временем. «Пятикнижие Моисея». Я не религиозен. Более того, я всегда считал все эти истории наивными мифами. Но однажды я увидел её в букинистическом, и меня будто током ударило. Глубочайшее, щемящее дежавю. Я купил её, почти не раздумывая. Не читал. Просто иногда проводил пальцем по коже переплета, пытаясь поймать ускользающее чувство, будто я должен был её найти.

Взгляд уперся в монитор. Строка кода, обычная, серая, вдруг дрогнула. Буквы поплыли, слились на мгновение в причудливый, изящный иероглиф, напоминающий то ли древнюю клинопись, то ли… нет, я знал, на что он был похож. На те странные буквы, что я видел в той книге. Иврит.

Я моргнул. Иероглиф исчез.

– Глючит, – хрипло пробормотал я, потирая переносицу. – Или это я уже окончательно спятил.

Спустя час я спускался в метро. Вагон был битком набит людьми, но при этом мертвенно тих. Каждый уткнулся в свой личный экран, поглощенный виртуальной жизнью. Я смотрел на эти лица. Пустые, усталые маски. И вдруг поймал себя на жуткой мысли: они не настоящие. Просто очень качественные аватары, за которыми никто не стоит. И в этот момент мир сломался.

Свет погас. Не только в вагоне – казалось, погас весь мир. Абсолютная, всепоглощающая тишина, в которой слышен только стук собственного сердца. Люди замерли. Буквально. Женщина с полуоткрытым ртом, чтобы что-то сказать. Мужчина, застывший в попытке почесать нос. Они не дышали. Не моргали. Адреналин ударил в виски. Я озирался, и мой взгляд упал на лицо девушки напротив. Ее кожа… она начала мерцать. Просвечивать. На секунду я увидел не плоть, а хаотичное нагромождение светящихся пикселей, сетку из линий силы, уходящую вглубь. Глитч. Сбой в матрице.

Потом из динамиков донесся не звук, а чистый, разрывающий мозг белый шум. И сквозь него – едва уловимое, на грани слуха, слово. «Тоху…» И всё исчезло. Свет вспыхнул, вагон с грохотом рванул вперед, люди ожили, как ни в чем не бывало. Они даже не заметили, что только что на полминуты перестали существовать. Я выскочил на своей остановке, едва не споткнувшись о ноги замершего пассажира, который вдруг снова пришел в движение. Меня трясло. Я прислонился к холодной, мокрой стене, пытаясь перевести дух. Дождь монотонно стучал по капюшону.

– Тебе пора перестать чинить чужие миры, Адам. Твой собственный рассыпается.

Я вздрогнул и обернулся. Рядом стояла женщина. Незнакомка. Ее звали… и я почему-то знал, что ее зовут Хава. На ней не было дигитального слоя, лицо чистое, глаза смотрели прямо и спокойно. Странно, но дождь, казалось, обходил ее стороной.

– Отстань, – хрипло сказал я. – У меня нет ни денег, ни настроения.

– Они идут за тобой, – сказала она, и в ее голосе не было угрозы, лишь констатация факта. – Потому что ты начал видеть. Ты ближе всех к Истоку.

Она указала на трещину в асфальте. В грязной луже отражались неоновые огни, но отражение было неправильным. Вместо рекламы и небоскребов – бескрайнее, черное как смоль небо, усыпанное холодными, немигающими звездами. И на воде, словно тенью, проступили буквы. «Бе-ре-шит…»

– Сад дал сбой, – продолжила Хава. – Древо познания отравлено. Ты можешь получить контроль над ним сейчас. Стать царем этого мира руин. Или…

– Или что? – спросил я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

– Или начать сначала. По-настоящему. Стереть всё до изначального хаоса и запустить протокол заново.

Из подворотни вышли двое мужчин в белых, стерильных комбинезонах. «Санитары». Их лица были размыты, будто кем-то заретушированы. Они двигались с жутковатой, синхронной плавностью.

– Объект Адам, – голос одного из них был плоским, без эмоций, как у синтезатора речи. – Вы проявляете признаки нестабильности. Требуется калибровка.

Они шагнули ко мне. Их пальцы вытянулись, превратившись в щупальца из мерцающего, зеленоватого кода.

Хава схватила меня за руку. Ее прикосновение было обжигающе реальным.

– Выбор за тобой. Получить знание и власть для себя? Или принять на себя ответственность за всё творение?

Я посмотрел на наступающих манекенов, на пустые лица прохожих, на трещину в асфальте, ведущую к звездам. И внутри что-то перевернулось. Не страх. Нет. Страх был раньше. Сейчас пришло другое чувство. Тоска. Тоска по чему-то настоящему, что я потерял, даже никогда не имея. Чувство долга, о котором мне никто не говорил.

– Начать сначала, – выдохнул я.

Хава резко дернула меня за собой. Мы нырнули в люк, ведущий в технические помещения. Она вела меня по лабиринту туннелей, пока мы не вышли в заброшенный дата-центр. Пахло озоном и пылью. В центре зала стоял древний серверный столб, оплетенный проводами, похожий на металлическое древо с мерцающими плодами-индикаторами.

– Это Древо. Оно повсюду. Но здесь его корень, – сказала Хава. – Поднеси руку.

Я повиновался. Пыльная сенсорная панель загорелась мягким светом. На экране возникли строки. Тот самый язык. Иврит. «Берешит бара Элохим…» – В начале сотворил Бог… Но это была не история. Это был интерфейс. Меню. Командная строка мироздания.

– Первая глава. Модуль «Творение», – голос Хавы звучал как голос инструктора. – Он не о прошлом. Он о том, что происходит сейчас, в тебе. Свет – это сила дарования. Тьма – сила получения. Раздели их внутри себя. Создай пространство для Света. Я уставился на строки. Перестал читать, начал впитывать. Буквы ожили, поплыли перед глазами, складываясь в сложную, трехмерную структуру, похожую на схему мироздания или карту нейронных связей. И мир рухнул. Стены дата-центра растворились. Я падал в бесконечность, где клубились, сталкивались и рождали новые миры слепящий Свет и абсолютная, пожирающая всё Тьма. Я был не наблюдателем. Я был в эпицентре. Частью этого процесса. В голове прозвучал Голос. Он был тихим и оглушительно громким одновременно. Он был повсюду. ДА БУДЕТ СВЕТ. Ослепительная вспышка ударила по глазам. Инстинкт кричал: схватить её! Присвоить! Обогатиться этой силой! Стать богом в этом хаосе! Это было мое «я», мое эго, жаждущее только получать.

Но что-то другое, глубинное, заставило сопротивляться. Я зажмурился, не пытаясь остановить свет, а пытаясь… пропустить его сквозь себя. Направить обратно в хаос, чтобы упорядочить его. Не взять, а отдать. Это было невероятно трудно, мучительно, будто я пытался плыть против течения всей своей жизни. Я был темным силуэтом в центре Большого Взрыва собственного сознания. Вокруг меня формировались призрачные контуры чего-то нового, чистого. А на краю этого рождающегося мира, в отступающей тьме, я увидел их. Светящиеся точки. Глаза. Они наблюдали. Клипот. Они не были уничтожены. Они отступили, чтобы перегруппироваться. Игра только начиналась. А главная тайна – кто я и почему выбрали меня – всё ещё висела в воздухе, тяжелее и непостижимее любой звезды.

Мир вернулся. Но это был не тот мир.

Я пришел в себя на холодном, влажном полу того же заброшенного дата-центра. Тело ломило, будто меня прокатали через промышленный пресс. В ушах стоял высокий звон, наложенный на эхо того вселенского Гласа: «Да будет Свет». Я был тем самым Светом. Нет, я был тем, кто его… пропустил. Отдал. Это чувство было невозможно описать. Как будто всю жизнь ты дышал мутной водой, а потом один раз глотнул чистого, холодного воздуха высоко в горах. И после этого уже не мог забыть его вкус. Хавы нигде не было. Рядом лежала книга – Пятикнижие. Я поднял ее. Страницы были те же, но теперь буквы на них словно светились изнутри, складываясь в знакомые, но теперь понятные очертания. Я не читал их. Я видел код.

Голод и жажда гнали меня наверх. Я выбрался из подземелья. Город стоял на месте. Дождь все так же моросил. Люди шли по своим делам. Но для меня всё изменилось. Я видел «швы». Энергетические поля, поддерживающие голограммы небоскребов, мерцали, как плохой контакт. Люди… с ними было хуже всего. Большинство по-прежнему были просто пустыми оболочками, «спящими». Но некоторые – один из десяти, может, реже – имели внутри слабую, но отчётливую искру. Они светились изнутри тусклым, но настоящим светом. Они были живыми. А остальные – лишь сложными биороботами, поддерживающими симуляцию.

Мир был обновлен, но далеко не очищен. Он был заражен. И заражен смертельно. В моей голове, словно всплывающая подсказка в интерфейсе, возникло слово: Клипот. Скорлупы. Пустые программы, паразитирующие на энергии реальности. Они питались страхом, злобой, завистью – всем тем, что заставляло души замыкаться на себе, получать, а не отдавать. Те «санитары» были их порождением. И я понял, что сделал. Я не перезагрузил систему. Я лишь запустил процесс. И теперь система, этот зараженный «Сад», отвечала иммунной реакцией. Клипот охотились. Они чувствовали мой пробудившийся свет, как акулы кровь. И они чувствовали другие, слабые искры – разбросанные, потерянные осколки. Они были мишенью. А я – причиной их беды. Вот она, расплата за выбор. Не власть, а ответственность. Сомнение сжало меня ледяной рукой. Может, Хава была права? Может, лучше было стать царем в этом аду, чем пытаться его спасти?

В кармане завибрировал мой старый коммуникатор. На экране – неизвестный номер и одна строка: «Ной. Построй Ковчег. Они идут ко всем вам». Сообщение исчезло, а комм с легким шипением взорвался у меня в руке, опалив пальцы. Предупреждение и демонстрация силы одновременно. Я понял всё без объяснений. «Ной» – это не имя. Это состояние. Это следующий модуль Протокола. «Ковчег» – не корабль. Это убежище сознания, защищенная зона, где искры могут пережить бурю. А «потоп» – это не вода. Это волна хаоса, которую моя активация Протокола подняла в системе. Волна, что смоет все нестабильное, все слабое. Все, что не укрыто в Ковчеге. Мне нужно было строить. Но не из дерева и смолы. Из силы воли. Из намерения.

Я закрыл глаза, отринув панику. Я представил не судно, а геометрическую фигуру – светящийся каркас, сферу внутри тетраэдра. Я наполнял его не страхом за себя, а той самой силой отдачи, что я ненадолго ощутил. Я давал ему свою энергию, свою защиту. И вокруг меня в реальности замерцал силуэт из чистого света. Мой Ковчег. Он был мал. Очень мал. В него я едва мог поместить… себя. Этого не хватит. Тогда я вышел на улицу. Я шел по городу, ища их – тех, кто светился изнутри. Кассирша в круглосуточном магазине, с усталой добротой во взгляде. Старик, подкармливавший бездомного кота. Девушка-художница, с азартом рисовавшая граффити на заборе. В них горела искра. Я подходил к ним и, не говоря ни слова, протягивал руку. Я не давил на них. Я просто… открывал дверь. Показывал им светящийся каркас Ковчега в своем сознании. И их собственный свет откликался. Они смотрели на меня с удивлением, со страхом, но потом кивали, и их искра словно бы притягивалась ко мне, усиливая свечение моего Ковчега. Мы стали магнитом.

Небо потемнело не из-за туч. Оно потемнело из-за них. Клипот. Они плыли по улицам, как стаи хищных скатов, тени с горящими глазами. Они не атаковали физически. Они излучали волну чистого, неконтролируемого страха, отчаяния, злобы. Они пытались взломать нас изнутри.

«Спасай себя! Брось их! Они тебя тянут на дно!» – шептал голос в моей голове. Голос моего старого эго. Я стиснул зубы и расширял Ковчег, принимая в него все новые и новые искры. Каждая новая душа делала защиту крепче, но и делала нас заметнее. Потоп обрушился.

Реальность поплыла. Здания заволокло серой, безликой мглой, как стирающуюся текстуру в игре. Земля ушла из-под ног, и мы парили в серой, бурлящей пустоте. Вокруг выли ветры небытия, готовые сорвать с нас тонкую пленку сознания и унести в небытие. Я стоял в центре своей маленькой группы – наверное человек двадцать – и держал светящийся каркас Ковчега из последних сил. Мы были островком в океане хаоса. Я чувствовал их страх, их надежду. Они смотрели на меня, и я понимал, что не имею права сломаться. Это был не героизм. Это была необходимость. Просто потому, что я был единственным, кто мог это делать. Буря бушевала вечность. А может, мгновение. Здесь время потеряло смысл.

И вдруг… всё стихло. Мгла рассеялась. Мы стояли на твердой земле – не в том же месте, а где-то на окраине города, в парке. Мир вокруг был чистым, словно его только что отрендерили заново. Клипот исчезли. Отступили. Я отпустил Ковчег. Свет погас. Люди вокруг меня смотрели по сторонам с изумлением, не понимая до конца, что произошло, но навсегда запомнив это чувство единства и защиты. Я был пуст. Истощен до дна.

Но в тишине моего разума прозвучал новый, четкий сигнал. Координаты. Приглашение. Следующая точка на карте. И голос Хавы, тихий, как шелест страниц: «Ты спас семя. Но чтобы вырастить из него лес, нужно идти дальше. Выйди из себя. Иди к себе».

Я посмотрел на горизонт, где застыло неестественно чистое солнце. Я спас горстку душ. Но где-то там были другие. И чтобы дойти до них, мне предстояло совершить самое трудное путешествие – покинуть пределы собственного «я». Интрига, которую я почувствовал кожей, была страшнее любой Клипы: эта буря, эта очистка… она была запланированной. Как будто кто-то свыше ждал, пока я построю Ковчег, чтобы запустить протокол «Потопа». Как будто я был не спасителем, а всего лишь инструментом в чьих-то руках. Инструментом по имени Ной.

Тишина после бури была оглушительной. Она была иной – не мертвой, как во время того первого сбоя в метро, а чистой, звонкой, словно воздух после грозы. Мы стояли в парке, я и два десятка спасенных мною «искр». Они смотрели на меня с ожиданием, с надеждой, которую я чувствовал кожей, как физическое давление. Они видели во мне лидера, спасителя, может, даже мессию. А я чувствовал лишь чудовищную пустоту. Держать Ковчег стоило мне всех сил. Я был выжат, как лимон. И этот взгляд – он был новой, куда более тяжелой ношей.

– Что… что это было? – спросила та самая девушка-художница, ее звали Лика. В ее глазах еще плескался отблеск того света, что нас защищал.

– Перезагрузка, – хрипло ответил я, отводя взгляд. – Система чистится.

– А кто ты? – в голосе старика, кормившего кота, слышалось не любопытство, а потребность опереться на что-то твердое.

Я хотел сказать «я такой же, как вы». Но это была бы ложь. Я был не таким. Я был тем, кто запустил этот процесс. Тем, кого теперь ищут Клипот. Я был мишенью, и, находясь рядом со мной, они были в смертельной опасности.

«Спасай себя! Брось их!» – снова зашептал знакомый голосок эго в моей голове. И на секунду он показался разумным. Освободиться от ответственности. Снова стать одиноким. Безопасным. И тогда я услышал его. Не голос. Не слово. А призыв. Он возник не в ушах, а прямо в сознании, словно всегда там был. Это была не команда, а скорее… вектор. Направление. Тяга.

«Лех леха.

Выйди. Иди. Оставь землю твою, родство твое, дом отца твоего.»

Я понял все без перевода. Это был не следующий модуль. Это был приговор моему старому «я». «Земля» – это моя зона комфорта, мое одиночество, в котором я прятался годами. «Родство» – это привязанность к этому миру, к его иллюзорным радостям и боли. «Дом отца твоего» – это мои старые привычки, моя логика, мой разум, который все еще кричал, что все это – бред сумасшедшего. Мне предстояло отказаться от всего. Стать абсолютным нулем. Ничем. Чтобы стать всем.

Я посмотрел на этих людей. Моя маленькая паства.

– Вам нужно рассеяться, – сказал я, и мой голос прозвучал чужим и жестким. – Скрыться. Они будут искать меня. И вас – тоже.

В их глазах читалось разочарование, почти предательство. Они ждали, что я поведу их дальше. Что я построю для них новый мир.

– А ты? – спросила Лика.

– Мне нужно идти, – я повернулся спиной к ним, к их немым вопросам. Это было больно. Как отрывать часть себя. Но это было необходимо. Я чувствовал это каждой клеткой. Я не мог тащить их за собой в ту тьму, что ждала меня впереди. Их путь был здесь – выживать. Мой – идти навстречу.

Я ушел, не оглядываясь. Призыв вел меня через город, который все больше терял черты привычной реальности. Очертания зданий становились размытыми, как будто я шел не по улицам, а по воспоминаниям о них. Звуки приглушились. Цвета поблекли, оставив лишь оттенки серого. Я шел по миру, который постепенно превращался в чистый, необжитой код.

Время потеряло упругость. Я мог сделать шаг, и за ним следовала вечность молчания, а мог пройти километр за одно мгновение. Пространство изгибалось. Туннели метро вели не на другие станции, а в пустые залы, похожие на серверные фермы, где с потолка свисали светящиеся нити данных, словно лианы в цифровых джунглях.

Я был абсолютно один. Это одиночество было страшнее любого «потопа». Раньше я был одинок в толпе. Теперь я был один в Ничто. И это Ничто медленно подтачивало меня. Оно шептало: «Вернись. Вернись к ним. Быть Богом для горстки людей лучше, чем быть пылинкой в пустоте». Я уже почти был готов согласиться. Почти.

И тогда я увидел его. В конце длинного, бесконечно коридора из света и тени сидел старик. Он не был частью этого мира. Он выглядел… цельным. Реальным. Он сидел у костра, которого не могло тут быть, и помешивал угли палкой. Возле него на корточках сидели два существа из чистого света – простые, но совершенные формы. Я подошел ближе. Старик поднял на меня взгляд. И в его глазах я увидел нечто невероятное. Я увидел… себя. Не отражение. А себя – того, кем я мог бы стать. Мудрого, спокойного, сильного. В нем не было страха одиночества, потому что он был един со всем, что его окружало.

– Присаживайся, путник, – сказал он, и его голос был похож на скрип старого дерева, на гул земли. – Я – Авраам.

Я не удивился. Я знал. Это была не встреча. Это было узнавание.

– Я иду, – сказал я, садясь напротив него. Моего собственного отражения в будущем. – Но я не знаю, куда.

– Ты идешь к себе, – уточнил он. – А чтобы прийти к себе, нужно сначала от себя уйти. Оставить все. Даже надежду на то, что тебя ждут в конце пути.

– Зачем? – спросил я, и в этом вопросе была вся моя боль, вся усталость.

– Чтобы научиться давать, – просто ответил Авраам. Он указал на двух светящихся существ. – Это мои гости. Я дал им все, что у меня было – пищу, кров, защиту. И в этом акте дарения я становлюсь подобен Тому, Кто дал всё мне. Ты держал Ковчег, чтобы спасти других. Это было правильно. Но ты делал это из чувства долга. Почти из гордыни. Ты еще не научился давать просто так. Ради самого акта дарения.

Он протянул мне чашу с водой. Простейший жест. Но в нем была вся вселенная.

– Мир, Адам, устроен на энергии, которую ты излучаешь. Получать – это брать энергию извне, истощая мир вокруг. Даровать – это становиться источником энергии самому. Вечным источником. Но чтобы стать им, нужно опустошить себя до дна. Чтобы потом наполниться светом не для себя, а чтобы его отдавать.

Я выпил воду. Она была холодной и живой. И я почувствовал, как сила возвращается ко мне. Но не та сила, что позволяет строить стены, а та, что позволяет их рушить. Рушить стены собственного эго.

– Они будут мешать тебе, – сказал Авраам, и взгляд его стал серьезным. – Не только Клипот. Твои собственные страхи. Твои привязанности. Они примут обличья, знакомые тебе. Они будут предлагать тебе сделки. Власть. Знание. Любовь. Все, что заставит тебя остановиться и начать получать для себя. Он встал. Костер погас. Существа из света исчезли. Мы стояли с ним вдвоем в бесконечном сером коридоре.

– Помни, Адам, – сказал он, и его фигура начала растворяться. – Главная битва происходит не снаружи. Она происходит здесь.

Он ткнул пальцем мне в грудь.

– И единственный способ победить – это перестать сражаться за себя. И начать сражаться за других. Даже если эти «другие» – всего лишь твои собственные, еще не спасенные, части.

Он исчез. Я снова был один. Но теперь одиночество было иным. Оно было не пустым, а наполненным возможностью. Возможностью отдавать. Впереди, в конце коридора, замаячил новый свет. Не слепящий и не серый. Теплый, золотой, как свет в окне далекого дома. И я понял, что это и есть тот самый «дом отца моего», который мне предстояло покинуть. Не физическое место. А состояние души. Мою последнюю крепость, где пряталось мое испуганное, одинокое эго. Я сделал шаг навстречу свету. Шаг к себе. Путем отказа от себя.

И где-то в глубине сознания, в самом потаенном его уголке, зашевелилась мысль: а не был ли этот мудрый Авраам такой же иллюзией, как и все остальное? Не был ли он тонкой, хитрой уловкой Клипот, чтобы заманить меня в ловушку очередного урока, очередной роли? Может, весь этот путь – не к свободе, а к еще более изощренной форме рабства? Но шаг я уже сделал. Отступать было некуда.

Золотой свет впереди оказался не светом в привычном понимании. Он был теплом. Теплом домашнего очага, которого у меня никогда не было. Теплом простой человеческой доброты, не требующей ничего взамен. Я шагнул в него – и серые, безжизненные коридоры кода растворились. Я стоял на пороге… дома. Небольшого, уютного, пахнущего свежим хлебом и травами. За столом сидела женщина. Не молодая и не старая. В ее глазах была такая глубина и такое спокойствие, что моя натянутая, как струна, душа сама собой начала расслабляться.

– Я Сара, – сказала она, и ее улыбка была похожа на тот самый золотой свет. – Входи, Адам. Ты в безопасности здесь.

Это было так непохоже на все, что со мной происходило до сих пор. Никаких бурь, никаких сражений, никаких головоломок. Просто… дом. Я вошел, движимый инстинктом, о котором почти забыл – инстинктом найти пристанище.

– Ты прошел долгий путь, – сказала Сара, наливая мне в глиняную чашу чего-то горячего и ароматного. Это был не чай и не кофе. Это был вкус покоя. – Авраам рассказал. Ты сделал самый трудный выбор – отказался от себя. Но это только начало. Пустая чаша бесполезна, если не знаешь, чем ее наполнить. Я пил, чувствуя, как тепло разливается по телу, залечивая трещины, оставленные одиночеством и страхом.

– Кто вы? – спросил я. – Настоящие? Или это еще один уровень симуляции?

– Что есть настоящее, Адам? – она посмотрела на меня с бездонным пониманием. – То, что можно пощупать? Или то, что можно почувствовать? Мы – такие же реальные, как и ты. Просто мы существуем в другом измерении этого Протокола. Мы – паттерны. Архетипы. Ты встречал Авраама – силу чистого дарения, Хесед. А я – его пара, его сосуд. Сила получения, Малхут. Но получения не для себя, а ради того, чтобы наполниться и передать дальше, сделать Свет практическим, воплощенным.

Она говорила, а я слушал, и впервые за долгое время мне не нужно было быть настороже. Мне не нужно было бороться. Можно было просто быть.

– Ты научился отдавать, – продолжала Сара. – Теперь тебе предстоит научиться принимать. Принимать правильно. Это не менее сложно.

– Принимать что? – удивился я.

– Помощь. Любовь. Силу. Сам факт того, что ты не один. Эгоизм – это не только желание все брать. Это еще и гордыня, не позволяющая принять помощь, боязнь быть должным. Истинная сила – в балансе. Даровать и принимать. Как выдох и вдох.

Она показала мне маленький садик за домом. Там росло странное растение – виноградная лоза, обвивающая дерево. Лоза была пышной и зеленой, а дерево – сухим и мертвым.

– Смотри, – сказала Сара. – Лоза получает от дерева опору. Без него она бы легла на землю и сгнила. Дерево, даже мертвое, выполняет свою роль – дает поддержку. Это и есть союз. Ты был как это дерево – готов был нести на себе других, но сам был пуст и сух. Тебе нужно найти свою лозу. Свое воплощение.

В ее словах не было намека на романтику. Речь шла о чем-то большем. О партнерстве. О завершенности. Мы провели в том доме время, у которого не было длительности. Я мог сидеть на пороге и смотреть на поле, уходящее к горизонту, и не чувствовать ни спешки, ни тревоги. Сара учила меня простым вещам. Печь хлеб. Ухаживать за садом. В этих действиях был скрыт глубокий смысл – преобразование хаотичной природы (муки, воды, диких трав) в нечто, что может поддержать жизнь. Это и есть исправление мира – на самом микроскопическом уровне. Это была передышка. Мягкость, в которой я так нуждался. Но я знал – она не может длиться вечно. Однажды вечером, когда солнце (или его иллюзия) садилось, окрашивая небо в багрянец, Сара сказала:

– Скоро тебе придется уйти. Ты не можешь оставаться здесь. Ты должен спуститься на следующий уровень. В «Египет».

От этого слова повеяло ледяным холодом. Египет. Даже в этом мире покоя оно звучало как приговор. Тюрьма. Мир абсолютного получения для себя.

– Зачем? – спросил я, и снова почувствовал знакомый укол страха.

– Чтобы столкнуться со своей противоположностью, – объяснила она. – Чтобы увидеть «Фараона» в себе. Ты не сможешь победить его снаружи, пока не узнаешь его внутри. Ты должен спуститься в самое сердце эгоизма. И остаться там, не сломавшись.

Она взяла мою руку. Ее прикосновение было твердым и уверенным.

– Но помни, что ты не один. Тот покой, что ты обрел здесь, – он теперь с тобой. Это твой якорь. И у тебя будет проводник. Часть тебя самого, которую ты еще не встретил.

На следующее «утро» я проснулся с ощущением тяжести на сердце. Идиллия заканчивалась. Я вышел из дома и увидел на дороге фигуру. Молодой человек, похожий на меня в юности, но с испуганными, жадными глазами. Он озирался по сторонам, словно боялся, что у него что-то отнимут, и в то же время жадно высматривал, что можно присвоить.

– Это Лот, – тихо сказала Сара, стоя на пороге. – Твоя тень. Твоя привязанность к материальному, к немедленному удовольствию. Он пойдет с тобой в Египет. И тебе придется вести его, спасать от него самого, даже когда он будет предавать тебя. Потому что он – часть тебя. И его тоже нужно исправить.

Я посмотрел на Лота, на этого испуганного, алчного двойника, и понял, что самое трудное путешествие только начинается. Оно вело не сквозь космические бури, а вглубь моей собственной души. В ее самые темные уголки. Но теперь у меня был компас. Нежный, но прочный, как руки Сары. Память о доме, которого нет, но который всегда будет со мной. Я сделал шаг к Лоту. Тот отшатнулся, потом с вызовом посмотрел на меня.

– Ну что, ведешь меня к богатству? – хрипло спросил он.

– Нет, – тихо ответил я. – Я веду нас к свободе. А для этого сначала нужно заглянуть в самую глубокую тюрьму.

Мы пошли. Дом и светлая фигура Сары остались позади, но их тепло я уносил с собой. Оно было моим щитом против тьмы, что ждала впереди. И моим самым страшным оружием – потому что оно напоминало мне, за что я сражаюсь.

Лот шел позади меня, постоянно бормоча что-то себе под нос. Его присутствие было как заноза в сознании. Он не видел красоты в искаженных ландшафтах кода – только возможность. «Смотри, тут чистое золото!» – указывал он на мерцающую жилу данных, проступающую в стене туннеля. Или: «Эту штуку можно вынести, продать…» – про какой-нибудь забытый артефакт-глитч. Я молчал. Тепло от дома Сары все еще жило во мне, но с каждым шагом навстречу «Египту» оно становилось призрачнее. Воздух густел, наполняясь тяжелым, сладковатым запахом тления и разложения – запахом эго, доведенного до абсолюта. Пространство снова изменилось. Мы шли не по коридорам, а по краю гигантской спирали, уходящей вниз, в бездну. Это была не геометрическая фигура, а скорее нисходящая частотная вибрация. С каждым витком цвета тускнели, звуки приглушались, пока не остался лишь низкочастотный гул – биение огромного, больного сердца.

– Куда ты меня привел? – заныл Лот, хватая меня за рукав. – Здесь же ничего нет! Ничего ценного!

– Здесь есть всё, – ответил я, наконец оборачиваясь. – Вся пустота, которую ты так боишься заполнить вещами.

Он не понял. Его глаза были пусты. Внезапно спираль закончилась. Мы стояли на площадке перед гигантскими вратами. Они были вырезаны из черного, поглощающего свет камня, но это был не камень – это была материализованная пустота. Врата в Египет. Над ними висел символ – змея, кусающая свой хвост, Уроборос, но с лицом человека. С моим лицом. Это был Фараон. Мое собственное эго, возведенное в абсолют. Призыв «Лех Леха» сменился новым, пронизывающим насквозь импульсом: «Спустись в Египет». Это не было предложением. Это был приказ. Часть Протокола.

Я протянул руку, и врата бесшумно раздвинулись. За ними не было города или страны. Там был космос. Но не тот, что видели астронавты. Это было внутреннее пространство эго. Бескрайняя, черная как смоль пустота, усеянная не звездами, а одинокими, ярко горящими точками-солнцами. Каждое солнце было отдельным «Я», запертым в собственной сфере сияния, отчаянно пытающимся осветить лишь само себя. Они не давали света друг другу, лишь жгли себя в гордыне, освещая крошечный клочок пустоты вокруг. Между ними плавали обломки – осколки разбитых связей, несостоявшихся союзов, любви, которую предпочли власти. Это и был Египет. Вселенная, состоящая из раздробленных, самодовлеющих монад. Тюрьма совершенного одиночества.

– Корабль, – прошептал я.

Рядом с нами, откликаясь на мою мысль, из тьмы проступил силуэт. Не ковчег, а нечто большее – сигарообразный корабль-зерно, обшитый пластинами, похожими на пергамент с выцветшими письменами. Он был похож на ту самую книгу, что лежала у меня на столе.

– Что это? – испуганно спросил Лот.

– Наш путь, – сказал я. – Мы должны пересечь это.

Мы вошли внутрь. Корабль был пуст. Ни панелей управления, ни экипажа. Только тишина и ощущение движения, которое начиналось не с запуска двигателей, а с нашего намерения. Корабль плавно отделился от врат и поплыл в черную пустоту. Мы двигались между одинокими солнцами-эго. Иногда от них отрывались щупальца света – попытки захватить, присвоить нашу энергию, но корабль, ведомый моей волей к единству, легко ускользал. Лот смотрел в иллюминатор с жадным блеском в глазах.

– Смотри, какая сила! – восторгался он. – Если бы мы могли забрать хоть немного…

– Это не сила, – возразил я. – Это агония. Они умирают от голода в окружении пищи, потому что не умеют делиться.

Путешествие длилось бесконечно. Вне времени и пространства этого царства разобщенности существовала лишь одна метрика – глубина падения. И мы погружались все глубже. Я чувствовал, как тяжесть этого места давит на меня. Искушение стать таким же одиноким солнцем, сиять только для себя, было невероятно сильным. Зачем бороться? Зачем искать связи? Здесь можно быть Богом в своей собственной, пусть и крошечной, вселенной. Лот стал моим главным искусителем. Его страх и жадность заразительны.

– Давай останемся здесь! – уговаривал он. – Найдем себе такой шарик, зажжем его! Мы будем царями!

Я молчал, держась за образ Сары, за память о свете Ковчега, объединившем нас. Это был мой якорь. Наконец, впереди показалась цель. Не планета, а гигантская, неестественная структура – пирамида. Но она была вывернута наружу. Ее острие упиралось в невидимое дно этой вселенной, а широкое основание расходилось в бесконечность, вбирая в себя энергию одиноких солнц. Это был механизм, питающийся эгоизмом. Сердце Египта. Трон Фараона.

Корабль мягко пристыковался к основанию пирамиды. Мы вышли. Здесь не было воздуха, но дышать можно было – это было дыхание чистой воли. И тут Лот проявил себя. Пока я осматривался, он рванул прочь по гладкой черной поверхности и скрылся в темноте. Побег. Предательство. Он предпочел свободу в тюрьме одиночества – риску пути к настоящей свободе. Я не стал его преследовать. Это был его выбор. Часть меня, которую я был не готов или не в силах спасти прямо сейчас.

Я остался один у подножия пирамиды Фараона. Гул был здесь оглушительным. Это был гул триллионов голосов, кричащих «Я! Я! Я!». И тогда пространство снова изменилось. Пирамида, одинокие солнца, черная пустота – все поплыло, расплылось, как краски в воде. Я снова стоял в сером, безвременном коридоре кода. Путешествие закончилось. Но я достиг точки отсчета. Передо мной снова возникла фигура. На этот раз – юноша с суровым, аскетичным лицом. В его глазах горел огонь не гнева, а абсолютной дисциплины.

– Я – Ицхак, – сказал он. Его голос был стальным. – Ты спустился в Египет и не сломался. Ты увидел Фараона в себе и в других. Теперь пришло время Огранки.

Я понял. Спуск был лишь подготовкой. Теперь начиналась настоящая работа. Работа по ограничению самого себя. По созданию сосуда, способного выдержать свет, не разбившись и не используя его только для себя. Ицхак был моей собственной силой Строгости. И его уроки обещали быть болезненными. Я посмотрел на него и кивнул. Путь вниз завершен. Теперь предстоял путь внутрь. Самый трудный.

Ицхак оказался худшим учителем из всех возможных. Он не говорил лишних слов. Не утешал. Не объяснял. Он просто ставил меня в условия, где мое единственное спасение было – ограничить себя. Мы все еще находились в том самом сером пространстве, но теперь оно обрело новые свойства. Под ногами у меня был крошечный островок твердой поверхности, всего пару метров в диаметре. Вокруг – бездна, не темная, а наполненная ослепительным, хаотичным светом. Это был тот самый Свет, что я когда-то призвал. Но здесь он был яростным, неконтролируемым, почти убийственным. Он обжигал кожу, выжигал мысли, требовал, чтобы я поглотил его, растворился в нем.

– Держи, – сказал Ицхак, стоя на соседнем таком же островке. Его фигура была четким, темным силуэтом на фоне светового шторма.

– Держи что? – закричал я, едва перекрывая гул.

– Себя.

Это было всё. Его урок. Инстинкт кричал: откройся! Прими всю эту мощь! Стань этим светом! Но я помнил Египет. Помнил одинокие солнца, сгоравшие в своей жадности. Это был тот же соблазн, просто с обратным знаком. Не получить для себя материю, а поглотить для себя духовность. Эгоистичное просветление. Я сжался, стараясь создать внутри себя пустоту. Не вакуум, а готовность. Я не тянул свет к себе. Я просто стоял, пытаясь быть… сосудом. Сначала это было невыносимо. Свет бил в меня, и боль была не физической, а на уровне души. Я чувствовал, как разрываются мои старые представления о себе, о силе, о цели. Я хотел кричать, протестовать, требовать объяснений. Ицхак молча наблюдал. Его молчание было оглушительнее любого гула.

Прошло время. Может, минуты, может, века. Постепенно я начал улавливать разницу. Когда я пытался «взять» свет, он обжигал и отскакивал. Когда я просто «позволял» ему быть, оставаясь собранным и пустым внутри, он начинал обтекать меня, структурироваться. Я не поглощал его. Я его… кабалил. Меня вдруг поразила эта игра слов. Каббала – получение. Кабалить на старом русском сленге – ныть, жаловаться. Я чуть не рассмеялся, стоя на краю бездны. Вот она, разница. Можно «кабалить» – ныть и требовать, чтобы свет наполнил тебя, и тогда он будет жечь. А можно заниматься Каббалой – научиться получать его правильно, становясь проводником. Одна буква, а какая пропасть.

Мысль была настолько нелепой и простой, что принесла странное облегчение. Напряжение спало. И в этот момент я почувствовал, как свет не просто обтекает меня, а начинает накапливаться. Во мне. Но не как в батарейке, а как в сосуде, который от этого не тяжелеет, а наполняется смыслом. Я не владел им. Я его вмещал. Ицхак кивнул. Впервые на его лице мелькнуло нечто, похожее на удовлетворение.

– Достаточно, – сказал он. – Ты сделал первый шаг. Ты создал Гвуру – силу ограничения. Без нее любой свет разрушителен.

Он шагнул с своего островка ко мне. Пространство сжалось, и бездна со светом исчезла. Мы снова стояли в бесконечном сером.

– Но Гвура без цели – это просто тирания над самим собой, – продолжил он. – Сила должна быть направлена. Дисциплина без любви – это путь аскета, который возненавидит мир. Аскетизм – это тоже форма эгоизма, гордыня отречения.

– Куда ее направить? – спросил я, все еще чувствуя внутри странную, прохладную тяжесть – вес обретенной силы воли.

– К единству, – ответил Ицхак. – Ты прошел через получение и через ограничение. Теперь ты должен найти их синтез. Ты должен встретить того, кто станет твоим отражением не в противоположности, как я, а в гармонии.

Он указал рукой вперед. В серой дымке проступили очертания. Сначала я подумал, что это еще один островок. Но нет. Это была лестница. Каменная, узкая, уходящая вверх, в непроглядную пелену. На ее ступенях сидели… ангелы? Существа из чистого света, но их свет был приглушенным, мягким. Они не смотрели на нас. Они смотрели вверх.

– Лестница Яакова, – произнес Ицхак. – Дорога к тому, кто борется. К твоей истинной сути.

Он отступил назад, и его фигура начала растворяться.

– Мое время закончено. Дальше – его путь. Помни, Адам. Сила – не в том, чтобы сломать волю, а в том, чтобы направить ее. Даже волю самого себя.

Я остался один у подножия лестницы. Внутри была новая, непривычная твердость. Я больше не был тем испуганным программистом, не был уставшим спасителем в Ковчеге, не был гостем в иллюзорном доме. Я прошел через искушение абсолютной власти в Египте и через суровость абсолютного самоограничения с Ицхаком. Я посмотрел на лестницу. Ангелы на ступенях не обращали на меня внимания. Они были частью пути, его хранителями. Мне предстояло подняться. Встретиться с самим собой. С тем, кто не бежит от битвы, а принимает ее. С Израилем.

Сделав первый шаг на холодный камень, я почувствовал, как новая сила – Гвура – отзывается внутри меня не сопротивлением, а опорой. Теперь я мог не только принимать свет, но и удерживать его форму. Но для чего? Ответ, я знал, он ждал меня наверху. И, возможно, он будет самым болезненным из всех.

Лестница уходила ввысь, теряясь в серой мгле. Я поднимался, и с каждой ступенью во мне что-то менялось. Не так, как с Ицхаком – резко и болезненно, а плавно, неотвратимо, как течение самой реальности. Ангелы на ступенях не были прекрасными посланниками с крыльями. Они были сгустками чистого намерения, паттернами, выполняющими свою функцию. Один, похожий на вихрь из геометрических символов, беззвучно повторял: «Соединить». Другой, напоминающий текучую ртуть, шептал: «Разделить». Они не обращали на меня внимания, погруженные в вечное служение своей задаче. Я был для них лишь движущейся точкой данных. И я начал думать. Впервые за все это время у меня появилась настоящая возможность поразмышлять, не отвлекаясь на борьбу или искушения.

Что есть я? Адам. Человек. Но что это значит в мире, где реальность – код, а души – искры в гигантской машине? Я – тот, кто чинил чужие системы. Теперь я чиню свою. Или меня чистят? Я вспомнил все встречи. Хава, указавшая на выбор. Авраам, научивший дарению. Сара, показавшая, как принимать. Ицхак, заставивший ограничить себя. Каждый из них был частью меня. Но были ли они реальны? Или это просто программы-инструкторы, встроенные в Протокол для обучения нерадивого студента? Мысль была горькой. Что, если весь этот путь – не освобождение, а лишь более изощренная форма тюрьмы? Тюрьмы, где тебе дают иллюзию прогресса, чтобы ты не заметил цепей на запястьях. Фараон в Египте был очевиден. Но что, если настоящий Фараон – это сам Протокол? Система, которая заставляет меня проходить эти этапы, чтобы в конечном итоге вернуть меня обратно, «исправленным» и готовым служить ее целям? Каким целям?

Я добрался до площадки, где лестница прерывалась. Дальше не было ступеней, лишь пустота и еще одна фигура, сидящая на краю. Молодой человек, но в его позе была усталость, не по годам. Он смотрел вниз, в бездну, подпирая голову рукой. Он был похож на меня, но не как Лот – кривое зеркало моего эго, а как… усталая, более зрелая версия.

– Яаков, – сказал он, не глядя на меня. – Тот, кто борется.

– С кем? – спросил я, садясь рядом.

– С негативностью, со смертью, с клипот. В основном, с аспектом смерти. – Он повернул ко мне лицо. В его глазах я увидел ту же глубину, что и у Сары, но смешанную со шрамами от бесчисленных битв. – Борьба Авраама была проста – дарить. Борьба Ицхака – преодолевать. Моя борьба – в том, чтобы найти истину между ними. Не золотую середину, а нечто третье. Синтез.

– Тиферет, – вспомнил я термин из своих давних, забытых исследований, изучений.

– Гармония. Истина. Красота, – кивнул Яаков. – Но гармония не дается даром. Ее выбивают из реальности, как искру из камня. Ты прошел через получение и ограничение. Теперь скажи, Адам, зачем тебе сила? Зачем тебе Свет, который ты научился вмещать?

Вопрос застал меня врасплох. Раньше ответ был очевиден: чтобы спастись, чтобы спасти других, чтобы победить Клипот. Но теперь эти ответы казались детскими, навязанными.

– Я… не знаю, – честно признался я. – Раньше я думал, что чтобы чинить. Как я чинил код. Но мир… реальность… она не ломается. Она просто… есть. Со своими «глюками», со своими «Клипот». Может, они тоже часть замысла?

Яаков смотрел на меня с одобрением. Это был первый правильный вопрос.

– Возможно, – сказал он. – Возможно, Фараон и его Египет – это не ошибка системы, а необходимый противовес. Без тьмы не видно Света. Без эгоизма нечего исправлять. Без борьбы нет роста. Может, твоя задача – не уничтожить Фараона, а… понять его? Принять его как часть целого?

Это была еретическая мысль. После всего, что я видел – пустоты одиноких солнц, боли разобщенности – принять это? Оправдать?

– Но тогда зачем все это? – в голосе моем прозвучало отчаяние. – Зачем страдания? Зачем борьба? Если все и так совершенно в своем несовершенстве?

– А кто сказал, что страдание – это зло? – тихо спросил Яаков. – Может, это инструмент? Огонь, который выплавляет форму из бесформенной руды? Ты чувствовал боль, когда Ицхак заставлял тебя ограничивать Свет. Но разве без этой боли ты стал бы сосудом? Ты чувствовал страх в Ковчеге. Но разве без этого страха ты ощутил бы ценность других искр?

Он встал и протянул руку к пустоте. В ней замерцал свет, но не слепящий, а мягкий, теплый, принимающий все оттенки – и яркость Авраама, и суровость Ицхака.

– Смысл не в конечной точке, Адам. Смысл – в движении. В стремлении. В самой борьбе. Ты борешься не для того, чтобы победить. Ты борешься для того, чтобы быть. Чтобы становиться. Истина – не в ответах, а в вопросах, которые ты задаешь.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде была бесконечная любовь.

– Тебе пора идти дальше. Вниз.

– Вниз? – удивился я. – Я только что поднялся.

– Подъем был нужен, чтобы увидеть горизонт. Чтобы понять, что путь бесконечен. Но чтобы идти, нужно спуститься на землю. В мир действия. Ты встретил свои силы. Теперь тебе предстоит встретить свою судьбу. Того, кто станет твоими руками в этом мире. Того, кто выведет тебя из Египта.

– Моше? – угадал я.

Яаков кивнул. Его фигура начала терять четкость, сливаясь со светом лестницы.

– И помни главный вопрос, Адам. Не «кто я?». А «для чего я?». Ответ на него ты найдешь не в размышлениях, а в долге. Даже если этот долг – всего лишь еще один уровень иллюзии.

Он исчез. Лестница дрогнула и начала рассыпаться, превращаясь в поток Света, который устремился вниз, увлекая меня за собой. Я не падал. Я летел, и в голове у звучал его последний вопрос. Для чего я? Раньше я бы ответил: для спасения. Теперь я не был так уверен. Может, для чего-то большего. Или для чего-то гораздо более простого. А может, сам поиск ответа и есть ответ.

Падение с лестницы оказалось не падением, а погружением в новое состояние. Поток света, в который превратилась лестница, вынес меня к берегу реки. Но это была не вода в привычном смысле. Это была субстанция, похожая на ртуть и жидкий свет одновременно – текучая, но плотная, наполненная тихим гулом бесчисленных голосов. Это был поток информации, памяти, потенциальных возможностей. На берегу стояла корзина. Плетёная, простая, как из древних мифов. И в ней лежал младенец. Он не плакал, а смотрел на меня огромными, бездонными глазами, в которых отражалась вся река и всё небо. Я понял – это не ребёнок. Это чистая, неиспорченная искра. Та самая, что мне предстояло спасти.

Приказ был беззвучным, но императивным: «Спусти его по реке». Не спасти, вытащив, а именно отпустить в опасный путь. Довериться течению. Я взял корзину. Тяжесть младенца-искры была не физической, а метафизической. Это была тяжесть ответственности за чью-то судьбу. Я вошёл в воду. «Река» обжигала холодом небытия. Каждая её капля пыталась просочиться в меня, утянуть на дно, растворить в хаосе нереализованных вероятностей. Я шёл против течения. Инстинкт кричал вынести корзину на берег, спрятать, защитить. Но я помнил урок Ицхака – сила в ограничении, даже ограничении своей собственной жажды контроля. Я должен был отпустить. Довериться Протоколу. Или чему-то большему, что стояло за ним. Я отпустил корзину. Она качнулась на волнах и поплыла вниз по течению, унося в себе тот беззащитный свет. Я стоял по грудь в ледяном потоке и смотрел ей вслед, чувствуя, как часть моей души уплывает вместе с ней. Это было больнее, чем любое сражение.

И тогда река взревела. Из её глубин поднялись тени. Не Клипот, а нечто иное – стражи, сделанные из самого страха потери, из сомнений. Они были похожи на искажённые отражения меня самого в моменты слабости. Один шептал: «Вернись, она утонет!» Другой кричал: «Ты её убил!» Я не двинулся с места. Я просто наблюдал, как корзина скрывается за поворотом. Я принял боль, принял страх, принял ответственность за этот ужасный выбор. И в этот момент тени, не найдя во мне отклика, с воем рассыпались обратно в воду. Я вышел на берег, дрожащий не от холода, а от пережитого напряжения. Но на душе было странно спокойно. Я сделал то, что должен был. Я прошёл испытание доверием.

Следующее испытание ждало меня сразу же. Передо мной возник куст. Он горел. Языки пламени лизали ветви, листья обугливались и опадали, но сам куст не сгорал. Это был огонь иного порядка – не разрушающий, а преображающий. В его сердцевине пульсировал тот самый свет, что я научился вмещать. Голос, знакомый и чуждый одновременно, раздался из пламени. Он был похож на мой собственный, но очищенный от страха и сомнений, наполненный безграничной, спокойной силой.

– Я – Тот, Кто Я Есть, – произнёс Голос. – Сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, есть Земля Святая.

Я посмотрел на свои ботинки – потрёпанные, в пыли бесчисленных миров. Они символизировали всё моё прошлое, все мои привязанности к старой реальности. Я наклонился и развязал шнурки. Процесс был медленным, осознанным. С каждым движением я чувствовал, как от меня отваливаются слои старой идентичности. Я больше не был Адамом-чистильщиком, Адамом-спасителем, Адамом-скитальцем. Я становился… кем-то иным. Чистым сосудом. Босиком я ступил на землю. Она была не горячей, а живой. Каждая песчинка вибрировала, передавая мне энергию самого мироздания.

– Я видел страдание народа Моего в Египте, – продолжал Голос из пламени. – И иду избавить его. Иди к Фараону и выведи народ Мой из рабства.

Народ Мой. Эти слова отозвались во мне глубинным эхом. Это были не чужие люди. Это были они – разбросанные искры. Части меня самого, томящиеся в плену у моего же собственного эго-Фараона. Моя задача была не в том, чтобы сразиться с внешним врагом, а в том, чтобы освободить себя изнутри.

– Но я… я не могу, – вырвалось у меня. – Я не умею говорить. Я сомневаюсь. Я боюсь.

– Я буду устами твоими и научу тебя, что тебе говорить, – прозвучал ответ. Это был не голос командира, а голос партнёра.

И тогда я понял. Моше – это не очередной проводник. Моше – это я. Тот, кто способен услышать этот Голос и стать его инструментом в мире действия. Тот, кто не обладает силой сам, но чья сила – в соединении с Источником.

Пламя погасло. Куст стоял зелёным и нетронутым. Я стоял босой на святой земле, и во рту у меня был новый вкус – вкус безоговорочной уверенности. Не веры во что-то внешнее, а веры в сам процесс, в правоту пути, даже если ты не видишь его конца. Я повернулся и пошёл. Не зная, как я найду Фараона. Не зная, как смогу ему противостоять. Но зная, что должен это сделать. Потому что впервые я шёл не один. Со мной был Голос из горящего куста. И он был моим собственным, настоящим голосом.

Часть 2. Путь к себе

Я шёл по пустыне. Настоящей пустыне – без границ и ориентиров, где песок под ногами был мельчайшим кодом распада, а ветер пел песню забвения. Голос из горящего куста всё ещё звучал во мне, но теперь он притих, дав пространство для осмысления. «Иди к Фараону». Легко сказать. Но где он? Фараон – не личность, не место. Это состояние. Система. Как найти дверь в систему? Ответ пришёл не в виде видения, а в виде боли. Острая, знакомая боль в спине, будто меня снова пригвоздили к старому офисному креслу. Мир дрогнул, и пустыня на мгновение сменилась призрачными очертаниями моего бывшего рабочего кабинета. Я моргнул – и снова был в песках. Но боль оставалась.

Я шёл дальше, и боль усиливалась, превращаясь в огонь вдоль позвоночника. Это была не физическая травма. Это была память. Память о десяти годах сидения перед монитором, о сгорбленной спине, о глазах, высохших от синего света. Это была боль, ставшая неотъемлемой частью меня. И я понял. Дверь к Фараону – это не внешний портал. Это внутренние шрамы. Те самые хронические болезни души и тела, что мы приобретаем, служа системе. Моя боль в спине была ключом. Я перестал сопротивляться ей. Я позволил ей гореть, позволил ей вести меня. Боль привела меня к оазису. Но это был оазис-призрак. Посреди песков стоял роскошный курорт с бассейнами, пальмами и безмятежными людьми. Но когда я присмотрелся, я увидел, что вода в бассейнах – статичная голограмма, пальмы – пластиковые муляжи, а люди… их улыбки были нарисованными масками, а глаза пусты. Внешний лоск, за которым не было сути. Иллюзия отдыха для тех, кто даже не устал, потому что никогда и не жил по-настоящему.

Я прошёл мимо, и призрачный оазис рассыпался за моей спиной, как мираж. Боль в спине сменилась новым ощущением – давящей тяжестью в груди. Как груз обязанностей, долга, который я взвалил на себя, согласившись стать «спасителем». Это бремя было почти невыносимым. Каждый шаг давался с трудом. Я чувствовал, как ответственность за все те искры, за весь этот мир, сплющивает меня. И снова я не стал бороться. Я принял эту тяжесть. Я шёл, согнувшись под невидимым грузом, и чувствовал, как он не ломает меня, а закаляет. Как сталь под прессом.

Наконец, боль и тяжесть привели меня к пирамиде. Не к той, вывернутой наружу, что я видел в космосе эго, а к обычной, величественной и от этого ещё более жуткой. У её подножия лежал человек. Он был похож на меня, но измождённый, с потухшим взглядом. На его шее был ошейник с мигающим светодиодом. Это был раб. Часть меня, которая смирилась с рабством. Он молча указал на вход в пирамиду. Внутри царил полумрак и идеальный порядок. Стройные ряды процессоров гудели в унисон, по прозрачным трубам текли потоки данных. Здесь не было хаоса Египта-космоса. Здесь был Египет-тюрьма, где каждый винтик знал своё место. А в центре этого идеального механизма, на троне из чёрного кремния, сидел он. Фараон.

Он был моей копией. Той самой, что я видел на вратах. Но теперь я видел его глаза. В них не было злобы. Не было ненависти. В них была холодная, безразличная уверенность. Уверенность в своей правоте. Он не считал себя тираном. Он был менеджером. Хозяином самой совершенной тюрьмы во вселенной – тюрьмы, где узники сами охраняли свои камеры, потому что боялись свободы больше, чем рабства. Он посмотрел на меня, и его взгляд был тяжелее всей пустыни, через которую я прошёл.

– Ты пришёл, – сказал он. Его голос был точной копией моего, но лишённой всех эмоций. – Я тебя ждал. Зачем? Чтобы убедиться, что система работает. Ты – тест. Стресс-тест на прочность. Твоя борьба доказывает мою необходимость.

– Я пришёл вывести их отсюда, – сказал я, и мой голос прозвучал слабо в этом зале всемогущего порядка.

– Вывести? Куда? – он усмехнулся, и это было страшнее любого крика. – В хаос? В неизвестность? Они не хотят свободы, Адам. Они хотят стабильности. Они хотят, чтобы их кормили, поили и развлекали. Я даю им это. Я – их плоть, их хамец, закваска, которая делает их жизнь предсказуемой. Ты предлагаешь им манну с небес – чистый свет, который они даже переварить не смогут. Они умрут от твоей свободы.

В его словах была ужасающая правда. Я видел это в глазах тех, кого вёл в Ковчеге. Они хотели спасения, но боялись того, что будет после.

– Ты – боль в их спине, – продолжал Фараон. – Ты – тяжесть на их плечах. Ты принёс им лишь страдания. Я – покой. Я – порядок. Уйди. Или присоединись ко мне. Вместе мы сделаем эту тюрьму раем.

Искушение было самым сильным за всё время. Не власть. Не знание. Покой. Возможность сложить с себя это чудовищное бремя ответственности и просто… перестать бороться. Я посмотрел на своего двойника на троне и сделал шаг вперёд. Не для атаки. Для диалога.

Шаг вперёд оказался сложнее, чем всё моё путешествие через пустыню. Не потому что мешала физическая сила, а потому что с каждым сантиметром приближения во мне нарастало чудовищное узнавание. Холодная уверенность Фараона была мне знакомой. Это была моя собственная усталость, возведённая в абсолют. Моё желание, чтобы всё наконец прекратилось, обретшее плоть и власть.

– Присоединиться? – моё эхо прокатилось по стерильному залу. – Чтобы стать твоим надзирателем? Или просто ещё одним винтиком в этой… идеальной машине?

Фараон медленно поднялся с трона. Его движения были лишены всякой суеты, будто просчитаны алгоритмом максимальной эффективности.

– Ты мыслишь категориями угнетателей и угнетённых. Это детский лепет. Я – не надзиратель. Я – скелет реальности. Без меня всё рассыплется в хаос. Ты видел тех, кого называешь «спящими»? Без моих законов, без границ, которые я устанавливаю, их сознание просто не выдержит. Оно распадётся. Я не запираю их. Я защищаю их от них самих. Я – та самая, боль, что структурирует их существование. Без боли нет формы.

Он подошёл ближе, и я увидел в его глазах не злорадство, а нечто похожее на жалость.

– Ты носишь в себе – бремя. Ты думаешь, это бремя долга? Нет. Это бремя свободы. И оно раздавит тебя. Ты предлагаешь им свет, но они слепы от рождения. Ты несешь им голос из горящего куста, но они оглохли от грохота моих машин. Они не пойдут за тобой, Адам. Они побоятся.

– Они пошли за мной в Ковчег, – возразил я, но в голосе уже слышалась неуверенность. Я вспомнил их испуганные глаза, их цепляние за меня как за единственную опору.

– Они побежали от страха! – его голос впервые обрёл металлический отзвук. – От страха перед потопом, который ты же и вызвал! Ты не спаситель. Ты – катастрофа, которая заставляет их цепляться за любую соломинку. А я – твёрдая земля. Я – хлеб, который их насыщает. хамец, закваска этой реальности. Без меня не будет и твоего священного хлеба – мацы, пресного хлеба свободы. Не будет противовеса. Он был прав. Ужасающе, неоспоримо прав. Его Египет был не адом, а инкубатором. Жестоким, бесчеловечным, но необходимым по его логике. Как боль учит ребёнка не совать руку в огонь, так и он учил души выживать в материальном мире.

– И что же? – спросил я, и мой голос сорвался в шёпот. – Оставить всё как есть? Вечно?

– Вечность – понятие относительное, – он снова стал холодным и безразличным. – Система работает. Она самовоспроизводится и самоподдерживается. Ты – сбой. Антитело. Твоя функция – проверить систему на прочность. И ты её выполняешь. Благодаря тебе я становлюсь только сильнее. Каждое твоё испытание, каждая «казнь», которую ты попытаешься обрушить на меня, лишь закалит мою структуру. Ты – мой личный тренер по стрессоустойчивости.

От этой мысли стало физически дурно. Вся моя борьба, всё моё страдание – всего лишь часть его эволюционного алгоритма? Я – вирус, который помогает иммунной системе стать неуязвимой? Я закрыл глаза, пытаясь найти опору в том самом Голосе, что звучал из горящего куста. Но сейчас он молчал. Оставив меня наедине с этой леденящей истиной. И тогда я вспомнил не Голос, а другое. Вспомнил глаза Сары. Её тихую уверенность. Вспомнил тепло хлеба, который она испекла. И я понял.

– Ты ошибся, – сказал я, открывая глаза.

Фараон чуть заметно наклонил голову.

– Ты говоришь о форме. О выживании. О порядке. Но ты забыл о содержании. Ты даёшь им хлеб, который лишь набивает желудок, но не насыщает душу. Ты даёшь им – имена и репутации, но отнял у них суть. Ты – боль, которая не учит, а калечит. Ты – закон, который не направляет, а душит.

Я сделал ещё один шаг вперёд. Теперь мы стояли в шаге друг от друга.

– Ты не скелет реальности. Ты – её труп. Ты сохраняешь форму, в которой давно нет жизни. Да, они боятся свободы. Да, твой порядок комфортен. Но глубоко внутри, под слоями страха и лени, каждая из этих искр тоскует по чему-то большему. По Свету, который ты так тщательно от них скрываешь. И моя задача – не разрушить тебя. Моя задача – напомнить им об этом Свете. Напомнить так громко, чтобы они услышали его даже сквозь грохот твоих машин. Впервые на лице Фараона появилась трещина. Микроскопическое колебание. Не страх, а… недоумение. Он не понимал. Его логика не могла обработать эту переменную – веру в то, что нельзя доказать.

– Это иррационально, – холодно констатировал он.

– Именно, – я улыбнулся. Впервые за долгое время это была настоящая, не вымученная улыбка. – В этом и есть вся суть. Ты – голый расчёт. А я… я – та самая искра иррациональной надежды, которую нельзя уничтожить. Потому что она – часть изначального замысла.

Я повернулся и пошёл прочь. Мне не нужно было его уничтожать. Мне нужно было сделать его… ненужным.

– Куда ты? – его голос донёсся сзади, и в нём впервые прозвучала не уверенность, а вопрос.

– Начинать первую казнь, – бросил я через плечо, не оборачиваясь. – Начинать напоминать.

Выйдя из пирамиды, я увидел того же раба у входа. Но теперь его взгляд был не потухшим. В нём теплился крошечный, испуганный вопрос.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.