# Мое убийство

Кэти Уильямс

Луиза – счастливая жена и мать ангелочка. А еще жертва серийного убийцы.

Государственная организация решила оживить – а точнее, клонировать – ее и еще четырех женщин, пострадавших от рук маньяка. Лу привыкает к новой «прежней» жизни, ходит на групповые сессии и пытается вспомнить, что предшествовало трагедии. Однако ее ждет неприятное открытие.

В мире, где никому нельзя доверять, только она сама может расследовать свою смерть…

«Мое убийство» – это увлекательный спекулятивный триллер, который сможет удивить даже самых искушенных любителей жанра.

> Фие и Фрэнку

> Будь моя воля, я бы вас клонировала

© 2023 by Katie Williams This edition is published by arrangement with Sterling Lord Literistic, Inc. and The Van Lear Agency LLC.

© Ключарева Д., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2025

© Макет, верстка. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2025

## 1

Мне пора было собираться на вечеринку: первый выход в люди с тех пор, как меня убили. Вместо этого я ковырялась в душевом сливе, сквозь который еле проходила вода, отчего ванна изнутри покрылась мыльными разводами и хлопьями грязи. В общем, я была не одета – ни туфель, ни серег, ни трусов. Голышом сидела в ванне и, скрючившись над сточным отверстием, пыталась разогнутой проволочной вешалкой достать оттуда клок волос другой женщины.

Вешалка проскребла по стенке трубы раз, другой, но затем – успех! – воткнулась во что-то мягкое.

– Я уже в брюках! – крикнул Сайлас из-за двери.

Услышав его, я вздрогнула, и кончик вешалки выскочил из слива вместе с комком жирной слизи. Я выругалась.

– А теперь и в носках! – добавил Сайлас.

Я снова засунула вешалку в сливное отверстие. Глупо ли жалеть ванну, которая удерживает всю эту воду, пропускает ее сквозь себя? С учетом того, сколько времени в ней проводят за мытьем, бедняжка наверняка рассчитывает на чистоту.

– Завязываю галстук, – сообщил Сайлас. – Мне осталась минута. Две.

Таков Сайлас. Таков он был всегда. Когда мы опаздываем, он докладывает о каждом этапе своих сборов. Мой муж превращается в метроном, отсчитывающий предметы одежды.

– Я только выхожу из душа! – крикнула я в ответ.

Что было неправдой. Но я уже почти вытащила тот клок. Потянув вешалку на себя, я ощутила небольшое сопротивление. И вот он вышел – комок темных волос в мыльной плаценте. Размером с мышь. Я потыкала в него кончиком проволоки. Это были мои волосы.

Это были не мои волосы.

Это были ее волосы.

Стук в дверь.

Сайлас заглянул в ванную, прежде чем я успела откликнуться.

– Уиз? Ты как тут?

Раньше он так не поступал – не вламывался ко мне. Но я решила, что не буду заострять на этом внимание – по крайней мере сейчас, хотя бы сегодня, потому что знала, как он тревожится, всегда тревожится. И Сайлас обращался со мной бережно – очень бережно, словно я наполненный до краев стакан воды, который ему приходится носить из комнаты в комнату, разыскивая того, кто попросил попить. Но бывало иначе, когда тревога напрочь лишала его этой бережности, делала беспардонным – вот как сейчас с дверью.

Сайлас открыл дверь пошире. Он не сразу заметил, что я сижу в ванне перед комком мокрых волос.

– Фу.

Что тут еще скажешь.

– Это не мои волосы, – сообщила я ему.

Они правда были не мои. Сразу после возвращения из больницы я отправилась к парикмахерше и попросила ее укоротить мне волосы до подбородка. Женщина избавляется от длинных волос в знак серьезной жизненной перемены. Клише? Само собой. Но я решилась на это по другой причине. Я решилась на стрижку, потому что мне нравится, когда ветер холодит шею.

– И не мои. – Сайлас провел рукой по голове и широко улыбнулся.

Когда-то давно волосы у Сайласа были до плеч, забивали сток в душе, падали мне на лицо во время секса. Теперь же он стригся коротко, и под определенным углом в определенном свете было видно, как поблескивает его макушка.

– Это ее волосы, – сказала я. – Твоей первой жены. Ну и дикаркой же она была! У нее хоть расческа-то имелась?

Сайлас натянуто улыбнулся. Я знала, что ему не нравятся эти шуточки про «первую жену», но удержаться не смогла. Научусь сдерживаться, как только разберусь с самой собой.

– Окей, – сказал Сайлас. – Смешно. Но, может, все-таки?..

– Знаю-знаю, сейчас оденусь.

Сайлас отвел взгляд, а я осознала, что все еще обнажена. С тех пор как комиссия вернула меня к жизни, я стала стесняться своего тела, хотя прежде никогда не стеснялась – даже во время беременности. Теперь меня смущало не то, как оно выглядит, на что способно или что в себе содержит, а то, чем оно является, сам факт его существования. Мягкая плоть мочек, узелок пупка, спиралевидные узоры на кончиках пальцев – все это я чувствовала. Я была в своем теле. Я была своим телом. Была жива. Я бурлила и кипела в самой себе, будто меня залили в тело до самых краев. Я встала, и с меня слетели последние капельки воды.

– Просто у Тревиса пунктик насчет вечеринок, – пояснил Сайлас.

Тревис, его коллега, – виновник сегодняшнего праздника. Круглая дата. Тридцать? Сорок? Точное число вылетело из головы.

– Он считает, что все должны приходить к назначенному времени, как на работу.

– Ну-у, – протянула я, подразумевая: «Ведь это и есть работа?»

Сайлас подал руку, помогая мне выбраться из ванны.

– Эй. – Он притянул к себе мою кисть, словно хотел ее поцеловать. – Мы можем переиграть.

– Не можем.

– Можем остаться дома, посмотрим кино. Закажем пиццу. Или что-то вроде того.

– То есть займемся тем же, чем занимались каждый вечер после моего убийства?

Сайлас скривился. «Мое убийство» – его бесит, когда я произношу эти слова.

– Я просто говорю, что, если вечеринка – это слишком… – начал он.

– Не слишком.

– Если, по-твоему, рановато…

– Не делай из мухи слона. Это же просто вечеринка.

Он наклонился и осторожно меня поцеловал. Я ответила на его поцелуй – неожиданно для Сайласа долго и страстно. Ощущение было знакомым: слегка обветренные губы, за ними – ряд твердых зубов.

Я отстранилась.

– Я хочу на вечеринку.

– Я тебе верю, – сказал Сайлас, обалделый после поцелуя.

Экран вспыхнул.

– Няня пришла.

Сайлас спустился к Прити – после нее в банке с сырным соусом всегда оставались крошки от чипсов, и она тайком фотографировала меня и отправляла снимки своим друзьям, – а я принялась одеваться. Достала пару чулок, распутала их. Мне правда хотелось сходить на вечеринку – тут я не солгала. Да, не так давно меня убили, но я снова жива. Мне хотелось выжимать жизнь досуха, до последней капельки. Съедать свою порцию с горкой, соскребая еду со дна. Чувствовать, как ветер холодит шею. Смеяться, трахаться и прочищать сток в ванне. Натягивать вот эти самые чулки на эти самые ноги.

Черт. Ноготь проткнул чулок, пошла стрелка. Смотав чулки в клубок, я бросила их малышке, сидевшей в детском шезлонге у моих ног. Нова, посасывая большой палец на ноге, потянула чулки в рот. Я отыскала в шкафу брюки, надела их, подпоясалась ремнем. И тут заметила на дне шкафа ее – зеленую холщовую сумку, с которой когда-то ходила в спортзал. Сумка была плотно набита и застегнута.

За спиной у меня пискнула Нова. Чулок уже был у нее во рту. Меня пронзило стыдом, как электрическим разрядом. Чулки: опасность удушения. И я сама ей их дала. Надо быть сознательнее, внимательнее, осторожнее.

– Прости, пухляш. Это я у тебя заберу.

Я вытащила малышку из шезлонга и вынула у нее изо рта чулки, влажные от ее слюны. Она так выросла, стала такой крупной девочкой, очаровательным пухляшом – одной рукой уже не удержишь. Девять месяцев. Она провела снаружи столько же времени, сколько внутри меня. (Не меня.) Лишившись чулок, Нова принялась выгибаться в моих руках. И вдруг завопила во всю глотку, словно только это и приносило ей радость в жизни.

До того, как меня убили, Нова столько не плакала – вообще не плакала. Она издавала множество других звуков: лепетала, чавкала, пукала и причмокивала, – и вид ее блестящих десен ошарашивал, выглядели они как то, что не следует никому показывать, эдакий влажный розовый секрет. Да, конечно, иногда Нова хныкала, чаще всего во сне – наверное, ей снилось что-то тревожащее, – и ее крошечная мордашка сморщивалась, как мятая тряпица. Но она не плакала. Младенцы плачут, говорили все. Вот только Нова не плакала. До тех пор, пока я не исчезла из ее жизни, а потом не объявилась снова спустя несколько месяцев, будто сыграла с ней в самые жуткие прятки на свете. Теперь, стоило мне взять ее на руки, она начинала плакать, просто заходилась ревом.

Сайлас вернулся и вскинул брови при виде вопящего младенца. Меня снова пронзило разрядом стыда, на сей раз более мощным: я забыла закрыть дверцу шкафа, на дне которого лежала зеленая холщовая сумка, и если Сайлас сейчас бросит взгляд мне за плечо, то увидит… Я попятилась и, лягнув дверцу, захлопнула ее.

– Давай-ка ее сюда. – Сайлас шагнул ко мне и протянул руки. – А сама рубашку надень.

– А я-то собиралась так и пойти.

– Вот Тревис обрадуется. – Сайлас вытянул руки. – Давай ее мне.

Сайлас – замечательный мужчина, с этим согласны все. У него ясная голова, он крепко стоит на ногах. Но малышку я ему не отдала. Напротив, обняла ее покрепче. Заключенная в объятия самого ненавистного ей человека, то бишь меня, она завопила еще отчаяннее. Я уткнулась лицом ей в макушку – слава богу, кости черепа наконец-то срослись. Когда Нова только родилась, я боялась, что проткну ей родничок пальцем, как мальчик из детской считалочки проткнул пирог со сливами[1]. Опасалась, что нечаянно сдавлю ей грудную клетку и та раскрошится, как упавший винный бокал. Эти страхи уже давно отступили, поскольку я осознала, что существует масса других способов навредить ей – что я непременно и сделаю.

– Все хорошо, – сказала я малышке. – Все хорошо, пухляш. Тише. – Сайласу: – От меня, наверное, до сих пор больницей пахнет. Вот она и плачет. Младенцы и собаки способны чуять то, чего не чуем мы, так ведь?

– Собаки и пчелы, – поправил Сайлас. – Страх.

– Страх собак и пчел?

– Нет, собаки и пчелы способны чуять страх.

– Значит, младенцы способны чуять дух больницы.

– Ну, полагаю, все они там бывали.

Сайлас старательно держал лицо, но я все равно догадалась, что он подумал: я провела дома три месяца – каким бы духом больницы я ни была пропитана, он уже давно выветрился.

Сайлас нахмурился.

– Уиз…

– Все нормально, – перебила я его. – То, что она плачет, – нормально. Правда. – Я усадила малышку обратно в шезлонг, где она тут же притихла. – Смотри. Она успокоилась.

– Ты уверена, что не хочешь?..

– Мы идем на вечеринку. – Я надела блузку и решительно принялась застегивать пуговицы, чтобы Сайлас понял, насколько серьезно я настроена. – Отнеси малышку к Прити. Я спущусь через минуту.

Когда Сайлас зашагал вниз по лестнице, я метнулась обратно к шкафу. Сумка лежала на своем месте. Да и куда ж ей деться? Я расстегнула молнию на пару дюймов – внутри виднелась форма для спортзала. Под одеждой были спрятаны мой паспорт, карточка социального страхования и еще несколько предметов первой необходимости, а также браслет, который папа подарил мне на восьмой день рождения, и конверт с остатками засушенной пуповины Новы.

Я собрала эту сумку спустя несколько недель после рождения дочери и в тот момент сказала себе: это вовсе не значит, что я намерена бросить семью. Собирая сумку, я всего лишь пыталась справиться с невыразимым, со всеми теми чувствами, коих не испытывала, с пульсирующей бездной ужаса на месте радости материнства – того непоколебимого, живительного счастья, которым, как меня уверяли, я должна была преисполниться. Я ощущала умиротворение, пока собирала сумку, пока складывала аккуратными стопками одежду, прятала ценные вещи на дно, застегивала молнию, запечатывая все, что внутри. С тех пор меня успели убить и клонировать, умертвить и оживить. И теперь собранная сумка виделась мне тем, чем была на самом деле: чуть ли не роковым промахом, почти случившимся провалом, ужасной, чудовищной ошибкой. Моя Нова. Мой Сайлас. Как мысль бросить их вообще пришла мне в голову? Я задвинула сумку поглубже в шкаф и захлопнула дверцу. Завтра распакую. Сайласу ни к чему знать об ее существовании.

Муж ждал меня внизу. Я вернулась в ванную за тушью и помадой. И пудрой. Я застыла с пуховкой у подбородка и принялась разглядывать себя, склоняясь к зеркалу все ближе и ближе, пока не уперлась кончиком носа в стекло.

– Я здесь, – сказала я себе. – Я здесь, и я иду на вечеринку.

Незнакомцы

За год до убийства меня начали узнавать незнакомцы. Впервые это случилось в начале беременности, когда Нова была лишь незаметной припухлостью живота. Прохожие вдруг стали пялиться, оборачиваться на меня. Билетеры улыбались мне и приветствовали: «И снова здравствуйте!» Официанты озадаченно спрашивали: «Откуда я вас знаю?» Я терялась в догадках. Неподалеку поселилась горстка дальних родственников? Какая-то похожая на меня актриса обрела известность?

Однажды, в разгар второго триместра, мой босс Хавьер заявился ко мне домой, весь звенящий от тревоги – даже усы его, кажется, вибрировали.

– Хави, что случилось? – выйдя на крыльцо, спросила я.

Он схватил меня за плечи. Я ни разу его таким не видела. Хави всегда был расслабленным, неизменно беспечным и веселым. Его стиль руководства заключался в том, чтобы, сидя у себя в кабинете, сквозь открытую дверь выкрикивать комплименты подчиненным.

Хави у меня на пороге был совершенно иным человеком, испуганным и напряженным. Только что в центре, сообщил он, на уличном экране краем глаза он заметил новость об убитой женщине. И принял ее за меня. Даже вглядевшись как следует и осознав, что ее лицо только похоже на мое, а имя вообще другое, он не мог отделаться от ощущения, что она – это я. Ему нужно было повидаться со мной лично, сказал он. А затем прижал ладони к моим вискам и вздохнул с облегчением, словно до того опасался, что руки пройдут сквозь мой череп и сомкнутся.

Так и разрешилась загадка. Вот кого я напоминала незнакомцам – одну из тех женщин, что тут и там гибли по всему городу, одну из тех женщин, о которых все время рассказывали в новостях, одну из тех женщин, рядом с трупами которых обнаруживали туфли, что аккуратно стояли рядом, будто ждали, когда хозяйки встанут и снова обуются.

После ухода Хави я подошла к зеркалу в прихожей, вывела фото погибшей на экран и сравнила наши лица – два бледных овала в отражении. Белые женщины с длинными темными волосами примерно тридцати лет. Впрочем, она, эта Ферн, была привлекательнее меня: яркая, а не тусклая, изящная, а не простушка, с гармоничными чертами, а не наоборот. Однако, наклонив голову под определенным углом и немного прищурившись, я увидела то, что видели незнакомцы. Мы были похожи.

Я вылила на голову бутылку краски для волос – алой, почти багряной. На линии роста волос осталось розовое пятно, как ожог. Но ничего не изменилось. Незнакомцы все так же останавливали меня. Все так же задумчиво прищуривались. Все так же пытались вспомнить, знакомы ли мы. Я научилась терпеливо замирать, дожидаясь, пока они переберут в уме всех бывших одноклассниц и местных телеведущих из прогноза погоды. Научилась улыбаться и говорить: «Такое вот у меня типичное лицо».

## 2

А потом я очутилась на вечеринке: приглушенный свет чужой гостиной, аромат чистящего средства, теплое марево от греющих свечей. Я бы предпочла ухающую музыку, незнакомцев и танцы. Но вместо этого попала на камерную тусовку: кулоны на винных бокалах[2] и сплетни вполголоса. Гости кружили вокруг меня. Одни дотрагивались до моего локтя, другие – нет. Подходили парами и тройками, словно я – ваза с пуншем, сырная тарелка, веер маленьких салфеток в салфетнице. Я давно не бывала в компании такого количества людей. Нервировало внимание ко мне, случайно перехваченные взгляды, шепотки, в которых проскальзывало мое имя. Мне даже показалось, что я слышу, как кто-то мурлычет в ритме считалки, которую дети чеканят, играя в ладушки:

Эдвард Ранни, Эдвард Ранни вышел ночью на охоту,
Эдвард Ранни, Эдвард Ранни Анджелу оставил в парке.
Ферн засунул он в тележку.
Язмин бросил в переулке.
Лейси свесил с карусели.
А с Луизы снял кроссовки.
А с Луизы снял кроссовки.

Я огляделась в поисках Сайласа, который, вопреки всем своим волнениям и занудству, бросил меня в толпе одну. Я понятия не имела, где он. Впрочем, это ложь. Я не сомневалась, что он выскользнул во двор покурить вместе с Тревисом. Я сбежала на кухню и налила себе в бокал какой-то фиолетовый напиток.

Тусовщики нагнали меня и здесь – обернувшись, я обнаружила, что почти окружена. Их было четверо: подружка Тревиса, которую я мысленно называла Навеселе, обнимающаяся парочка, которая, казалось, упадет без чувств, если отлепится друг от друга, и одинокая женщина, которая постоянно шмыгала носом – то ли неодобрительно, то ли из-за простуды, разобрать было сложно.

Кое-кто выступал против действий комиссии по клонированию: одни – из религиозных соображений, другие – из-за прошлогодних скандалов. Третьи протестовали против клонирования меня в частности, считали, что я не заслуживаю оживления, поскольку кто я вообще такая? Никто, какая-то непонятная женщина. Лучше бы оживили их любимую певицу или бабулю.

– Лу! – воскликнула Навеселе – это прозвище явно было в точку: щеки и нос у нее раскраснелись от выпитого. – Мы так рады, что ты здесь!

Уж не знаю, что она подразумевала под словом «здесь»: что я пришла на вечеринку или что вообще жива. Я так и не вспомнила, как ее зовут. Поэтому подняла бокал и сказала:

– С днем рождения Тревиса!

– Нет, – сказал тип из парочки, – с днем рождения вас!

– О, сегодня ведь не мой день рождения, – возразила я.

– В каком-то смысле ваш, разве нет? – уточнила его вторая половина.

– Можно назвать этот день днем перерождения, – предложил тип. Он забрал у меня бутылку вина и вскинул руку с ней. – С днем перерождения вас! – И отхлебнул из бутылки.

– Давайте просто выпьем за Лу, – вмешалась Навеселе, бросив на друзей грозный взгляд. Она прикоснулась к моему плечу. – Давайте, а? За Лу?

– За Лу! – нестройно воскликнули тусовщики.

Я благодарно отсалютовала своим напитком. Они тоже подняли бокалы.

– Ну, расскажите же, – попросил мужчина, когда все поутихли.

– Что рассказать? – не поняла я.

– Каково это?

– Каково что?

– Родиться, конечно!

Навеселе с укором произнесла имя вопрошающего, но не заткнула его и руку с моего плеча тоже не убрала.

– Ну правда, – сказал он. – Я вот не помню, как сам родился. А вы помните?

– Нет, конечно, – ответила Навеселе. – Я же младенцем была.

– А вот она – нет! – Мужчина ткнул в меня пальцем. – Она была такой… как сейчас.

Я бросила взгляд вглубь дома, высматривая Сайласа, но его не было видно. Тусовщики наблюдали за мной с преувеличенным вниманием пьяных людей, с рассредоточенной сосредоточенностью. Я подумала, что неплохо бы отсюда улизнуть. Обронить благовидный предлог и дать деру. «Я в ванную!», или «В дверь звонят!», или «Фред!». Какой еще Фред?

А потом мне пришло в голову кое-что еще. Я подумала: им так хочется знать, каково это было? Хочется послушать байку? Ну так я расскажу. Взяла и рассказала.

– Первое, что я почувствовала, – это шум в ушах: я подумала, что шумит вода.

Тусовщики переглянулись и снова воззрились на меня.

– Вода, – тихо повторил один из них.

– Что это за вода, я не знала. Моя кровь? Вода в кухонной раковине? Волны океана бытия и небытия? Как выяснилось, это была вовсе не вода. Оказывается, слышала я совсем не воду, а звук, с которым моя кожа трется сама об себя – я терла руками бедра. Так я и обнаружила, что у меня есть руки! А еще бедра!

В этом месте тусовщики засмеялись. Забавно, наверное, узнать, что у тебя есть тело. А может, забавным было то, что мне досталось именно это тело, за плечо которого все еще держалась подружка Тревиса – с восхищением, а может, и с разочарованием, или и с тем и другим сразу, потому что это плечо ничем не отличалось на ощупь от любого другого плеча.

– Когда я открыла глаза, – продолжала я, – у меня возникло чувство, будто я опять в воде. Все было мутным или смазанным, смазанным или мутным. И я подумала: кто-то взял и превратил этот мир в месиво. Но потом я моргнула, и до меня дошло, что это мои слезы. Просто слезы, из-за которых мир вокруг превратился в одно сплошное месиво. И как только я поняла, что это слезы, они потекли по щекам.

– Вы плакали? – спросил кто-то.

– Исключительно механически. Врачи залили мне в глаза жидкость, чтобы слизистая не пересохла. Когда я проморгалась, все стало четким.

– И что вы увидели?

– Мужа и дочь. Если кто и плакал, так это Сайлас. Впрочем, Сайласа все доводит до слез: что реклама кредитных карт, что мебель, выставленная на помойку, он плачет при одной только мысли о том, как бабушка варит ему суп.

Тусовщики усмехнулись: Сайлас, их коллега с характером стоика, – и плачет при мысли о бабушкином супчике.

– Вы их узнали? – спросил кто-то.

– Конечно, узнала. Память у меня сохранилась. Иначе чем бы я была? Не собой. Просто телом. Одним большим месивом.

Тусовщики снова засмеялись – на сей раз неловко. Навеселе взглянула на руку, которая все еще лежала у меня на плече, но так ее и не убрала. Возможно, позже она потрет пальцами друг о друга и подумает, что на тех осталась какая-то пыль с меня, некие хлопья, хотя источником этого ощущения будет только она сама.

– Что еще вы помните?

– Помню запахи. Я чувствовала запахи больницы: обеззараживающего средства, пластиковой упаковки, в которой прежде лежало мое постельное белье, и чего-то под названием «обед». И аромат средства после бритья, которым пользуется Сайлас. Лимон и табак.

– Учуяли родной запах.

– Да, родной запах.

Тусовщики заулыбались и как по команде отпили из бокалов. Навеселе наконец-то отцепилась от меня и обхватила себя руками. Эта история явно прозвучала утешительно. Из забвения мы приходим в забвение, бла-бла-бла. Тусовщикам, как и всем остальным, хотелось верить, что после того, как все слезы будут пролиты, а гроб опустят в землю, они откроют глаза в ином мире, и первыми, кого они увидят, будут их родные.

Обо всем остальном я умолчала. На вечеринках такое не обсуждают. Я не рассказала им о том, как выдернули катетер, что торчал у меня между ног; о родинке на подбородке у врача, просвечивавшей из-под тонального крема, как солнце из-за луны во время затмения; о том, как Сайлас сказал: «Она может?..» – и смутном осознании, что «она» – это я. Что она должна мочь?

Я не рассказала им о боли – не ожидаемой и острой, какой ее себе представляешь, а зудящей, бесформенной и необоримой, как будто сильно ошпарила язык и кажется, что во рту на месте, откуда он растет, образовалась дыра.

Я не рассказала им, до чего унизительно очнуться в присутствии команды врачей, которые разглядывают и в подробностях, с энтузиазмом обсуждают форму твоей вульвы.

И я не рассказала им о том дне – я не любила о нем вспоминать, – когда ко мне в палату пришли Герт и какой-то ее коллега из комиссии по репликации, который все подтягивал манжеты, словно не хотел, чтобы кто-то увидел его запястья. Они устроились в креслах возле моей койки, и Герт рассказала, что я теперь одновременно та и не та женщина, которой привыкла себя считать. Та женщина умерла, объяснила Герт. Погибла, в конце концов отважился вставить ее коллега из комиссии. «Была убита» – не сказал никто. А меня вырастили из образца ее клеток. На самом деле я копия той женщины, первой, подлинной Луизы. Но мне ни в коем случае не следует воспринимать себя как копию, быстро поправились Герт с коллегой. Когда они произносили эти слова, их глаза бегали по моему лицу туда-сюда, как лампа сканера в копировальной машине.

Вот так я и родилась. Тусовщики задали мне вопрос и о смерти. Вернее, задала его шмыгающая носом женщина, которая задержалась, когда остальные уже разошлись. Все то время, пока я повествовала о моем рождении, она отмахивалась от овощной нарезки и разглядывала свое отражение в окне позади меня.

– О смерти? – переспросила я. – О нет. Этого я не помню.

И постучала себя по виску – в точности как Герт, когда рассказывала мне о том же. Тогда, в больнице, я заметила, что у Герт на зубах отпечаталась помада. Вернее, только на одном зубе. От этого мне стало легче – от мысли, что она не безупречна.

– Свежие воспоминания теряются в процессе, – объяснила я этой женщине, как мне тогда – Герт. – Ну и, знаете ли, шок.

– О, я знаю. – Женщина прижала руку к сердцу. – Точнее, сама я такого не переживала. Но я читала об этом, о шоке. Звучит ужасно.

– Э-э. Да.

– То есть вы хотите сказать, что вообще ничего не помните? Ни малейшей детали?

– Ни единой.

– Плохо.

В этот момент меня бросило в жар – и от вина, и не от вина.

– Плохо, что я не помню, как меня убивали? – уточнила я, но моя собеседница, кажется, перемены в тоне не заметила.

– Я к чему – неужто вам не интересно? Мне бы было.

– Интересно? Нет. Мне рассказали, что произошло.

– Правда? – Женщина с интересом подалась ко мне, вино в ее бокале скользнуло к золотистой кайме вдоль края, словно тоже желало послушать.

Не знаю. Я стараюсь быть доброй и милой, милой и доброй. Но иногда на меня находит.

– Он рассказал следователям, что отследил маршрут моих пробежек, – поведала ей я. – Что несколько дней ходил за мной по пятам, делая пометки в своем маленьком блокнотике, заведенном специально для этой цели.

– Как страшно! – ужаснулась женщина.

– Сказал, что ждал меня, спрятавшись за деревьями, что запомнил, как скрипят мои кроссовки, и, как только я пробежала мимо, выскочил, схватил меня за хвост и намотал его себе на руку.

– Какой ужас! – ахнула собеседница.

– Сказал, что вышло идеально – идеально для него, конечно, – потому что у меня при этом запрокинулась голова и обнажилось горло, так что перерезать его было легко.

– Какая жуть! – охнула женщина.

– Он сказал, что все произошло очень быстро.

– И безболезненно, – прошептала она.

– Безболезненно? – Я взглянула на нее. – Почему это безболезненно?

– Нет, я имела в…

– Перерезанное горло – это болезненно. Он рассек мне кожу, мышцы, трахею. И мне пришлось дышать собственной кровью. Можете представить, каково это – вдыхать собственную кровь?

Ее рука взлетела к горлу.

– Ну а что было дальше, вы и так знаете, – не унималась я. – Вы же читали газеты, смотрели новости. И знаете, что он бросил меня умирать. Но я не умерла. Не сразу. Видимо, я убежала или, может, уползла в кусты. Через три дня меня нашли в водосточной канаве. Следователи считают, что я пыталась добраться до дороги, чтобы поймать машину. Но не успела. И умерла. Но… ничего этого я не помню, – заключила я. – Что плохо, как вы сами сказали.

Лицо у женщины побелело. Это я согнала с ее лица все краски. Поначалу мне было приятно, что я задела ее за живое, потом стало противно, а затем все равно. Я протиснулась мимо нее и покинула кухню. Пока я шла сквозь веселящуюся толпу и коридор в спальню Тревиса – совершенно пустую, в этом я не сомневалась, – у меня было чувство, словно я наблюдаю за собой сзади, смотрю на свою темную макушку.

Я уставилась на гору чужой верхней одежды на кровати. Из рукавов не торчали кисти, из воротников – головы, груди не вздымались и не опадали. Бестелесные тела. Я легла на кровать и зарылась в эти самые куртки и пальто. Принялась наслаивать сверху шерсть, хлопок и нейлон и в конце концов погребла себя под тонной пустой ткани, под рукавами, плечами и спинками, в которых не было людей.

Я немного так полежала. Несколько минут. Через некоторое время из соседней комнаты донеслось нестройное пение – пели «С днем рождения тебя». Видимо, кто-то вынес торт. Я даже запах воска уловила, когда задули свечи. Все-таки не зря тот тип из парочки спросил меня про день рождения. Теперь у меня таких два – номер один и номер два. Но тусовщикам я подпевать не стала. Нет, петь мне совершенно не хотелось.

Дверь открылась, и кто-то вошел в комнату.

– Лу? – произнес Сайлас. Молчание. Я подождала, пока он заметит мои ноги. – Что ты делаешь?

– Ничего. Я пальто.

Матрас прогнулся. С моего лица одно за другим сняли рукава и плечи, и надо мной возник Сайлас. И посмотрел на меня – лоб сморщен, губы сжаты в тонкую линию. Он ничего не сказал про пальто, не сказал, что надо было остаться дома, не сказал, что предупреждал меня. Как я уже говорила, он замечательный мужчина, с этим согласны все. Я с этим тоже согласна.

Сайлас погладил меня по щеке.

– Ты как?

– Я? Прекрасно. У меня шелковая подкладка и латунные пуговицы. Я двубортное пальто. У меня в кармане пачка жвачки. Я готова к зиме.

Сайлас состроил печальную гримасу.

– Рановато для вечеринок?

– Немножко, – признала я.

– Прости, что бросил тебя. Я думал, у тебя все хорошо.

– Было хорошо, – сказала я. – А потом стало плохо.

– И ты превратилась в пальто.

– С латунными пуговицами.

– Что бы ты сделала, если бы кто-то зашел сюда за своим пальто?

– Не знаю. Ушла бы с ним?

Сайлас покачал головой, но у него на губах возникла тень улыбки.

– Может быть, – медленно произнесла я, – я уйду с тобой.

Вот она. Улыбка.

– Может быть? – спросил он.

– Не может. Точно уйду с тобой.

Сайлас взял меня за руки и поднял, поставил на ноги. Пальто соскользнули на кровать.

– Пойдем домой, – сказал он.

День рождения

Первый день рождения, который я помню, – то ли третий, то ли четвертый по счету, лишь смутное воспоминание из раннего детства. Кто-то – скорее всего, Папуля – решил, что я люблю лебедей, и купил мне торт в форме оного. Мы с отцами в то время жили в микрогородке, и в пруду рядом с общественным центром обитала пара лебедей.

По правде говоря, те лебеди мне не нравились, вообще ни капельки. Более того, я их побаивалась. Они вытягивали шеи и шипели, как коты, а еще засоряли прудик, выпуская в воду струи зеленого помета. Как-то раз я подошла к ним слишком близко, и одна из птиц погналась за мной. С тех пор, едва завидев лебедей, я показывала на них пальчиком и вопила. Видимо, так и родилась идея того торта: мой страх перепутали с восторгом.

Торт, пусть и в форме моего личного кошмара, был произведением кондитерского искусства: с завитками из белого шоколада и кокосовыми хлопьями вместо перьев. Сладости мне перепадали редко, потому что мой второй отец, Дин, медбрат по профессии, считал, что детей приучают ассоциировать сахар с любовью. У Дина были квадратные очки, квадратный подбородок, квадратные плечи и дар уклоняться от всякого вздора – тот словно обтекал его по периметру. Наверное, поэтому Папуля, жуткий сладкоежка, напрочь лишенный практичности, и заказал этот торт. Дин, вероятно, был прав насчет сахара и всего прочего. Но после смерти Папули я с тоской думала обо всех тех десертах, которые ему не довелось съесть.

Тот лебединый торт мы, кстати, съели. И Папуле достался здоровенный кусок. До сих пор вижу его перед тарелкой с пышным белым треугольником бисквита. Вижу довольную улыбку.

А я? Мне не повезло. Я заразилась простудой, которой по очереди болели все дети в городке, и полголовы у меня было забито слизью. Казалось, будто мне под кожу лица вставили горячую маску, от которой все зудело. В тот день простуда стала настоящей трагедией. Каков был шанс, сокрушалась я, разболеться именно сегодня? В единственный день имени меня? Хуже того, из-за простуды я не почувствовала сладость торта. Кто-то выдал мне свечку – облизнуть, это я помню. Крупицы сахарной глазури и воск были совершенно неразличимы на вкус.

## 3

– Я не могла не порвать с ним, – сказала Анджела.

«Он» был бойфрендом Анджелы. Ничего нового. Анджела рассталась с ним несколько недель назад, но продолжала мусолить это решение, всякий раз приходя к одному и тому же выводу, как грибник, который, заблудившись в лесу, наматывает круги и натыкается на один и тот же пень. Проблема с бойфрендом заключалась в том, что он не выпускал Анджелу из поля зрения. Предсказуемая реакция – с учетом нашей-то ситуации, сказала нам Герт.

– Он ведь даже дверь в ванную не позволяет закрывать, – скривилась Анджела.

Группа поддержки переживших нападение серийного убийцы встречалась по вторникам во второй половине дня. Комиссия по репликации арендовала небольшую переговорку у какой-то загибающейся семейной клиники. Миленько, пастельно, узорчато – не комната, а бюст пожилой тетушки. Гарнитурные стулья в атласной обивке с защипами. На стенах в случайном порядке, будто разбухшие сухарики в супе, были развешаны сентиментальные пейзажи из разных уголков света. Под потолком беспрестанно жужжала вентиляция. Мне все казалось, что это кто-то из женщин напевает себе под нос. Группу поддержки посещали пять человек: Анджела, Язмин, Лейси, Ферн и я. Название группы было обманчивым. Ни одна из нас не пережила нападение.

– Он так и следит за мной, – все жаловалась Анджела. – Прямо сейчас ждет меня на парковке. В своей машине. А я ведь сюда на автобусе приехала. Он ехал следом за ним, притормаживал на всех остановках.

Анджела нервно обхватила шею ладонями. Шея у нее была длинная, а подбородок скошенный – Анджела вечно задирала его, словно рассматривала что-то на верхней полке. Это придавало ей сходство с гусыней, ну или с лебедем, если выразиться помягче.

Анджела стала первой из нас. Ее нашли ранним утром на скамье в парке: горло перерезано, сандалии аккуратно стоят у босых ног; наткнулся на нее то ли бегун, то ли собачник. Вы замечали, что трупы всегда обнаруживает именно этот тип людей? У которых жизнь подчинена такому строгому распорядку, что они встают ни свет ни заря и находят на обочине не ерунду какую-то, а целое человеческое существо.

– Я тут подумала: может, просто забить на него? – Анджела все переживала из-за бойфренда. – И так будет проще? Иногда это даже… обнадеживает? Вот у меня возникло чувство, что кто-то за мной следит, и я оглянулась. И ф-фух! Это просто он.

– Но разве не он вызывает у тебя это самое чувство? – спросила одна из женщин. Я не заметила, кто это сказал, поскольку отвлеклась на повторяемое Анджелой слово «просто» – оно, как маленький поплавок, всплывало почти в каждом ее предложении. Просто, проще, просто. Анджела держалась за шею в том месте, где ее рассекли. Я представила, как сквозь пальцы сочится кровь.

– Я о том и говорю, – ответила Анджела. – Когда я вижу, что это он, я испытываю облегчение.

– Я не про это чувство. Я про чувство, что кто-то за тобой следит. Может, оно возникает у тебя как раз потому, что он за тобой следит?

Это была Лейси – Лейси, которая красила губы помадой самого темного оттенка на свете, отчего ее лицо являло собой тусклый фон для рта цвета ягод беладонны. Она была местной бунтаркой и обожала спорить с остальными, о чем бы те ни вели речь. Однако я на нее не злилась. Лейси, самой младшей из нас, было двадцать лет, и она по-прежнему жила с мамой. Лейси обнаружили на карусели во дворе начальной школы: одна нога свисала на землю, носок касался песка, на котором был вычерчен идеальный круг. То есть, усадив Лейси на карусель, он еще и прокатил ее.

– Даже не знаю, – сказала Анджела. – Может, это чувство меня и без того тревожит. Неужели у вас никогда не возникает ощущения, что за вами следят?

Мы согласно загудели: возникает-возникает, у каждой.

Я бросила взгляд на Язмин, сидевшую рядом со мной. Яз была старше всех нас плюс-минус на десять лет, ей было около сорока, в волосах у нее виднелись прожилки седины – то ли возраст, то ли окрашивание, то ли стресс. Яз нашли лежащей навзничь посреди перекрестка. Повезло, что никто ее не переехал. Или нет. Повезло? Да разве это везение?

– Вот видите! – воскликнула Анджела. – У всех иногда возникает чувство, что их преследуют!

– Думаю, что куда чаще оно возникает, когда тебя действительно кто-то преследует, – сказала Лейси.

– Считаешь, мне стоит попросить его, чтобы прекратил? Он ведь не прекратит.

Анджела посмотрела в лицо каждой из нас, словно пересчитывала согласных. Она остановила взгляд на мне и едва не разинула рот. Я потупилась, но слишком поздно. Она заметила, куда я смотрю – на руку, которой она держалась за горло. Анджела залилась краской и отдернула руку – та дрожала. Черт. Нужно беззвучно сказать «прости», если она еще раз посмотрит на меня, решила я, но Анджела, конечно, отвернулась.

– А что насчет тебя, Лу? – в этот самый миг спросила Герт.

Герт – не одна из нас, не жертва убийцы и не клон. Герт – профессионал, прошла специальную подготовку. Она работала в комиссии по репликации и переехала из столицы в глубинку Мичигана, чтобы модерировать встречи нашей группы поддержки, сводить на нет последствия случившегося с нами. Вскоре после того, как нас клонировали, другие люди из комиссии, ученые и прочие «пиджаки» забыли про нас, но Герт никуда не делась. И Герт была неутомима. Непоколебима. Она заплетала волосы в тугую замысловатую косу, которая шла по центру головы, как гребень на спине у ящерицы. Герт носила джинсовые рубашки, парусиновые штаны и грубые рабочие ботинки, будто в качестве терапии мы занимались малярным или сантехническим трудом. Что на практике не слишком отличалось от ее терапевтического подхода. «Ну и что ты будешь с этим делать?» – любила спрашивать Герт в ответ на наши признания и откровения. «Какой прикладной навык принес тебе этот опыт?» Словно наши жизни – это то, что можно починить при помощи отвертки.

Герт все ждала от меня ответа. Я не собиралась высказывать свое реальное мнение: что Анджеле надо отшить того парня, порвать с ним раз и навсегда, сказать ему, чтобы отвалил и больше не возвращался. Я вспомнила о зеленой холщовой сумке на дне шкафа, но задвинула эту мысль поглубже в тень. И ответила:

– Думаю, Анджела сама должна решить, как ей поступить с бойфрендом.

– Экс-бойфрендом, – поправила Анджела.

– Если она не против, чтобы он преследовал ее, то пускай преследует.

– То есть нам всем можно вести себя как хочется? – возмутилась Лейси. – Так же не бывает!

Одновременно Анджела тихо произнесла:

– Я против. Но его это не волнует.

– Я спросила не о том, что ты думаешь насчет Анджелы и ее жизни, – сказала мне Герт. – Я поинтересовалась, как у тебя дела. Расскажешь нам, как прошла неделя?

– Как прошла неделя? – растерялась я. – Я сходила на вечеринку.

– И как оно? Как вечеринка?

Я вспомнила о женщине, что расспрашивала меня о смерти, о том, как побелело ее лицо, когда я протиснулась мимо, о тяжести пальто, которыми я накрывала себя, как они ложились на меня одно за другим, словно комки земли, что бросают на гроб.

– Громко. Людно. Я рано ушла домой.

– Вот это страсти, – буркнула Лейси.

Герт посмотрела на нее с укоризной.

– Это верное решение, – сказала она мне. – Ты ушла, когда почувствовала такую необходимость. Ты прислушалась к себе…

Герт заговорила о пользе позитивного самоубеждения и важности заботы о себе. Не то чтобы ее речи были пустословием. Просто все это я уже слышала, и ничто из этого так ни разу мне и не помогло. Потребность убеждать себя, будто все хорошо, лишь подтверждала: дела идут не очень.

– А как насчет тебя, Ферн? – спросила Герт, повернувшись к той, что еще не успела высказаться. – Хочешь поделиться?

Ферн аккуратно заправила волосы за уши, и я в очередной раз отметила, до чего мы с ней похожи – не как сестры или кузины, но как работы начинающего художника, который делает эскиз за эскизом, пытаясь запечатлеть лик какой-то женщины.

– Не сегодня, – ответила Ферн.

Так она отвечала всегда, но на сей раз это прозвучало задумчиво, будто подразумевалось «скоро, довольно скоро». Ферн была очень привлекательна; вероятно, ей часто приходилось давать обещания, сдерживать которые она не собиралась.

– Не сегодня, – как припев повторила Ферн.

Ферн стала второй по счету жертвой, за три до меня, а я – последней. Ферн, с коленями, прижатыми к лицу, нашли в тележке для покупок на окраине парковки у торгового центра «Лансинг». В самом убогом месте на свете, не раз сетовала она. До этого Ферн не бывала там ни разу.

За рулем припаркованной возле клиники золотистой машины сидел мужчина и следил за выходом. Я вышла, и он тут же вытянулся в струнку, но когда мое лицо показалось из тени, откинулся обратно. Видимо, это был экс-бойфренд Анджелы. Я представляла его себе долговязым типом с кислой физиономией, кем-то вроде коллег Сайласа. В действительности же он оказался полным и округлым, с выдающимся носом и близко посаженными глазами, которые придавали ему несколько удивленный вид. Если Анджела напоминала гусыню, то он скорее селезня.

В этот самый миг, будто повинуясь моему мысленному зову, из клиники появилась Анджела и, проходя мимо, задела меня. Вернее, не задела – поскольку ее тело не соприкоснулось с моим, только всколыхнуло воздух. Она зашагала к автобусной остановке в дальнем конце тротуара, даже не взглянув на золотистую машину, хотя водитель той пристально за ней наблюдал.

Я задумалась, не предупредить ли Анджелу, что ее экс-бойфренд здесь, но она, разумеется, и так это знала – она сама завела об этом речь на собрании группы. И все же мне было неспокойно, и я ее окликнула. Анджела обернулась, но я не смогла различить выражения ее лица. На солнце ее глаза казались черными провалами, словно их выкололи.

– Прости, – сказала я. Имелось в виду «за то, что пялилась на твою шею и смутила тебя», но изо рта у меня вылетела лишь крошечная, наихудшая часть этого сообщения: – За шею!

Прости за шею.

Ужас.

Анджела на секунду задержала на мне взгляд, затем развернулась, шагнула под козырек остановки и застыла там, вздернув нос, как гимнастка на стартовой точке. Экс-бойфренд тем временем, не заглушая мотор, припарковался прямо позади нее. Я наблюдала за ним краем глаза: все это время он смотрел только на Анджелу и не отвлекся, даже когда я окликнула ее.

– Эй. – Ферн дотронулась до моего локтя. На подбородке у нее виднелся рядок шрамов от акне, заметных только в ярком солнечном свете. Удивительно, но даже это было ей к лицу – как потертость на дорогом ежедневнике. – Хочешь, сходим куда-нибудь?

Я удивилась – предложение мне польстило.

– Например, пообедать? – спросила я.

– Почему нет? Например, пообедать.

– Погоди минутку, – попросила я. – В смысле, да. Да, хочу. Но ты можешь минутку подождать? Анджела просто…

– Анджела просто что?..

– Прости. Одну минутку.

Но Анджела уже исчезла. Я обвела взглядом всю парковку – Анджелы нигде не было. Я не видела, как она уехала, но представила возможные варианты событий. Первый: автобус пришел, двери открылись, Анджела вошла в галдящую толпу пассажиров. Второй: Анджела замерла, ощутив, что за ней следят, что экс-бойфренд сверлит взглядом ее затылок, основание шеи. Это чувство стало невыносимым. И она не выдержала, обернулась – а там он. Как всегда – он. Тяжело вздохнув, она пошла обратно к нему, открыла дверцу машины и забралась внутрь.

Места преступлений

Первое: Анджела на скамейке в парке, голова запрокинута, горло перерезано, пара кожаных плетеных сандалий стоит на земле у ног, словно она сбросила их на минуточку, чтобы дать ступням отдохнуть.

Второе: Ферн в тележке для покупок возле торгового центра, ноги прижаты к туловищу, лоб упирается в колени, грудь в засохшей крови, винтажные лодочки сложены в выдвижной отсек тележки, куда обычно сажают ребенка или кладут сумку.

Третье: Язмин под светофором, смотрит в небо, ноги вместе, руки раскинуты в форме буквы Т, туфли стоят возле одной из них, будто Язмин шагала по городу босиком и несла обувь в руках.

Четвертое: Лейси на карусели, лежит свернувшись калачиком, ботинки в центре карусели, одна нога Лейси свисает, носок касается земли, словно она хотела потрогать песок, ощутить вращение.

Пятое: Луиза на окраине парка, лежит ничком в сточной канаве на обочине, кроссовки в лесу, стоят на тропинке в нескольких милях от Луизы, будто она сбросила их, пытаясь поскорее унести ноги.

## 4

– Я не могу там говорить, – сказала мне Ферн. – При всех тех женщинах.

Зато здесь, в присутствии одной лишь меня, говорить ей, судя по всему, труда не составляло. Здесь – это в баре «Ноль», расположенном в паре кварталов от колледжа, где Ферн изучала то ли историю, то ли искусство – я забыла, что именно. Может, историю искусства? Искусство истории?

– А еще там Герт, – добавила Ферн.

– А что не так с Герт?

– Такое ощущение, будто она ждет какой-то благодарности – можно подумать, она лично вернула нас к жизни.

Бар «Ноль» представлял собой индустриальный ангар, который ночами наполнялся извивающимися телами, а по утрам от них избавлялся. Во вторник пополудни посетителей здесь немного, жалкие крохи. А вот прошлым вечером в баре, похоже, было не протолкнуться и подавали светящиеся в темноте напитки, потому что, отдав наш заказ, бармен достал швабру и принялся оттирать от бетонного пола пятна засохшей люминесцирующей жидкости.

Ферн крутанула бокал со скотчем и принюхалась. Опасливо пригубила напиток и тут же сплюнула его обратно.

Я рассмеялась.

– Не оправдал ожиданий?

– У меня не было ожиданий, – сказала Ферн. – До этого я никогда не пивала… не пила… не упивалась?

– Кажется, правильно говорить «не выпивала».

Ферн улыбнулась.

– До этого я никогда не выпивала скотч. Вкус такой, как будто его настаивали… – Ферн описала языком круг внутри рта. – …на ботинках.

– Хочешь, поменяемся? – Я придвинула к ней свой джин. – Мой муж пьет скотч. Я свыклась с этим вкусом.

– Муж? Господи. Я и забыла, что у тебя и такое водится.

– Угу.

– И ребенок есть, да?

– Она в яслях, – торопливо пояснила я.

Ферн взглянула на меня исподлобья.

– Я, вообще-то, и не думала, что ты ее где-то на обочине забыла.

– Нет, я понимаю. Просто… – Просто за последний час – за последние несколько часов с тех самых пор, как вышла из дома, – я ни разу не вспомнила о Нове. Это не нормально, не по-матерински. – Просто мне нужно будет забрать ее после того, как мы с тобой распрощаемся, – добавила я.

Еще одна ложь: Сайлас должен был забрать ее из яслей по пути с работы. Сайлас всегда ее забирал.

Когда Нова только родилась, при одном лишь ее упоминании из сосков начинало сочиться молоко, рубашки намокали – мне было мучительно стыдно. Я опустила взгляд себе на грудь. Сухо, конечно. Эти соски никогда и ничем не сочились, Нова никогда из них не кормилась. После того как меня убили, Сайлас перевел ее на молочную смесь. Он покупал ту, что продавалась в маленьких пакетиках, каждый – с упоминанием качества, развитию которого способствовало употребление этой смеси: стойкость, дружелюбие, искренность – прямо дары фей, ни больше ни меньше.

– То есть, – сказала Ферн, – ты настоящий, всамделишный взрослый.

Настоящий, всамделишный взрослый. И когда же я им стала? Всего пару лет назад я была как Ферн, одинокой и бездетной; некому было отвлекать и отнимать меня у жизни, я имела возможность днями напролет исполнять свои капризы и желания. Иными словами, никаких мокнущих сосков, но опять-таки – никаких мокнущих сосков. Об этом ли я грезила, когда паковала ту сумку?

– Ну как? – Я показала на наши напитки. – Махнемся?

– Спасибо, но я, наверное, как-нибудь сама справлюсь. – Ферн приподняла бокал и снова нерешительно пригубила скотч. – К тому же джин я пить не могу.

– Из-за похмелья?

– Нет. Точнее, не в этом дело. Просто джин был ее напитком. Это она его заказывала, а я его избегаю. И она всегда поднимала тосты. Новый круг – тост на новом языке: bonne sante, salud, kanpai, prost[3], – как будто она бывала во всех этих странах, знала эти слова, а не отыскала их секундой ранее у себя в экране. – Ферн сморщила нос. – Как-то противно, тебе не кажется?

– Пожалуй.

– Потому что в действительности она не бывала ни в одной из этих стран. Она вообще нигде не бывала. – Ферн сделала еще глоток скотча и на сей раз не зажмурилась.

– Она – это твоя бывшая? – спросила я.

– Ох! Лу! – Ферн так расхохоталась, что шквал воздуха всколыхнул тонкие волоски у меня на висках. – Как смешно ты сказала!

– Не бывшая?

– Я имела в виду себя, глупышка. Она – это я. Другая я.

– Ты говоришь о себе в третьем лице?

– Не о себе. О ней.

– Но… это ведь ты заказывала джин? Ты поднимала тосты?

Ферн провела пальцем по краю бокала.

– Это была другая я.

Она принялась объяснять, что, подобно мне, очнулась в больнице, совершенно не помня, как там оказалась. Ее родители и брат, прилетевшие из Аризоны, сидели возле койки, а Герт и какой-то ее коллега из комиссии по репликации объясняли, что произошло с Ферн: ее выследили, убили и клонировали. Как и меня, Ферн уверили, что она та же самая женщина, которой была прежде, что ей не стоит воспринимать себя как-то иначе. Но, вопреки тому что она, предположительно, была все той же Ферн, родные попросили ее бросить университет и вернуться в Аризону.

– Но я универ так и не бросила. И в сраную Аризону тоже не вернулась, – сказала Ферн. – Заставить они меня не могли. Они мне не семья.

– Они тебе не?.. – Подняв взгляд на Ферн, я осеклась.

– Не семья, – подтвердила она.

– То есть на самом деле нет?

– Я их таковыми не считаю.

– Тогда кто твои родители? – Я и сама не понимала, зачем пристаю к ней с вопросами, просто мне стало не по себе. – Врачи? Комиссия по репликации? Герт?

– Не они. – Ферн пожала плечами. – Может быть, у меня и нет родителей. Может, я сама по себе. Может, у меня свой собственный гимн. – Она приосанилась. – Скажи, у тебя есть свой собственный гимн, Лу?

– Я не знаю, как тебе на это ответить.

Ферн улыбнулась.

– Вот именно.

Первым делом после выписки из больницы Ферн вернулась в свою квартиру, аренду ей исправно оплачивали не-родители. Опустошила шкаф, избавившись от коллекции винтажных платьев в цветочек и свитеров с вышивкой, которую она, прежняя Ферн, собирала на протяжении нескольких лет. Нынешняя Ферн, Ферн из настоящего, распихала весь этот бесценный груз по мусорным пакетам и вынесла на помойку. И даже ухом не повела, когда следующим утром под окнами загромыхал мусоровоз. Нет, к тому моменту она уже успела прогуляться до ближайшего магазина и купить семь одинаковых комплектов одежды, состоявших из темных джинсов и свитеров, – собственно, в одном из них она была и сейчас – я уже заметила, что она всегда носит одно и то же.

Что еще? Ферн передвинула стоявшую вдоль стены кровать в самый центр квартиры. Переложила подушку в бывшее изножье, начала спать ногами к изголовью. Раздала детективные романы, стопка которых высилась в углу комнаты, и вступила в лигу любителей фэнтези. Ударилась в веганство. Вместо горячего душа стала принимать едва теплые ванны. «Как борщ», – подмигнув мне, сказала она. А еще Ферн начала подкладывать монетку себе в туфли: она где-то вычитала, что так делал один знаменитый актер, когда ему нужно было изменить походку для какой-нибудь роли.

На прошлой неделе, сообщила мне Ферн, она завела кота (чтобы он проникся к ней любовью, пришлось откармливать его консервированным тунцом с рук), хотя страдала аллергией на кошек и иной одежды, кроме темной, не имела – все семь комплектов которой теперь были в рыжей шерсти. В подтверждение она обвела рукой саму себя, всю в кошачьем пуху.

– Ложка знает только меня, – сказала Ферн.

– Ложка – это кот?

– Я назвала его в честь первого же предмета, какой попался мне на глаза. Она бы долго ломала голову над кличкой, она назвала бы его какой-нибудь Франческой, Аделаидой или Друзиллой.

– Другая ты назвала бы кота Аделаидой?

– Могла бы. Она была туповата. О, а еще я переспала с хозяйкой Ложки. То есть с его бывшей хозяйкой. Когда она принесла его мне. Она не хотела его отдавать, но в здании, где она живет, запрещено заводить питомцев, и домовладелец услышал, как кот мяукает за дверью. Она была ужасно расстроена. Плакала. Хлюпала носом и все такое. Она была хорошенькая, даже в соплях. Это меньшее, что я могла для нее сделать.

Прежняя Ферн отдалилась от девственности всего на шаг. Этот шаг имел форму ее бойфренда из университета – студента факультета связей с общественностью по имени Уэнделл.

– Он учится на специалиста по связям с общественностью как раз потому, что его зовут Уэнделл, – сказала Ферн. – По крайней мере, такова моя теория. Когда мы занимались сексом, он спрашивал меня – цитата – «Можно в тебя войти?»

– Фу. Да как же так?

– Можно в тебя войти? – с серьезным видом повторила Ферн.

Я потянулась к бокалу с джином – тот был пуст. Выпит. Подошел бармен со шваброй, напоминавшей какое-то светящееся морское создание, и спросил, не желаем ли мы еще по одной.

Ферн взглянула на меня с заговорщицким видом и спросила у него:

– Можно в тебя войти?

Бармен нахмурился.

– Это что за коктейль? С ромом?

Тут я не выдержала. И расхохоталась. Просто безудержно. Я с извиняющимся видом развела руками, но успокоиться не смогла. Я чувствовала, что Ферн и бармен смотрят на меня – с удивлением, которое затем сменилось тревогой, но смех все рвался и рвался наружу, пока не начало казаться, что это уже и не смех вовсе, а нечто исторгаемое моим телом из собственных недр.

Благо, Ферн заказала еще один скотч, и бармен ненадолго отошел. К его возвращению я сумела взять себя в руки.

Ферн приняла скотч, постучала по бокалу ногтем и сказала бармену:

– Мне он вообще не нравится, знаете ли. Никак не могу проникнуться вкусом. Говорят, некоторым удается, но я, видимо, не из их числа.

– Я ведь уже вам налил, – сказал бармен. – Надо предупреждать заранее.

– Нет-нет, я все равно его буду. Просто говорю, что мне противен вкус. Кстати, раз уж вы здесь, можно еще один заказать?

– Еще один скотч, который вам противен?

– Да. Если можно.

Бармен закатил глаза, даже не отвернувшись от нас. Ферн ослепительно ему улыбнулась, то ли не заметив его раздражения, то ли радуясь этой реакции – сказать сложно. А потом посмотрела на меня и подняла бокал.

– Skoal![4] – весело провозгласила она.

После трех порций скотча – обед так и не состоялся – Ферн захмелела настолько, что я решила поехать с ней в автотакси, хотя управлять транспортным средством предстояло компьютеру. И хорошо, что я так решила, ибо Ферн вряд ли добралась бы до дома сама. Казалось, будто алкоголь обошел стороной ее голову и направился прямиком в ноги, отчего те бесконечно подкашивались и заплетались, пока я волокла ее вверх по лестнице.

Ферн жила в одном из многоэтажных студенческих человейников напротив кампуса – это были здания ярких оттенков, корпусы общежития с цветистыми названиями. Сто лет и три этажа спустя мы наконец достигли ее квартиры. Желейная болезнь, поразившая ноги Ферн, распространилась и на шею: когда она пыталась удержать глаза вровень с камерой на двери, голова то и дело заваливалась набок.

Я придержала ей голову. Кости черепа, ушные хрящи, пряди волос – все это было в моих руках. Я представила, что ее череп – это круглая твердая миска, наполненная жизнью, как террариум с вьюнами и гусеницами, как наутилус c белесым влажным созданием в глубине завитка раковины.

Камера мигнула, замок открылся, и мы ввалились внутрь.

– Свет, – сказала я. Тот так и не вспыхнул. – Свет.

– Это дешевка. Нужно орать, – пояснила Ферн и завопила: – Включить! Свет!

Тьма рассеялась, и я поняла, что прежняя Ферн, видимо, была чистюлей, поскольку в квартире, где мы оказались, царил полный бедлам. Посреди комнаты громоздилась вышеупомянутая кровать, но путь к ней был усеян кошачьими игрушками в виде мышей и ленточек, мисками от завтраков с торчащими из них ложками, темными горками свитеров и джинсов, словно Ферн сбрасывала их там, где ее осенила мысль раздеться, – именно так, догадалась я, она, скорее всего, и поступала.

Я двинулась вперед через бедлам, ведя Ферн за собой. Она рухнула в кровать, как только мы к ней приблизились, – желейность наконец-то сработала в ее пользу. Я положила ее ноги к себе на колени и принялась стягивать ботинки. Задача оказалась не из легких – лодыжки у Ферн по-прежнему были пьяны.

– Может, принести тебе воды? – избавившись от ботинок, спросила я.

Ферн в ответ застонала.

– А может, таз, чтобы тебе было куда блевать?

На сей раз стона не последовало, и я приняла это за «да».

На кухонном столе я нашла большую миску для салата, в которой красовались отнюдь не остатки молока и хлопьев, а пачка неоткрытых писем. Я выложила почту на стол и вернулась с миской к Ферн – та терлась лицом о подушку. В конце концов она прекратила это занятие – косметика вокруг глаз размазалась, и вид у Ферн был как у бандита в маске. Она уставилась на миску, которую я ей выдала, словно дно у нее было где-то очень, очень далеко, как у самого глубокого колодца.

– Ты же не расскажешь об этом в группе? – тонким голосом попросила она.

– О чем?

– Если меня стошнит.

– Не расскажу, – пообещала я и убрала челку у нее с глаз.

Ферн зажмурилась.

– Лу?

– Да?

– Они все еще мои родители.

– Я не…

– Помнишь, что я сказала? Они все еще мои родители.

– Окей.

– Ты мне веришь?

– Конечно, верю.

Ферн откинулась на постель, миска осталась у нее на животе.

– Если бы ты могла не воспринимать меня как…

Я ждала продолжения.

– Если бы ты могла не воспринимать меня как… – начала она снова – и снова, тяжело вздохнув, осеклась.

– Я не воспринимаю, – заверила я ее. – Я тебя таковой не воспринимаю. – Правда, я понятия не имела, что она собиралась сказать.

Ферн подняла голову и посмотрела на меня осоловелым взглядом, потянулась ко мне, будто хотела погладить по щеке, хотя до моего лица было далеко. Глаза у нее были полуприкрыты, поблескивали из-под ресниц. Раскрасневшаяся, лохматая, она пахла чем-то звериным, потом, скотчем и постельным бельем. Я думала о том, что наши с ней тела, ее и мое, на самом деле где-то далеко отсюда, где-то под землей, где насекомые превращают их в землю, из земли они попадут в стебли растений, затем – в капилляры листвы, которая рано или поздно раскроется навстречу солнцу.

Я посидела с Ферн и, когда она уснула, вернулась на кухню. Я перебрала стопку конвертов, лежавших в миске, и вынула тот, который, кажется, уже где-то видела. Да, на нем красовался знакомый логотип «Смит, Пинеда и партнеры» – название юридической фирмы, представлявшей Эдварда Ранни.

Я отсмотрела всю стопку и нашла еще два конверта от «Смит, Пинеда и партнеры». Все три были запечатаны. Я ощутила на себе чей-то взгляд. И обернулась, отчасти ожидая увидеть стоящую у меня за спиной Ферн, но она по-прежнему спала в кровати. Ощущение чужого взгляда не отпускало. Я подняла взгляд. С холодильника на меня смотрел рыжий кот.

Я посмотрела на кота.

Кот не сводил с меня глаз.

– Привет, Ложка, – шепнула я.

– Лу? – пробормотала Ферн с постели.

– Я тут, – сказала я.

– Спасибо, что проводила.

– Без проблем.

– Теперь за ребенком пойдешь?

– Что?

– Ну, в ясли? Тебе же дочку забрать надо.

– Да, точно. Пойду за ней, да.

Я сунула один из трех конвертов в карман.

Дыхание Ферн выровнялось, и я на цыпочках направилась к выходу. У самой двери я услышала ее голос:

– Ты, должно быть, очень хорошая мать.

Дом пустовал: Сайлас все еще был в офисе, Нове предстояло провести в яслях еще час. Я все равно заперлась в ванной, села на коврик и пустила воду на случай, если Сайлас вернется раньше обычного – пусть подумает, что я принимаю душ. Достав конверт из кармана, я надорвала его и вытащила машинописный лист.

Письмо юриста было написано лаконичным и элегантным языком – да и набрано столь же изящным шрифтом. Письмо начиналось с упоминания предыдущих писем Ферн и слов сочувствия ее положению. Однако, писал юрист, он – в очередной раз – с сожалением вынужден отклонить просьбу Ферн о встрече с его клиентом. Обсудив этот вопрос, они с мистером Ранни пришли к мнению, что и с юридической, и с психологической точки зрения будет лучше, если имя Ферн останется за пределами списка лиц, допускаемых к мистеру Ранни.

Я еще раз прочла письмо, но ничего нового там, разумеется, не выискала. И все же я не понимала, о чем идет речь. Ферн убеждала меня, что стала другим человеком. Она – так Ферн называла ту версию себя, которую убили, – это другая я. Так зачем Ферн тогда встречаться с ним – именно с ним?

Я попыталась сложить письмо как было, но линии сгиба почему-то меня не слушались. Кое-как справившись с этой задачей, я поднялась с пола, вышла из ванной, пересекла спальню и открыла шкаф. Достала оттуда зеленую сумку, расстегнула молнию и сунула письмо внутрь. Затем застегнула молнию, задвинула сумку в самый дальний угол, захлопнула дверцу и села, прислонившись к ней спиной.

Как там говорится? Сердце ушло в пятки. Но сердце мое было вовсе не там. Оно не вдавливало меня в землю всей своей тяжестью. Я вся была собственным сердцем, от пяток до самой макушки, все мое существо вибрировало с каждым его ударом. Все мое тело говорило мне: беги от него. Беги прочь.

Ранни

Довольно долго мы не знали его имени. Нам хотелось, отчаянно хотелось узнать, кто он. Кто оставляет за собой след из женщин по всему Мичигану, будто разбрасывает серебристые фантики от конфет – на лавках, дорогах, детских площадках. А рядом с женщинами ставит их туфли, чтобы мы знали: это он, это его рук дело.

Мы не знали имени этого человека, но все равно его обсуждали. А как иначе? Мы просыпались и обнаруживали упоминания о нем в утренней ленте новостей и шокированно переглядывались с домочадцами.

Еще одна?

Еще одна.

Он был дрожью, пробиравшей нас в супермаркете, где мы, ожидая в очереди на кассу, перекидывались парой слов с теми, кто стоял за нами, и качали головами, молча соглашаясь: да, этот мир испорчен. Да кто способен на такое?..

Он был пузырьками воздуха, всплывающими в офисном кулере, когда кто-то наливает себе воды. Представить не могу, каково…

Он въелся во все наши экраны, и, даже когда мы не обсуждали его, он, как соринка в глазу, постоянно маячил в поле зрения – пусть даже мы понятия не имели, как он выглядит.

Нам нужно было узнать, кто он. Мы пытались выяснить его имя. Мы исследовали тела мертвых женщин вдоль и поперек в поисках хоть одного отпечатка его пальца, хоть капли семени. Мы писали коды алгоритмов и заставляли их сканировать армейские базы данных, жалобы на сотрудников, кредитные истории. Мы косо смотрели на мужчин, которые выгуливали маленьких собак (отвлекающий маневр?), перебивали нас на собраниях (агрессия?), делили с нами постель (можно ли на самом деле узнать другого?). Он был никем. Он мог быть кем угодно. Он был мужчиной в мире, презирающем женщин.

В конце концов мы узнали, что его зовут Эдвард Ранни. Звучит как выдумка, но это его имя. Такое имя дала ему мать – Эдвард Ранни, нечто из мира старомодных рок-баллад, гитарных рифов, хриплых голосов и скорбных мотивов.

Иногда я думаю о его матери. Мне не нравилось думать о нем самом, но о его матери – почему бы и нет? Я ничего о ней не знаю и видела ее только на видеозаписях из зала суда. Я не читала заметок об этой женщине, не смотрела интервью с ней. Даже ее имя было мне неизвестно. Мамаша Ранни – так я мысленно ее прозвала.

Мамаша Ранни явилась на оглашение приговора сыну. Я смотрела трансляцию на экране. В зале суда она сидит в первом ряду прямо за сыном и поднимается вместе с ним и адвокатами, когда наступает время узнать, сколько лет ему впаяют. Ей не следует вставать. Судья вежливо просит ее сесть на место, но она лихорадочно мотает головой, и в конце концов ей разрешают слушать стоя. Когда ее сына приговаривают к пожизненному, она кивает – так и знала. Когда объявляют, что срок Ранни включает сорок лет обскурации – хотя это тоже не должно было стать для нее сюрпризом, – она закрывает лицо ладонями, как ведущий в прятках. И начинает всхлипывать.

Иногда мне нравится ее себе представлять. Ну, не то чтобы нравится. Иногда я ее представляю. Просто так получается. Я представляю себе мамашу Ранни, но не пожилую женщину в зале суда, прижавшую к лицу руки с розовыми костяшками. Нет, я представляю ее своей ровесницей в однотонном синем платье на пуговках спереди. Почему именно в синем? Почему на пуговках? Не знаю. У меня самой никогда не было такого платья. В моем воображении мамаша Ранни сидит в кресле, волосы падают ей на лицо, у нее на руках младенец. Кто-то открывает дверь, из коридора в комнату льется свет, и она поднимает голову, чтобы взглянуть, кто там. Вот и все, что я себе представляю.

Она дала сыну имя Эдвард, зная, что у него будет фамилия Ранни. Возможно, ей нравилось, как это звучит. Иногда я прижимаю колени к груди и раскачиваюсь взад и вперед. Иногда я думаю о том, каково это – расстаться с собственным ребенком навсегда, знать, что не увидишь его до конца своих дней, хотя оба вы живы. Иногда я выскакиваю на улицу и иду так быстро, как только могу, не переходя на бег. Иногда я представляю ее себе, ту женщину – как она поднимает голову, услышав что-то за дверью.

## 5

– Вот и проблема явилась, – сказал Хави. И улыбнулся мне своей самой доброжелательной улыбкой.

Проблема. То есть я. Дело было на следующий день, в будни, и я стояла в коридоре возле кабинета Хави, разглядывая его силуэт сквозь дымчатое стекло. Я прекрасно знала, почему меня вызвали на беседу: речь пойдет о том, что произошло с мистером Пембертоном, о том, как я накосячила. Спустя примерно вечность – всего несколько минут – силуэт Хавьера резко вырос, дверь распахнулась, и на пороге возник он сам: в вязаном жилете, с тонкой полосой щетины над верхней губой, похожей на молочные усы.

– Проблема с кислым лицом, – притворно насупился Хави. – Ох, проблема, что же ты натворила?

Он пытался меня подбодрить. Я бы улыбнулась ему, если бы могла, но шутки Хави милыми не назовешь, и я знала, прекрасно знала, что он вполне способен уволить меня с неизменной улыбкой на лице.

Хави жестом пригласил меня в кабинет, и я села в кресло для посетителя. Хави устроился по другую сторону стола и сцепил пальцы.

– Окей. Рассказывай.

– Что рассказать?

– Вот именно: что? Что у тебя там приключилось?

Вразумительного ответа на этот вопрос у меня не было.

– Ничего. Не знаю.

Месяц назад я вышла на работу – в симпатичном, но скромном платье, подходящем для первого дня. Коллеги устроили для меня символический праздник в комнате отдыха. Хави купил капкейки: шоколадные с надписью «С возвращением» и ванильные с надписью «На работу», по две штуки на каждого. Все были очень милы. Никакой неловкости. Бенджамин отвесил комплимент моему платью, Зевс рассказал о своей новой игуане, а Сарэй изобразила, как Хави объедает крем по периметру капкейка, после чего делает большой кусь по центру. Когда сладкое закончилось, Хави проводил меня к рабочему месту и нахлобучил шлем мне на голову. Опустив визор, он сказал:

– Я рад, что ты к нам вернулась, бубочка.

И мне вдруг показалось, что, может быть, именно так все и было. Что меня не убил маньяк, не выбрала правительственная комиссия и не клонировала команда врачей. Что я просто заблудилась в лесу, а потом долго брела по чаще, пока не заметила среди деревьев тропинку, и уже по ней выбралась наружу. В этот момент включился шлем, и я вошла в сеанс. Физически я по-прежнему сидела на рабочем месте, но, открыв глаза, обнаружила, что нахожусь у себя в Приемной. Интерьер был настроен на стандартное оформление: со вкусом обставленная гостиная с двумя диванами и камином. Я опустилась на диван и кликнула в меню «включить камин». Затрещало пламя, лицо ощутило тепло. Здесь мне было спокойно. Хорошо.

На дисплее шлема мигнуло уведомление: через десять минут у меня клиент. Приемная изменилась под настройки клиента – все вокруг помутнело и расплылось, и комната преобразилась в тускло-зеленую палату хосписа. Я тоже преобразилась: оглядев себя, я обнаружила, что стала пожилым мужчиной с узловатыми кистями и плотным брюшком, обтянутым пижамой в горошек. Я легла в больничную кровать и принялась ждать. Зашел мужчина в возрасте. Он устроился в кровати рядом со мной, я обняла его и, когда он прижался ко мне и заплакал, начала медленно, круговыми движениями поглаживать его по спине, как папа гладил меня, когда я болела.

Следующей моей клиенткой оказалась субтильная женщина. Приемная превратилась в залитое солнцем поле, а я приняла свой стандартный рабочий облик. Женщина прикрыла глаза, когда я стала гладить ее по вискам.

Следующим был подросток в обличье полуребенка-полукота. Когда я его обняла, он напряженно замер.

Такая у меня была работа – обнимать людей. Просто обнимать, и все. Хотя говорить «просто» не очень правильно. Вы не хуже моего знаете, что это совсем не просто. Те, кто занимается этим, понимают, что их работа требует точно таких же усилий, как и труд парикмахера, повара или продавца; для нее важны опыт и навыки. Ты учишься считывать настроение людей, догадываться, когда следует ослабить объятия, когда сжать покрепче, а когда отпустить.

Я трудилась в Приемной уже несколько лет, и работа меня устраивала. Может, даже больше, чем просто устраивала. Хави давно ставил мне плотные смены и направлял ко мне сложных клиентов. Отзывы приходили хорошие. У меня было несколько завсегдатаев. То есть все это было у прежней меня. У другой меня, как сказала бы Ферн. У меня же, существующей здесь и сейчас, все шло наперекосяк.

– Ты подзабыла методику? – спросил Хави, барабаня пальцами по столу.

– Да помню я методику, – ответила я.

Хави нахмурился. Он бросил мне спасательный круг, но я за него не ухватилась.

– Может, проблема в моих руках. – Я опустила взгляд на его кисти. – Может, их свело.

Мы с Хави оба понимали, что это чушь собачья, и, более того, понимали, что оба это понимаем. Хави закусил губу с тонкой полоской усов, затем тяжко вздохнул, словно только что придумал выход.

– Что же мне с тобой делать? – тихо протянул он. – Что же мне делать с Лу?

– Можешь уволить меня, – сама предложила я, чтобы не услышать это от него.

Я представила, как приду домой и скажу Сайласу, что меня уволили. Представила, как его лицо изобразит сочувствие, за которым кроется радость. Сайлас не хотел, чтобы я возвращалась к работе в Приемной. Дело не в возвращении к работе, говорил он, а в самой работе, в Приемной, в разных обликах, в том, что ради клиентов мне придется задвинуть собственную (пока еще хрупкую – не сказал он) личность на задний план. Я не стала говорить Сайласу, что именно по этой причине мне и хотелось вернуться на службу, что превращаться в ту, кто дарует утешение, само по себе будет облегчением.

Я упомянула идею возвращения на работу на собрании группы, уверенная, что остальные женщины меня поддержат. Мне даже было немного неловко – словно я прошу единодушной поддержки. Но женщины отреагировали совсем не так, как я ожидала. Они забросали меня общими фразами. Возьми передышку. Ты это заслужила. Успеешь наработаться – у тебя еще вся жизнь впереди. Анжела заверещала громче остальных: «Неужели ты не будешь скучать по малышке?» Все мы с удивлением уставились на нее, а она лишь пожала плечами: «Будь у меня ребенок, я бы любила его так, что не захотела бы с ним расставаться». В тот момент липкий стыд пробрал меня до самых пят, и я подумала, что если сейчас встану и выйду отсюда, то оставлю за собой на полу цепочку влажных следов.

В приливе уверенности (который, вероятно, был всего лишь волной раздражения) я попросила Хави назначить мне смены. Но, разумеется, все были правы, а я ошиблась. Разумеется, мне не стоило возвращаться к работе; не стоило мне есть капкейк номер один.

– Можешь уволить меня, – повторила я, ожидая, что Хави согласится.

Я задумалась о том, каково будет снова осесть дома и проводить там дни напролет – дни, похожие на пылинки, парящие в солнечных лучах, дни, когда Нова будет заходиться ревом при любом моем прикосновении, при любом взгляде на нее, сигнализирующем, что я вот-вот к ней прикоснусь. Долгие дни, когда детские колыбельные играют на повторе. Не для ребенка, а для меня. Я часами слушала колыбельные по кругу и слышала их, даже когда они не играли – в тишине, рядом с тихо похрапывающим мне в ухо Сайласом.

Тем самым утром я вытряхнула все содержимое сумки на рабочий стол, и вместе с помадой и контейнером для обеда оттуда выпал полосатый носочек Новы. «О-о! У меня было так же, когда я вернулась в офис, – сказала проходившая мимо Сарэй и поймала носочек на лету. – Я месяцами хранила в кармане носочек Хлои». Я понимающе улыбнулась – надеюсь, вышло убедительно. Я не могла найти в себе сил признаться, что носок попал туда случайно.

– Я не плохая мать, – вдруг вырвалось у меня.

Хави быстро заморгал.

– Что? Никто ничего такого не имел в виду.

Я закрыла лицо руками.

– Не увольняй меня, – попросила я сквозь пальцы.

Я услышала, как Хави вышел из-за стола и присел рядом со мной.

– Лу, эй. – Он постучал по тыльной стороне моей кисти. – Лу, прекрати. Тебя никто не увольняет.

– Нет?

Хави благодушно развел руками.

– Неужели ты думаешь, что я увольняю всех, на кого поступают жалобы? Да я бы тогда в Приемной один работал.

– Но ситуация ведь так себе? Натворила я дел? – Я выдернула платочек из коробки на столе у Хави и вытерла лицо.

– Носом хлюпать точно не стоит.

– Он сильно рассердился?

Хави склонил голову набок.

– Переживет.

– Значит, очень рассердился.

– Значит, «не бери в голову». Я принес извинения от твоего лица. А у меня настоящий талант извиняться.

Мистер Пембертон впервые посетил Приемную неделю назад. Он явился в облике стройного кудрявого мужчины средних лет в изумрудном свитере с высоким горлом. Заказал просто подержаться за руки. Мы сели на диван, и я взяла его за руки. Поначалу те дрожали, но я уверенно сжала их, и через несколько минут они расслабились. Когда полчаса истекли, мистер Пембертон пробормотал «спасибо» и отнял руки. Я не знала, что дал ему тот сеанс («Мы даруем людям не что-то конкретное, а возможность оного», – сказал бы Хави), но, видимо, что-то все-таки дал, потому что мистер Пембертон назначил повторную встречу.

– Лу, – сказал Хави и поджал губы.

– Что? – спросила я и поспешно добавила, пока он не успел задать вопрос: – Дело не в этом.

– Можем ограничить круг твоих клиентов исключительно женщинами.

– Дело не в этом. – Я почувствовала, что краснею, и пожалела, что сейчас на мне не рабочий облик, сквозь который Хави не увидел бы, как мое лицо становится пунцовым. – Руки свело.

Во второй свой визит мистер Пембертон держался спокойнее, доброжелательнее. Он занял место на дальнем конце дивана и спросил, как я поживаю. Неплохо, ответила я. Нет, даже хорошо. У меня все хорошо. День складывается хорошо. С момента возвращения к работе я говорила так с уверенностью, не машинально, а совершенно честно: у меня все хорошо. И день тоже хороший.

Я взяла мистера Пембертона за руки, и на сей раз те не дрожали, не дрогнули ни разу. Мы проболтали весь сеанс о том о сем – ни о чем. И я держала его кисти, ощущая их тепло всеми своими ладонями до самых кончиков пальцев. Когда прозвенел сигнал об окончании сеанса, мистер Пембертон благодарно кивнул и попытался убрать руки.

Тогда-то все и случилось.

Я вцепилась в его запястья. Крепко вцепилась.

Взгляд мистера Пембертона взметнулся к моему лицу – удивление в глазах клиента сменилось замешательством. Он пытался отнять руки, но я не отпускала. Он не мог высвободиться из моей хватки. Я не давала ему высвободиться. Мы боролись. Но затем мистер Пембертон внезапно сдался и просто уставился на меня, с любопытством и даже немного печально. Нет, не печально. С жалостью – вот как.

Вот он. Тот миг, когда я могла бы его отпустить. Но я не отпустила. В тот самый миг я делала что хотела – только и всего. И, сказать честно, ощущение было восхитительное. Мне было и легко, и задорно, и весело, и вольготно. Его руки были в моей власти. Он не мог высвободиться. Почему? Потому что я не давала ему этого сделать.

– Эй, – произнес мистер Пембертон.

Я вздрогнула, услышав его голос. Я почти забыла, что он все еще здесь, – вот как крепко я за него держалась.

– Эй, – повторил мистер Пембертон. – У вас все хорошо?

Это сработало. Я отпустила его. Руки мистера Пембертона выскользнули из моих. Он опустил взгляд на свои обретшие свободу конечности. А затем пропал. И я осталась в Приемной одна – потрясенная и пристыженная.

– Компания сожалеет, что тебе пришлось такое пережить, – сказал мне Хави. – Сочувствует тебе всеми силами. Мы понимаем, что быстро такое не проходит, что травма иногда напоминает о себе в неожиданные моменты. Мы ценим тебя, Лу. «Мы» в смысле компания и «мы» в смысле я.

Я поерзала в кресле.

– Я благодарна за это.

– А мы благодарны тебе. Но… – Хави воздел палец. – …это все-таки бизнес.

– Я знаю, – прошептала я.

– Тебя никто не увольняет, – снова сказал Хави, – но считай это предупреждением.

Мне удалось сохранить лицо. Я не уволена – это главное.

– А еще, – добавил Хави, – твой рабочий день на сегодня окончен, и ты отправляешься домой.

Подавив желание тут же выскочить из кабинета, я медленно поднялась с места. Хави крутанул свое кресло в одну сторону, затем в другую.

– На этом все, – пробормотал он, будто самому себе.

– До завтра, Хави, – сказала я и выскользнула за дверь, радуясь, что он не окликнул меня, не сказал: «Хотя, знаешь что, – уходи. Уходи и больше не возвращайся».

Приемная

Приемная была оформлена как комната в видеоигре «Железные перья». Каморка находилась под крышей башни разваливающегося замка на берегу моря. Округлые стены из светлого камня, стол завален засохшими морскими созданиями, которых выловили в океане, что ревет и бушует под единственным окошком в комнате.

Комната в «Железных перьях» представляла собой квест, и выбраться из нее, чтобы пройти в игре дальше, можно было двумя способами. Следовало взять со стола коралл, потереть им верхний лист в стопке бумаг, и на том проявлялись древние письмена – инструкция, как отпереть дверь и добраться до спрятанной среди прибрежных скал шлюпки. Либо нужно было дождаться, когда солнце просочится сквозь ставни под определенным углом и свет упадет на торчащий из стены камень, за которым скрывался ключ от двери. Сам же камень – если положить его в карман – позже служил указателем к кучке похожих камней на берегу рядом с местом, где была спрятана шлюпка.

Я играла в «Железные перья» еще подростком. А как иначе? Все в нее играли. Эта игра была сенсацией, люди обменивались подсказками, строили теории, заключали онлайн-пари на то, кто первым продвинется дальше. Даже сейчас, стоит кому-

нибудь упомянуть игру в беседе, например на вечеринке, со всех сторон звучит хор узнавания и радостные возгласы.

Когда мне было немного за двадцать, мы с моим тогдашним бойфрендом поехали вдоль побережья в сторону Сан-Франциско. Вдруг я заорала «Стой!» и взмолилась, чтобы он остановил машину в ближайшем парковочном кармане. Парень послушался, а я выскочила и подбежала к отбойнику – от вида береговой линии у меня голова пошла кругом. Было что-то знакомое в том, как лежали те валуны. В том, как набегали и вскидывались волны. Бойфренд подошел и встал рядом.

– Ты как? – спросил он. – Тебе нехорошо?

– Да. Нет. Я уже бывала здесь.

– Когда? В детстве, что ли?

– Наверное.

Но я солгала. До той поездки я ни разу не бывала в Калифорнии, никогда не ездила вдоль побережья. Я не понимала, почему береговая линия кажется мне знакомой, знала лишь, что мне нужно выйти и увидеть ее вживую. Я еще раз извинилась, мы вернулись в машину и поехали дальше. Меня осенило несколько дней спустя – разгадка всплыла в сознании, как обнажаются камни на мели во время отлива. Ту самую береговую линию я видела в игре «Железные перья». Я поискала картинки и убедилась, что права. Дизайнеры использовали в качестве образца снимки того самого участка взморья.

Примерно через год после выхода «Железные перья» отозвали из-за угрозы возбуждения судебных исков. Люди пропадали в игре и отказывались возвращаться в реальность. Забивали на работу и отношения, а иногда и на базовые потребности собственного тела. Выяснилось, что большинство этих «пропавших» сидели в той самой комнате в замке на берегу моря. Люди могли пройти дальше – за время, проведенное в игре, они успевали найти оба выхода из комнаты, – но не делали этого. Им хотелось остаться там, говорили они. Других объяснений у них не находилось. Им просто хотелось остаться.

Ту самую комнату в башне замка у моря, только без морских обитателей и спрятанных ключей, выхолощенную буквально до голых стен, компания использовала при разработке дизайна Приемной, которая имела вид гостиной с двумя диванами и камином. Компания не ставила целью, чтобы клиенты догадывались: перед ними та самая комната из «Железных перьев» – теперь она выглядела как гостиная, – но предполагалось, что люди должны испытать то же чувство узнавания, какое испытала я во время поездки вдоль береговой линии. Что им захочется там задержаться.

Что тут скажешь? Я и сама это ощущала. Тот магнетизм. То притяжение. Иногда я засиживалась в Приемной даже после конца рабочего дня. Иногда я заглядывала туда в собственные выходные. Даже сейчас я иногда захожу в нее поздно ночью, чтобы побыть одной.

## 6

Я вернулась домой в районе обеда, все еще мучаясь стыдом после выговора, все так же ошарашенная тем, что натворила. К моему изумлению, Сайлас был дома. Он расхаживал по гостиной с Новой на руках. Лицо у той было как прокипяченная соска для бутылочки, кудряшки торчали во все стороны, от нее исходили волны жара. У Новы была температура под тридцать девять. Из яслей позвонили Сайласу – родителю по умолчанию.

Родитель по умолчанию, мысленно повторила я. И невольно подумала, что лихорадка Новы тоже в каком-то роде моя вина. Потому что это не я засунула ее носочек в сумку, а он завалился туда случайно.

– Но почему ты мне не позвонил? – спросила я у Сайласа, расхаживая по комнате вместе с ним.

– Я не хотел…

– Чего не хотел? Тревожить меня? Но я ведь теперь все время буду переживать: случись с ней что-нибудь, ты мне не позвонишь, потому что не захочешь меня тревожить.

– Это… – Сайлас остановился, – …звучит логично.

– Конечно, блин, логично.

– Прости, Уиз. Мне жаль. Честно. Я тут все хожу и хожу с ней. В неотложке не принимают, если температура ниже сорока.

– Давай Дину позвоним. Он скажет, как быть.

Дин ответил на четвертом гудке. Видеозвонок он отклонил – такое стало водиться за ним после моего убийства. Я старалась не придавать этому значения, но, разумеется, придавала. Возможно, Дину было слишком мучительно снова видеть меня – после того, как он отгоревал утрату. Я старалась не думать об этом, но, разумеется, думала. Услышав «алло» Дина, я испытала облегчение. Перевела звонок на настенный экран, чтобы Сайлас тоже мог его слышать. Голос Дина загремел на всю гостиную.

– Луиза? – сказал он. – Погоди секунду.

– У Новы жар, но в неотложке не принимают, – затараторила я.

– Погоди, – перебил меня Дин, – перейду в другую комнату. – Там, где он находился, вроде не было шумно. Я даже разобрала шарканье его ног. – Окей, – сказал он. – Повтори-ка еще раз.

– Ты на работе?

Дин много лет отказывался выходить на пенсию и продолжал работать в больнице. Никто больше не умеет держать все в таком порядке, аргументировал он, и обучить кого-то этому нереально. К тому же чем еще заниматься на пенсии? Гулять? Читать романы? Садовничать? Когда я последовательно ответила «да» на все эти вопросы, он издал звук, будто отхаркивает мокроту.

Но все эти разговоры велись до того, как меня убили, по субботам, в его единственный выходной, когда мы болтали по часу. Мы и сейчас созванивались по субботам. Предъявить ему мне было нечего – Дин никогда не пропускал звонки, – но теперь наши разговоры длились максимум десять минут, а потом он говорил, что у него дела.

С момента моего возвращения к жизни Дин навестил меня только один раз. Через неделю после того, как меня привели в чувство. Казалось, будто он в замешательстве. На протяжении всего визита он придирался к врачам, маячил в дверях и подносил мне тарелки с едой. Перед уходом потрепал меня по плечу – как-то нехотя, словно опасался, что рука прилипнет. Мы с Сайласом это обсудили: Дин все делал по-своему, и я изо всех сил старалась не обижаться на него за это. Я видела, как он повел себя после смерти Папули: вышел на работу на следующий же день после похорон. Дин такой, какой есть; всегда таким был.

– Я дома, – ответил Дин, не вдаваясь в подробности. – Жар?

– Мы только неделю назад у врача были на контрольном осмотре в девять месяцев, – сказала я, словно это имело какое-то значение. И умолчала о том, что недавно, спустя три месяца после пробуждения, сама прошла контрольный осмотр, рекомендованный комиссией по репликации. – Доктор Восс сказал, что у Новы все хорошо. Все отлично. Все по графику. Все по нормативам.

– Высокая? – перебил меня Дин.

– По росту?

– Нет. Высокая у нее температура?

– А-а. Тридцать восемь и восемь.

– И что сказали в неотложке – до какой температуры не рыпаться?

– До сорока.

– Окей, это стандартная рекомендация. Положи прохладную тряпочку ей на лоб. И если волнуешься, выезжай в больницу, когда температура поднимется до тридцати девяти с половиной.

– Я волнуюсь.

– Знаю. Но волноваться не стоит. Как-то раз, когда у тебя был жар, Папуля всю ночь просидел с тобой в машине на парковке напротив больницы.

– Серьезно? Я об этом ничего не знаю.

– Потому что это была глупость. Просидеть всю ночь в машине с больным ребенком? Какого черта парковаться через дорогу от больницы? Этот вопрос я тогда задал твоему отцу. И знаешь, что он мне ответил? Что перепарковаться будет быстрее – на двадцать минут быстрее, чем ехать от дома.

– И мне в итоге нужно было в больницу?

– Нет. У тебя был жар. У детей такое случается. А он был просто глупцом, который любил тебя без памяти. – Так Дин всегда описывал Папулю.

– И тебя, – добавила я. – Тебя он тоже любил.

– Послушай, Луиза…

– Тебе пора, у тебя дела.

– Именно.

– Но можно мы тебе позвоним, если все-таки загремим в больницу?

Меня вдруг придавило тишиной на другом конце линии и расцветающим в этой тишине страхом, что Дин скажет «нет». Я вспомнила, что Ферн сказала в баре о своих родителях. Они мне не семья. Вспомнила об экс-бойфренде Анджелы, не выпускающем ее из вида. В голове у меня снова зазвучал голос Анджелы. Будь у меня ребенок, я бы любила его так, что не захотела бы с ним расставаться.

– Конечно, – наконец произнес Дин. – Если будет сорок. Можете выезжать, когда поднимется до тридцати девяти и пяти.

После этого он отключился.

Нова на руках у Сайласа повернулась ко мне; ее глаза напоминали подрагивающую жидкость: ткнешь пальцем – пойдут круги. Нова пристально посмотрела на меня, потом вытянула ручку и махнула ею в мою сторону. Я остановилась. Застыла.

– Стой. Сай. Ты это видел?

– Что видел?

– Можно я возьму ее на секундочку?

– Уверена? Она ведь начнет… – Плакать, так и не добавил Сайлас. Потому что запах у тебя чужой, незнакомый, никогда не сказал бы он. Потому что ты ей не мать, не настоящая мать, никогда не сказал бы он, но, может быть, подумал?

– Она потянулась ко мне, – пояснила я. – Вот только что.

– Правда? В смысле, конечно, – исправился Сайлас. – Конечно, держи. Вот так.

И мы совершили ритуал передачи ребенка от одного молодого родителя другому. Я уложила Нову головой себе на локоть, и мы с ней оказались лицом к лицу.

– Фух. Я прямо чувствую, как от нее жар исходит.

Нова разглядывала меня, ее кожа была покрыта испариной, глаза метались туда-сюда, тщетно пытаясь сфокусироваться. Я ожидала, что она, как всегда, скривит мордашку и заревет. Вместо этого Нова повторила тот же жест, что и минуту назад. Она вытянула ручку и махнула ею возле моего уха.

– Вот! Ты видел?

– Ее лихорадит. Она к сережке твоей тянется, – сказал Сайлас.

– Думаешь?

Возможно, он был прав – серьги на мне были крупные и блестящие. Я отстегнула одну и предложила малышке, но она не обратила на серьгу внимания и опять махнула рукой возле моего уха, сжав пальчики у меня под подбородком.

– Нет, – поразилась я, – она к волосам моим тянется.

– К волосам?

– К моим бывшим волосам. К тем, что я отстригла. Она помнит их еще длинными.

– Она слишком мала, чтобы что-то помнить. В книгах написано…

Но тут Нова повторила тот жест.

– Ба-а. Ты только погляди на это, – с улыбкой прошептал Сайлас.

– Ты вспомнила меня, пухляш? – Я прижалась лбом ко лбу малышки, ощущая ее жар. – Вспомнила меня?

Нова не сопротивлялась – я носила ее на руках один потный час за другим. Больше того, она сама за меня схватилась. И я тоже горела, как в лихорадке. Когда я попыталась передать Нову Сайласу, малышка вцепилась в меня, и ее острые ноготки оставили у меня на коже болезненные следы в виде крошечных полумесяцев. Я не ревновала из-за ее любви, из-за того, что она предпочитала Сайласа, но она столько раз меня отвергала, что я невольно испытала тихое удовлетворение: сейчас, болея, она хочет ко мне. Все-таки мы с ней – наш пот, наши души, наша кожа – имеем более глубокую связь. Так уж это устроено с детьми: они наши частички, которые существуют отдельно от нас, и можно любить их так, как никогда не полюбишь себя.

Когда температура у Новы подскочила до тридцати девяти и пяти, Сайлас собрался вызывать автотакси. Но в тот же миг жар пошел на спад. День пошел на спад вместе с ним и перетек в ночь. Лоб у Новы взмок от пота, и ее кожа на ощупь опять стала кожей и больше не напоминала кипяток. Я уложила ее в колыбель. Мы с Сайласом стояли рядом и смотрели, как малышка спит. То и дело прикладывали руки к ее лбу. «В самый последний раз», – пообещали мы с ним друг другу. В черт знает который час Сайлас прикрепил температурный датчик к пяточке Новы и сказал мне: «Пойдем немного поспим».

В кровати, уже засыпая, я снова вспомнила о зеленой сумке, лежащей в темноте, за дверцами шкафа, в дальнем углу комнаты. Я так и не распаковала ее. Что, если сделать это сейчас? Что, если я встану с постели посреди ночи и на глазах у ошарашенного Сайласа начну вынимать из сумки одну вещь за другой? Что, если я воскликну: «Ну и ну! Ты только погляди, что твоя первая жена сюда насовала!»

– Сайлас, – буркнула я – или скорее выдохнула.

С другого края кровати донесся ответ:

– Я уже почти уснул.

Но я ему так и не призналась. Какой в этом смысл? Он бы только расстроился. Да и зачем это делать? Женщина, которая собрала ту сумку, – не я. Она не знала того, что знаю я, – каково это: едва не лишиться всего на свете. Она – бедняжка, приземленная душа. Тогда как я – возвышенная.

– Лу? – пробормотал Сайлас. – Что такое?

Я призналась в другом.

– Я кое-что натворила. На работе.

Я рассказала Сайласу, как схватила мистера Пембертона за руки, о выговоре от Хави, о предупреждении. Я уже настроилась услышать от Сайласа то, что он должен был сказать: вот и доказательство, что мне не стоило возвращаться к работе. Что мне следует побыть дома. Что он меня предупреждал.

Но неожиданно Сайлас сказал:

– Вполне понятная реакция.

– Серьезно? Мне не понятная.

– Конечно. Тебе нужен был какой-то якорь.

Я перекатилась на другой бок, легла лицом к нему.

– Прости, конечно, но звучит это как строчка из дурной поп-песенки.

– Каждому нужен в жизни якорь.

– Звучит как строчка из песни похуже.

– Каждому ну-ужен в жи-изни якорь, – пропел Сайлас скрипуче и фальшиво. – Пусть даже рука-а старика-а.

– Сай?

– Что?

– Можешь секундочку побыть серьезным?

– Могу даже десяток минуточек.

– Точно можешь? Потому что ты все еще говоришь голосом поп-певца.

– Прости. Я серьезен. Видишь? Снова нормальный голос.

– Смотри. – Я задрала штанину пижамы. – Мой шрам пропал.

Я показала на икру, где у меня с детства был извилистый шрам. Теперь на том месте была гладкая кожа.

– Я только вчера заметила, – сказала я. – Забавно, да? Я помню, как заработала его. Мне было девять. Я заложила слишком крутой вираж, нога соскользнула со свифтборда и зацепилась за лавку. Крови натекло – ужас. Куча народу подошла помочь. Я чуть сознание не потеряла. Я знаю, что это было. Что это было со мной. Но не с этой ногой. Которая принадлежит мне.

– Хм-м-м, – протянул Сайлас.

Я сунула руку под футболку, провела ладонью по животу, гладкому от пупка до паха – ни рубца, ни следа от швов; еще один шрам, которого не было, – от кесарева сечения. Раньше я часто гладила его, водила по нему пальцами. Врач сказал, что шрам станет похож на улыбку. Я надавливала на него и ощущала тупую боль. Сейчас не было ничего – ни шрама, ни улыбки.

Сайлас дотронулся до моей руки, остановил ее.

– Я не такая? – спросила я у него.

– Не такая?

– Не валяй дурака.

– Я не валяю. Не такая, как что?

– Не такая, как прежде. Не такая… какой была.

Не знаю, что я хотела от него услышать. «Да, ты совершенно другая женщина, новая и улучшенная версия себя». «Нет, ты все та же Уиз, такая же, как и раньше».

– Конечно, не такая, – произнес Сайлас.

– Я думала, ты скажешь «нет». – Я дотронулась до места на ноге, где когда-то был шрам, провела по нему пальцем – по шраму, который помнила. – Потому что я пытаюсь… – Но я не знала, чего

# Примечания

1

Отсылка к известной с XVIII века английской считалке Little Jack Horner («Малец Джек Горнер»), в которой мальчик ест пирог, вынимая из него начинку руками.

2

Wine charms – проволочные колечки с маленькими кулонами разного цвета или формы, которые цепляют на ножки винных бокалов, чтобы не спутать свой с чужим.

3

«Ваше здоровье!» на французском, испанском, японском и немецком языках соответственно.

4

«Ваше здоровье!» на шведском.