Кент Харуф
Хорал

Посвящается Кэти.

В память о Луисе и Элеанор Харуф.

Хорал (Plainsong) – вокальное исполнение песни в унисон, принятое в христианстве с древности, а также любая простая мелодия или песня без музыкального сопровождения.

© 1999 by Kent Haruf

© Чистопольская К., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2025

© Макет, верстка. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2025

Гатри

Один человек, Том Гатри из Холта, стоял в своей кухне у окна, курил и смотрел во двор, над которым всходило солнце. Когда солнце достигло макушки ветряного насоса, он какое-то время наблюдал, как красные лучи отражались от стальных лопастей и стабилизатора над деревянной платформой. Потом он докурил и поднялся наверх, прошел мимо закрытой двери в затемненную гостевую комнату, где лежала в постели она – спала или нет, и прошел по коридору к мансарде над кухней, где спали два мальчика.

Мансарда c полом из сосновых досок давно использовалась под спальню; незанавешенные окна по трем сторонам создавали ощущение открытого пространства. Мальчики еще спали – вместе в одной кровати у северного окна, тесно прижавшись друг к дружке, хотя стояла еще ранняя, теплая осень. Они спали в одной постели вот уже месяц, старший мальчик выпростал руку над головой брата, будто пытался защитить его от чего-то и спасти их обоих. Им было девять и десять лет, одинаковые темно-каштановые волосы и гладкие лица, щеки еще чистые и свежие, как у девочек.

Снаружи вдруг поднялся ветер, налетел с запада, и стабилизатор повернулся, лопасти насоса закрутились в розовом вихре, но затем ветер стих и лопасти замедлились, а потом остановились.

– Ребята, пора вставать, – сказал Гатри.

Он смотрел на их лица, стоя в банном халате в изножье кровати. Высокий мужчина в очках с редеющей черной шевелюрой. Старший мальчик убрал руку, пока оба поуютнее закутывались в одеяло. Кто-то из них мягко вздохнул.

– Айк.

– Что?

– Вставай уже.

– Встаем.

– Ты тоже, Бобби.

Он выглянул в окно. Солнце поднялось выше, свет струился по лестнице ветряного насоса, окрашивая ступени в розовато-золотой.

Когда он вновь повернулся к кровати, то увидел по лицам мальчиков, что те проснулись. Он опять вышел в коридор, прошел мимо закрытой двери в ванную, побрился, сполоснул лицо, вернулся в спальню в передней части дома – высокие окна в ней смотрели на Рейлроуд-стрит, – вынул рубашку и брюки из шкафа, разложил их на постели, снял халат и оделся. Снова выйдя в коридор, он услышал, как они разговаривают в своей комнате голосами тонкими и звонкими, уже обсуждают что-то: сначала один, потом другой, по очереди, обычная ранняя болтовня маленьких мальчиков в отсутствие взрослых. Он спустился вниз.

Десять минут спустя, когда они вошли на кухню, он стоял у газовой плиты, помешивал яичницу на черной чугунной сковородке. Он обернулся к ним. Они уселись за деревянный стол у окна.

– Не слышали утренний поезд?

– Слышали, – ответил Айк.

– Тогда надо было встать.

– Ну, – сказал Бобби. – Мы устали.

– Потому что не ложились допоздна.

– Мы легли.

– Но не уснули. Я слышал, как вы там болтали и дурачились.

Они смотрели на отца одинаковыми синими глазами. Хотя между ними была разница в год, они вполне могли сойти за близнецов. Они надели синие джинсы и фланелевые рубашки, их темные волосы были взъерошены и одинаково падали на гладкие лбы. Мальчики ждали завтрак и, похоже, еще не совсем проснулись.

Гатри поставил на стол две толстые фаянсовые тарелки с яичницей, от которой шел пар, и намасленными тостами, и мальчики смазали тосты джемом и тут же принялись есть – жевали, как заводные, склонившись над тарелками. Он принес к столу два стакана с молоком.

Стоял и смотрел, как они едят.

– Сегодня мне нужно в школу пораньше, – сказал он. – Я уже ухожу.

– Ты не позавтракаешь с нами? – спросил Айк.

Тут же перестал жевать и поднял глаза.

– Сегодня не могу.

Гатри пересек кухню, поставил сковородку в раковину и сполоснул водой.

– Зачем тебе в школу так рано?

– Нужно поговорить с Ллойдом Краудером насчет ученика.

– Какого?

– С курса по истории Америки.

– Что он натворил? – спросил Бобби. – Списал у кого-то?

– Пока нет. Не сомневаюсь, что так и будет, судя по тому, куда все идет.

Айк поковырялся в яичнице и отложил что-то на край тарелки. Снова взглянул на отца:

– Но, папа, – сказал он.

– Что?

– Разве мама и сегодня не спустится?

– Не знаю, – ответил Гатри. – Откуда мне знать, что она будет делать. Но вы не волнуйтесь. Постарайтесь не огорчаться. Все будет хорошо. Вы тут ни при чем.

Он посмотрел на них внимательно. Оба перестали есть и глазели в окно на конюшню и загон, в котором стояли две лошади.

– Вам уже пора, – сказал он. – А то после газет опоздаете в школу.

Он еще раз поднялся наверх. В спальне достал из комода свитер, надел, вышел в коридор, остановился у закрытой двери. Стоял, прислушиваясь, но с той стороны не доносилось ни звука. Когда он вошел в комнату, в ней царил полумрак, и казалось, здесь нельзя находиться и говорить, будто в пустой церкви после отпевания женщины, которая умерла до срока, – такое впечатление создавалось из-за неподвижного воздуха и неестественной тишины. Оба окна были плотно зашторены. Он стоял и смотрел на нее. На Эллу. Она лежала в постели с закрытыми глазами. Гатри едва мог различить ее лицо в сумерках, бледное как мел, светлые волосы, спутанные и немытые, падали на щеки, закрывали тонкую шею. По ее виду он не мог разобрать, спала она или нет, но был уверен, что нет. Он был убежден, что она только и ждет, чтобы он сказал, зачем пришел, а потом убрался прочь.

– Хочешь что-нибудь? – спросил он.

Она не удосужилась открыть глаза. Он ждал. Оглядывал комнату. Она не поменяла воду в вазе с хризантемами на комоде, и от воды разило затхлостью. Он удивлялся, как она этого не чует. О чем она только думает.

– Тогда увидимся вечером, – сказал он.

Подождал. Все еще никакого движения.

– Ладно, – сказал он.

Вышел в коридор, закрыл дверь и спустился по лестнице.

Как только он ушел, она повернулась в постели и взглянула на дверь. Напряженными, широко распахнутыми глазами с расширенными зрачками. Мгновение спустя она опять повернулась в постели и принялась разглядывать два тонких лучика света, пробивавшихся из щели между занавесками. Мельчайшие пылинки плавали в едва освещенном воздухе, как крошечные морские существа, но вскоре она снова закрыла глаза. Закинула руку на лицо и лежала, не двигаясь, будто уснула.

Внизу, проходя по дому, Гатри слышал, как мальчики оживленно болтают на кухне звонкими, высокими голосами. На минутку он остановился послушать. Что-то про школу. Какой-то мальчик говорит так, а этот так, и еще один, третий мальчик, говорит, что все совсем иначе, ведь он-то знает, и все это на игровой площадке за школой. Он вышел на крыльцо, подошел по дорожке к пикапу. Выцветший красный «додж» с глубокой вмятиной на левом заднем крыле. Небо было ясным, день – светлым, только начинался, а воздух был свеж и прохладен, и Гатри ненадолго ощутил прилив надежды и оптимизма. Вынул из кармана сигарету, зажег ее, постоял немного, разглядывая серебристый тополь. Затем сел в пикап, завел его, выехал на Рейлроуд-стрит и проехал вперед пять или шесть кварталов к Мэйн. Пикап взметал позади шлейф дорожной пыли, и та сияла на солнце, как частицы золота.

Виктория Рубидо

Еще не проснувшись, она ощутила, как тошнота подкатывает к груди и горлу. Как спала, в белых трусиках и просторной футболке, она вскочила с кровати и метнулась в ванную, где скорчилась на кафельном полу, одной рукой убирая струящиеся волосы от лица и рта, а другой держась за край унитаза, пока ее рвало. Тело содрогалось в спазмах. Потом ниточка слюны свисала с губы, тянулась, длилась, оборвалась. Она ощутила слабость и пустоту. Горло горело, грудь болела. Смуглое лицо было теперь неестественно бледным, отдавало желтизной, а щеки впали. Темные глаза казались больше и еще темнее, а на лбу выступила тонкая пленка липкого пота. Она стояла на коленях, ждала, когда закончится приступ тошноты.

В дверях возникла женщина. Она тут же щелкнула выключателем, залив ванную резким желтым светом.

– Это еще что? Виктория, что с тобой?

– Ничего, мама.

– Что-то не так. Думаешь, мне тебя не слышно?

– Иди спать, мама.

– Не ври мне. Ты ведь пила.

– Нет.

– Не ври мне.

– Я не вру.

– Что тогда?

Девушка встала с пола. Они взглянули друг на друга. Худощавая женщина лет под пятьдесят, с изможденным лицом, осунувшимся, усталым, несмотря на сон, в синем атласном халате, который она стягивала на обвислой груди. Давно крашенные волосы были неестественного бордового цвета, белые корни виднелись на висках и у лба.

Девушка повернулась к раковине, смочила водой махровую салфетку и прижала ее к лицу. Вода капала на тонкую майку.

Женщина посмотрела на нее, вынула сигареты из кармана халата, достала зажигалку, зажгла сигарету и закурила в дверях. Почесала голую щиколотку пальцами другой ноги.

– Мама, обязательно здесь сейчас курить?

– Я ведь здесь. Это мой дом.

– Прошу, мама.

Ее снова замутило. Она почувствовала, как поднимается тошнота. Вновь склонилась над унитазом, и ее рвало, плечи и грудь содрогались от спазмов. Волосы она инстинктивно убирала с лица.

Женщина стояла над ней, курила, изучала ее. Наконец девушка закончила. Встала и вернулась к раковине.

– Знаешь, что я думаю, мисс? – сказала женщина.

Девушка опять прижала влажную салфетку к лицу.

– Думаю, ты позволила себя обрюхатить. Думаю, в тебе сидит ребенок, это из-за него тебя тошнит.

Девушка держала салфетку у лица и смотрела на мать в зеркало.

– Ведь так?

– Мама.

– Так ведь, да?

– Мама, не надо.

– Ах ты глупенькая шлюшка.

– Я не шлюха. Не называй меня так.

– А как мне тебя называть? Тому, что ты сделала, есть название. Я тебя предупреждала. А теперь взгляни на себя. Взгляни, что случилось. Я же говорила.

– Ты много чего мне говорила, мама.

– Лучше не умничай со мной.

Глаза девушки наполнились слезами.

– Помоги мне, мама. Мне нужна твоя помощь.

– Слишком поздно, – сказала женщина. – Ты себя в это втянула, сама и выпутывайся. Твой отец тоже хотел, чтобы я ему помогала. Каждое утро, когда приходил домой пьяный и жалкий. Но тебе я не буду помогать.

– Мама, прошу.

– И можешь убираться из этого дома. Как и он. Ты такая умная, все-то ты знаешь. Я не потерплю здесь такого.

– Ты ведь не всерьез.

– Посмотрим. Испытай меня, мисс.

В спальне она оделась в школу: короткая юбка и белая футболка, сверху джинсовая куртка – та же одежда, что и вчера, перекинула через плечо красную лаковую сумочку на длинном ремне. Ушла из дома, не поев.

Она шла в школу будто во сне, с узкой улочки свернула на Мэйн-стрит, пересекла железнодорожный переезд и выбралась на широкий, пустующий поутру тротуар, брела мимо витрин магазинов, оглядываясь на свое отражение: присматривалась к походке, осанке – и не замечала в себе пока никаких перемен. Ничто ее не выдавало. Она видела себя в юбке и куртке, с красной сумочкой, качавшейся на бедре.

Айк и Бобби

Они запрыгнули на велосипеды, выехали с домашней дорожки на гравийное покрытие Рейлроуд-стрит и направились на восток, к городу. Воздух все еще был прохладен, пах конским навозом, деревьями, сухой сорной травой, землей и чем-то еще, что они не могли назвать. Перед ними пара сорок раскачивалась, крича, на ветке виргинского тополя, потом одна из птиц упорхнула к деревьям возле дома миссис Фрэнк, а другая четырежды прострекотала, резко и коротко, и тоже улетела.

Они катили по гравийной дороге, миновали старый заброшенный газовый завод с высокими заколоченными окнами, свернули на тротуар Мэйн-стрит, подпрыгивая, пересекли железнодорожные пути и выехали на мощенную булыжником платформу у станции. Это было одноэтажное здание из красного кирпича с зеленой черепичной крышей. Внутри находился зал ожидания, душный и пыльный, три или четыре деревянные скамьи с высокой спинкой, похожие на церковные, выстроились в ряд лицом к поезду, а касса с единственным окном скрывалась за черной решеткой. У стены снаружи на брусчатке стоял старый зеленый молочный фургон на железных колесах. Фургон больше не использовался. Но Ральфу Блэку, начальнику станции, нравилось, как тот смотрится на платформе, так что он не стал его убирать. Забот у Блэка было немного. Пассажирские поезда останавливались в Холте лишь на пять минут, прибывали и уходили, этого времени хватало, чтобы два-три пассажира могли сесть или сойти, а сотрудник в багажном вагоне выбрасывал на платформу «Денверские новости». Газеты уже лежали там, стопка перевязана бечевкой. Нижние порвались при падении о грубые булыжники.

Мальчики прислонили велосипеды к молочному фургону, Айк складным ножом перерезал бечевку. Затем они сели на коленки, разделили стопку пополам и принялись скатывать газеты в трубочки и перетягивать резинками.

Они почти закончили, когда Ральф Блэк вышел из кассы и встал над мальчишками, отбрасывая на них длинную тень, заслоняя им свет, смотрел, как они трудятся. Костлявый старик с брюшком пожевывал сигару.

– Что-то вы, малыши, припозднились сегодня? – заметил он. – Газеты уже час тут лежат.

– Мы не малыши, – возразил Бобби.

Ральф рассмеялся.

– Может, и нет, – сказал он. – Но вы все равно опоздали.

Они ничего не ответили.

– Так ведь? – настаивал Ральф. – Я сказал, вы ведь все равно опоздали.

– А вам-то что? – спросил Айк.

– Что ты сказал?

– Я сказал…

Он не договорил и вместо этого продолжил скатывать газеты, сидя на коленках на булыжниках рядом с братом.

– Так-то, – поднажал Ральф Блэк. – Не стоит такое повторять. А не то кто-то может вас отшлепать. Хотите, чтобы я вас отшлепал? Я готов, видит бог.

Он уставился вниз, на их макушки. Они не желали ему отвечать и даже замечать его, так что он перевел взгляд на железную дорогу и сплюнул коричневый табак через их головы на рельсы.

– И прекратите прислонять свои велики к фургону. Я вас уже предупреждал, – произнес он. – В другой раз отцу вашему позвоню.

Мальчики закончили скатывать газеты, встали, чтобы убрать их в холщовые сумки на велосипедах. Ральф Блэк посмотрел на них с чувством удовлетворения, снова плюнул на путь и вернулся в кассу. Когда дверь закрылась, Бобби сказал:

– Он никогда нам такого не говорил.

– Он просто старый козел, – ответил Айк. – Он никогда нам такого не говорил. Поехали.

Они разделились и двинулись каждый по своему маршруту. Между ними лежал весь город. Бобби выбрал старую, более обжитую часть Холта, юг, где широкие ровные улицы были усажены вязами, акациями, каркасом[1] и вечнозелеными деревьями, где уютные двухэтажные дома окружали газоны, а к гаражам вели подъездные гравийные дорожки, в то время как Айк взял три квартала Мэйн-стрит по обе стороны улицы, магазины и темные квартиры над магазинами, а также северную часть города по ту сторону железной дороги, где было много пустырей, а дома были меньше, выкрашены в голубой, желтый или бледно-зеленый, на задних дворах часто водились куры в проволочных загонах, тут и там обнаруживались собаки на цепи, и заброшенные автомобили ржавели в зарослях костреца[2] и краснокоренника[3] под раскидистыми шелковицами.

Доставка «Денверских новостей» заняла около часа. Затем они встретились на углу Мэйн и Рейлроуд-стрит и погнали домой по колее гравийной дороги. Промчались мимо кустов сирени во дворике миссис Фрэнк, ароматные метелки уже давно отцвели и засохли, а листья в виде сердечек запылились от проезжавших автомобилей; миновали узкое пастбище, домик в ветвях серебристого тополя на углу, повернули к своей дорожке у дома и бросили велосипеды на лужайке.

Наверху в ванной они причесались мокрой расческой, уложив волосы волнами и слегка приподняв их ладошками над лбами. Вода стекала по щекам, затекала за уши. Мальчики вытерлись полотенцами и вышли в коридор, в сомнении встали у двери, а затем Айк повернул ручку, и они вошли в затемненную комнату.

Она лежала в гостевой постели на спине, рука все еще была запрокинута на лицо – поза выражала великое страдание. Худощавая женщина, будто захваченная невыносимыми раздумьями, бездвижная, казалось, даже не дышала. Они остановились в дверном проеме. Свет тонкими лучами пробивался по краям занавесок, и через всю комнату до детей доносился запах мертвых цветов из вазы на высоком комоде.

– Да? – спросила она.

Не пошевелилась, не двинулась. Произнесла это почти шепотом.

– Мама?

– Да.

– С тобой все хорошо?

– Можете подойти поближе, – сказала она.

Они подошли к постели. Она убрала руку с лица и взглянула на них – на одного мальчика, потом на другого. В тусклом свете их мокрые волосы казались очень темными, а синие глаза – почти черными. Они стояли у кровати и смотрели на нее.

– Тебе не лучше? – спросил Айк.

– Ты не хочешь встать? – спросил Бобби.

Ее глаза казались стеклянными, будто ее лихорадило.

– Вы уже готовы к школе? – спросила она.

– Да.

– Который час?

Они посмотрели на часы на комоде.

– Четверть восьмого, – сказал Айк.

– Вам пора. Не стоит опаздывать. – Она едва улыбнулась и протянула к ним руку. – Поцелуете меня перед уходом?

Они наклонились и поцеловали ее в щеку, один за другим, быстрыми застенчивыми поцелуями маленьких мальчиков. Ее щека была прохладной и пахла мамой. Женщина взяла их руки и прижала на мгновенье к своим прохладным щекам, разглядывая их лица и темные влажные волосы. Мальчики едва могли вынести этот взгляд. Они стояли в неловком ожидании, склонившись над постелью. Наконец она отпустила их руки, и они выпрямились.

– Вам уже пора, – проговорила она.

– Пока, мама, – сказал Айк.

– Надеюсь, ты поправишься, – сказал Бобби.

Они вышли из комнаты и закрыли дверь. Снова очутившись на улице под ярким солнцем, пересекли лужайку перед домом, затем Рейлроуд-стрит и пошли по тропинке через заросшую сорняками канаву, железнодорожные пути и старый парк к школе. Придя на игровую площадку, они разделились и присоединились каждый к своей группке друзей, принялись болтать с другими мальчиками из своих классов, пока не прозвенел первый звонок и их не позвали на урок.

Гатри

Джуди, секретарша, разговаривала по телефону, стоя у стола перед кабинетом директора и делая пометки на розовом листочке. Короткий подол ее платья туго облегал бедра, она была в чулках и туфлях на шпильках. Гатри наблюдал за ней, остановившись возле ее стола. Вскоре она взглянула на него и закатила глаза, молчаливо комментируя то, что приходилось слушать.

– Понимаю, – сказала она в трубку. – Нет. Это я тоже ему сообщу. Я понимаю, о чем вы.

Она резко поставила трубку на подзарядку.

– Кто это был? – спросил Гатри.

– Мать.

Джуди сделала еще одну пометку в листочке.

– Что она хотела?

– Звонила насчет вчерашней школьной постановки.

– А что там было?

– Ты ее не видел?

– Нет.

– Стоит взглянуть. Хорошая.

– И что с ней не так? – спросил Гатри.

– О, там есть сцена, где Линди Рэйбёрн выходит в черной комбинации и поет соло. Звонившая дама полагает, что семнадцатилетняя девушка не должна делать такого на публике. Не в государственной старшей школе.

– Может, мне стоит взглянуть, – сказал Гатри.

– О, она была вся прикрыта. Не увидел бы ничего интересного.

– И что мать хотела от тебя?

– Не от меня. Она хотела поговорить с мистером Краудером. Но он занят.

– Где он? Я пришел пораньше, чтобы встретиться с ним.

– О, он тут. Но в том конце коридора.

Она кивнула в сторону туалетов.

– Я подожду в его кабинете, – сказал Гатри.

– Верное решение, – ответила Джуди.

Он вошел в кабинет и сел лицом к директорскому столу. Фотографии жены и троих детей Ллойда Краудера стояли на столе в медных рамках, а на задней стене висел портрет самого директора: сидя под дугласовыми пихтами, он держал в руках рогатую голову чернохвостого оленя. Соседняя стена была заставлена серыми картотечными шкафами. Поверх них висел календарь от школьного округа. Гатри разглядывал фотографию с оленем. Глаза животного были полуприкрыты, будто оно дремало.

Десять минут спустя Ллойд Краудер вошел в кабинет и тяжело плюхнулся на вращающееся кресло за столом. Это был крупный румяный мужчина с прядями светлых волос, аккуратно уложенными на розовой лысине. Он положил руки перед собой и взглянул через стол.

– Итак, Том, – начал он. – В чем дело?

– Ты говорил, что хочешь меня видеть.

– Верно. Говорил.

Он заглянул в список имен на бумажке, лежащей на столе. Лысина на свету сверкала, как водная гладь.

– Как мальчики? – спросил он.

– Нормально.

– А Элла?

– Тоже.

Директор поднял листочек.

– Вот он. Рассел Бекман. Судя по тому, что я вижу, ты завалишь его в первой четверти.

– Верно.

– Почему?

Гатри посмотрел на директора.

– Потому, – сказал он. – Он не работает, как требуется.

– Я не об этом. Я спросил, почему ты его валишь.

Гатри взглянул на него.

– Ведь, черт… – выругался Ллойд Краудер. – Все знают, что мистер Бекман – никуда не годный ученик. И если в него не ударит молния, таким и останется. Но ему нужен курс по истории Америки для выпуска. Это требование штата.

– Да.

– К тому же он взрослее. Он ходит на занятия с младшими. Он должен был закончить курс в прошлом году. Интересно, почему он так не сделал?

– Понятия не имею.

– Да, что ж, – сказал директор.

Они посмотрели друг на друга.

– Может, ему стоит сдать тест на соответствие среднему образованию?[4] – сказал Гатри.

– Ну же, Том. У нас тут проблема. А такие идеи меня только утомляют. – Директор перенес вес вперед, облокотившись на стол. – Послушай. Не думаю, что я прошу слишком многого. Просто будь с ним помягче. Подумай, что это значит. Мы ведь не хотим оставить его еще на год. Это ведь никому не на пользу. Ты хочешь, чтобы он вернулся на следующий год?

– Я ему и в этом году не рад.

– Никто не рад ему в этом году. Никто из учителей. Но он тут. Понимаешь, к чему я?

О, черт, снижай ему оценки, если хочешь. Припугни его. Но не нужно его валить.

Гатри взглянул на фотографии в рамках на столе.

– Это Райт тебе подсказал?

– Райт? – спросил директор. – С чего бы? Ради баскетбола?

Гатри кивнул.

– Черт, не такой уж он хороший игрок. Есть и другие, кто может забросить мяч в корзину. Тренер Райт никогда не обсуждал его со мной. Я говорю с тобой, потому что тебе придется учитывать последствия для всей школы. Подумай об этом.

Гатри встал.

– И, Том.

Гатри замер.

– Мне не требуются подсказки. Я пока еще думаю сам. Постарайся запомнить это.

– Тогда лучше скажи ему, чтобы он работал как полагается, – сказал Гатри.

Он вышел из кабинета. Его класс был в дальнем конце здания, и Гатри пошел по широкому коридору; вдоль стен выстроились шкафчики для учеников с приклеенными к металлическим дверцам листочками разноцветной бумаги, на которых были подписаны имена и слоганы, а над шкафчиками висели длинные бумажные плакаты с бравурными лозунгами спортивных команд. Ранним утром кафельные полы еще блестели.

Гатри вошел в класс и уселся за свой стол, вынул учебник в синей обложке, прочел конспект, который подготовил на сегодня. Затем достал оттиск экзаменационного листка из ящика стола, вышел с ним в коридор.

Когда он зашел в учительскую, Мэгги Джонс пользовалась копировальным аппаратом. Она обернулась и взглянула на Гатри. Он сел за стол в центре комнаты и закурил. Она стояла у машины и наблюдала за ним.

– Я думала, ты бросил, – произнесла она.

– Бросил.

– А почему снова начал? Нормально же справлялся.

Он пожал плечами.

– Все меняется.

– Что случилось? – спросила она. – Ты плохо выглядишь. Ужасно выглядишь.

– Благодарю. Ты закончила?

– Я серьезно, – сказала она. – Выглядишь так, будто даже не спал.

Он подвинул пепельницу поближе, стряхнул в нее пепел и взглянул на Мэгги. Она вновь занялась копированием. Он следил, как она работает: рука и локоть ловко поворачивались, пока она крутила ручку, бедра качались в такт, юбка слегка приподнималась и колыхалась. Высокая здоровая темноволосая женщина в черной юбке и белой блузке с массивными серебряными украшениями. Но вскоре она прекратила крутить мимеограф, вставила другой оттиск.

– А что ты так рано? – спросила она.

– Краудер хотел со мной побеседовать.

– О чем?

– О Расселе Бекмане.

– Маленький мерзавец. Что он теперь натворил?

– Ничего. Но ему стоит постараться, если он хочет закончить курс по истории Америки.

– Удачи, – сказала она. Снова принялась крутить ручку и смотреть на выходящие копии. – Это все, что тебя беспокоит?

– Меня ничего не беспокоит.

– Да как же. Я же вижу, что ты нервничаешь.

Она взглянула ему в лицо, он ответил взглядом, лишенным всякого выражения, продолжая курить.

– Дома плохо? – спросила она.

Он не ответил, но пожал плечами и сделал еще затяжку.

Тут дверь открылась, и вошел мускулистый мужичок в белой рубашке с короткими рукавами. Ирвин Кёртис преподавал предпринимательство.

– Доброго утречка всем, – объявил он.

Подошел к Мэгги Джонс и обнял ее за талию. Его макушка была у нее на уровне глаз. Он встал на цыпочки и прошептал ей что-то на ухо. Затем сжал ее крепче, притянув к себе. Она убрала его руку.

– Не будь пошляком, – сказала она. – Да еще в такую рань.

– Я просто пошутил.

– А я просто предупредила.

– О, брось, – отмахнулся он.

Уселся за стол напротив Гатри и зажег сигарету серебряной зажигалкой, захлопнул ее и принялся гонять ее по столу.

– Есть хорошие новости? – спросил он.

– Никаких нет, – ответил Гатри.

– Да что с вами со всеми? – возмутился Ирвин Кёртис. – Боже. Середина недели. Я прихожу в хорошем настроении, а вы его портите. Теперь оно ниже плинтуса, а еще и восьми утра нет.

– Можешь застрелиться, – сказал Гатри.

– Хо, – откликнулся Кёртис. Рассмеялся. – Уже лучше. Это забавно.

Они сидели и курили. Мэгги Джонс остановила машину, собрала свои бумаги.

– Твоя очередь, – бросила она Гатри и ушла.

– Пока-пока, – сказал Ирвин Кёртис.

Гатри встал, положил оттиск в барабан, закрыл его и крутанул ручку пару раз, чтобы посмотреть, какими выйдут копии.

– Клянусь, – воскликнул Кёртис, – однажды я подстерегу ее в темном уголке.

– Тебе стоит оставить ее в покое, – отозвался Гатри.

– Нет. Я серьезно, только подумай.

Гатри закрутил ручку, влажные экзаменационные листы упали в лоток. В воздухе остро запахло спиртом.

– Я говорил тебе, что Гэри Роулсон про нее рассказывал?

– Говорил, – ответил Гатри.

– Ты в это веришь?

– Нет. И Роулсон тоже не верит, когда трезвеет. При свете дня.

Виктория Рубидо

В полдень она покинула шумную толкотню школы и направилась к шоссе, прошла вдоль него квартал в сторону заправки. В сумочке у нее лежали три доллара и мелочь, и ей хотелось думать, что удастся купить еды и еще останется сдача. По крайней мере, надо попытаться.

У магазина стояли двое старшеклассников, опершись о бензоколонку, они заправляли старый голубой «Форд-Мустанг». Смотрели, как она в короткой юбке пересекает асфальтированную площадку. Разок она взглянула на них.

– Привет! – окликнул ее один из мальчишек. – Вики! Как поживаешь?

Она отвернулась, и он сказал что-то, что она не расслышала, но от чего другой мальчишка рассмеялся. Она пошла дальше.

В магазине стайка старшеклассников выстроилась у прилавка, все болтали и ждали, чтобы расплатиться за сэндвичи с мясом из холодильника, пакеты с чипсами и пластиковые стаканчики с газировкой. Она прошлась вдоль рядов, разглядывая банки и яркие упаковки на полках. Теперь ей ничего не нравилось. Она взяла банку с венскими сосисками, прочитала этикетку и вернула на полку, думая о том, какие эти сосиски скользкие, как с них стекает и капает бульон, когда их вынимаешь из банки. Девушка перешла к ящику с попкорном. Он хотя бы соленый. Она наполнила попкорном пакет, а затем выбрала банку газировки из холодильника. Принесла это к прилавку и поставила рядом с кассой.

Покупки пробивала Элис, сурового вида костлявая женщина с черной родинкой на щеке.

– Доллар двенадцать, – объявила она.

Голос звучал резко. Она смотрела, как девушка тянется за сумочкой и открывает ее.

– Что-то ты сегодня какая-то бледная. Все хорошо, милочка?

– Просто устала, – ответила девушка и положила деньги на прилавок.

– Вы дети. Вам нужно спать по ночам. – Она собрала деньги и рассортировала их по отсекам кассы. – В собственных постелях, я имею в виду.

– Я так и делаю, – отозвалась девушка.

– Как же, – сказала Элис. – Мне ли не знать!

Девушка направилась к выходу, прошла двойные стеклянные двери и остановилась у стеллажа с журналами, зачитавшись статьей о том, как три девушки ее возраста попали в беду в Калифорнии, пока клевала по зернышку попкорн и потягивала газировку. За время большой перемены заходили еще ребята, покупали напитки, выходили, переговариваясь, а пара второкурсников затеяла возню между рядов с моторным маслом и свининой с фасолью, пока Элис не крикнула:

– Мальчишки, вы вот-вот тут все посбиваете!

Старшеклассник вошел заплатить за бензин. Высокий блондин с темными очками, поднятыми надо лбом. Виктория знала его с курса биологии в первый год учебы. На обратном пути он остановился, наклонился к ней, придерживая дверь бедром.

– Рубидо, – сказал он.

Она взглянула на него.

– Хочешь, подвезу?

– Нет.

– Только до школы.

– Нет, спасибо.

– Почему нет?

– Не хочу.

– Ну и к черту. У тебя был шанс.

Он вышел, дверь за ним медленно закрылась. Виктория смотрела поверх стеллажа с журналами в окно, как он сел в красную машину, завел ее и вырулил на шоссе, мотор взрыкивал при переключении передач. До окончания перемены Виктория вернулась в школу.

После уроков в тот день она покинула здание с остальными учениками, сойдя с крыльца в шумной сутолоке предвкушающих свободу. Она вновь осталась одна, побрела обратно тем же путем, что и утром. Повернув на север по Мэйн-стрит мимо домов-коробок, прошла под высокими опорами старой водонапорной башни, миновала несколько редких лавчонок и вышла к трем кварталам в центре города, где магазины стояли плотно, с украшенными фасадами, – первым на пути был банк с тонированными окнами, над почтой висел флаг.

Подойдя к кафе «Холт» на углу Второй улицы и Мэйн, Виктория вошла в длинный просторный зал. Двое стариков в бейсболках сидели за столиком, общались, потягивали черный кофе из толстых кружек, молодая женщина в платье с набивным рисунком пила чай за столиком с диваном у стены. Девушка прошла на кухню, сняла джинсовку, повесила ее вместе с сумочкой на крючок в кладовке, надела длинный фартук поверх майки и короткой юбки. Повар, толстый коротышка с глазами-щелочками на красном лице, наблюдал за ней, стоя у гриля. Его фартук был весь в пятнах спереди и по бокам, где он хватался за него, чтобы вытереть руки.

– Очень скоро мне понадобятся те кастрюли, – сообщил он ей. – Мой их поскорей.

Она тут же принялась расчищать две огромные серые мойки, вынимая сложенные стопками грязные кастрюли и сковородки и расставляя их рядом на сливной полке.

– И еще корзина для фритюра. Я ее тоже к тебе закинул. Ее нужно помыть.

– Будет через минуту, – сказала она.

Виктория включила воду, зачерпнула мыльный порошок из коробки с отрезанным верхом. Взбилась густая пена, от нее пошел пар.

– Что-то Джанин не видно, – заметила девушка.

– О, она где-то здесь. Наверно, на телефоне. В кабинете.

Девушка встала в резиновых перчатках над раковиной и принялась за работу. Начала оттирать кастрюли, оставшиеся с ланча. Она приходила сюда каждый будний день после школы, мыла кастрюли, в которых готовил утренний повар, блюда, тарелки, чашки и приборы с ланча. Морщинистый старик, мывший посуду с завтрака, уходил в девять. В раковинах и возле них ее всегда ждали горы посуды. Она работала весь день до семи, когда подавали ужин, и, только все перемыв, брала тарелку с едой из кафе, садилась у края стойки, болтала с Джанин или с кем-то из официанток, а после шла домой.

И вот Джанин в коричневом сарафане и белой блузке вошла на кухню, внимательно огляделась, подошла к девушке и обняла ее за талию.

– Сладкая моя. Как моя девочка сегодня?

– Нормально.

Невысокая плотная женщина отстранилась, чтобы взглянуть на нее.

– Ну а голосок у тебя грустный. Что не так?

– Ничего.

Она придвинулась.

– Те дни?

– Нет.

– Ты ведь не больна?

Девушка покачала головой.

– Все равно не переутруждайся. Садись и отдыхай, когда нужно. Родни может подождать. – Она взглянула на повара. – Он тебя дергает? Черт возьми, Родни. Ты дергаешь нашу девочку?

– О чем ты вообще? – возмутился повар.

– Нет, – сказала девушка. – Дело не в нем. Ни в чем.

– Ему стоит поостеречься. Поберегись! – окликнула его Джанин.

Она снова повернулась к девушке.

– Я могу его уволить. – Она ущипнула девушку за бедро. – И он это знает, – закончила она.

– О? – откликнулся он. – И где ж ты найдешь нового повара в этом вшивом городишке?

– Там же, где и последнего, – ответила Джанин и рассмеялась, довольная.

Снова ущипнула девушку.

– Ты только взгляни на него, – сказала она. – Помнит, что я ему тогда сказала!

Айк и Бобби

Когда они подошли к подъездной дорожке своего дома, пикапа там не было. Они его и не ждали, но порой отец приезжал домой рано. Они поднялись на крыльцо, вошли в дом. В столовой остановились перед столом и запрокинули лица к потолку, прислушиваясь.

– Она еще в постели, – сказал Бобби.

– Может, спускалась и снова легла, – предположил Айк.

– А может, и нет.

– Она тебя услышит, – сказал Айк.

– Она меня не услышит. Она ничего не услышит отсюда. Она спит.

– Ты этого не знаешь. Может, не спит.

– Тогда почему она не спускается? – спросил Бобби.

– Может, она уже спускалась. Может, она вернулась наверх. Ей же нужно иногда есть.

Вместе они смотрели на потолок, будто могли разглядеть сквозь него темную гостевую комнату с задернутыми днем и ночью шторами, не впускавшими свет и весь остальной мир, будто могли увидеть ее, как и прежде, неподвижно лежавшую в постели, одинокую и погруженную в печальные мысли.

– Ей нужно поесть с нами, – сказал Бобби. – Если она голодна, она может поесть с нами, если спустится.

Они вошли в кухню, налили молока в стаканы, достали покупное глазированное печенье из шкафа и принялись есть, молча стоя бок о бок у стола, жевали тихо, сосредоточенно, а закончив с печеньем, допили молоко, поставили стаканы в раковину и снова вышли во двор.

Прошли по дорожке к загону, открыли деревянные ворота и вошли внутрь. Возле конюшни две лошади, Элко и Эстер, рыжий конь и темно-гнедая кобыла, дремали стоя, греясь под теплым солнцем. Услыхав, что мальчики вошли в загон, они вскинули головы и настороженно взглянули на ребят.

– Сюда, – окликнул их Айк. – В конюшню.

Лошади бочком попятились от них. Мальчики разбежались, чтобы их направить.

– Ну же, – сказал Айк. – Нет, так не пойдет.

Он побежал вперед.

Лошади перешли на быструю рысь, тряся головами, промчались мимо мальчиков, вдоль забора и прочь от конюшни, пересекли загон и встали у задних ворот, развернувшись и поглядывая на ребят с большим интересом. Мальчики остановились у конюшни.

– Я схожу за ними, – сказал Айк.

– Хочешь, чтобы я теперь за ними сходил?

– Нет. Я схожу.

Бобби ждал возле распахнутых дверей в конюшню. Айк развернул к нему лошадей, и те снова припустили рысью, высоко задрав головы, они следили за мальчиком, стоявшим перед ними в пыльном загоне, широко расставив ноги. Затем он принялся размахивать руками и кричать.

– Эй! Эй!

Он казался очень маленьким на открытой площадке загона. Но в последний миг обе лошади резко повернули и перемахнули через высокий порог в конюшню, одна за другой, и тут же разошлись по стойлам. Мальчики прошли за ними.

Внутри было темно и прохладно, пахло сеном и навозом. Лошади топтались в стойлах, пыхтели в пустые угловые кормушки. Мальчики насыпали туда овса, почистили и оседлали лошадей, пока те ели. Затем надели на них уздечки, взобрались в седла и поехали вдоль железной дороги на запад от города.

Виктория Рубидо

Вечером, когда девушка вышла из кафе, еще не было холодно. Но было свежо, и в душе рождалось осеннее предчувствие одиночества. Что-то невыразимое витало в воздухе.

Она направилась прочь от центра города, пересекла железнодорожный переезд и двинулась к дому в сгущавшихся сумерках. Большие фонари уже зажглись на перекрестках, их голубой свет проливался лужицами на мощеные тротуары, на крыльцах домов над закрытыми дверями тоже загорелись лампы. Девушка свернула на узкую улочку, прошла мимо низких домишек и приблизилась к своему. Он казался неестественно темным и тихим.

Она дернула дверь, но та была заперта.

– Мама? – позвала она. Постучала разок. – Мама?

Она встала на цыпочки и заглянула внутрь в узкое окошко в двери. В задней части дома горел тусклый свет. Единственная лампочка без плафона в закутке между двумя спальнями.

– Мама. Впусти же меня. Ты меня слышишь?

Она схватилась за ручку двери, тянула ее на себя, поворачивала, стучала в окно, отчего маленькое толстое стекло в нем дребезжало, но дверь не открывалась. Потом и тусклый свет в закутке погас.

– Мама. Не надо. Прошу.

Она прижалась к двери.

– Что ты делаешь? Прости меня, мама. Пожалуйста. Ты меня не слышишь?

Она подергала дверь. Приникла к ней головой. Дерево было холодным, твердым, и девушка ощутила усталость, разом накатившую на нее. К ней подкрадывалась паника.

– Мама. Не делай этого.

Она оглянулась. Дома и голые деревья. Прислонившись спиной к холодным доскам фасада, она сползла вниз, на пол крыльца. Казалось, она растворялась, уплывала прочь, блуждала в горестном оцепенении, не в силах поверить в происходившее. Всхлипнула. Окинула взглядом безмолвные деревья и темную улицу, дома напротив, где люди осмысленно двигались в ярко освещенных окнах, снова посмотрела на кроны деревьев, качнувшиеся от легкого ветра. Она сидела, пялясь в пустоту, не двигаясь.

Позже она вышла из этого состояния.

– Ладно, мама, – сказала она. – Тебе не стоит беспокоиться. Я ушла.

По улице медленно проехал автомобиль. Люди в машине глазели на нее, мужчина и женщина повернули в ее сторону головы.

Она сошла с крыльца, потуже запахнула легкую джинсовку на девичьей груди, на тонкой талии и побрела прочь от дома назад в город.

Теперь уже было совсем темно и зябко. Улицы почти пустовали. С заднего двора какого-то дома с громким лаем к ней выбежал пес, и она протянула к нему руку. Пес попятился и снова загавкал, его челюсть открывалась и закрывалась, как у заводного.

– Вот, – сказала она.

Он с опаской приблизился и обнюхал ее ладонь, но, едва она шевельнулась, снова принялся лаять. В доме позади него зажегся свет. В дверях появился мужчина и закричал:

– Черт возьми, а ну иди сюда!

И пес развернулся и потрусил к дому, остановился, погавкал еще и забежал внутрь.

Она шла дальше. Снова пересекла железнодорожные пути. Впереди на Второй улице светофор сменил цвет с красного на зеленый, потом на желтый, несмотря на поздний час, мерцал над черной, почти пустой мостовой. Она миновала темные магазины, заглянула в окна кафе: там было тихо, столики стояли ровными рядами, а знак «Пепси» на задней стене освещал аккуратные стопки чистых стаканов, выставленных на прилавке. Она направилась вверх по Мэйн-стрит к шоссе, пересекла его, прошла мимо безлюдной заправки с ярко освещенными бензоколонками – лишь оператор сидел за прилавком и читал журнал; свернула за угол и вышла к каркасному дому в трех кварталах от школы, где, как она знала, живет Мэгги Джонс.

Она постучала в дверь и застыла в ожидании. В голове не было ни одной мысли. Спустя какое-то время на крыльце над ее головой включилась желтая лампа.

Мэгги Джонс открыла дверь в банном халате, ее черные волосы уже растрепались от сна. Лицо выглядело проще, чем днем, – не таким эффектным без макияжа и слегка припухшим. Пояс не был завязан, и, пока она отпирала дверь, халат распахнулся, и из-под него показалась нежно-желтая ночнушка.

– Виктория? Это ты?

– Миссис Джонс. Можно с вами поговорить? – спросила девушка.

– Ну, милая, да. Что стряслось?

Девушка вошла в дом. Когда они проходили через гостиную, Мэгги взяла с дивана плед и накинула его на плечи гостье. Затем они час сидели за столом в кухне в тишине ночи, разговаривали и пили горячий чай, пока все соседи спали, мерно дышали и видели сны в своих постелях.

Девушка сидела за столом, грея руки о кружку. Постепенно она начала рассказывать о своем парне. О том, как они проводили ночи на заднем сиденье его машины, припаркованной в пяти милях к северу от города, на проселочной дороге, обрывавшейся у заброшенной фермы с ветхим сараем и поломанным ветряным насосом, где редкие низкие деревца чернели на фоне темного неба, а ветер дул в открытые окна автомобиля, принося с собой запах полыни и летнего разнотравья. Как они любили тогда. Она кратко рассказала об этом. О том, как он пах в ее объятьях кремом после бритья, о касаниях его рук и поспешности, с которой они это делали, о тихих недолгих разговорах после. А потом они всегда ехали домой.

– Да, – сказала Мэгги. – Но кто он?

– Парень.

– Разумеется, милая. Но как его зовут?

– Я не хочу говорить, – сказала девушка. – Он не захочет ребенка. Он не признает его. Он не из таких.

– Что ты имеешь в виду?

– В нем нет отеческой любви.

– Но он должен взять на себя хотя бы часть ответственности, – возразила Мэгги.

– Он из другого города, – сказала девушка. – Не думаю, что вы его знаете, миссис Джонс. Он старше. Он не из школы.

– Как ты с ним познакомилась?

Девушка окинула взглядом безупречную кухню. Тарелки сохли на сушилке у раковины, белые эмалированные банки стояли ровным рядком под сверкающе чистыми навесными шкафчиками. Она укутала плечи в плед.

– Мы встретились летом на танцах, – проговорила она. – Я сидела у двери, он подошел и позвал меня танцевать. Он был красивым. Когда он позвал меня, я ответила: «Я тебя даже не знаю». А он возразил: «А что тут знать?» – «Ну, кто ты?» – спросила я. «А это важно? – спросил он. – Это не важно. Я просто прошу тебя выйти в зал и потанцевать со мной». Порой он так выражался. И я сказала ему: «Ладно. Посмотрим, умеешь ли ты танцевать, кто бы ты ни был, раз уж не хочешь представиться». Я встала, и он взял меня за руку и повел на танцпол. Он был еще выше, чем мне показалось сначала. Тогда все и началось. Вот так.

– Потому что он хорошо танцевал, – сказала Мэгги.

– Да. Но вы не понимаете, – продолжила девушка. – Он был милым. Он был добр ко мне. Он говорил мне приятное.

– Правда?

– Да. Он говорил приятное.

– Например?

– Например, однажды он сказал, что у меня красивые глаза. Он сказал, мои глаза – как черные бриллианты, сверкающие на фоне звездного неба.

– Так и есть, милая.

– Но никто и никогда мне такого не говорил.

– Нет, – согласилась Мэгги. – Они никогда не говорят.

Она выглянула в дверной проем, ведущий в другую комнату. Подняла свою кружку с чаем, отпила из нее и поставила на стол.

– Продолжай, – попросила она. – Хочешь рассказать до конца?

– Потом я начала встречаться с ним в парке, – сказала девушка. – Оттуда он меня забирал. Возле зерновых элеваторов. Я садилась к нему в машину, и мы ехали в кафе «У Шаттук» на шоссе, съедали по гамбургеру или что-то в этом духе, а потом катались часок по окрестностям с открытыми окнами, болтали, он говорил забавные вещи, радио было настроено на Денвер, ночной воздух наполнял машину. А после, спустя какое-то время, мы всегда приезжали к той заброшенной ферме и останавливались. Он говорил, что она только наша.

– Но он никогда не приезжал забрать тебя к твоему дому?

– Нет.

– Ты не хотела этого?

Девушка покачала головой.

– Не при маме же. Я попросила его так не делать.

– Понимаю, – откликнулась Мэгги. – Продолжай.

– Больше и рассказывать нечего, – закончила девушка. – Когда начались занятия в школе, в конце августа, мы еще пару раз катались вместе. Но что-то изменилось. Не знаю что. Он ничего не говорил. Он не предупредил меня. Просто перестал меня забирать. Однажды он просто больше ко мне не приехал.

– Ты не знаешь почему?

– Нет.

– Ты знаешь, где он сейчас?

– Не уверена, – сказала девушка. – Он что-то говорил про Денвер. Он знал кого-то в Денвере.

Мэгги Джонс пристально изучала ее. Девушка выглядела уставшей и грустной; закутавшаяся в плед, она была похожа на жертву крушения поезда или наводнения, на печальный обломок катастрофы, которая обрушилась на нее, сбила с ног и понеслась дальше. Мэгги встала, взяла их кружки, выплеснула остатки чая в раковину. Остановилась у стола, глядя на девушку.

– Но, милая, – воскликнула она горячо, – ради Бога! Неужели ты ничего не знала?

– О чем?

– Вы вообще как-то предохранялись?

– Да, – ответила девушка. – Он предохранялся. Но пару раз защита рвалась. По крайней мере, он так говорил. Он мне так сказал. После, когда я возвращалась домой, я пользовалась горячей соленой водой. Но не помогло.

– В смысле, горячей соленой водой?

– Я впрыскивала ее внутрь.

– Но ведь это больно?

– Да.

– Ясно. И теперь ты хочешь его оставить.

Девушка взглянула на нее быстро, испуганно.

– Ведь ты не обязана, – сказала Мэгги. – Я схожу с тобой к доктору, помогу тебе поговорить с ним. Если ты этого хочешь.

Девушка отвернулась от стола в сторону окна. Стекло отражало все предметы в кухне. А вдалеке виднелись темные дома соседей.

– Я хочу его оставить, – все еще глядя в окно, произнесла она мягким и ровным голосом.

– Ты уверена?

– Да, – сказала она.

Повернулась к Мэгги. Ее глаза казались очень большими и темными, она не моргала.

– Но если ты передумаешь…

– Знаю.

– Ладно, – проговорила Мэгги. – Думаю, нам лучше уложить тебя спать.

Девушка поднялась из-за стола.

– Спасибо вам, миссис Джонс, – поблагодарила она. – Спасибо, что вы так добры ко мне. Я не знала, что мне еще делать.

Мэгги Джонс обняла ее.

– О милая, – вздохнула она. – Я так тебе сочувствую. Тебе будет так нелегко. Ты еще этого не знаешь.

Так они и стояли на кухне в обнимку.

А потом Мэгги сказала:

– Здесь еще живет мой отец. Не знаю, как он это воспримет. Он старенький. Но я буду рада, если ты останешься здесь. А дальше посмотрим.

Они вышли из кухни. Мэгги нашла девушке длинную фланелевую ночнушку и постелила ей в гостиной на диване. Девушка легла.

– Доброй ночи, миссис Джонс.

– Доброй ночи, милая.

Девушка закуталась в одеяла. Мэгги вернулась в свою спальню, а потом девушка уснула.

Ночью она проснулась оттого, что кто-то кашлял в соседней комнате. Она вгляделась в незнакомую темноту. Странная комната, странные вещи. Где-то тикают часы. Села. Но больше никаких звуков не было. Она снова легла. Уже почти уснув, услышала, как он встал с постели и прошел в ванную. Она слышала звук льющейся мочи. Смыв. После он вышел и встал в дверном проеме, уставившись на нее. Старик с седой шевелюрой в мешковатой полосатой пижаме. Он прокашлялся. Почесал худой зад, смяв пижамные штаны. Стоял и смотрел на нее. Затем он прошлепал по коридору в свою постель. После этого она постепенно снова погрузилась в сон.

Айк и Бобби

По субботам они собирали плату. Вставали рано, развозили газеты, возвращались домой, заглядывали на конюшню, кормили лошадей, потом – мяукавших, ластившихся к ногам кошек и пса, а после шли в дом, умывались над кухонной раковиной, завтракали с отцом и снова ехали в город. Они собирали оплату вместе. Так было лучше. С собой у них был журнал с отрывными талонами по месяцам и неделям и тряпичный мешочек на кулиске для денег.

Они начинали с Мэйн-стрит: собирали в лавках, пока туда не валил народ за субботними покупками, пока горожане и фермеры из округа не приехали в центр за необходимым на предстоящую неделю, да и просто погулять.

Мальчики начинали со склада пиломатериалов «У Нэкси» рядом с железной дорогой, брали деньги у самого Дона Нэкси, тот был добр к ним, а его лысина сверкала, как мраморный шар, под светом ламп с жестяными абажурами, висевшими над прилавком. Затем они заходили в соседнюю лавку, в парикмахерскую Шмидта, оставив велосипеды у кирпичной стены под красно-белым полосатым столбом[5].

Когда они вошли в парикмахерскую, Харви Шмидт стриг мужчину, тонкая полосатая ткань была обернута вокруг шеи клиента. Черные пряди запутались в сборках накидки, словно нити вышивки. У стены сидел еще один мужчина и мальчик, они листали журналы и ждали. Оба подняли головы, когда ребята вошли. Те закрыли дверь и остановились у входа.

– Чего вам надо? – спросил Харви Шмидт.

Он говорил что-то в этом духе каждую субботу.

– Мы собираем деньги за газету, – ответил Айк.

– Собираете за газету, – повторил парикмахер. – Не думаю, что я вам вообще заплачу. В ней ничего нет, только плохие новости. Что скажете?

Они не ответили. Мальчик, сидевший у стены, наблюдал за ними, притворяясь, будто читает журнал. Он был старше их, но тоже из начальной школы.

– Заплати им, Харви, – сказал мужчина в кресле. – Можешь отвлечься на минутку.

– Я размышляю, – проговорил Харви, – платить ли им вовсе.

Он расчесал прядь над ухом у клиента, оттянул ее и ровно срезал ножницами, а затем пригладил расческой. Взглянул на мальчиков.

– Кто вас теперь стрижет?

– Что?

– Я спросил, кто вас стрижет?

– Мама.

– Я думал, ваша мать съехала. Слыхал, она переехала в тот домик на Чикаго-стрит.

Они не ответили. Они не удивились, что он знал. Но и не хотели обсуждать это с ним в парикмахерской на Мэйн-стрит субботним утром.

– Разве это не так? – спросил он.

Они взглянули на него, потом быстро – на мальчика у стены. Тот все еще наблюдал. Они промолчали и уставились в пол, на срезанные пряди под кожаным креслом.

– Оставь их в покое, Харви.

– Я их не дергал. Я задал им вопрос.

– Оставь их в покое.

– Нет, – снова обратился Харви к мальчикам. – Подумайте об этом. Я покупаю ваши газеты, а вы за это получаете от меня стрижку. Вот так. – Он ткнул в их сторону ножницами. – Я покупаю у вас, а вы – у меня. Это и есть торговля.

– С вас два доллара и пятьдесят центов, – сказал Айк.

Парикмахер пристально взглянул на него, а потом вернулся к стрижке. Они стояли у дверей и смотрели на него. Когда он закончил стричь, то сделал мужчине воротник из бумажной салфетки, густо намылил ему шею, взял бритву и побрил затылок, соскабливая ровно от линии роста волос, с каждым движением стирая пену и волосы тыльной стороной ладони, закончил с этим, снял салфетку, вытер лезвие и отбросил грязную бумажку в сторону, вытер руку, а потом протер шею и голову мужчины полотенцем. Он взбрызнул себе на ладонь ароматное розовое масло, растер его на ладонях и вмассировал клиенту в кожу головы, затем тонкой расческой сделал боковой пробор, пальцами поднял волосы волной надо лбом. Мужчина нахмурился, глядя на себя в зеркало, вытянул из-под накидки руку и сгладил нарочитую волну.

– Я пытаюсь сделать вас привлекательным, – сказал Харви.

– Куда уж больше, – откликнулся мужчина. – Мне хватит.

Он встал с кресла, парикмахер расстегнул накидку и резко вытряхнул ее на плиточный пол, так что она хлопнула. Мужчина заплатил и оставил чаевые на мраморном прилавке под зеркалом.

– Заплати мальчикам, Харви, – сказал он. – Они ждут.

– Видимо, придется. Если не заплачу, они весь день так простоят.

Из кассы он достал три однодолларовые купюры и протянул им.

– Ну? – сказал он.

Айк подошел, взял деньги, отсчитал сдачу, отдал Харви Шмидту купон из журнала.

– Полагаю, все верно, – сказал парикмахер.

– Да.

– Тогда что надо сказать?

– Что?

– Что говорят, когда мужчина платит по счету?

– Спасибо, – сказал Айк.

Они вышли. С тротуара мальчики заглянули в парикмахерскую сквозь широкую витрину. Под золотой надписью в окне мужчина со свежей стрижкой надевал пиджак, а мальчик, который сидел в очереди, теперь забирался в кресло.

– Сукин сын, – проговорил Бобби. – Говнюк.

Но это не помогло. Айк промолчал.

Они запрыгнули на велосипеды и проехали полквартала до «Дакуоллз», вошли через женскую часть магазина, где были вывешены женские трусы и лифчики, на этот раз даже не прокомментировав товар, прошли мимо расчесок, заколок-невидимок, зеркал, пластиковой посуды, мимо подушек, штор, шлангов для душа – и постучали в дверь управляющего. Он впустил их и заплатил быстро, безразлично, без возражений, и они вышли на улицу и поехали по Второй, взяли плату в универмаге Шульте, затем остановились возле кондитерской Брэдбери, перед большой витриной со свадебными тортами.

Айк сказал:

– Хочешь сначала сюда или наверх?

– Наверх, – ответил Бобби. – Хочу закончить с ней.

Они оставили велосипеды и открыли заднюю дверь в здание, вошли в узкое темное фойе. Там на картонной доске с оборотной стороны двери висели черные почтовые ящики, на полу стояла пара мужских туфель. Мальчики поднялись по ступенькам и наверху прошли по длинному темному коридору, который вел к пожарной лестнице над переулком. За какой-то дверью лаяла собака. Они остановились у последней двери, на коврике еще лежала утренняя газета «Денверские новости». Айк поднял ее и постучал, и они встали, склонив головы, глядя в пол, прислушиваясь. Постучал снова. Теперь они услышали, что она подходит к двери.

– Кто это?

Ее голос звучал так, будто она не говорила ни с кем несколько дней. Она кашляла.

– Мы хотим взять плату за газету.

– Кто?

– Разносчики газет.

Она открыла дверь и посмотрела на них.

– Заходите, мальчики.

– Два с половиной доллара, миссис Стирнз.

– Заходите.

Она прошаркала в квартиру, и они вошли следом. В комнате было слишком жарко. Жара была удушающей, а комната завалена всевозможными вещами. Картонными коробками. Бумагами. Грудами одежды. Стопками пожелтевших газет. Цветочными горшками. Стоял вентилятор на «ноге». И еще один, квадратный. Вешалка для головных уборов. Лежала коллекция каталогов «Сирз». Гладильная доска разложена у стены, на ней свалены пакеты из продуктового. Посреди комнаты в деревянном шкафу на полке стоял телевизор, а его венчал еще один, переносной. Напротив шкафа располагалось кресло, с потертых подлокотников свисали полотенца для рук, а в стороне, у окна, примостился выцветший диван.

– Ничего не трогайте, – сказала она. – Сядьте там.

Оба сели на диван и смотрели, как она ковыляет по комнате с двумя железными палками. На полу был проход между коробками и стопками бумаг, она прошла к креслу, с болью опустилась в него и поставила серебристые палки между коленями.

На старухе было тонкое домашнее платье в цветочек и с длинным фартуком. Еще у нее был горб и слуховой аппарат, желтые волосы собраны сзади в пучок, а голые руки конопатые и в пигментных пятнах, кожа выше локтей свисала складками. На тыльной стороне ладони виднелся неровный фиолетовый синяк, похожий на родимое пятно. Усевшись, она взяла уже зажженную сигарету, затянулась и выдохнула серый дым к потолку. Смотрела на мальчиков сквозь очки. Ее губы были ярко-красными.

– Ну, – сказала она. – Я жду.

Они взглянули на нее.

– Говорите же, – сказала она.

– Два доллара пятьдесят центов, миссис Стирнз, – сказал Айк. – За газету.

– Это не разговор. Это всего лишь дело. Что с вами такое? Как там погода?

Они повернулись и посмотрели сквозь тонкую занавеску, закрывавшую окно, – та сильно пахла пылью. Из окна открывался вид на переулок.

– Солнечно, – сказал Бобби.

– Ветра сегодня нет, – добавил Айк.

– Зато листопад.

– Это не погода, – возразил Айк.

Бобби повернулся и взглянул на брата.

– Все равно как-то относится к погоде.

– Не относится.

– Не спорьте, – оборвала их миссис Стирнз.

Она вытянула морщинистую руку вдоль широкого подлокотника и стряхнула пепел с сигареты.

– Что вы проходите в школе? Вы ведь ходите в школу?

– Да.

– Ну.

Они промолчали.

– Ты, – сказала она. – Старший. Как тебя зовут?

– Айк.

– В каком ты классе?

– В пятом.

– Как зовут твою учительницу?

– Мисс Кин.

– Толстая и высокая? С массивной челюстью?

– Наверно, – сказал Айк.

– Хорошо она учит?

– Она разрешает нам делать самостоятельную работу в своем темпе. Учит нас у доски, учит писать. Еще она копирует наши сочинения и показывает в других классах.

– Так она хорошая учительница? – уточнила миссис Стирнз.

– Но как-то она сказала заткнуться одной девочке.

– Правда? Почему?

– Та не хотела сидеть кое с кем за одной партой.

– С кем она не хотела сидеть?

– С Ричардом Петерсоном. Ей не нравилось, как он пахнет.

– Ну да, – признала миссис Стирнз. – У его родителей молочная ферма. Так ведь?

– Он пахнет коровником.

– Вы бы тоже так пахли, если бы жили на ферме и работали там, – сказала миссис Стирнз.

– У нас лошади есть, – сообщил Айк.

Айва Стирнз разглядывала его какое-то время. Казалось, она обдумывает его замечание. Затем затянулась, вынула сигарету изо рта. Повернулась к Бобби.

– Ну а ты? – спросила она. – Как зовут твою учительницу?

– Мисс Карпентер, – ответил Бобби.

– Как?

– Мисс Карпентер.

– Я ее не знаю.

– У нее длинные волосы и…

– И что? – спросила миссис Стирнз.

– Она всегда носит свитеры.

– Неужели?

– Почти всегда, – подтвердил он.

– И что ты знаешь про свитеры?

– Ничего особенного, – сказал Бобби. – Наверно, они мне нравятся.

– Ха, – воскликнула она. – Ты слишком мал, чтобы думать про женщин в свитерах.

Похоже, она засмеялась. Это был странный звук, неловкий и неуверенный, будто она не знала, как это делается. Затем она вдруг закашлялась. Это она умела. Голова откинулась и лицо потемнело, пока впалая грудь тряслась под фартуком и домашним платьем. Мальчики следили за ней краем глаз, завороженные и напуганные. Она поднесла руку ко рту, закрыла глаза и прокашлялась. Тонкие дорожки слез побежали из глаз по щекам. Наконец она успокоилась, а затем сняла очки, достала мятый «Клинекс» из кармана фартука, промокнула глаза и высморкалась. Надела очки снова и взглянула на братьев, наблюдавших за ней с дивана.

– Никогда не курите, мальчики, – проговорила она.

Ее голос превратился в хриплый шепот.

– Но вы же курите, – возразил Бобби.

– Что?

– Вы курите.

– А почему, по-твоему, я это говорю? Хотите закончить, как я? Старухой, предоставленной самой себе, в квартире, которая ей даже не принадлежит? Жить на верхнем этаже над грязным переулком?

– Нет.

– Тогда не курите, – повторила она.

Мальчики посмотрели на нее, потом окинули взглядом комнату.

– Но разве у вас нет родственников, миссис Стирнз? – спросил Айк. – Кого-то, с кем можно было бы жить?

– Нет, – ответила она. – Уже нет.

– Что с ними случилось?

– Говори громче. Я тебя не слышу.

– Что случилось с вашей семьей? – спросил Айк.

– Они все разъехались, – сказала она. – Или умерли.

Они уставились на нее, ожидая, что еще она скажет. Они не могли придумать, что ей следует делать, как ей исправить свою жизнь. Но она больше не говорила об этом. Вместо этого она, похоже, смотрела мимо них в сторону зашторенного окна, выходившего на переулок. За стеклами очков ее глаза были бледно-голубыми, как тончайшая бумага, и белки тоже казались голубоватыми, с тонкими красными прожилками. В комнате стало очень тихо. Яркая помада размазалась по ее подбородку, когда она прикрывала рот, пытаясь сдержать кашель. Они смотрели на нее и ждали. Но она не говорила.

Наконец Бобби сказал:

– Наша мама ушла из дома.

Взгляд старухи постепенно вернулся к ним.

– Что ты сказал?

– Она съехала несколько недель назад, – сказал Бобби. Он говорил мягко. – Она с нами больше не живет.

– Правда?

– Правда.

– Где же она живет?

– Заткнись, Бобби, – сказал Айк. – Это никого не касается.

– Ничего, – откликнулась миссис Стирнз. – Я никому не скажу. Кому мне вообще говорить?

Она долго изучала Бобби, затем его брата. Они сидели на диване и ждали, когда она снова заговорит.

– Мне очень жаль, – наконец произнесла она. – Мне очень жаль слышать такое о вашей маме. А я тут о себе разглагольствую. Вам, должно быть, одиноко.

Они не знали, что сказать на это.

– Что ж, – довершила она. – Приходите навестить меня, если захотите. Придете?

Они посмотрели на нее с сомнением, все еще сидя на диване, в комнате было тихо и воздух пах пылью и сигаретным дымом.

– Придете? – повторила она.

Наконец они кивнули.

– Очень хорошо, – сказала она. – Передайте мне сумочку, чтобы я могла вам заплатить. Она в другой комнате на столе. Или лучше достаньте из нее деньги и принесите мне. Принесете, ладно? Не буду вас больше мучить. Потом можете идти, если хотите.

Виктория Рубидо

Она была уверена в этом. В глубине души.

Но Мэгги Джонс сказала:

– Так бывает. По разным причинам, которые невозможно предсказать, или ожидать, или узнать о них. Это может быть что-то еще. Ты не всегда знаешь, что происходит. Нужно удостовериться.

Но все же она была уверена, ведь раньше пропусков не было. До последних месяцев она была предсказуема как часы и в последнее время чувствовала себя иначе, не только из-за утренней тошноты, когда она жила дома и ощущала, еще до конца не проснувшись, как та поднимается в ней, или когда мать входила и делала только хуже, закуривая, стоя над ней в ванной, наблюдая, – но и в другие моменты, когда у нее возникало какое-то сокровенное чувство, о котором она не знала, как рассказать или как объяснить его. И было еще такое, что она ощущала усталость и готова была вот-вот расплакаться, разрыдаться безо всякой причины. Ее грудь стала слишком чувствительной, девушка замечала порой, когда ложилась спать и смотрела на соски, что те распухли и потемнели.

Но Мэгги Джонс сказала:

– Все равно нужно удостовериться.

Так что она, Мэгги Джонс, как-то вечером купила в магазине домашний тест. Они сидели на кухне. Мэгги Джонс сказала:

– Хотя бы попробуй. Будем знать наверняка.

– Думаете, стоит?

– Да, думаю, стоит.

– Как это сделать? – спросила она.

– Тут говорится, нужно держать впитывающий край под струей мочи. Держи его, пока писаешь. Затем подожди пять минут, и если обе линии в окошке покраснеют, ты беременна. Бери.

– Как, сейчас? – спросила девушка.

– Почему нет?

– Но, миссис Джонс, я не знаю. Это кажется странным. Решать все так, окончательно, когда вы рядом и знаете, что я делаю.

– Милая, – проговорила Мэгги Джонс. – Ты должна очнуться. Тебе пора очнуться.

И девушка взяла плоскую коробочку с тестом и картинкой на упаковке, на которой была изображена молодая золотоволосая женщина с выражением религиозного экстаза на лице на фоне залитого солнцем сада, кажется, с цветущими розами, хотя толком и не разглядишь; она взяла коробочку в ванную, закрыла дверь, распаковала тест и сделала, как было сказано: держала его под собой, раздвинув колени, немного мочи попало на пальцы, но сейчас это ее не заботило, а после она положила тестер на стол и ждала, размышляя: «А что, если я и впрямь беременна? Но, может, и нет: что я почувствую после всех этих недель, когда я считала себя беременной, это ведь может быть даже хуже – потерять то, на что я уже начала надеяться и слегка планировать, думать наперед? Но вдруг да?» Потом она поняла, что пора, прошло больше пяти минут, и она заглянула в окошко, и обе линии были розовыми, так что да. Она встала, взглянула на себя в зеркало. «Я же знала, что так и есть, – сказала она себе, – я это чувствовала, так почему что-то должно измениться, это уже видно по моему лицу, хотя нет, не видно, даже по глазам не скажешь».

Она открыла дверь и принесла тест на кухню, показала его Мэгги Джонс, которая тоже заглянула в окошко.

– Ну, милая, да, – сказала она. – Теперь мы знаем. Все хорошо?

– Думаю, да, – ответила девушка.

– Хорошо. Я запишу тебя к врачу.

– Неужели уже нужно?

– Лучше сделать это сразу. Нельзя быть беспечной. Тебе стоило уже сходить к нему. Ты наблюдаешься у кого-то?

– Нет.

– Когда ты в последний раз ходила к врачу? По любой причине.

– Не знаю, – сказала девушка. – Шесть или семь лет назад. Я тогда болела.

– Кто это был?

– Пожилой врач. Не помню его имя.

– Наверное, доктор Мартин.

– Но, миссис Джонс, – сказала девушка. – Разве нет женщины-врача, к которой я могла бы сходить?

– Не здесь. Не в Холте.

– Может, мне стоит поехать в другой город?

– Милая, – сказала Мэгги Джонс. – Виктория. Послушай меня. Ты сейчас здесь. Здесь и нигде больше.

Айк и Бобби

Полночь. Он вернулся из ванной на мансарду, где его брат мирно посапывал в односпальной кровати у северной стены. Несмотря на окна в трех стенах, в комнате было темно. Луна не светила. Он посмотрел на запад и замер, вглядываясь. В пустом полуразвалившемся доме на западе от них мелькал свет. Он мерцал из-за стены соседнего дома, в котором жил старик. Свет расплывался, будто горел в дымке или в тумане, но он точно был. Ровный, слабый, колеблющийся. И Айк видел, что в комнате того дома кто-то есть.

Он толкнул Бобби.

– Что? – Бобби перевернулся. – Прекрати.

– Посмотри.

– Перестань пихаться.

– В старом доме, – сказал Айк.

– Что там?

Бобби в пижаме уселся в кровати на коленки и выглянул в окно. В тупике Рейлроуд-стрит в маленьком квадрате окна старого дома мерцал и танцевал свет.

– Что там?

– Там кто-то есть.

Потом кто-то, кем бы он ни был, снова прошел мимо окна, его тень мелькнула в тусклом свете.

Айк отвернулся и принялся натягивать на себя одежду.

– Что ты делаешь?

– Пойду туда.

Он надел штаны поверх пижамных и нагнулся, чтобы натянуть носки.

– Подождешь? – спросил Бобби.

Он вылез из постели и тоже быстро одевался.

Они пронесли ботинки по коридору, остановились на верхней площадке, с которой была видна отцовская комната, темневшая в передней части дома, сквозь открытую дверь слышали его – рокот, потом свист и паузу, и снова рокот. Они спустились вниз один за другим, тихо вышли на крыльцо и уселись на ступеньках, чтобы обуться. Снаружи было свежо, почти холодно. Ясное ночное небо полнилось звездами, они светили ярко и чисто. Последние листья на верхушках тополей трепетали на мягком ветру.

Мальчики двинулись от дома по подъездной дорожке на Рейлроуд-стрит, под лиловый уличный фонарь, который тихо поскрипывал на столбе, и, держась обочины грунтовой дороги, вынырнули из пятна света и углубились в темноту. Соседний дом, в котором жил старик, был тихим и блеклым, как серые дома из снов. Они шли по обочине. А потом увидели ее. Припаркованная у дороги в сотнях футов от них, в зарослях амброзии темнела машина.

Они тут же остановились. Айк жестом приказал пригнуться, и они нырнули в канаву у железной дороги, тихо шли в сухих сорняках. Оказавшись возле машины, снова остановились. Они изучали ее – слабый отсвет звезд на округлом капоте и багажнике, на серебристых колпаках на колесах. Ни звука, даже ветер стих. Вышли из канавы к машине, понимая, что теперь они на виду на открытом пространстве дороги, но когда выпрямились в полный рост и заглянули в окна машины, то обнаружили, что в ней никого нет – только пустые банки из-под пива на полу да пиджак на заднем сиденье. Они двинулись дальше. Миновали акации в переднем дворе и остановились, затем подкрались поближе к густым зарослям костреца и сухих подсолнухов, обошли их и подобрались к стене дома. Шли вдоль холодных досок, пока не достигли окна, где огонек освещал боковой двор, мерцал все слабее, световым эхом отражаясь от земли и сухих трав.

Они услышали, как внутри кто-то разговаривает. В окне не было стекла – его разбили много лет назад, когда кидали в него камни. Но проем все еще закрывала старая пожелтевшая занавеска, кружевная, вязанная крючком, и, подняв головы, сквозь это кружево мальчики увидели блондинку, лежавшую на полу на старом матрасе. Две свечи были воткнуты в горлышки бутылок, и в мерцающем свете мальчики разглядели, что блондинка была одной из старшеклассниц, которых они часто видели на Мэйн-стрит, и она была совершенно голой. Армейское одеяло было расстелено на матрасе, и девушка лежала на одеяле, задрав колени, так что мальчики видели влажные волосы, блестевшие у нее между ног, нежные распластанные груди, бедра и тонкие руки, ее кожа была кремово-розоватой, и дети глядели на нее в изумлении, почти в религиозном трепете. Рядом с ней лежал крупный мускулистый рыжий парень, голый, как и она, только на нем была серая футболка с отрезанными рукавами. Он тоже был из старшей школы. Его они тоже раньше видели. И теперь он говорил:

– Это не так. Это только один раз.

– Но с чего вдруг?

– Я же сказал тебе. С того, что он приехал сегодня с нами. С того, что я обещал ему, что можно.

– Но я не хочу.

– Так сделай это для меня.

– Ты меня не любишь, – проговорила девушка.

– Сказал же, люблю.

– Как же. Если б любил, не заставлял бы меня это делать.

– Я тебя не заставляю, – возразил он. – Я прошу об одолжении.

– Но я не хочу.

– Ладно, Шарлин. К черту. Ты не обязана.

Старшеклассник встал с матраса. Мальчики следили за ним снаружи. Он встал при свете свечи в футболке без рукавов, без штанов, мускулистый, высокий. Его член был большим. И волосы вокруг тоже были рыжими, но светлее, оранжевого оттенка; головка была лиловой. Он нагнулся, взял свои джинсы, влез в них, натянул и застегнул пояс.

– Расс, – позвала девушка.

Она смотрела на него с матраса, изучая его лицо.

– Чё?

– Ты злишься?

– Я уже обещал ему, – ответил он. – Теперь не знаю, чё ему сказать.

– Ладно, – сдалась она. – Я сделаю это ради тебя. Но я его не хочу.

Он посмотрел на нее.

– Я знаю, – сказал он. – Я его позову.

– Но тебе стоит ценить это, черт возьми.

– Я ценю.

– Я имею в виду, ценить это и после, – добавила девушка.

Он вышел в открытую дверь, и из темноты двора мальчики наблюдали теперь за ней одной. Она повернулась набок в их сторону, вытряхнула сигареты из красной пачки, зажгла одну, наклонившись к пламени свечи, и в этом неверном свете они видели, как ее груди свисали свободно, конусами, как приподнялись ее худые бедра и девичий зад, а потом она снова легла и закурила, и выпускала дым прямо над собой, а пепел смахивала на пол. Она подняла свободную руку и принялась рассматривать тыльную сторону своей ладони, провела рукой по волосам, откинула их с лица. Затем появился другой парень, он стоял в дверях, глядя на нее. Вошел в комнату. Он тоже был здоровяк из старших классов.

Девушка даже не взглянула на него.

– Это не ради тебя, – предупредила она. – Так что не воображай себе.

– Я знаю, – ответил он.

– Как же.

– Ты позволишь мне сесть?

– Я не собираюсь делать это стоя, – сказала она.

Он присел на армейское одеяло и взглянул на нее. Вскоре он потянулся к ней и коснулся пальцами ее темного соска.

– Ты что делаешь? – возмутилась девушка.

– Он сказал, ты согласна.

– Ни хрена я не согласна. Но я ему обещала. Так что поторапливайся.

– Я сейчас, – сказал парень.

– Снимай одежду, – приказала она. – Бога ради.

Он сбросил ботинки, расстегнул пояс и снял штаны и трусы, и мальчики наблюдали за ним со двора и видели теперь, что у него тоже внизу волосы. Его член был даже больше и весь набухший, торчал вверх, и, не говоря ей ни слова, здоровяк лег на девушку между ее ног, а она задрала колени, снова расставила ноги, прилаживаясь к его весу. Он сразу начал двигаться на ней. Они видели его бледную задницу, как та поднималась и опускалась. Затем движения стали быстрее, резче, и очень скоро он прокричал что-то дикое и непонятное, будто ему больно, выкрикнул какие-то слова ей в шею, дернулся и затрясся, а после остановился, и все это время она лежала тихо, не произнеся ни слова, глядя в потолок, держа руки по бокам, будто находилась в каком-то другом месте и это вовсе была не ее жизнь.

– Слезай, – сказала она.

Мальчик запрокинул голову, заглянул в ее лицо, перекатился с нее на одеяло. Помолчав, сказал:

– Эй.

Она взяла сигарету с крышки, которую положила туда, когда он пришел, попыталась затянуться, но та уже погасла. Наклонилась к свече и снова зажгла окурок.

– Эй, – повторил он. – Шарлин?

– Что?

– Ты классная.

– Что ж, а ты нет.

Он оперся о локоть, лежа на матрасе, чтобы взглянуть на нее.

– Почему это?

Она не смотрела на него. Она снова откинулась на матрас, курила, глядя вверх, в точку, где пламя свечи дрожало на грязном потолке.

– Почему бы тебе не убраться отсюда?

– Что плохого я сделал? – спросил он.

– Просто убирайся отсюда к чертям собачьим! – она уже почти кричала.

Он встал и оделся, не переставая смотреть на нее. Затем вышел из комнаты.

Вошел первый мальчик, полностью одетый. На нем теперь был школьный пиджак.

Девушка взглянула на него с матраса.

– Ну и как это было? – спросил он.

– Это не смешно. Можешь хотя бы подойти и поцеловать меня.

Он присел и поцеловал ее в рот, погладил ее грудь и скользнул рукой к волосам между ног.

– Прекрати, – сказала она. – Не надо. Давай уедем отсюда. Мне здесь уже жутко становится.

Из окна мальчики видели, что старшеклассник вышел из комнаты. Затем они смотрели, как девушка надела трусики, потом белый лифчик, ее локти торчали в разные стороны, а руки искали сзади застежку, затем она встряхнула лифчик, надела джинсы, натянула через голову рубашку и наконец нагнулась и задула обе свечи. Тут же комната погрузилась в темноту, и они слышали только ее шаги по голым сосновым доскам. Снаружи они проскользнули к передней двери и спрятались в тени, прижавшись к холодной деревянной стене, смотрели молча, как девушка и два здоровяка вышли в заросший двор, прошли под деревьями, сели в машину и укатили в ночь по Рейлроуд-стрит, и только красные габаритные огни растворялись в пыли над дорогой, пока машина спешила к Мэйн-стрит и центру города.

– Вот сукин сын, – сказал Айк.

– И второй тоже, – сказал Бобби. – Да что с ним?

Они вышли из зарослей амброзии и сухих подсолнухов и направились домой.

Макфероны

Ясным холодным днем поздней осенью скот уже ждал в загоне – взрослые коровы и двухлетние телки. Коровы ревели и мычали, и над загоном и расколами в морозный воздух вздымалась пыль, бурые облачка висели над мерзлой землей, как тучи гнуса. Братья Макфероны стояли в дальнем конце загона и разглядывали скот. Одеты они были в джинсы и ботинки, холщовые рабочие куртки и шапки с фланелевыми наушниками. На кончике носа у Гарольда дрожала прозрачная капля, потом упала, а у Рэймонда глаза покраснели и слезились от холода и пыли, поднятой коровами. Братья были уже почти готовы. Ждали только Тома Гатри, он собирался приехать и помочь с завершением осенних работ. Братья стояли в загоне, глядели мимо скота в небо и рассуждали.

– Видимо, погода передумала, – заметил Рэймонд. – Не похоже, что будет снег.

– Слишком холодно для снега, – подхватил Гарольд. – И слишком сухо.

– Может, и пойдет ночью, – продолжил Рэймонд. – Я видел, так бывало.

– Снега не будет, – возразил Гарольд. – Взгляни на небо в той стороне.

– Туда-то я и смотрю, – подтвердил Рэймонд.

Они снова принялись разглядывать скот. Затем, больше не говоря ни слова, вышли из загона и поехали к конюшне, подогнали пикап к широким раздвижным дверям и загрузили в багажник шприцы для вакцинации, «Ивермек», ампулы с лекарствами и электрошокеры. Кроме того, взяли дымовую печь, прикрепили к ней проводами почерневший от сажи дымоход, вернулись к расколу и разложили инструменты с лекарствами снаружи на поставленную на попа деревянную телефонную катушку, которую использовали как стол. Дымовую печь они установили прямо на земле, рядом с расколом, и Гарольд неуклюже наклонился и поднес к ней спичку. Когда печь разгорелась, он подладил дымоход так, чтобы от нее шло тепло, и дым поднимался черными клубами и пах керосином в зимнем воздухе, смешиваясь с навозной пылью.

Братья оглянулись на звук приближавшейся за домом машины – пикап Гатри сворачивал с проселочной дороги. Он обогнул дом и несколько построек, проехал мимо низкорослых деревьев и припарковался там, где Макфероны стояли в ожидании. Гатри с мальчиками выбрались из машины, все в зимних пальто и шапках.

– А это еще что за работники? – спросил Гарольд.

Он оглядел Айка и Бобби, стоявших возле отца.

– Прихватил с собой, – ответил Гатри. – Сказали, что тоже хотят поехать.

– Надеюсь, они не слишком дорого берут, – объявил Гарольд. – Мы не можем себе позволить платить по городской таксе. Том, ты же знаешь!

Он говорил степенно, притворно сварливым голосом. Мальчики вылупились на него.

– Не знаю, сколько они берут, – сказал Гатри. – Сами их спросите.

Рэймонд вышел вперед:

– Что скажете, мальчики? Сколько нам это будет сегодня стоить?

Они повернулись ко второму старику, тому, что был чуть помоложе, с лицом усталым и серым от мороза, в грязной шапке, надвинутой на слезившиеся от пыли глаза.

– Сколько вы возьмете за участие в нашем предприятии? – спросил он.

Они не знали, что сказать. Пожали плечами и оглянулись на отца.

– Что ж, – заключил Рэймонд. – Видимо, придется обсудить это позже. Посмотрим, как вы справитесь.

Он подмигнул и отвернулся, и они поняли, что все в порядке. Мальчики подошли к расколу, встали возле импровизированного стола и принялись разглядывать шприцы для вакцинации и упаковки с ампулами. Они исследовали все это, осторожно потрогали пилу для удаления рогов, ее острые, покрытые запекшейся кровью края, затем подошли к дымовой печи, вытянули руки в перчатках навстречу керосиновому теплу. Тут в глубине загона заревела корова, и мальчики пригнулись, чтобы выглянуть между досками забора и найти ее, пока стадо толпилось у раскола, ожидая, что будет дальше.

Мужчины принялись за работу. Гатри перелез в загон, и коровы тут же заметили его и попятились к дальнему краю. Он уверенно направился к ним. Коровы собрались в стадо и двинулись вдоль дальней изгороди, но он быстро подбежал, отрезал от стада двух животных, черную телку и старую корову с крапчатой мордой, и погнал их обратно по утоптанной земле. Они пытались повернуть назад, но он размахивал руками и кричал на них, и наконец они недоверчиво потрусили в узкий коридор, который вел в раскол. Снаружи, у начала коридора, Рэймонд просунул в забор шест, чтобы вошедшие животные не смогли выбраться, а затем ткнул телку электрошокером, и тот зашипел на ее заду – телка фыркнула и прыгнула в раскол. Он поймал ее голову в фиксатор, и она брыкалась и пиналась, пока он не зажал ее ребра боковыми стенками станка. Она подняла голову в черном резиновом наморднике и заревела в ужасе.

В это время Гарольд снял холщовую куртку, натянул на себя старый оранжевый свитер с отрезанным рукавом, смазал голую руку лубрикантом. Затем зашел в раскол, завел хвост телки за спину. Засунул ей в зад руку, вынул рыхлый, зеленый, еще теплый навоз и залез глубже, нащупывая теленка. Лицом он обратился к небу, затылком – к корове, глаза сощурены в сосредоточенности. Он чувствовал круглый плотный узел шейки матки, а за ним – вздутый мешок. Обогнул матку рукой. Кости уже начали формироваться.

– Да. Эта стельная! – крикнул он Рэймонду.

Он вынул руку. Она была розовой и скользкой, в пятнышках слизи и кусочках навоза, в красных кровяных нитях. Гарольд вытянул руку, стараясь не прижимать ее к телу, от нее шел пар в холодном воздухе, и, ожидая следующую корову, чтобы не замерзнуть, он встал возле дымовой печи, рядом с мальчиками. Они завороженно оглядели его руку, потом посмотрели на его старое раскрасневшееся лицо, и он кивнул им, а они отвернулись, чтобы понаблюдать за телкой в станке дальше.

Пока брат щупал ее, чтобы понять, есть ли у нее теленок, Рэймонд проверил ей глаза и пасть, а после вколол в плечо две вакцины: «Ивермек» от вшей и глистов и вторую от лептоспироза и выкидыша. Сделав это, он открыл станок, и телка выпрыгнула из раскола, словно ворона, вздымая копытами землю и комья навоза, остановилась посреди загона, качая головой, жалостно мыча в стылое небо, и по ее плечу потянулась длинная серебристая полоска слюны.

Рэймонд загнал следующую корову – старую, с крапчатой мордой – в раскол, поймал ее голову в намордник и зажал в станке, а Гарольд подошел сзади, задрал ей хвост, расчистил зеленую пробку и залез вглубь по плечо, ощупывая. Но щупать было нечего – она была пуста. Он пошевелил пальцами, пытаясь найти то, что искал, но увы.

– Эта яловая! – прокричал он. – Должно быть, не покрылась. Что хочешь с ней делать?

– У нее всегда были хорошие телята, – отозвался Рэймонд.

– Да, но она стареет. Взгляни на нее. Смотри, какой худой у нее зад.

– Может, в другой раз покроется.

– Не хочу ее больше кормить и ждать, что с ней дальше будет, – возразил Гарольд. – Платить за это всю зиму. А ты?

– Ну, пусть тогда идет, – ответил Рэймонд. – Она была хорошей коровой, это стоит признать.

Он распахнул перед ней ворота и открыл станок, и старая корова просеменила в пустой загон, из которого ее увезут, подняла крапчатую морду, понюхала воздух, повернулась вокруг себя и замерла. Она выглядела испуганной, отвергнутой, на грани паники. Черная телка в загоне с другой стороны помычала ей, и старая корова потрусила к забору, где они встали, разделенные перегородкой, дыша друг на друга.

Мальчики возле дымовой печи наблюдали за всем этим. Они перетаптывались с ноги на ногу и хлопали руками по зимним пальто, грелись, следили за отцом и старыми братьями Макферонами. Небо над ними было голубым, как чисто вымытая посуда в кафе, солнце светило ярко. Но холодало все сильнее. На западе что-то назревало. Вдали над горами собирались тучи. Мальчики жались поближе к дымовой печи, пытаясь согреться.

Позже, когда оставалось проверить лишь несколько коров и телок, отец подошел к забору возле печи. Он тщательно высморкался в голубой носовой платок, сложил его и засунул в карман.

– Мальчики, не хотите мне тут помочь? – спросил он.

– Хотим!

– Вы бы мне пригодились.

Они вскарабкались на забор и спрыгнули в загон. Оставшиеся животные отступили, следя за ними, испуганные и дрожащие, головы задраны в тревоге, как у антилоп или оленей. Воздух в загоне был тяжелый, мальчикам захотелось прикрыть носы и рты.

– Итак. Следите за мной, – сказал отец. – Они уже взволнованы. Так что не делайте ничего зазря.

Мальчики оглядывали скот.

– Равняйтесь на меня. Чуть разойдитесь. Но смотрите, чтобы они вас не лягнули. Это больно. Особенно следите за той высокой рыжей коровой.

– За которой? – спросил Айк.

– За старой высокой, – ответил Гатри. – Без белых пятен на передних ногах. Видите ее? С изжеванным хвостом.

– А что с ней не так?

– Она дерганая. Нужно просто остерегаться ее, и все.

Мальчики повторяли за отцом. Они двигались веером по загону. Скот начал перемещаться и сбиваться в кучу, наваливаясь друг на друга, коровы подпрыгивали, сгрудившись у задней ограды. Позади них треснула доска. Затем животные принялись растягиваться вдоль забора вереницей, и в последний момент отец рванул вперед, крича на коров, взмахнул тонким плетеным кнутом и ударил старую корову с заиндевевшими ушами по носу – та притормозила, фыркнула, развернулась. Позади нее стояла беломордая телка, которая развернулась вместе с ней.

Гатри с мальчиками направили их по расколу. Мальчики шли рядом с отцом, а животные семенили впереди, вздымая фонтаны грязи и пыли с утоптанной земли, но у входа в раскол телка испугалась и повернула назад.

– Направьте ее! – прокричал Гатри. – Не дайте ей уйти! Разверните ее!

Бобби замахал руками и закричал:

– Эй! Эй!

Телка сверкнула на него затянутыми белой пеленой глазами, затем развернулась, задрала хвост, взбрыкнула, лягнулась и бросилась вперед по расколу, протиснувшись мимо старой коровы, которая уже шла по узкому коридору. Рэймонд закрыл за ними проход шестом.

– Ладно, – сказал отец. – Как думаете, справитесь?

– В смысле?

– Делайте как сейчас. Приводите двоих за раз. Но будьте осторожны.

– А ты где будешь?

– Мне нужно помочь впереди, – сказал Гатри. – Рэймонд уже устал. Слишком много работы для одного. И у второй коровы есть рог, который нужно срезать.

Он взглянул на мальчиков.

– Вот, возьмите.

Он передал Айку тонкий пастуший кнут, тот взял его, примерился и плавно ударил им через плечо. Щелкнул по комку навоза. Комок подпрыгнул.

– А у меня что будет? – спросил Бобби. – Мне тоже что-то нужно.

Отец оглянулся.

– Ладно, – сказал он. Подозвал Рэймонда: – Дай-ка мне один из шокеров.

Старик принес электрошокер и передал через забор. Гатри взял его и показал мальчикам, как вращать ручку и нажимать кнопку, чтобы давать разряд.

– Видите, как надо? – спросил он.

Он ткнул шокером свой ботинок и выбил искру. Передал шокер Бобби, тот рассмотрел его, прижал к своему ботинку. Он зашипел, и Бобби отдернул ногу и вскинул голову, удивленно глядя на отца и брата.

– Я тоже хочу такой, – сказал Айк.

– Обменяйтесь, – предложил Гатри. – Можешь поменяться с ним на кнут. Но не слишком-то увлекайтесь. Пользуйтесь только когда требуется. И в любом случае нужно быть совсем близко, чтобы воспользоваться шокером.

– А им больно? – спросил Бобби.

– Им это не нравится, – ответил Гатри. – И точно привлекает их внимание.

Он положил руки им на плечи.

– Так. Готовы?

– Наверно.

– Я буду совсем близко.

Он выбрался из загона и присоединился к Макферонам в расколе. Они подогнали телку, и Гарольд проверил ее. Она была с теленком, и Рэймонд вколол ей две вакцины в плечо и отпустил к остальным. Затем подвели корову, и, когда ее проверили и вакцинировали, Гатри обнял ее обеими руками за голову и резко потянул вбок, так, что ее шея напряглась, а глаза стали дикими и неистовыми, и Рэймонд обхватил пилой ее деформированный рог. Он был твердым и уродливым, рос из того места, с которого уже был прежде неудачно спилен. Рэймонд надавил на рычаг пилы, повернул ее, посильнее сдавил рукоятки и наконец срезал отросток. Рог упал, как спиленный сук, и оставил на голове коровы белый, нежный на вид участок. Тут же кровь брызнула тонкой струйкой, собираясь в лужицу на земле. Гатри продолжал держать корову за голову, животное мычало, в панике закатывая глаза, сопротивлялось ему, пока Рэймонд сыпал на порез кровоостанавливающий порошок, кровь впитала лекарство и продолжила стекать по коровьей морде. Он вытряхнул еще порошка, утрамбовал его пальцем на порезе, и они выпустили корову в загон, и та пошла, тряся головой, и ручеек крови все еще тек у нее возле глаза.

В загоне мальчики изо всех сил старались управлять остатком стада во вздымавшейся пыли: им удалось загнать еще двух коров в раскол, и взрослые принялись работать с ними. Но одна оказалась яловой. Ее отпустили в отдельный загон, к корове с крапчатой мордой, и теперь они обнюхивали друг дружку, стоя головами в том направлении, откуда пришли.

– Эта ни разу не покрылась, – сказал Гарольд.

– Может, вам стоит попросить старого доктора Уайкоффа осеменять их, – предположил Гатри. – Искусственно.

– Конечно. Можно было бы попробовать, – откликнулся Рэймонд. – Только он больно дорог.

– Я как раз вспомнил, – сказал Гарольд. – Мы не рассказывали тебе, как мы с Рэймондом его застукали?

– Если и рассказывали, – ответил Гатри, – я не припомню.

– Что ж, да, – начал Гарольд. – Как-то мы с Рэймондом заглянули к нему зачем-то. Корова заболела или вроде того. В его клинику. Когда мы вошли внутрь через парадную дверь, то услышали какую-то возню и толчки, которые раздавались из-за стойки регистратуры. Мы не поняли, что это. Так что заглянули через стойку и увидели там на полу старину дока, лежащего на девчонке, а та обвила его руками и ногами, будто он пятидесятидолларовая купюра. Она взглянула вверх и увидела, что мы пялимся на них. Не испугалась и даже будто не удивилась. Просто перестала вертеться и ослабила объятия. Потом она постучала ему по голове, все еще глядя на нас из-за его плеча, прекратила возню, и очень скоро док тоже угомонился. «В чем дело?» – спросил он. «У нас посетители», – ответила она. «Правда?» – сказал док. «Вообще-то да», – подтвердила она. И он повернул голову, чтобы взглянуть на нас. «Мальчики, – проговорил он. – Это срочно?» «Может подождать», – ответили мы. «Ну тогда ладно, – сказал он. – Я к вам скоро выйду».

Гатри рассмеялся.

– Похоже на него, – сказал он.

– Правда? – спросил Гарольд.

– Мы недолго его ждали, – заметил Рэймонд. – Видимо, он уже все равно заканчивал.

– И она тоже, наверно, – добавил Гарольд.

– Что она делала, – спросил Гатри, – оплачивала счет?

– Нет, – сказал Гарольд. – Не думаю. Больше было похоже, что они внезапно загорелись одной идеей и не смогли сдержаться.

– Бывает, – согласился Гатри.

– Да, – отозвался Гарольд. – Наверное.

– Наверно, бывает, – признал Рэймонд.

Он посмотрел на плоскую, без единого деревца, землю, простиравшуюся до самого края горизонта, где вдалеке голубели гряды дюн.

* * *

Наконец осталось проверить только рыженогую корову, ту, насчет которой их предупреждал отец. Она стала еще злее. Пристально смотрела на мальчиков, словно дикий зверь, никогда прежде не видевший человека. В загоне мальчики держались от нее подальше. Они боялись ее и не хотели, чтобы она их лягнула. Но теперь они направились к ней, и она внимательно следила за ними, переминаясь у забора. Они ее подрезали. Она была высокая, с рыжими ногами, глаза с белой пеленой. Она опустила голову и закружилась, задрала хвост и помчалась на другую сторону загона. Они снова подошли к ней сзади, загнали ее в угол. Она повернулась к ним, глядя зло, вздымая бока, и Айк подобрался поближе, ударил кнутом и щелкнул ее по морде. Это ее удивило. Она скакнула в сторону, затем рванула вперед. Побежала на Бобби, сбила его с ног прежде, чем он успел отпрыгнуть. Он упал на спину и отскочил от земли, словно полено. Она лягнула его и, отбрыкиваясь, поскакала к дальней стороне загона. Бобби распластался в пыли. Вязаная шапочка упала к его ногам, электрошокер валялся рядом. Он лежал на утоптанной земле, глядя в пустое небо, пытаясь дышать. Но вдох не приходил, и он принялся месить ногами пыль, пока Айк в панике склонился над ним и говорил что-то. Глаза Бобби были большими и испуганными. Внезапно дыхание вернулось к нему, он поперхнулся и пронзительно всхлипнул.

Отец увидел, что стряслось, прыгнул в загон, подбежал и согнулся над ним, упав на колени возле его головы.

– Бобби. Как ты? Сынок?

Мальчик огляделся. Он казался испуганно-удивленным. Уставился на их лица.

– Кажется, ничего, – сказал он.

– Ты сломал что-то, как думаешь? – спросил Гатри.

Бобби ощупал себя. Согнул руки-ноги.

– Нет, – ответил он. – Не думаю.

– Можешь сесть?

Мальчик сел и сгорбился. Повертел головой туда-сюда.

– Тебе здорово досталось, – сказал Гатри. – Но, похоже, все в норме. Думаю, так. А по-твоему?

Он помог мальчику встать, стряхнул пыль с его плеч и затылка.

– Вот, – предложил он Бобби носовой платок. – Тебе нужно высморкаться, сынок.

Бобби взял платок, высморкался, вытер нос, посмотрел, не осталась ли на платке кровь, но там была лишь земля и навозная пыль, – и вернул отцу. Брат надел на него вязаную шапочку.

– Вы отлично справились, ребята, – сказал Гатри. – Я вами горжусь.

Они взглянули ему в лицо, затем посмотрели в загон.

– Вы молодцы. Сделали что смогли, – добавил он.

– А как же она? – спросил Айк.

– Дай-ка мне кнут, – сказал Гатри. – Можете помочь, если хотите. Но держитесь от нее подальше.

Они снова подошли к рыженогой корове. Она ждала их в дальнем конце загона, стоя бочком и наблюдая за ними. Она была похожа на дикую уличную кошку, готовую перемахнуть через шестифутовый забор и умчаться на волю. Корова начала перетаптываться, пятиться. Гатри уверенно шел к ней, мальчики не отставали. Когда она поворачивалась, он быстро подбежал к ней сзади и сильно хлестнул кнутом, она резко лягнула в его сторону, едва не задев лицо, и он побежал за ней, снова хлестнул; но, уже почти направившись в раскол, она резко развернулась и побежала к забору, подобрала ноги и прыгнула на него. И повисла на нем. Пробила верхнюю доску и застряла. Теперь, вися на заборе, она взревела, обезумев от ужаса. Она пиналась и лягалась.

– Проклятье! Прекрати! – заорал на нее Гарольд.

Они с Рэймондом подбежали к ней.

– Ну же! Прекрати! Вот ты чертова старая костлявая стерва!

Они собрались вокруг нее, пытаясь ее угомонить, успокоить, но она лягалась и билась в безумной ярости, им не удавалось даже приблизиться. Наконец Гатри перелез через забор и подобрался к ней спереди, толкнул ее назад, попробовав снять с забора, но она так билась и пиналась, раскачиваясь на доске, что умудрилась накрениться и внезапно полетела головой вперед в другой загон, сделав тяжеловесное сальто – старой угловатой головой вниз, затем крестцом, с грохотом упав на землю. И осталась тихо лежать.

– Ты только глянь, – сказал Гарольд. – Ну давай. Оставайся тут. Может, это тебя хоть чуть-чуть образумит.

Они смотрели на нее. Ее бока вздымались, но сама она не двигалась. Только оглядывалась по сторонам. Перебравшись в этот загон, Гатри подошел к ней и задрал ногой ее голову. Это ее испугало. Она задрожала и вдруг вскочила, Гатри отошел, а она стояла шатко, осматриваясь. На боку, там, где она напоролась на поломанную доску, зияла рана. Порванная шкура дрожала, кровь яркими быстрыми каплями стекала с нее, а спина и макушка запылились. Корова была похожа на чудище со средневековых гравюр – грязная, окровавленная, суровая. Она покачала испачканной в земле головой, сделала пару шагов и, прихрамывая, пошла к остальным коровам и телкам. Те настороженно расходились от нее.

Гатри спросил:

– Привести вам ее обратно?

– Нет. Оставь, – ответил Гарольд. – Сейчас ее ни в жизнь сюда не перегнать. Она либо стельная после быка, либо нет. Похоже, она считает, что у нее теленок, раз уж так сильно хочет там оказаться.

Он посмотрел на нее среди остального стада.

– Как бы то ни было, ты ей здорово не понравился, Том.

– Я отгоню ее к вам, – повторил Гатри. – Если хотите.

– Нет. Брось. Будем посматривать за ней.

– А что насчет раны?

– Заживет. Думаю, она питает к нам столь сильное отвращение, что не сдохнет. Она не доставит нам такого удовольствия.

Мальчики помогли отогнать проверенный скот на соседнее пастбище. Дикая рыженогая корова ковыляла в середине стада. Две пустые коровы остались в загоне и звали остальных: мычали, задрав морды, подошли к забору и выглядывали из-за него на товарок. Возле раскола мальчики помогли собрать лекарства и шприцы, сложить их в багажник машины. Затем они забрались в «додж», уселись рядом с отцом, и печка обдувала горячим воздухом их колени, пока отец еще беседовал с Гарольдом. Рэймонд подошел к ним с их стороны.

– Откройте окно, – сказал отец. – Он хочет с вами поговорить.

Старик стоял на холоде, на песчано-гравийной площадке возле пикапа, вынул мягкий кожаный бумажник из внутреннего кармана холщовой куртки и расстегнул его. Порылся внутри и выудил две банкноты. Передал их через открытое окно мальчикам.

– Надеюсь, это послужит компенсацией, – предположил он.

Они застенчиво взяли деньги и поблагодарили его.

– Приезжайте сюда, когда захотите, – продолжил он. – Мы будем вам рады.

– Погоди-ка, – возразил отец. – Это лишнее.

– А ты не вмешивайся, – сказал Рэймонд. – Это касается меня и мальчиков. Тебя это не касается, Том. Мальчики, приезжайте сюда, когда захотите.

Он попятился. Мальчики смотрели на него. На его старое, обветренное лицо, покрасневшие глаза, натянутую на лоб зимнюю шапку. Он казался спокойным и добрым. Они держали деньги в зажатых кулаках, ждали, не смотрели на банкноты, пока отец наконец не попрощался и не завел пикап, и они развернулись прочь от раскола, миновали дом и затряслись по проселочной дороге, а гравий бил по крыльям машины, и они ехали на закат, и небо потихоньку темнело. Только тогда они взглянули на деньги. Развернули их. Он дал каждому по десятидолларовой купюре.

– Это слишком много, – заметил отец.

– Нам их вернуть?

– Нет, – сказал он. Снял шляпу и почесал затылок, снова ее надел. – Думаю, нет. Это бы их обидело. Они хотят, чтобы вы оставили деньги себе. Им понравилось, что вы работали с ними.

– Но папа, – сказал Айк.

– Да?

– Почему они не женились? Не завели семьи, как все остальные?

– Не знаю, – сказал Гатри. – Иногда люди не женятся.

В пикапе теперь было тепло, они ехали по дороге округа. За канавой тянулся забор, заваленный перекати-полем и заросший кустарником. Наверху, на перекладине телефонного столба, сидел ястреб, медный в свете заходящего солнца, и они смотрели на него, но он не повернул голову, когда они проезжали под ним.

– Наверно, не нашли подходящих девушек, – продолжил отец. – Откуда мне знать.

Бобби выглянул в окно. Сказал:

– Наверно, они не хотели расставаться друг с другом.

Гатри взглянул на него.

– Может, и так, – согласился он. – Может, именно это и случилось, сынок.

На шоссе Гатри с мальчиками повернул на север, и в пикапе теперь стало тише, ведь они ехали по асфальту в направлении города. Гатри включил радио, чтобы послушать вечерние новости.

Виктория Рубидо

Когда она назвала свое имя женщине средних лет, сидевшей по ту сторону окошка от нее, та сказала: «Да, миссис Джонс звонила», – поставила галочку в анкете перед ее именем и передала девушке заполнить три страницы на планшете. Девушка взяла их, прошла на свое место в приемной, разложила листы на коленках, склонилась над ними, и волосы упали ей на лицо темным плотным занавесом, но она ловко откинула их назад привычным жестом, уложила за плечи. Там были вопросы, на которые она не знала ответов. У нее спрашивали, был ли в ее семье рак, болели ли родственники со стороны отца сердечными заболеваниями, а родственники ее матери – сифилисом. Всего больше ста вопросов. Она ответила на те, что могла, написала то, в чем была уверена, полагая, что будет неправильно гадать насчет остальных, словно это какой-то школьный тест. Закончив, отнесла планшет с анкетой женщине за окошком.

– Я не знаю всех ответов, – сказала она.

– Вы ответили о том, что знаете?

– Да.

– Тогда сядьте. Мы вас вызовем.

Она снова села. Приемная представляла собой длинный узкий коридор с растениями, подвязанными к палочкам, расставленными в горшках перед четырьмя окнами. Помимо девушки, в приемной ждали еще три человека. Женщина с маленьким мальчиком, чье лицо было желтым, как бумага в блокнотах, а глаза казались чересчур большими. Мальчик вяло прислонился к матери, и та гладила его затылок; вскоре он уткнулся лицом ей в колени и закрыл глаза, и она все водила рукой по его желтой болезненной щеке, а сама уставилась невидящим взглядом в окно. Еще в приемной находился старик в новой жемчужно-серой фетровой шляпе, сидевшей на его голове особенно ровно, как вызов всему свету. Он устроился у противоположной стены, вытянув вперед на коленке большой палец правой руки. Палец был толсто обмотан белым бинтом и торчал, как какой-то наспех завернутый экспонат в шоу уродов. Старик весело глядел на девушку, будто собирался вот-вот заговорить, объяснить, как все случилось, но не стал этого делать. Он смотрел на нее, но никто ничего не говорил. Медсестра вызвала женщину с больным мальчиком, потом вернулась и проводила старика с пораненным пальцем, а спустя еще какое-то время позвали девушку.

Она встала и проследовала за женщиной в белом халате и слаксах по узкому коридору мимо нескольких закрытых дверей. Они остановились у весов, девушку взвесили и записали результат, затем они прошли в кабинет, где находились смотровой стол, раковина и два стула. Женщина померила ей пульс, давление и температуру, все это без разговоров, записала результаты в карту.

Потом она сказала:

– Теперь разденьтесь, пожалуйста. И наденьте это. Он скоро вас осмотрит.

Вышла и закрыла дверь.

Девушке стало тревожно, но она сделала, как ей велели. Надела одноразовый халат, открытый спереди, затем села на стол, прикрыв одноразовой простыней ноги, – и халат, и простыня были ослепительно белыми и вызывали у нее зуд; она ждала и смотрела на стену перед собой, на картинку с осенними деревьями, растущими где-то не в Холте, штат Колорадо, поскольку деревья были высокими и раскидистыми, широколиственными, расцвеченными так ярко, что казались девушке неправдоподобными, даже невозможными. Затем вошел он – пожилой доктор: величавый, строгий, элегантный, доброжелательный, в темно-синем костюме и кипенно белой рубашке с темно-бордовым галстуком-бабочкой, умело завязанным на крахмальном воротничке; закрыв дверь, он тепло пожал ей руку и представился.

– Мы уже виделись, – сказала она.

– Правда? Не припоминаю.

– Шесть или семь лет назад.

Он присмотрелся к ней и улыбнулся. Глаза за стеклами очков без оправы были светлее его костюма. Веселые, они выделялись на сером лице. На висках виднелись старческие пятна.

– Это было давно, – сказал он. – Наверно, вы изменились с тех пор, с нашей последней встречи.

Он снова улыбнулся.

– А теперь, мисс Рубидо, мне нужно вас осмотреть. Когда я закончу с этим, мы поговорим о том, что я обнаружу. Вы когда-нибудь уже проходили гинекологический осмотр?

– Нет.

– Ясно. Ну, это не очень приятно. Боюсь, вам придется его выдержать, но я постараюсь быть осторожным и не поранить вас, проведу его быстро и при этом тщательно, как требуется.

Он взял серебристый инструмент с подноса у раковины.

– Я воспользуюсь зеркальцем. Вы видали такое раньше? Оно открывается внутри вас вот так, – и он продемонстрировал ей его, вставив зеркальце в кольцо между большим и указательным пальцем и открыв инструмент, – вы услышите, как я кручу его, чтобы оно не закрывалось. Постарайтесь не напрягать мышцы живота, – он указал на свою перепонку между большим и указательным пальцем, – иначе мне будет труднее, а вам – неприятнее. Эта лампочка будет светить внутри вас, чтобы я увидел шейку матки, и еще я возьму мазок этим тампоном. У вас остались вопросы?

Девушка взглянула на него и отвернулась. Покачала головой.

Доктор снял синий пиджак, сложил его на спинке стула, закатал белые крахмальные манжеты, подошел к раковине и вымыл руки. Затем подошел к девушке, сидевшей на столе.

– Теперь я попрошу вас лечь на спину, – сказал он, – и положите ноги сюда, пожалуйста.

Она сделала, как он велел. Ее ноги лежали на подколенниках, врач накинул на ее колени и бедра бумажную простыню, а сам надел резиновые перчатки, взял зеркальце, нанес на него немного смазки из тюбика. Затем сел на табуретку между ее коленями и откинул простыню, чтобы видеть ее лицо.

– Будет немного неприятно, – сказал он.

Вернул простыню на место.

– Подтянитесь вперед, пожалуйста. Спасибо. Вот так. Вы можете ощутить холод.

Он погрел инструмент в руках.

Она почувствовала его и дернулась.

– Я сделал вам больно? Простите.

Она смотрела вверх, перед собой. Он сидел низко, глаза на уровне ее раздвинутых ног.

– Вот так, – сказал он. – Постарайтесь расслабиться. Я только посмотрю.

Она глядела в потолок и чувствовала, что он делает, ждала и терпела, и слушала его успокаивающий голос, которым он говорил с ней все время осмотра: что он делает, зачем, что будет дальше, и что все хорошо, и он уже почти закончил. Она ничего не говорила. Он продолжал осмотр. Затем он закончил, вынул металлический инструмент и сказал:

– Да. Все хорошо. Теперь мне нужно сделать только это, – и пощупал ее яичники, проверил размер матки, одной рукой внутри, другой снаружи, опять сообщая ей, что он делает, а после снял резиновые перчатки, ощупал ее грудь, пока она все еще лежала, сказал, что ей нужно делать это самой регулярно и как именно.

После этого он встал, подошел к раковине, снова вымыл руки, опустил рукава крахмальной белой рубашки и надел пиджак.

– Теперь можете одеться, – сказал он. – Затем я вернусь, и мы поговорим.

Девушка села, сняла одноразовый халат, переоделась в свое. Когда он вернулся, она сидела на столе и ждала его.

– Итак, – сказал он. – Мисс Рубидо, как я полагаю, вы уже знаете, что беременны. Чуть больше трех месяцев, я бы сказал так. Почти четыре. Когда у вас были последние месячные?

Она сообщила ему.

– Да. Что ж, ожидайте ребенка весной. В середине апреля, думаю, плюс-минус две недели. Но мне любопытно, скажите, хорошая ли для вас эта новость?

– Я уже знаю, если вы это имеете в виду, – ответила девушка. – Я была уверена.

– Да. Я так и подумал, – сказал он. – Но вы не ответили на мой вопрос.

Он положил ее карту на край стола. Подладил стул повыше и придвинулся поближе к ней в своем синем костюме и белой рубашке, глядя на нее: она сидела чуть выше него на смотровом столе, руки на коленях, в ожидании, лицо залито краской и настороженное.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Каркас западный (Celtis occidentalis) – вид древесных растений семейства коноплевые. Распространен в Северной Америке, растет на сухих почвах в лесной и степной зонах. – Здесь и далее, если не указано иначе, примечания переводчика.

Вернуться

2

Кострец полевой, или костер ржаной (Bromus secalinus), – вид травянистых растений семейства злаки, непаразитный озимый сорняк.

Вернуться

3

Краснокоренник (Ceanothus americanus) – кустарники или небольшие деревья семейства крушиновые, индейцы делали из корней и коры растения чайный напиток.

Вернуться

4

Эквивалент аттестата о среднем образовании выдается по прохождении экзаменов по четырем базовым дисциплинам для тех, кто не закончил среднюю школу.

Вернуться

5

Столб с красно-белыми (иногда красно-бело-синими) спиральными полосками перед парикмахерской традиционно означает, что лавка открыта для посетителей. Этот знак возник в Европе в Средние века, когда парикмахеры не только стригли людей, но и выступали в роли хирургов: пускали кровь, драли зубы, делали небольшие операции. Красный цвет символизировал кровь, белый – повязки, а синий – вены. В настоящее время традиция таким образом маркировать парикмахерские сохраняется в США.

Вернуться