Яцек Дукай
Король боли

Jacek Dukaj

Król bólu i pasikonik

Crux

Piołunnik

Portret nietoty

Linia oporu

© by Jacek Dukaj

© Кирилл Плешков, перевод, 2025

© Милана Ковалькова, перевод, 2025

© Василий Половцев, иллюстрация, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Король боли и кузнечик

I

Король Боли и луна

В ту ночь в саду Короля Боли расцвела собака.

Король, вкуколившись, провел вечер в Нью-Йорке, где закрыл последние пункты государственного контракта; кривая гистамина успела опуститься почти до нуля. По возвращении он заварил чаечай и вышел на террасу. С востока и с севера, от Замостья, тянулись по небу фиолетовые змеи света. Он вспомнил, что в сети обещали грибоград. Король посмотрел на сад. Псина буйно цвела, в лунном сиянии распускались белые бутоны. Это была колли ротвейлер с шерстью песочного цвета, откликавшаяся на кличку Сыска и принадлежавшая племяннице Короля. Украинские мотыльки, крупнее воробья, кружили вокруг собачьих цветов, а шелест их крыльев был слышен Королю даже на террасе.

Кривая резко подскочила вверх. Шипя сквозь зубы, он набрал номер лейбенмейстеров из Ziegler und Hochkupfer.

Через четверть часа они уже были на месте и первым делом наложили герму на участок сада. Оказалось, что Сыска пустила корни на метр вглубь; сердце собаки уже остановилось.

Король Боли пришел в ярость.

Он позвонил сестре.

– Какую гадость вы привезли с этой Адриатики?

– Что ты имеешь в виду? – Фатима не спала, Король поймал ее в городе, фары такси засвечивали изображение в телефоне.

– Вам закрыли GIP по возвращении?

– Ты меня сейчас пугаешь. – Она приблизила аппарат к лицу.

– Вам собаку взломали. Янкину Сыску. Полностью. Белые цветочки. Впрочем, довольно милые. O.

Лейбенмейстеры уже накладывали герму.

Фатима села в машину. Некоторое время она молча рассматривала сад Короля.

– А собственно, что она у тебя делала?

– Ммм?

– Сыска.

– Янка мне ее оставила.

– Погоди. Ты ей звонил?

– Она ведь получила визу, да? Или я тут чего-то не понимаю? Объясни мне. Корпус Мира все еще актуален? Что? Фатима?

– Я еду к тебе.

Король выпил чаю, заварил вторую чашку. Лейбенмейстеры перед отъездом выставили Королю счет и распечатали результаты первой диагностики. Полную метрику ДНК обещали сделать через сорок восемь часов – если только клиент не хочет доплатить за срочность. Он не захотел.

В саду остался высокий куст белых цветов на могиле собаки. Мотыльки уже больше не слетались; куст казался свежим и здоровым, но де-факто был мертв, заведенные лейбенмейстерами генетические часы отсчитывали время гибели клеток. Луна, не скрытая дионизидовым туманом и потому особенно яркая в ту ночь, заливала всё серебристым светом.

Король Боли стоял с чашкой горячего чаечая в руке и рассматривал эту ублюдочную поросль Artificial Genetics[1] и хаоса. Цветки по форме напоминали асимметричные языки пламени, из каждого стебля устремленные вертикально вверх, к зениту, стройные, царственные, в длину достигавшие двадцати-тридцати сантиметров. Ни один из цветков не был похож на другой. Король стоял и маленькими глотками пил чай. Чашка обжигала руку, мягкое страдание в ночной тишине.

Фатима вышла из такси у дома Короля Боли уже после полуночи; обычно дорога сюда требовала большего времени, Король жил на отдаленной окраине, в конце круто уходившего в бок ответвления дороги, за баобабами.

– Салам.

– Салам.

– Обнимаю тебя.

– Чмоки-чмоки.

Король отступал назад в дом, соблюдая метровую дистанцию.

Фатима уже месяц подтягивала себе скелет – на временных мышцах она передвигалась с осторожностью старушки, страдающей запущенным остеопорозом. Устроившись на кухне у окна, выходящего в сад, она налила себе молокомолока. Макияж быстро адаптировался к ярко освещенному помещению, и Король Боли заметил мелкие судороги мимических мышц сестры.

– Смеемся.

– Смеемся, переживаем. Она забрала бы с собой эту псину, если бы могла. – Фатима вытерла губы тыльной стороной ладони.

– И кто это говорит? Помнишь, что сама —

– Она говорила тебе, когда ей выдадут визу?

– Ну, это займет пару недель. А вам ничего не сказала?

Фатима медленно покачала головой.

Король оперся о раковину, зашипел от боли, присел на край стола. На мгновение в глазах потемнело. Он сделал глубокий вдох.

– …таково каждое второе, каждое третье поколение, – вздыхала Фатима. – И вот, пожалуйста, эти Муравьи. Что тут поделаешь? Сын знакомых присоединился к Бригадам Касальдалиги, а потом у него выскребали из печени амазонские сюрпризы. Мы, наши родители —

– В нас был слишком силен страх.

– Да. Но дети холодной войны – они жгли костры под воротами ракетных баз.

– Каждое поколение получает тот шестьдесят восьмой год[2], который заслужило.

Они закурили трубки.

– Тебе она сказала, а нам – нет, – прошептала сестра и отсчитала пять движений диафрагмы. Дым она запила молокомолоком. – Она тебе еще что-то говорила? Про Муравьев?

– Ничего. Мало.

– Что? Когда? Говори.

– Она была на проксике, в анарклэнде. Я пытался разрубить местный гордиев узел. Это был мужик-дуболом, откуда мне было знать? О Боже, что ты мне —

– Тссс.

– А потом она стала навещать меня. Никогда так, ах, ты только попробуй —

– А зачем она отдала тебе эту собаку? Я ее знаю.

– Твоя кровь.

– Взгляни —

– А-а. Какие белые.

– Ну, этот твой скит такой стерильный, бактерии гибнут от одного твоего вида. Как долго ты держал ее у себя? В смысле собаку, Сыску. С каких пор ты ее —

– Меня накрывает, притуши свет.

– Это Луна.

– Но —

– Ну всё, всё.

– Эта Луна-а-а!

– Прикоснись.

– Нет —

– Прикоснись.

Король Боли протянул руку над столом и дотронулся кончиком пальца до тыльной стороны сестринской ладони.

– Пожалуйста, – простонал он.

– Труструструструс…

– Мне нельзя – я вынужден – может, на проксиках – оста-а-авь!

Он расплакался.

Фатима встала и подошла, от лунного света у него застыли мышцы, он не мог убежать.

– Всю правду, братишка.

– Но это бо-о-о-о-ольно!

Король Боли и террористы

++ KING_OF_PAIN

connection established

194533 CET/154533 GMT-3

IP: <anonymized>

system: MS Puppeteer 7.10

crypto: Absolute Asymmetry 03EEI3K98R3MD9394

master: KING_OF_PAIN

slave: LOCA_LOCA#7599

body provider: IF Proxy do Brasil Empresas

Король встает с кровати и машет руками. У него ничего не болит. Лаги[3] не ощущаются. За распахнутым настежь окном душного гостиничного номера яростно орут джунгли Рио-де-Жанейро. Приближался вечер, пурпурное Солнце разлилось над горизонтом, как недожаренная глазунья.

Король Боли кидает взгляд на параметры трансмиссии и заходит в ванную. В высоком настенном зеркале осматривает свое обнаженное тело: мулат, лет тридцати, рожа не особо интеллектуальная, обезьяньи брови, над левой бровью татуировка IF PBE, бритый череп, массивная шея, обезьяньи лапищи, над грудиной свежий шрам. Король скалит зубы. Все они ровные, белые.

– Влез котейка на забор и моргает! И моргает!

Голос слегка хриплый. Король закрывает левый глаз, закрывает правый. Веки поднимает пальцами. Стоит над унитазом, писает. Физиология в норме. Идет в душ. (Душ работает!) Кожа принимает горячую воду с приятным жжением. Король Боли почти в эйфории.

Это всегда так начинается.

Одежду приготовил себе сам проксик – не ту, в которой он пришел сюда, но тоже его собственную, на него сшитую: Король ее надевает и знает, что уже когда-то это носил. Сапоги с голенищем, белый костюм, шелкошелковая рубашка, белая шляпа. Галстук он решил не завязывать.

В несессере проксика лежат копии бумаг клиента, Освобожденных мануфактур Объединенной церкви пляжного волейбола, а также единородный телефон и птичье перо.

Король Боли включает телефон.

– Я здесь.

– Западная лоджия на семнадцатом.

– Окей.

Они разговаривают по-английски; мулат не лгал, его нервоводы помнят звуки этого языка, акцент очень слабый.

Король забирает запечатанную бутылку воды из ванной и выходит из номера.

Лифты не работают, приходится подниматься на семнадцатый этаж по эвакуационной лестнице. Проксик не устает. На шестнадцатом он встречает гостиничного шамана, приподнимает шляпу. Шаман курит треснувшую сигару, а другой рукой кормит маленького демона. Вокруг них кружат комары AG, огромные, как стрекозы. Демон ловит их хамелеоньим языком и ест, громко чавкая. Шаман смеется сквозь дым.

Король Боли выходит на открытую лоджию на верхнем этаже. Здесь пришвартованы два воздушных шара. Тот, что справа, украшен яркими граффити, на которых изображены темнокожие девушки, играющие на пляже в волейбол на фоне заходящего Солнца. Солнце, которое заходит за воздушными шарами, прожигает полимерное покрытие и граффити, наполняя светом эротический витраж.

Король поднимается на палубу, та слегка покачивается под ногами. У мулата малочувствительный вестибулярный аппарат, здесь он тоже не солгал. Король усаживается под навес на деревянный табурет. На ободке навеса сонно покачивается жирный попугай.

Аким де Нейра кричит на пилота; тот дает сигнал отчаливать. Причальные канаты выращены на жестком AG, с протяжным шипением они синхронно сворачиваются, их кожа лоснится от липкого пота. Воздушный шар отталкивается, начиная сильнее раскачиваться. Король Боли держится за навес.

Седовласый – Аким де Нейра – подвигает к себе табурет, подает Королю кофегрушу.

– Спасибо.

– Второй тур, они достали ножи. У вас есть фотки с орбиты? Мы дорого заплатили.

– Я посмотрел их еще у себя. Все стороны уже знают?

– Наверняка эти их Ктулху летают над Амазонкой для ООН.

– Мы всегда можем снова попугать Вашингтон.

– Хы, хы, когда в последний раз что-то прошло через Панаму?

– Боятся, боятся. Мы все боимся.

Кофегруша на вкус не напоминает ни кофе, ни грушу.

Король Боли вынимает из несессера бумаги. Они лопочут на ветру, их приходиться прижимать к крышке. Воздушный шар поднимается над заджункленным центром Рио-де-Жанейро. Небо над анарклэндами остается безоблачным, циркуляция воздушных потоков – это единственное, что не является здесь предметом переговоров, войны, торга и шантажа. Солнце отражается от покрытой алмазорослями статуи Христа Спасителя на Корковадо. Зажмурив глаза, Король выбрасывает огрызок за борт и вытирает руки платком.

Под ажурным воздушным шаром Освобожденных мануфактур проплывают накрывающие друг друга волны зелени и более хищных красок: пурпура, ядовитой желти, глубокой синевы. Джункли поглотили анарклэнды, достигнув Атлантики. Если бы шар опустился ниже десяти метров, смрад этой органической помойки стал бы для Короля Боли невыносимым. Проксик мог привыкнуть, Король Боли не привыкнет никогда. Junklee, лишай AG на лице континента, простирается от Тихого океана до Атлантики, от Огненной Земли до Панамского фронта. Джункли поглотили и переварили свыше двухсот миллионов человек, превзойдя своим аппетитом несколько мировых войн вместе взятых.

Воздушный шар сворачивает в тень небоскреба, и в перспективе Рио-Бранко появляется стометровое Древо Познания Добра и Зла. Второе такое дерево растет на берегу Родриго-де-Фрейтас, отсюда его не видно.

Аким материт Древо по-португальски.

– Вы никогда меня не убедите! Это шавлисты! Они их специально сажают!

Деревья – это генетические компьютеры, мегадионизиды. Они программируют опухоли и ретровирусы, нацеленные на Homo sapiens.

Шавлисты, католические террористы св. Павла, считают биотеррор неизбежным «грехом, очищающим от греха», – этапом, который цивилизация должна пройти, чтобы вернуться к идеалу общества, состоящего из небольших христианских общин и лишенного высших структур власти, несущих зло и неизбежно его порождающих самой своей сущностью. Потому шавлисты по принципиальным соображениям атакуют любые крупные населенные пункты, в первую очередь города. А собрания, подобные тому, на которое направляется Король Боли, действуют на них, как красная тряпка на быка.

В каждом городе Южной Америки растет по крайней мере одно Древо. Их выжигали до корней различными способами; они всегда вырастают заново. В их авторстве признается половина анаркий джунклей. Король Боли не верит заявлениям ни одной из них – и уж менее всего хвастовству шавлистов: если бы в рядах этих анаркий были такие мастера AG, они бы не ограничились отравлением бывших метрополий.

В кроне Древа над Рио-Бранко кружат черными спиралями стаи гарпий и прочего крылатого отродья мегадионизида, их тени скользят по испещренным дырами стенам небоскребов.

Король Боли просматривает отчеты по орбитальному сканированию.

– Здесь, здесь и здесь. Смотрите. Изменения пропорций атмосферных газов – но это всё нечетко. Здесь. Ну! Инфракрасные узоры, повторяющиеся аномалии, каждую ночь. Я даже успел получить официальные экспертизы из нескольких университетов, они впечатляют. Если считать по количеству очагов – то несколько десятков семей, не более. В горах Амазонки уже не так густо.

– Вы уверены?

Король Боли хмыкает.

– Конечно нет! Я вообще в это не верю! Пусть Вия объяснит!

– Может, это все-таки какая-нибудь примитивная анаркия, о которой никто не слышал…

– Это ничего не меняет. – Король Боли пожимает плечами. – Сколько у тебя было хромосом, когда ты в последний раз проверял?

– Хы, хы, хромосомы, говоришь? А что это такое? Хы, хы.

Внезапный шум над головой – попугай вертится и машет крыльями.

– Опять он, чертова бомба! – хрипит он по-польски. – Нет, нет, нет! За-пре-ща-ю!

Аким чешет подбородок.

– В чем дело?

– Кто это? – спрашивает его Король Боли.

– А я знаю, кто в него засел. Иван и компания. Птичка – проксик марксистов-креационистов.

– Конечно, они подключились к нам при первом упоминании, – продолжает Аким. – Дали своих заложников, лишь бы ускорить. Это же их евангелие. Гильо скрепил кровью. Они платят за тебя пополам.

– Они не знали, что за меня.

– Так ты только что проболтался, – ухмыляется старик. – Рано или поздно они узнали бы, у них есть ключи для верификации трансмиссии.

А попугай продолжает отжигать.

– Все это надувательство! От ваших советов нет никогда никакой пользы! Деньги на ветер! Тысяча чертей!

Какой-то потомок гомбровичевской[4] эмиграции, думает Король Боли.

– Ты же знаешь, пластусов нанимают все, – говорит он спокойно.

– Все! И что с того?

– А что происходит с теми, кто пытается обойтись без них?

– Это корпоративный сговор капиталистических мошенников! Вы так играете, чтобы выдоить клиентов! Та же зараза, что и адвокаты! Они абсолютно никому не нужны, но стоит одному дураку нанять адвоката – и все мы тут же начинаем нанимать их, чтобы защищаться от ихних юристов! Ужас и осуждение!

– Пригните черепушки! Обезьянник! – кричит из трубы пилот.

Король Боли и Аким де Нейра наклоняются, пряча головы под перилами.

Воздушный шар проплывает между зданиями, по самую крышу наполненными джунклями, которые выпирают наружу из всех естественных и неестественных отверстий в стенах. Из окон и дверей, с балконов, из вентиляторов, из щелей, проломов и трещин изливаются гирлянды плотоядных цветов, косы ядовитых лиан, пучки метановой травы, каскады одеревеневшей биомассы, зеленой, бурой, черной; стекают до самой земли, на улицу паласы сплетенных корней, веток, листьев, соцветий, – с двадцатого, сорокового, шестидесятого этажей. А вслед за флорой прибыла фауна AG, в том числе разнообразные странобезьяньи химеры, орды потомков паукообразных обезьян, барригудо, игрунок, уакари, переписанных по пути через несколько диких генетик. Некоторые животные могут имитировать человеческую речь, воспроизводить человеческие жесты. Странобезьяны Рио-де-Жанейро приобрели навык носить шапки, шляпы, ермолки. Некоторые также надевают украденные очки – солнцезащитные, коррекционные и даже с выбитыми стеклами – без разницы. Все они орут, прыгают, плюются и мочатся при одном виде человека, бросая при этом в его сторону все, что попадется им в лапы. В последнее время они овладели искусством изготовления и обслуживания пращи Давида. В оболочку и борта воздушного шара Освобожденных мануфактур бьет град камней, стеклянных осколков, кусков пластика и бетона, а также гнилых фруктов.

Королю Боли кажется, что в неистовом оре разъяренного обезьянника он различает португальские проклятия.

Попугай, опасаясь за свою жизнь, слетел на борт воздушного шара.

– Ну и что ты посоветуешь? – скрипучим голосом кричит он полусогнутому Королю. – Маэстро!

– Сначала мне нужно выяснить позиции других сторон, – бормочет Король, собирая бумаги в несессер.

– А их пластусы говорят им то же самое! Может, нет? Может, нет?

– Наверняка.

– Зараза! Зараза! За-ра-за!

– Ты заткнешься наконец?

У Короля Боли сдают нервы, и он замахивается несессером на попугая. Несессер оказывается не до конца закрытым, бумаги снова рассыпаются. Король Боли кидает в птицу бутылку воды. Птица отскакивает, бутылка падает за борт. Король снимает шляпу, готовясь поймать в нее кривоклювого проксика. Но получает от обезьян по затылку кокосовой скорлупой и, поверженный, с опущенными руками валится на табурет.

Попугай подпрыгивает на месте, триумфально хлопая крыльями.

– Кацап! Козёл! Кровосос! Кастрат! Кишкоправ! Костолом! Колбасник! Кобель! Кривохер! Калоед! Кутак! Каракон! Курвец! Кодеш! Кнахт! Козотрах!

Де Нейра поднимает глаза к небу.

– Мало того, что марксист, он к тому же еще и попугай – не переболтаешь, забудь. А собственно, отчего они тебя так не переносят?

– Довелось мне пару раз, хмм, излишне откровенно высказаться на политические темы.

– Люди не отходы эволюции! – горланит пернатый. – Пролетарии всех генов соединяйтесь! Буржуев на опыты! Дай пинка ДНК!

Аким грозит ему пальцем.

– А то сейчас прерву соединение! Кто здесь на ком ездит? Возьми себя в руки.

– Здесь всё охренуче, и я не круче, – мрачно крякает попугай и замолкает.

Воздушный шар подпрыгивает, задирая нос.

– Подлетаем!

Сто семьдесят восьмой тур переговоров под эгидой епископа Рио-де-Жанейро и городской анаркии марксистов-креационистов проходит в пентхаусе одной из высоток бывшего бизнес-центра. В зависимости от волн медийных трендов, некоторые открывающиеся переговоры имеют богатое пиар-сопровождение, транслируются в прямом эфире и попадают на тысячи телеканалов в миллионы домохозяйств; другие же напоминают кровавую резню в задымленном притоне воров и убийц. Король Боли участвовал в четырех переговорах. В прошлый раз пьяный ивановец отрубил ему голову мачете. (Страховка проксика – за счет клиента.) Если бы не высокий контракт, он бы не согласился вновь в это играть. Среди всех обреченных на провал переговоров, в коих ему довелось участвовать, лишь переговоры, проводимые южноамериканскими анаркиями Открытого Неба, представляются Королю по-настоящему безнадежными.

Едва воздушный шар Освобожденных мануфактур Объединенной церкви пляжного волейбола причаливает и пассажиры вступают на крышу высотки, их догоняет дюжина проксиков, человеческих и нечеловеческих. На одних едут медиаторы, на других – агитаторы и шантажисты отдельных фракций и анаркий; все стараются друг друга перекричать. Король Боли и Аким де Нейра движутся внутрь пентхауса, отбиваясь от назойливых особей. Попугай марксистов-креационистов кружит над ними. Птицу тоже настигает агитатор, крылатый демон.

Содержание звучащих призывных лозунгов менее значимо, нежели то, что проксики выдыхают и чем плюют. Анарклэнды Открытого Неба уже много лет являются полигоном для политических идеалистов всех мастей, которые вкуколиваются сюда со всего света. Король Боли в неосознанном рефлексе прикрывает голову несессером. Воздух затянут мглой от переносимых капельным путем индоктринаторов, здесь циркулируют бациллы Капитала Маркса, Богатства народов Адама Смита, Centesimus annus[5] Иоанна Павла II; здесь чихают и кашляют Левиафаном Гоббса, Государственностью и анархией Бакунина и Вынародом Кужаевского. Прямо у входа в застекленное патио[6] три ведьмы-метиски жгут благовония корпоративного коммунизма; оранжевый дым разъедает глаза.

Проход в патио и пентхаус преграждает шлюз. Захлопнув дверь, Король и де Нейра начинают дышать глубже, отряхивают одежду. Снаружи, за стеклом, теснится толпа. В углу крыши, под импровизированной палаткой, двое подростков продают воду и фрукты – это, кажется, единственные люди, управляемые собственными мозгами. Во время анаркийских переговоров цены на услуги проксиков, находящихся в геносфере Рио-де-Жанейро, всегда в несколько раз возрастают. (Гонорар проксика оплачивает клиент всадника.)

– Сколько уже прибыло?

– Большинство. То есть сами они, вероятно, вкуколятся в последний момент. Так было при первом подходе.

– Ставлю две тысячи, что до завтрашнего вечера их не удастся даже посадить за один стол.

– По рукам. Впрочем, все решается в кулуарах и у бара. Надеюсь, ты выспался.

– У меня уже сейчас середина ночи.

– Проклятые сибариты! – скрипит попугай. – Рабы удовольствия!

Королю Боли не хочется даже рта раскрывать в сторону птицы. Он пинает пернатого носком ботинка – внутренняя дверь шлюза поднимается, и орнитопроксик влетает в пентхаус, выкрикивая ругательства на польском, португальском, английском и испанском языках.

Но пентхаус действительно выглядит так, будто извлечен из другой сказки: плюш, хрусталь, живая обшивка стен, живые ковры, живая мебель, все сияет чистотой, в тусклом свете заходящего солнца цветовой спектр смещается в сторону красного, и это сияние покрывает нежно-розовой вуалью даже стальные украшения и белый хлопок платья распорядительницы, которая подходит к вновь прибывшим гостям и направляет в отведенные для них помещения.

Городская анаркия марксистов-креационистов Рио-де-Жанейро приготовила четыре верхних этажа и пентхаус; герметично отрезанная остальная часть здания, вероятно, уже плотно забита джунклями. Освобожденные мануфактуры располагают комнатами на втором этаже. Король Боли не рассчитывает провести там много времени – контракт связывает его на сорок восемь часов, потом, скорее всего, с места он выкуколится. Или, возможно, даже раньше: если анаркии успеют до этого договориться (во что он не верит) или окончательно рассориться и прервать переговоры (что наиболее вероятно).

Оставив в комнате несессер и шляпу, он возвращается в пентхаус. Бар, разумеется, открыт (обслуживает его говорящий на кокни бармен на проксике индейского крестьянина). Король Боли заказывает водку со льдом. Сидящий на соседнем табурете зеленоглазый демон достает визитку. Король Боли поворачивается, чтобы ответить на формальное представление, и в этот момент в глубине бара, за абстрактной скульптурой и тивипетом, вспыхивает драка: кудлатая странобезьяна дергает за волосы красивую мулатку, а та бьет соперницу по голове толстой книгой. Появляются два ивановца (черные костюмы, на плечах повязки с красной звездой в лучистом треугольнике Провидения) и насильно выкуколивают с проксиков обоих всадников. Тела странобезьяны и мулатки с изолирующей чадрой, затянутой под шеей, лежат под тивипетом, одно поверх другого. По тивипету передают повтор матча «Манчестер Юнайтед» с туринским «Ювентусом», звук выключен. «Ювентус» ведет 0:2. Когда команда забивает третий гол, кто-то в глубине бара встает и затягивает с душераздирающей пьяной тоской:

– Ó pátria amada, idolatrada! Salve! Salve![7]

– Сорок лет прошло с тех пор, как Бразилия забила последний гол, – говорит демон. – С тех пор, как они сыграли здесь последний матч.

Король Боли потягивает водку. Это всегда так выглядит.

Демон оказывается проксиком пластуса островной анаркии Карибского моря. Услышав имя Короля Боли, он уверяет, что они уже не раз встречались, перечисляет места и даты. Король Боли вежливо кивает. Это вполне вероятно, ведь пластусов не так много. На сколько его наняли? На неделю. Так долго? Неужели его работодатели надеются, что дело дойдет до детального обсуждения соглашений?

– Нельзя шантажировать джункли! – смеется демон.

В бар входят четыре шести-семилетних ребенка. Под Открытым Небом не действует никакое право, кроме закона обычая и закона страха, здесь можно ездить на любом, кто дает согласие или чей владелец его дает. Король Боли не знает наверняка, к какой категории относится его собственный проксик. Под Открытым Небом он уже видел даже объезжаемых младенцев. Правда, большинство традиционных анаркий косо смотрит на подобные практики. Это своего рода политическая демонстрация. Король побился бы об заклад, что на этих детках ездят какие-нибудь супремисты из северных постпартизанских анаркий. После их прибытия из бара демонстративно выходят несколько человек.

Дети заказывают у бармена настойку и рассаживаются у окна. За окном ночь гасит красные блики на джунклевом Рио-де-Жанейро, воздушные шары покачиваются на ветру, ряд луковичных пятен теней. Искусственные огни на крышах и в высоких окнах зданий можно пересчитать по пальцам одной руки. Теплая тьма опускается на город, вливается в пентхаус. Бармен зажигает свечи. Пьяница рыдает над пустой бутылкой. – Dos filhos deste solo és mãe gentil, pátria amada, Brasil![8]

Король Боли заказывает вторую водку. Он обдумывает, к кому бы подсесть на ночную болтовню; из кого можно извлечь самую ценную информацию. Это не Манхэттен, здесь иногда люди говорят правду без всякой причины – пожалуй, единственное преимущество этой проклятой страны (если кто-то считает такие вещи преимуществом).

Один из супремистов затаскивает закуколенную мулатку на стол, переворачивает на живот и стягивает с нее штаны. Король Боли бросает в него стакан. Остальные дети отрываются от настойки.

– Ну что?! Что?! – вскакивает маленький обдолбыш. – Нельзя? Нельзя?

Король Боли указывает пальцем на висящие над дверью папские знаки отличия.

– Ну и зачем вы так старались, если даже не сядете за переговоры? Епископ сейчас вас вежливо попросит.

Малолетний насильник переводит взгляд с обнаженных ягодиц женщины на Ватиканский герб и обратно. Два гигантских химерика поднимаются из-за своего стола и подходят к супремистам; это временно успокаивает детей. Лысый химерик достает телефон, вызывает ивановцев. Вскоре появляется патруль в черных костюмах, и начинается долгая ссора между супремистами, ивановцами, химериком, новоприбывшим товарищем закуколенной странобезьяны и все новыми включающимися в споре гостями. Бармен зажигает больше свечей. В итоге «Ювентус» заканчивает вничью матч с «Манчестером». Лысый химерик присаживается напротив Короля Боли. Он бросает в рот несколько кубиков льда и грызет их с хрустом.

– Вечер, начавшийся с изнасилования, – на рассвете мы перекусим отбивной из младенцев, запьем кровью девственниц.

Демон лезет во внутренний карман пиджака и протягивает химерику визитную карточку.

– Джон, – представляется в ответ великан. Имена и фамилии, конечно, не имеют значения. Поэтому Король Боли называет настоящие.

Химерик смотрит на Короля.

– Мануфактуры волейбола? Обескровливание?

– Нет никакого обескровливания, – бормочет Король.

– А это что-то новенькое. Вы запугиваете, отрицая собственные угрозы?

– А кто боится? Никто. Все. – Король Боли пожимает плечами. – Европейцы и янки вкуколиваются сюда на выходные ради экстремального туризма и возвращаются в свои диснеевские стазы с нелегальными воспоминаниями, коллекциями мелкобуржуазной порнографии. Юг Открытого Неба, земли хардкора, Бог не видит, Раскольников-шоу. Но они, – Король Боли указывает на скандалящих супремистов, – они здесь родились, здесь живут. Второе, третье поколение. Угрозы? Политика? Соглашения? Честное слово? Прибыль, убыток? Их ничто не беспокоит. Если им суждено друг друга поубивать, они убьют друг друга. Если нет – то нет. А эти переговоры – это светские вечеринки.

– Вы пьяны.

– Ха-ха-ха.

Поглощаемая организмом проксика химия, разумеется, не действует на Короля Боли (если только он сам не захочет, чтобы она подействовала) – эффект производит сама атмосфера места и момента. Эта ночь над обезлюдевшим Рио-де-Жанейро, эти тени от дрожащего пламени свечей, многоголосье мелодичных языков Юга и органический запах джунклей, – пьянят столь же сильно. Водка – лишь реквизит вкуса. (Не больно.)

– Вот, к примеру, эти здесь, – Король поднимает стакан, – это внуки левацких наркопартизан из Колумбии и окрестностей. В нормальных условиях они бы попали под влияние цивилизации, даже они, но поскольку каждый держит палец на кнопке холокоста, то ни о каком политическом давлении речь не идет. Это скансен, музей под открытым небом. Потому нужно читать учебники истории. Сколько книг написано о ста днях Вальдеса? Что в них всегда повторяют? Никто не ожидал! Никаких сценариев поражения! Никакого плана! Как дети, что прячут головы под одеяло: не вижу, значит, нет. «Победу терроризма невозможно представить». Ну да, невозможно: потому что они не думали о ней.

– А что бы вы сделали на месте Вальдеса?

Король Боли пожимает плечами.

– Скорее всего, выстрелил бы себе в голову. У него действительно не было выбора. Выбор был у тех, кто многие годы пренебрегал подготовкой и мерами предосторожности.

– Кто-то должен был стать первым, – говорит Джон. – Иначе бы пала Европа. Или Штаты. Южная Америка была принесена в жертву, чтобы стать предостережением для Севера.

– Вы из Казалдалиги? – морщится демон. – Теории заговора нагоняют на меня сон.

– На меня они действуют гипнотически, – бормочет Король Боли. – Как лента Мебиуса и геометрия Эшера.

Джон энергично встает и произносит тост:

– За Вальдеса!

– За Вальдеса!

– И всех остальных бедных сукиных сынов, которых трахнула история.

– Хер ей в жопу!

– Хер!

Пьют.

Рикардо Хосе Мартин Самоза Вальдес, последний президент Чили. Невилл Чемберлен XXI века. Кто-то должен был стать первым; эта участь пала на него. Пока арсенал террористов пополнялся взрывчаткой (пускай даже ядерными зарядами) или химическим оружием, угрозе можно было что-то противопоставить, угрозу можно было обнаружить, оружие перехватить, эвакуировать мирных жителей из зоны поражения; ведь само поле поражения оставалось пока ограниченным. Когда же биотехнологии развились и стали доступными по цене, любой магистр генетики получил возможность устроить в гараже лабораторию AG и стряпать там вирусы смертельных болезней, неслыханных для всего мира, способных за несколько недель распространиться по всему земному шару и уничтожить 99 % популяции Homo sapiens, – и таких ушлепков были тысячи, десятки тысяч – некоторые воплощали свои черные мечты в странах, где аппарат правопорядка практически не существовал… Один раз, другой удалось еще вовремя среагировать. На третий и четвертый террористы осуществили свои угрозы: так Белая Эбола истребила половину населения Ближнего Востока, так LK4 отравил геномы европейцев. Как остановить фанатика с другого конца планеты до того, как вирус будет выпущен на свободу, если все, что вы знаете о нем, – это псевдоним, список его требований и факт, что он действительно владеет этим вирусом, потому что в самом начале он прислал вам образец вместе с некрологами жертв, – миллионы подозреваемых – и несколько часов, чтобы вычислить преступника, – на кону биологическое выживание всей нации, за которую ты отвечаешь, – как остановить это? Никак, разве что поможет случай или глупость шантажиста; рано или поздно кто-то должен был сломаться. Судьба Израиля была у всех свежа в памяти, эти города трупов, пустыни массовых захоронений. Вальдес ничем не отличался от других диктаторов, популистов и олигархов, веками передававших друг другу власть в Южной Америке, – ни лучше и ни хуже. Просто в такие времена ему пришлось править, в такой стране. Возможно, если бы он проявлял пренебрежение к жизни подданных, свойственную царям и генсекам… Но он не захотел иметь на руках кровь соотечественников, он сломался, он стал первым. И дальше все покатилось, как волна падающих костей домино. Каждый успешный шантаж активировал сотни новых террористов. Альтернатива была предельно ясна: либо выполнение всех требований – либо полное уничтожение. Без переговоров, без осады укреплений, без малейших шансов на оборону и контратаку. Terrorismo o muerte.[9] Да, нашлось несколько непреклонных президентов и премьер-министров – и именно потому сегодня джункли дикой AG покрывают большую часть континента. Так или иначе, здесь не осталось ни одной дотеррористической структуры власти.

А что означает «подчинение требованиям террористов»? Стоит подчиниться один раз, придется подчиняться снова – угроза та же. Однако в тот момент, когда официальное правительство становится очевидным образом всего лишь передатчиком воли террористов, а настоящий центр власти переносится в какую-нибудь партизанскую хижину посреди леса или подвал-лабораторию под свалками фавелы, – государство как таковое перестает существовать. Демократический мандат? Закон? Лояльность? Присяга? Гарантия занятости? Ничто больше не прочно, ничто не связывает людей с выполнением распоряжений правительства, переставшего быть правительством, постановлений судов, переставших быть судами, решений парламента, переставшего быть парламентом. Через несколько недель распадаются последние связи. (Вальдес выстоял три месяца.) Дольше других держится армия и подобные авторитарные иерархии. Но когда военные знают, что им надо выполнять приказы террористов… Впрочем, командиры сами поощряют дезертирство. Группа шантажистов также не может выступать открыто, чтобы осуществлять власть напрямую. Во-первых, поскольку старой структуры не существует, физически шантажировать некого: можно угрожать одному человеку или некоему институту, принимающему решения, но не народу, не массам. Только одной реакции в этом случае возможно добиться – истерики и хаоса. Триумф террора – уничтожение государства – это одновременно предел террора как метода: он становится бесполезным. Во-вторых, даже если террористы выйдут из леса, спустятся с гор, выберутся из трущоб с готовыми теневыми кабинетами, тысячными штабами профессионалов, чтобы занять освобожденные от ancien régime[10] должности, поддерживаемые значительной частью общества, даже если это случится, – то в тот день, когда они начнут создавать свои собственные структуры и возьмут на себя ответственность за государство, они станут так же уязвимы для шантажа со стороны всех остальных террористов. Сценарий идентичен, меняются только актеры. Могут ли новые правители реагировать как-то иначе или у них есть какой-то вариант, недоступный для их предшественников? Нет. Они даже окажутся в невыгодном положении: новые структуры мгновенно разрушаются; впрочем, с самого начала значительная часть народа их не признает.

И именно так, в конечном числе оборотов колеса террора, удачи и смерти государство вырождается в единственную стабильную в подобных условиях систему – лишенную всех силовых структур совокупность анархистских мини-сообществ, которые держатся исключительно на законе кулака и страха. Любая расцветающая над анаркиями организация срубается на корню – поскольку она уязвима для террора. Причем проблема здесь не в самом методе смертельного шантажа – на нем ведь давно основана межгосударственная политика, запуск новоиспеченной атомной державой первой ракеты с ядерной боеголовкой представлял в XX веке «утонченный» эквивалент письма, адресованного соседям с требованием выкупа. Проблема в отсутствии баланса: террориста нельзя шантажировать в ответ. Нельзя, пока он не раскроется и пока не проявит привязанность к тому, чего его можно лишить, что можно уничтожить. Жизнь, семья, имущество. (А слова, идеи и религии переживут всё.) По-настоящему защищен от террора только фанатик-самоубийца. Так что идеалом общества Открытого Неба является случайное сборище одиноких камикадзе – необщество. К сожалению – или к счастью – человек – это социальное животное, болтливый zoon politikon[11]. Выжившие обитатели Южной Америки остановились на стадии надсемейных анаркий. Группы крупнее слишком многое могут потерять; меньшие не справляются с физическим выживанием, с защитой от джунклей и AG. Вероятно, здесь обитают и тысячи «племен», состоящих из нескольких, максимум двух десятков туземцев, деградировавших до уровня полуживотных. Но они, и это понятно, ни в каких межанаркийских переговорах участия не принимают и, скорее всего, вообще о них не слышали, будучи отрезанными от сети; и даже если слышали – не имеют доступа к технологии, позволяющей вкуколиваться в проксиков. Однако пугают те, кто может принять участие, но не хочет, – кто скрывается – настоящие безумцы-камикадзе. Каждый отслеживаемый с орбиты неестественный источник радиации, каждое движение, не принадлежащее джунклям, каждая не спрогнозированная инфекция AG, слишком специфическая, чтобы быть плодом Древа Известий или слепым посевом иных дионизидов, – всё это предмет бесконечных дискуссий и споров на встречах в Рио. Всех объединяет только страх. Таковы законы Открытого Неба.

– В последнее время волейболисты хвастались, что после их обескровливания все ДНКовые млекопитающие останутся по эту сторону Атлантики, – говорит химерик, когда они устроились в самом темном углу, вдали от нарастающей сутолоки супремистского скандала. – У них получилось?

Король Боли пожимает плечами.

– У них есть кое-что получше, – улыбается демон. – Новая анаркия, тысяча миль вглубь джунклей.

– Вот именно! Кто им поверит? Даже военная миссия американцев не смогла пробиться дальше сорока миль, хромосомы клокотали у них в ушах.

– Вот именно. – Король кивает. – Девяносто процентов живут в прибрежной полосе, в горах или в не поглощенных джунклями городах, руинах городов. Джункли, полагают они, – это допущение Бога, стихия природы, подпитываемая этими десятками мусорных генетик, выпущенных из очередных лачужных лабораторий, – они сами по себе бессмысленны, нужно только держаться подальше и страдать молча. – Король Боли подливает водки. – А если нет?

Демон скалит клыки.

– Нельзя шантажировать джункли!

Огромный химерик чешет голову.

– Это продолжение той сказки про монстров AG?

Демон продолжает скалиться.

– Это нечто большее. – Он похлопывает Короля по спине; тот с трудом сдерживает рефлекс уклониться. – Если я правильно понимаю его план… это был бы шанс объединить наконец эти проклятые анаркии!

Джон поднимает брови.

– Знаю, знаю, – бормочет Король. – По собственной воле они никогда не объединятся. Раньше мы распускали, ивановцы распускали мемы чистого страха: выйдет ночью из джунклей темный люд и пожрет нас всех. Все кончилось увеличением бюджета гуманитарной помощи Вашингтона, вы же помните.

– На нее положили лапу андские анаркии, – морщится Джон. – Большую часть того, что приходит с этой помощью, гасиенды Ктулху продают обратно на Север. Я видел своими глазами.

– Ничего удивительного, – фыркает Король. – Сейчас, впрочем, тоже может так случиться, если медиа-братство вкрячится к нам в разгар переговоров.

– Второй раз наступят на те же грабли?

– Ба! Теперь у нас есть доказательства!

Демон наклоняется на высоком табурете.

– То есть сначала вы придумали в качестве переговорного трюка сказку, которая оказалась, о Боже, оказалась правдой?..

Король Боли скромно опустил взгляд.

– Что я могу сказать?.. Я в этом хорош.

Демон хихикает и хлопает себя ладонью по бедру, пока к ним не подходит встревоженный бармен. Король щелкает пальцами и заказывает еще выпивки. Джон-химерик пододвигается ближе к Королю.

– Эти доказательства будут работать снаружи? Для СМИ Закрытого Неба? Насколько они хороши? – Взгляд у него ясный, уверенный, лицо профессионально искреннее.

И только в этот момент у Короля Боли зарождается подозрение, что, возможно, это к нему подсел лучший ловкач и именно он ловит ценную информацию в барных беседах.

Над вторым плечом Короля раздаются забористые ругательства.

– Что?

Зеленоглазый демон поднимается – с отвращением.

– Похоже, сопляки сделали свое дело.

Он отодвигает в сторону рюмку, поправляет костюм и шагает в толпу; скандал начинается снова.

Король Боли следует за ним взглядом, с улыбкой горькой иронии смотрит на нарастающую грызню. Под Открытым Небом границы зла и добра обычно определяются более сильной генетикой; сейчас, здесь – даже этой основы нет. Все зависит от того, кто кого переболтает. У малышей-проксиков здоровые глотки, они голосом утверждают свое право на рекреационное изнасилование. В конце концов, никто не ездит сюда в собственном теле.

Мощный химерик слегка касается руки Короля Боли.

– Простите. Не в этом дело. Я никому не скажу, правда.

Король смакует это прикосновение, как дегустатор, наслаждающийся первой каплей ликера из нового сорта винограда. В этом нет ничего сексуального; секс – это только один из многих видов близости. Король Боли – знаток интимности, чуткий ко всем ее проявлениям – так человек, всю жизнь балансирующий на грани голодной смерти, пускает слюни при самом слабом запахе самой примитивной пищи.

– Из свиты епископа? – спрашивает он, в теле проксика – очень спокойный: ни пульс у него не участился, ни зрачки не дрогнули.

– Нет, нет. Не мог бы ты мне… – Великан делает глубокий вдох. – Хорошо. Я скажу так. Не задумывался ли ты, что будет, когда они объединятся?

Король Боли пожимает плечами.

– Такие союзы страха сохраняются до тех пор, пока существует угроза. И мы понятия не имеем, что там в джунклях зародилось. Может, всего лишь какие-то чуть более умные обезьяны, которые научились разжигать огонь. Или, может, подлинный интеллект Artificial Genetics: чужой, более чуждый, чем все телевизионные монстры; осознавшая себя жизнь на генетике без ДНК, без рибонуклеиновых кислот. Так или иначе, когда-нибудь угроза пройдет.

– Откуда такая уверенность? Впрочем, достаточно, что она продержится достаточно долго, чтобы…

– Чтобы что?

– Потом уже все покатится по инерции. Они привыкнут работать вместе, привыкнут разговаривать друг с другом. Пусть только их вынудит к этому внешняя угроза. Ты дал ее им – загадочный народ джунклей. Ведь уже был такой период в истории Земли, когда на ней параллельно развивалось более одного вида гоминидов. Из меньших страхов возникали нации. Соединенные Штаты родились из союза против британцев.

Король Боли останавливает взгляд на разгоряченном химерике.

– Оптимист. – Он долго присматривается к нему. – На самом деле ты очень молод, правда?

И великан, смущенный, растерянный, опускает взгляд, крутит на подоле могучие кулаки, сжимает колени.

Король сдерживает ехидный смех. Эта наивность и искренность, пусть даже притворные, слишком редки, чтобы уничтожать их без необходимости.

И как тут реагировать? Как обычно в ситуации близости, Король Боли прибегает к холодному анализу и вуайеристским воспоминаниям о чужих реакциях.

Он склоняется к химерику; теперь они могут говорить шепотом. Для этого существуют такие места: теснота, полумрак, шум, все здесь подталкивает людей друг к другу, навязывает условности, веселость и доверительность, головы приближаются к головам, губы к ушам, взгляды к взглядам, мысли к мыслям, и я уже могу тебе сказать то, чего не мог сказать, спросить, о чем не должен был спрашивать.

– У вас нет пропуска ни от епископа, ни от ивановцев, верно? – спокойно спрашивает Король. – Ты с севера, это точно. Молодой. Идеалист. Гринвер? RSC? Дублинцы? Вы хакнули этих проксиков или как?

– Надежда в глаза бросается, да?

– Надежда, то есть отсутствие опыта. Конечно, они могут объединиться. Но достаточно одного идиота, одной ссоры, одного шантажа, одного глупого стечения обстоятельств – и всё снова развалится.

Нет необходимости рисовать перед Джоном вымышленные примеры, у них обоих это перед глазами – анаркийская политика на практике. Здесь уже идет мордобой.

Появились значительной силой товарищи обоих выкуколенных, появились очередные супремисты, уже на проксиках правильных габаритов, прибыло и подкрепление ивановцев, прибыл священник и две монахини, банда странобезьян, на которых ездят ктулхисты, напоследок приперся даже рвущий седую бороду Аким де Нейра и с воплями прилетел попугай марксистов-креационистов, и теперь они все в центре бара под тивипетом, посреди многоязычной ругани и возмущенных криков, то и дело кто-то падает, и по нему топчутся, он поднимается и опрокидывает кого-то другого, разбивает стулья и табуретки, стекло хрустит у них под подошвами; остальные гости кинулись к стенам и в коридор, оттуда они наблюдают, подбадривают, комментируют и принимают ставки на исход драки; толпа зрителей растет, с каждым мгновением отделяется от нее то один, то другой, чтобы присоединиться словом и кулаком к скандалу, который всасывает все новых участников, как набухающее торнадо – и в его центре, в эпицентре циклона, единственная неподвижная фигура: растянутая на столе мулатка с голой задницей. Дипломатия анаркии, live and color[12].

– Тогда что? Проклятие истории? – Горечь изливается из Джона уже с каждым словом, он должен понимать, как нелепо звучат в данный момент его аргументы; а против нелепости беспомощна сильнейшая логика. – Что здесь, и в Африке, и в Нижней Азии рано или поздно все погрузится в хаос. Ради этого мы были благословлены! Империя белого человека обретает силу!

– Белого человека? – Король насмешливо улыбается. Ему прекрасно известны эти теории заговора. Генетическая ассимиляция заменила культурную ассимиляцию: стазы переписывают геномы потомков иммигрантов по образу и подобию белых. Некоторые публицисты и политики идут дальше, утверждают, что именно в этом и заключается основная цель существования биостаза, остальное – сфабрикованный предлог и дымовая завеса. Однако Король слишком хорошо знает, как на практике осуществляется политика, чтобы всерьез относиться к каким бы то ни было заговорам, выходящим за рамки медийных интриг. В книгах и фильмах это работает, но не в реальной жизни, здесь правит энтропия. Энтропия – Что-то Всегда Налажает.

– Ты правда в это веришь?

– Как можно так сидеть сложа руки! Разве Коран не велит помогать слабым, сочувствовать страждущим, делиться богатствами?

Король Боли цепенеет.

– А если бы ты мог это изменить? – Химерик тем временем обнял железным объятием плечо Короля. – Если бы от твоего решения зависел шанс повернуть ход истории, добиться справедливости? Если бы ты мог накормить голодных, напоить жаждущих, одеть голых, исцелить больных, дать крышу бездомным? Что? Не смотри на меня, как на очередного бесноватого, я могу тебе —

– У вас есть мое досье?

– Что?

– Разве ты не видишь, что я пью алкоголь?

Джон выпускает воздух из легких. Он выпрямляется, медленно растягивая губы в безрадостной улыбке. Отведя руку от Короля, встает. Король Боли задирает голову.

– Я никогда не видел, чтобы ты молился, – бормочет басом огромный химерик, переходя на польский, – но это тебе не мешало угощать меня при каждом удобном случае мудростью сур. Так что теперь —

Раздается грохот, – потом второй и третий, – натиск вынес скандал за точку невозврата, в ход пошло огнестрельное оружие. Все косят друг друга с близкого расстояния брызгающими боеприпасами.

Наружные стекла бара лопаются. Резкий запах джунклей бьет Королю в голову, подобно букету старого вина.

Шестилетний проксик-супремист вскакивает на барную стойку, длинной очередью из автомата убивает бармена, странобезьяну и химерика.

Аким де Нейра тем временем выбирается из-под трупов ивановцев и поднимает над головой руку с гранатой без шплинта. Он предупреждающе кричит. Никто не обращает на него внимания.

Король Боли допивает водку и ставит стакан. Ребенок стреляет ему в голову, в грудь, в живот.

Попугай марксистов-креационистов кружит над катающейся по бару толпой дерущихся, как пестрый Святой Дух AG, истерично бьет крыльями, аж перья летят, и пронзительно визжит:

– Быдло! Бездельники! Барыги! Бараны! Бандиты! Бездари! Балбесы! Балаболы! Безмозглые! Басурмане! Болваны! Бестии! Бесы! Бздуны!

Король Боли ползет по полу, тонет в боли и крови. Он бы насмешливо улыбнулся, но у него разорваны мышцы лица. Именно так заканчивается, не успев как следует начаться, сто семьдесят восьмой тур переговоров между анаркиями Открытого Неба Южной Америки.

Он еще вспоминает о пари де Нейры, когда крик Акима обрывается и —

– KING_OF_PAIN

connection aborted

Король Боли и Солнце

Слишком ярко, было больно. Он зашипел сквозь зубы, и чернота затянула окна. Девять ноль семь, июльское утро, гистаминовая кривая изломана, как ЭКГ. Он поднялся с ложа агонии, с пропитанной потом простыни. Дом был наполнен утренним ароматом (мята и шалфей), но Король мог бы поклясться, что по-прежнему чувствует запах трав, которыми вчера вечером его дурманила Фатима. У него болела голова, но в этом не было ничего необычного.

В зеркале, висевшем в ванной, он посмотрел себе глубоко в глаза – в глаз, левый. Налитый кровью не больше, чем обычно, – и отвернулся, прежде чем успел уловить все отражение. Король Боли был худым, костлявым, с вялыми мышцами, узловатыми венами, выпирающими кожу, вечно сутулым. Он убрал бы из дома все большие зеркала, если бы они ему не были так часто нужны. (Боль лжет, поэтому нужно каждый день исследовать свое тело с въедливостью неверующего Фомы.)

Он поплелся в кухню, чтобы сварить кофе. (Кофе болит освежающе.) Прошлой ночью он, должно быть, забыл закрыть дверь в сад, теперь пол коридора усеян мертвыми насекомыми, их отравило и выжгло германское иммуно в доме Короля Боли; через час система разложит их до состояния стерильной химии простейших соединений, и они полностью исчезнут. Иммуноботы дома были генетически настроены на частоту ультрафиолета, излучаемого лампами, встроенными в стены и потолки, они гибли в метре за порогом. А дверь действительно оказалась приоткрытой. Король вышел на террасу, трупики насекомых липли к босым ногам. Солнце, солнце, больше солнца. Он отступил в тень и отсюда принялся разглядывать собакоцветы. Теперь Король мог лучше оценить их цвет: большинство были ярко-желтыми, другие – белоснежными, а третьи – голубыми. Профилем своих чаш они не напоминали ни один вид или сорт известных Королю цветов – но этого и следовало ожидать от химериков AG.

За чашкой кофе он позвонил сестре. Ее удалось поймать на работе. Король переключился на тивипет.

– Мата Хари с Нарутовича[13]. Чем же ты меня опоила?

– Ее нет на карантине Эмиратов. Я сообщила в полицию об исчезновении.

– Что?

– Но она совершеннолетняя, им нужна бумага об этой визе. Не могу найти. Нам придется дать показания. Вспомни, проверь ежедневник и логи дома. Возможно, ты видел ее последним.

– Корпус?

– Она выписалась из Корпуса Мира два года назад.

– Она врала с самого начала.

– Какого начала?

– Рио. А вообще, что я тебе вчера рассказал?

– Всё. Надеюсь. Высылаю тебе на почту контакты комиссара, к которому ты явишься с показаниями. Сегодня.

– Как это? В собственном теле?

– Или оплатишь услуги нотариального шифратора.

– Я оплачу. Ты обыскала ее комнату?

– Ничего.

– Коллеги, друзья.

– Ничего.

– Ты их вообще знаешь?

– Хороший вопрос. Мухат, Бодя, и мама, и я, – скинулись на детективов. Ты в деле?

– Конечно. Кто это будет?

– Копенгагенская гражданская полиция святого Антония.

– Да, я слышал. У них есть свои конюшни проксиков на Юге?

– Думаешь?..

– Вот как раз начал. Так что, стрелять?

– Валяй.

– Один, альтеррористы. С их помощью или ради них. Ты сама говорила. Два, Робин Гуды. Три, любовь.

– Что?

– Любовь, такой неврологический феномен.

– Но зачем ей это?.. А, понимаю, Ромео из-под Открытого Неба. Она встретила его на проксике во время какой-то миссии доброго сердца, он точно не получит брюссельскую визу, поэтому она эмигрировала сама. Мы все стали бы ее отговаривать, она не сказала ни слова, сбежала. Хмм. Она не рассказывала тебе о каком-нибудь парне?

– Слишком о многих.

– Ну да. Надо бы получить судебный ордер и проверить логи ее куколя.

– Она наверняка выкуколивалась у знакомых. Ну, и у Муравьев.

– С чего-то надо начинать.

– Суд скорее согласится, если ты подъедешь с Робин Гудами. Я в списке Интерпола, получаю бюллетени. В Токио за неделю на обнаженном уме платят сто тысяч.

– У японцев нехило засраны мозги.

– От-кутюр порнографии.

– Хватит, ты меня уже напугал.

– Ладно, я найду ее.

– Мне надо… Что?

– Я найду ее. Если такова будет воля Бога.

– Ты с ума сошел? Ты сам выглядишь так, будто нуждаешься в немедленном спасении. Включая реанимацию.

– Спасибо, с возрастом я становлюсь всё краше.

– К пятке у тебя прилип таракан. Сходи всё же в эту полицию. Салаам.

– Это жук. Был. Паукожук. Хмм.

Король Боли нашел черные очки и с кружкой горячего кофе в руке вышел в сад. Круг смятой травы вокруг могилы Сыски очерчивал границы вчерашней гермы. Король наклонился, понюхал цветы. Они не имели никакого запаха. Он почесал шею – пламя пробежало по скуле в глазницу, Король Боли стиснул зубы. Он забыл расспросить Фатиму. Когда собаке в последний раз ставили штамп в Genetic Insurance Policy[14]? Если только она не подхватила это на отдыхе в Хорватии…

В пластичном сознании Короля Боли начинала раскручиваться калейдоскопическая головоломка.

Он не сказал этого сестре – потому что не было смысла пугать ее еще больше, – но сегодня, через пять дней после последнего лога Янки, наиболее вероятными представлялись сценарии, в которых Янка была мертва – даже если ее тело жило. Насчет Робин Гудов он не шутил. Июльское солнце припекало бледную кожу Короля, жар обжигал его холодные кости. Он судорожно сглотнул кофе. Он часто обжигался слишком горячими напитками и продуктами, боль сливалась с болью, мир таял в одной большой парестезии, он не обращал внимания. Хмм. Если бы похититель куколей действительно взломал Янку, едущую на каком-то незарегистрированном проксике Муравьев или других альтеррористов, то он успел бы за это время уже десять раз выставить ее на продажу, продать с аукциона и вывернуть ее мозг наизнанку. Тело Янки, вероятно, еще дышит в притоне Муравьев, но разум уже разрушен. В восточных борделях это называется ханафавиджа, «склонение к Бездне». Торговец получает полный контроль над твоим куколем у хакера, может посадить тебя на любого проксика и использовать любые средства – чтобы как можно скорее свести с ума. Эта ветвь бестелесного БДСМ развивалась очень быстро. Биостазы закрыли границы, не позволяя торговать живым товаром, но человек всегда придумает нечто еще более чудовищное. У сетевого знакомого Короля двоюродного брата взломали какие-то подростки с Юга. Домочадцы силой сорвали с него куколь – и мозгочерви выжгли ему половину лобных долей. Типичный троян Робин Гудов разрушает гиппокамп жертвы и разъедает центры долговременной памяти. Если снять куколь или прервать соединение иным образом, в лучшем случае мы получаем Каспара Хаузера, в худшем – овощ. Король Боли искренне надеялся, что здесь поработали альтеррористы, – он теперь вспоминал все свои разговоры с Янкой, – на это он надеялся, потому что однажды взломанный разум никогда не придет в норму. Возможно, через двадцать лет Янка однажды проснется и с улыбкой перережет горло своим детям, потому что случайный сон пробудит в ее сознании старый вирус. Рассказывают и такие истории. Король отставил кофе. В задумчивости он рвал разросшиеся собакоцветы. А если она и впрямь сбежала к любимому из-под Открытого Неба… Хмм… Это совершенно не похоже на Янку. Хотя, если это был какой-нибудь молодой Че Гевара – возбужденные северные идеалистки часто теряют голову из-за подобных типов. С другой стороны, о Корпусе она лгала больше двух лет, значит, скорее можно предположить продуманный план, нежели внезапно вспыхнувшее чувство. Легко сказать: я эмигрирую под Открытое Небо. Но как успешно это провернуть, в надлежащей тайне… Куда? Как? И сколько это стоит? Явно небольшое состояние. Откуда у нее деньги? У нее их не было, значит, кто-то должен был ей дать. Муравьи. Итак, романтическая версия отпадает, мы возвращаемся к альтеррористам, альтеррористам и Рио-де-Жанейро. Если бы ты мог накормить голодных, напоить жаждущих, одеть голых, исцелить больных, дать крышу бездомным… Во времена альтерглобалистов они устраивали пикеты и развлекательные беспорядки. Но гражданам стазов пришлось бы сначала восстать против своей ДНК. Значит, именно там следует искать Янку, в анаркии. Я обещал и, возможно, действительно найду ее, ха! Иншааллах, Иншааллах. Солнце обжигало кожу.

Он вернулся домой. Букет собакоцветов он поставил в вазу под открытым окном гостиной. Уселся рядом в нагретом живом кресле – в пятне солнечного света, в запахе сада, смешивающемся с запахом дома, – и натянул куколь.

Местных проксиков в полицейские конюшни набирали в основном из студентов, которые ради подработки подписывали контракты на несколько часов. Король посетил указанного Фатимой комиссара верхом на высоком юноше-левше. Он несколько раз споткнулся и стряхнул бумаги со стола комиссара. Который тут же направил Короля к какому-то молокососу, недавнему выпускнику академии, что наглядно демонстрировало, какой низкий приоритет в общественной полиции имеет дело о пропаже Янки. Король переписал логи своего дома с последних дней визитов племянницы, дождался нотариального шифратора и дал показания. Самая важная их часть касалась слов Янки о том, что она эмигрирует в рамках работы в Корпусе Мира; но он также рассказал о ее связях с Муравьями. Полицейский составил на основе логов Короля текущую генопись Янки (актуальную две недели назад) и включил ее в сетевой список разыскиваемых лиц. На этом действия общественной полиции по данному делу завершились. Королю не хотелось даже устраивать скандал, все это было так ужасно банально: девушка-бунтарка, исчезновение, заботливая семья… Король вежливо попрощался и выкуколился.

Он посмотрел на собакоцветы, их нежные лепестки просвечивали полуденным солнцем. Если Янка действительно спланировала это, мне не следовало предполагать, что именно Сыска стала жертвой случайного дионизида. С другой стороны, если предположить, что случайного ничего нет, то с тем же успехом можно сразу накачать себя параноидальными драгами… Он проверил время и отправился к лейбенмейстерам ZH.

Фирма была немецкая, рабочие – польские, проксики – цыганские. Король Боли поднялся со стула в приемной, полной спящих проксиков, поправил манжеты рубашки, отряхнул костюм, пригладил пышные усы, еще раз взглянул в большое зеркало, затем подошел прямо к столу администраторши (динамическая лицевая кость, интегрированная нервная система, по четыре пальца на руках).

Лейбенмейстеры Ziegler und Hochkupfer годами отвечали за субстаз его поместья, администраторша узнала его сразу по поклону и первым любезностям. Король спросил, кто дежурит – хотя он отлично это знал. Всего через пять минут его приняла инженер AG Ирена Новак-Новак.

Они были знакомы.

– Только что пришла ваша просьба ускорить анализ. Присаживайтесь. Были ли побочные эффекты?

– Нет. Они были с этой собакой в отпуске на Адриатическом море, не могло ли это быть связано с —

– Фронт Европейского стаза упирается в Каир, вы бы услышали тревогу во всех СМИ, если бы что-то проникло так глубоко. Прошу еще немного терпения.

Король Боли закинул ногу на ногу, взглянул на свои ногти, посмотрел на темную кожу тяжелых, натруженных рук.

– Могу ли я посоветоваться с вами —

– Слушаю. – Она всегда прерывала его.

– Я знаю, что обычная иммиграционная процедура занимает два-три месяца. Чисто теоретически, если бы нас не ограничивали никакие законы, никакие другие требования, – как быстро можно человеку вклеить визу?

Новак-Новак подняла брови. Король Боли снова отвел взгляд. Тому, с кем он познакомился без куколя – кто с ним познакомился без куколя – он не мог смотреть в глаза.

Инженер оперлась локтями на письменный стол, наклонила голову.

– Этот человек, получив визу, должен остаться в живых?

– Да, да.

– От сорока восьми часов до пяти недель, зависит от того, какое оборудование у нас есть и какова степень совместимости выходного стаза и целевого стаза.

– А если из стаза под Открытое Небо?

– Это не имеет значения. Вам звонили из Живицы?

– Что? Нет, – сухо усмехнулся Король. – Дело не во мне. Я чисто теоретически спрашиваю.

– Я подумала, что до вас дошла какая-то информация и вы решили эмигрировать, пока Живица не обратится в суд за принудительной нормализацией. Мы бы потеряли хорошего клиента. – Она тепло улыбнулась.

Король пренебрежительно махнул рукой. Европейская Комиссия по сохранению жизни сразу выписывает разрешение пластусам, живущим под ее стазом; аналогичная политика применяется в большинстве стазов. Если бы они захотели нормализовать всех химериков, которые родились в качестве побочных эффектов очередных апгрейдов генома стаза, они бы потратили на это десятилетия и десятки миллиардов из бюджета. Кроме того, некоторые формы химеризации оказываются вполне успешными. Одна из первых теорий заговора, с которыми Король Боли сталкивался еще в детстве, заключалась в том, что ни один химерик, рожденный под биостазом, не является случайно выпавшей комбинацией генетической рулетки, непредсказуемым сцеплением генов стаза с генами, унаследованными естественным путем от родителей, а является спланированным экспериментом Живицы, элементом гонки генетических вооружений между родным стазом и другими стазами.

– А вы не знаете, можно ли оформить визу как-то самостоятельно?

– Теоретически.

– Теоретически.

Улыбка сошла с ее губ.

– Теоретически это можно сделать в любой клинике, наверное, даже у нас. Это операция по переписыванию организма с одной генетики на другую, аналогичная той, которую мы все незаметно проходим с каждым обновлением стаза, только быстрее и радикальнее, потому что изменения более масштабные. Во всяком случае, оборудование идентично. Но где взять саму визу, полный пакет целевой генетической информации? Правительство стаза, в которое вы эмигрируете, должно предоставить вам индивидуальный генетический код. В противном случае, даже если вы перепишетесь на их генетику с максимальной точностью, как только вы пересечете границу стаза, он мгновенно уничтожит вас как инородное тело. И ни одно правительство не выдаст визу частной клинике. Вы это понимаете?

– Правительство – нет. Но если кто-то захочет эмигрировать под Открытое Небо? Ему просто нужно достичь общей генетической совместимости. Люди так эмигрируют, я видел в сети, такое бывает. Так где же они переписывают себя, если —

– Как вы правильно заметили, все это в сети. Можете себе представить —

– Но, пани Ирена, – Король Боли рассматривал свои белые носки и кожаные мокасины, – раз уж мы с вами приятно беседуем…

– Вы ведь не часто выходите из дома, да? – язвительно бросила она.

– Нет. Никогда. Не лично. Но…

Она приложила ноготь к уголку левого глаза, зажмурив правый, – Король на мгновение поднял голову, чтобы хорошо запомнить этот ее жест задумчивости.

– В последний раз, когда я настраивала вам стаз, у вас, едва вы меня увидели, случился какой-то припадок, эпилепсия или что-то в этом роде, впрочем, я не знала, что такие вещи —

– Вы прикоснулись ко мне тогда.

– Что?

– Вы дважды коснулись моей руки большим и указательным пальцами.

Он показал.

Инженер откинулась в кресле, откинув голову на спинку; она смотрела на Короля из-под опущенных век. Он не выяснил до сих пор, сколько ей лет. Она выбрала фенотип средиземноморской тридцатилетней женщины. Красоту ее лица и элегантность изгибов тела он оценивал в двести тысяч, upper middle class[15]. В разрезе костюма между грудями блестел серебряный римский крест. Она не носила обручального кольца. Однажды он услышал ее громкий смех, записал его; и проигрывал потом снова и снова. Она уже четыре раза навещала Короля дома, наблюдая за периодической настройкой его стаза. Не считая родственников, она была единственной женщиной, с которой он встречался всё последнее десятилетие без посредничества проксика.

– Я все же попрошу, чтобы вам назначили другого инженера.

– Нам всем приходится нести свой крест.

– Но, собственно, что вам нужно? – она повысила голос. – Я когда-нибудь давала вам повод?.. Я обслуживаю десятки клиентов.

У Короля Боли уже крутилось на языке очередное ироничное замечание. Он превосходно освоил искусство находчивых ответов, столь же эффектных, как и бездушных, – но в последний момент передумал.

Он тут же начал нервно сжимать и разжимать кулаки, раскачивая ногу, заложенную на ногу.

– Если бы… если бы у вас был выходной… вечер… только не на проксике… в моем саду, когда солнце садится… поговорить, о чем угодно… это было бы мне… было бы… очень…

Она долго смотрела на него молча. Затем перевела взгляд на экран.

– Цветочный Интронный Контрабандист. Нелицензированные гены, первое появление которых было зарегистрировано в австралийском стазе семь лет назад, и вскоре они попали в публичный домен, чаще всего используются в одноразовых симбиотических цепях и передаются большинству официальных генетик. Вероятно, написано Маорийской группой или по ее заказу. Первоначальная функция: шпионский генвер[16]. Последовательность, обнаруженная в рассматриваемом организме, отвечает за первое звено цепи: извлечение, инкапсуляцию и передачу украденного кода. Оригинальный геном – собакособака, колли ротвейлер, самка. Мы также реконструировали ее фенотип, уже с учетом экспрессии вписанного генвера. На поверхности языка собаки формируются рецепторы, инкапсуляция украденного материала происходит в подъязычных железах. Закодированный материал передается в соцветия шерсти и записывается в пыльце, откуда его берут организмы второго звена, скорее всего, основанные на геноме насекомых, и переносят в организмы третьего звена, где происходит расшифровка. Украденный генетический материал с момента инкапсуляции невозможно воспроизвести без комплементарного шифра. Запуск генвера такого типа на территории Евросоюза рассматривается как преступление, преследуемое по частному обвинению. Комиссия по сохранению жизни классифицирует его как Неопасный-Несвязанный. Полные данные мы отправили вам на почту вместе с экспертизой для суда.

Король Боли кивнул.

– Вы считаете, что это застенчивость.

– А разве нет?

– Я не застенчивый. Я просто очень плохо переношу близость других людей.

Король Боли и красота этого мира

Ее лицо, ее глаза, ее улыбка, блеск улыбки в ее глазах, ее голос. Все и всё было здесь прекрасно; особенно она.

Райская дева, говорил он ей, небесная гурия: необыкновенно черные радужки, необыкновенно белые глазные яблоки. После этого она всегда пользовалась этим телом, он приглашал ее, и поэтому всегда оплачивал прокат этого проксика. Пятый год, с тех пор как они встретились на форуме, посвященном каллиграфии (Король Боли был мастером невидимого пера.) Им ничего не было известно друг о друге, кроме ников, которыми они пользовались в сети, слишком пафосных, чтобы придавать им значение. Король Боли, 4e33a – так и осталось. В абсолютной анонимности они могли быть абсолютно честны друг с другом – во всем, что этой анонимности не угрожает.

Он любил одевать ее – купать, вытирать, расчесывать, красить и одевать; тогда их беседы были особенно свободными.

– Повернись. Руку – спасибо. Снова тяжелая неделя?

– У тебя тоже такое ощущение, что чем старше ты становишься, тем короче дни, часы, тем меньше вещей помнишь из очередного месяца? Все это как-то – как-то сжимается.

– Неврология, детка, неврология.

– А, ты опять за свое.

– Иди сюда. Ммммм. Ты это запомнишь?

– Возможно. – Ее улыбка. – А что ты запомнишь?

– То, что новое.

– У меня есть друг, который каждый месяц загружает себе в мозг новую веру. Он говорит, что только так может проверить, какая религия ему больше всего подходит, пробуя их на практике.

– Религии работают в годовом цикле. Зима, лето, короткий день, длинный день, смерть, возрождение. Наклонись.

– Это затянулось бы надолго, слишком много их.

– И какая из них ведущая?

– Пока, наверное, агностицизм.

– Парень застрял на букве А? Пойдем.

Они прошли в спальню. За открытой в сторону пляжа балконной дверью вечерний бриз морщил темную синеву океана, тени пальмопальм тянулись по песку от лазури до зелени. В волнах отлива плескалась пара юных блондинок – по движениям рук, прямой спине и резким возгласам Король узнал в них японских бизнесменов.

Он посадил женщину себе на колени, и она инстинктивно прижалась к нему. Он выбрал помаду, тушь и украшения. Оликарт делал ставку на естественную красоту, его проксики не использовали ни пигментный макияж, ни косметический генвер.

– Я задумалась, какую религию могут исповедовать, к примеру, такие пластусы. Ведь…

– Не двигайся, а то размажу.

– Уже всё?

– Посмотри.

– У них же всё постоянно меняется, так ведь? Раз верят, раз не верят, или как?

– А может, то, что меняется, не влияет на их веру или безверие. Если бы вера основывалась на опыте, это была бы еще одна эмпирическая наука. Закрой глаза.

– Да где там. Как бы они, например, узнали, что Бог един в трех лицах, если бы им об этом не сообщили, если бы они сами не прочли это? Всё входит в нас через органы чувств.

Всё входит в нас через органы чувств. Кроме того способа, которым мы упорядочиваем эти чувственные ощущения – с ним мы рождаемся, он в значительной мере запечатлен в генах, в структуре разума. Но если в нашей власти изменить эту структуру… Король Боли остановил взгляд на отражении в широком зеркале: их смуглые лица со слегка монгольскими чертами, щека к щеке, женщина и мужчина, с очень гладкой кожей, чистейшими глазами, молодые боги. Как они сейчас смотрят на собственные отражения – они могли бы быть братом и сестрой; возможно, так оно и есть. 4e33a проводит кончиком языка по алым губам. Король целует ее в шею, не отрывая взгляда от зеркала. Она глядит на него, глядящего. Отражения отражений отражений – красота всегда приходит извне, она не существует вне физического мира: вопреки всему, представление о красоте не есть сама красота, точно так же, как представление о страхе не есть сам страх, а представление о зле не есть само зло.

– Если бы ты могла пожелать все что хочешь…

– Ммм?

– Какое желание ты желаешь? Какую жажду жаждешь?

– Я не выйду за пределы себя.

– Нет. Но мы могли бы взять наугад какой-нибудь фетиш, – прошептал он ей, – и вставить в себя такое желание. Хочешь? – прошептал он ей. – Все время что-нибудь новое. Ты хочешь этого?

– Тебе скучно? Тебе надоели эти тела?

– Дорогая, я сам себе надоел.

Она молчала, пока он расчесывал ее длинные черные волосы. Потом он сидел на краю кровати и приподнимал ноги 4e33a, натягивая темные чулки, такие тонкие, что на ощупь почти не ощущались, – ступня, икра, вверх вдоль бедра, пока ладони не остановятся на той узкой полоске обнаженной кожи над кружевом. Она стояла на одной ноге, но сохраняла равновесие, она опиралась о Короля, положив ему руку на голову. Пальцы путались в густых локонах (у него была роскошная шевелюра); она лениво царапала его ногтями, раз, два, четыре, в такт своим мыслям, выглядывая поверх него на пляж, на океан и на красное солнце, тонущее в океане.

– Есть такая игра, – говорила она, – в нее играют мои друзья. Во всяком случае, они утверждают, что играют. Life Playing Game[17]. Они периодически собираются, это долгие сеансы, месяцы, годы, они собираются и накачивают себя расслабляющими снадобьями, которые вытягивают наверх их подсознание, вытягивают истину. В дурмане они рассказывают друг другу жизнь: что с ними произошло, в какой точке они в настоящий момент оказались, чего они хотят и чего боятся, какой выбор стоит перед ними, какое будущее они видят перед собой. Они записывают все это. Часами обсуждают историю каждого в отдельности, сочиняя различные сценарии, от наиболее вероятных до совершенно безумных, взятых из кино, из игр. Десятки дорог, десятки тропинок развития персонажа. Они записывают все это. В конце кидают жребий. Сценарий, который тебе выпал, ты должен реализовать в течение сеанса, то есть до следующей встречи – ты тут же вставляешь в себя глубочайшее желание его реализовать. Дело не в том, что ты не можешь отступить – с LPG ты не захочешь отступать. Отказа от LPG нет ни в одном сценарии. Есть смерти, разводы, браки, самоубийства, убийства, великие преступления и великие достижения. LPG принципиально больше, чем жизнь.

Король натянул ей второй чулок, потянулся за туфлями на высоких каблуках.

– Они сказали тебе, почему это делают?

– Потому что могут.

– Да.

Он одел ее в легкое хрустально-шелковое платье на невидимых бретельках, сверху полупрозрачное, снизу матовое. Она вышла на балкон. Он застегнул рубашку, завязал галстук, натянул пиджак. С балкона можно было спуститься по винтовой лестнице прямо на аллею, которая вела между пальм к главному зданию ведомства, скрытому за гигантскими папоротниками. Среди папоротников порхали разноцветные феи. Король подал 4e33a руку. Сидевшая на краю крыши бунгало огненная птица осыпала их злотыми искрами, когда они сходили по аллейке вниз.

– Вот если бы ты меня возненавидела.

– Спасибо, я предпочитаю, чтобы всё осталось, как есть.

В тени папоротника она остановила его для долгого поцелуя. Над Оликартом садилось солнце. Король Боли вспомнил очень похожие вечера, один, другой, десятый. Это уже слишком, в конце концов, сколько можно? 4e33a стерла губную помаду с его губ, таким же жестом нежности, как и раньше, и раньше, и раньше. Король громко вздохнул. Разум требует пищи. Шум этих волн я уже почти не слышу, экзотических цветов почти не замечаю.

Французская Полинезия не содержала свою биосферу в полном стазе, острова расположены слишком далеко от материка, здесь слишком мало людей, слишком слаба местная экономика, слишком сильны ураганы. Оликарт был искусственным островом, который вырастили на базальтово-коралловом рифе патента GE. Его поместили в архипелаг Lies sous le Vent[18]. Его пейзажи, его флора и фауна, а также живущие здесь Homo sapiens stasis, были разработаны с одной целью – развить до максимума эстетический опыт. Оликарт возник как туристический курорт эпохи генетических войн: сюда никто не прибывал и никто не уезжал отсюда, но восемьдесят процентов аборигенов подписали многолетние прокси-контракты, и теперь богачи со всего света ездили на них двадцать четыре на семь. Ничто не нарушало гармонию туристов, даже вид других туристов.

В ресторане уже собралось более десятка гостей, таких же красивых и совершенных, схожих по фенотипу. Официант усадил Короля Боли и 4e33a за деревянной колонной, со стороны океана. Когда 4e33a заказывала блюда (однократная кухня, каждый овощ, фрукты и мясо на уникальных генах), Король достал из кармана объемистый блокнот и ручку. Обычно в память о проведенном вместе уикенде они каллиграфировали хайку.

– Ну вот, – улыбнулся он, когда официант ушел. – Послушай. У меня есть племянница. Взрослая. Почти. Голова, полна идеалов левых альтеррористов; в какие только места мировых бедствий она не вкуколивалась. Так вот, она исчезла. Ни записки, ни следа. Зато оставила мне свою собаку, которую перепрограммировала, чтобы украсть мою ДНК. Я не знаю, кому она ее передала. Я считаю, что она отправилась к этим своим альтеррористам и сейчас переписывает себя на генетику некой южной анаркии. Теперь давай. Что я делаю? Сценарии.

– Зачем ей красть твою ДНК?

– Пластичность нейронной сети, гиперактивная глия, врожденная химеризация, девяносто девять процентов кома… чего-то там.

– Ах.

4e33a попросила сигарету. Король выбрал зеленый каракулец и подал огонь. Она затянулась.

– Ты знаешь что-нибудь, чего не знает полиция?

– Я могу знать.

– ДНК пластусов не каталогизированы?

– Правительствами? Наверняка.

– Альтеррористы хотят что-то замутить на пластусовых генах.

– Это очевидно. Но какое у меня пространство для маневра?

– А какое у тебя есть? Может, ты ко всему прочему супермен, прячешь в подвале машину времени, волшебную пулю? Иди в полицию.

– Был уже. – Он что-то записал в блокнот. – Это облегченная версия, а я хочу LPG на амфетамине.

– Хмм. Как пластус ты наверняка работал на правительство. У тебя есть контакты. Сошлись на кого-то. Услуга, шантаж, что-то в этом роде.

Он снова записал.

– Все по-прежнему зыбко. Книги! Фильмы! Игры! Думай.

Она пожала плечами.

– Ты сам лучше всех знаешь свою жизнь.

– Но в этом-то и дело! Я это я. Я думаю, как я. Я выбираю, как я. Ведь для того и нужна эта игра, чтобы заставить себя выйти за пределы себя? Говори!

Она задумчиво провела голубым ногтем по ожерелью из лёдогня. (От рифа ветер доносил эхо пения сирен.)

– Выбранный нами образ жизни подкидывает нам тот тип людей, с которыми мы сталкиваемся. А те, в свою очередь, навязывают нам форму самой жизни: такие у нас знакомые, такие друзья, такая любовь. Фермер влюбляется в молочницу, бухгалтер – в секретаршу, полицейский – в прокуроршу или в проститутку. Известен ли тебе какой-нибудь выход на подполье? Мог ли бы ты сам встать на путь преступления?

Король записал. Улыбнувшись, постучал по столу кончиком пера. 4e33a смотрела на него сквозь бледно-зеленый дым. Иногда то, что она говорила и как вела себя, вызывало у Короля подозрение, что она стара, очень стара, возможно даже, родилась еще в двадцатом веке.

Король приподнял над столиком левую руку женщины.

– Встать на путь преступления. Если она сбежала в анаркию – нет преступления, нет закона. Мне уже доводилось бывать в таких поездках: два дня хардкора, в понедельник возвращение в любящую семью. Дальше!

Она сжала его ладонь.

– Будь осторожен. Это игра без бэкапа, жизнь в одном направлении, нет пути назад.

– Так в том-то и дело!

– Прошу тебя —

Он поцеловал ее запястье.

– Кем бы я ни стал, я все равно буду —

– Неправда, ты же знаешь, что это неправда.

Король прищурил левый глаз, к уголку правого прижал указательный палец руки с пером. 4e33a отдернула свою руку. Он наблюдал, как блуждает ее взгляд, как она ищет точку, за которую может зацепиться, вдали от Короля – на соседнем столике, на фосфоресцирующем папоротнике, на листьях пальмы, на небе, на океане, на горизонте. Это дрожание губ – прелюдия плача? 4e33a не плачет, не в таких ситуациях; и никогда – публично. Но одного сигнала отчаяния достаточно, чтобы сердце Короля сжалось. Видит ли он сейчас 4e33a – или же видит Афродиту Оликарта, черноглазую гурию, какую-то другую женщину на ее месте?

Улыбка кота без кота – красота женщины без женщины.

Король Боли, по крайней мере, понимает, чего он не понимает. Красота возникает из эстетических канонов смотрящего, а те вытекают из догм культуры, в которой он вырос и живет, а они зависят от экономических отношений, формирующих эту культуру. Если бы мир, в ответ на распространение дешевого биотеррора, не раскололся на закрытые кластеры враждебных генетик, технологии трансмысленной коммуникации не окупились бы. В их развитие вложены такие большие суммы, что сегодня почти у каждого есть куколь. Поскольку красота материи стала заменяемым благом, то возросла в цене и красота формы: слов, поведения, владения своим телом, каким бы прекрасным или отвратительным оно ни было, красота общения с другими людьми, построения эмоциональных отношений с ними. Король Боли почти ничего не знал о 4e33a, но того, что ведал, было достаточно.

Она была женщиной, и даже если нет – такими должны быть женщины.

Король выпил воды.

– Дальше.

4e33a стряхнула пепел с сигареты.

– Всё, что необходимо, чтобы получить выход на нее. Ты пластус? Сам думай.

– Но что значит «всё, что необходимо»?

– Всё.

– Всё?

– Всё.

– Ну-ну, так говорят, но так не думают. А если бы мне нужно было продать тебя Робин Гудам.

– Я тебя знаю, ты бы не продал. Хочешь играть? Играй. В того, кто продал бы. Тогда ты не будешь собой, правда? Доволен?

Он записал.

– Тогда я продам тебя. Окей. Дальше.

– Есть еще «дальше»?

– Всегда есть «дальше».

Она потушила сигарету.

– Чего ты боишься больше всего? Что причиняет тебе самую сильную боль?

– Хмм. Вот наш обед.

Официант расставил блюда. Они ели молча. Король Боли изучал движение ее запястья, когда она разрезала мясо, движение кисти, угол наклона предплечья, одно плечо ниже, другое выше, правая грудь слегка сплющена и прижата к туловищу, мышцы руки напрягаются и расслабляются. Раз она задрожала, когда полусекундный лаг затормозил проксика.

За десертом она попросила бумагу и перо. Мускулы под смуглой кожей напряглись иначе, когда она каллиграфировала. Некоторые действия требуют более глубокой настройки нервных систем, некоторые – вообще невозможны на неуклюжих телах. Каллиграфия очень сложна; столь же трудно достичь оргазма на женских проксиках, поэтому тщательно синхронизированные экземпляры резервируются на годы вперед.

Король Боли забрал перо и вырвал второй листок. Он писал правой рукой (он был правшой, он и проксик). Над хайку не стоит размышлять слишком долго.

вечером чистый дождь

эхо джунглей из ночи глубин

вдох горизонт выдох

Они обменялись листками. 4e33a прочла молча. В самом сердце острова выли и пели дикие химерики.

Король провел кончиком большого пальца по краю бумаги, на которой еще не высохли черные чернила. Он думал о том, как совершенна форма букв, рожденных под рукой 4e33a. Ведь так он познакомился с ней, такой он ее представлял, такова была первейшая ее красота.

в последний миг

голову ты повернешь —

туча птица радуга

Король Боли и боль

Он родился в год кометы, под небом, зеленым от русских дионизидов, в боли.

Младенцы кричат, младенцы плачут, было бы странно, если бы он не плакал. И он плакал. Потом перестал – боль была слишком сильна. Это молчание встревожило родителей.

Врачи провели неврологическое сканирование, проконсультировались с генетиками. (Младенец молча глотал воздух, как рыба.)

– Такое бывает, стаз затрагивает каждого по-разному, доля процента всегда выходит за пределы безопасной статистики. Вы, вероятно, видели по телевизору все эти впечатляющие формы химериков.

Мать кусала ногти.

– Но… что же с ним?

– Ему больно.

(Младенец закрывал и открывал влажные глаза.)

Боль можно подавить, и мозг можно изменить так, чтобы боль не ощущалась, но каждое решение имеет свои последствия.

Ребенок не решает за себя; родители решают по собственному усмотрению, выбирая так, как бы он выбрал, если бы у него уже были знания и опыт, необходимые для осознанного выбора. Но если именно решения родителей формируют этот опыт – то что же принять за точку отсчета? Какова норма? В чем благо? Даже Коран не даст однозначного ответа.

В то время Генетическое Страхование уже стало обязательным, и инвалидность мальчика оценили более чем в миллион евро. Страховая компания предложила родителям альтернативу: оставить ребенка в таком состоянии – но тогда боль, скорее всего, будет сопровождать его до конца жизни; или же накачать сильными РНК-диторами, которые разрушат нынешнюю нервную структуру и попытаются на ее месте построить нечто вроде «здорового мозга» с нормальной глией[19]. Ведь не существует никакого «болевого центра», участка мозга или органа, отвечающего за восприятие боли; ничего, что можно было бы выборочно вырезать, вытравить, отключить. Болевой сигнал проходит через спинной мозг, таламус, кору головного мозга. Есть два пути: более старый, по нему проходят все раздражители, но боль вызывают лишь те из них, чья интенсивность превышает предельную величину; и новый, специфический, выделенный путь боли, по которому от ноцицепторов[20] движутся с включенными сиренами посланники из мест катастроф в организме. Оба пути разветвляются в коре головного мозга на миллиарды дорожек, ведущих к сенсорным нейронам, – так что нет «центра боли». Мы либо уничтожаем все рецепторы, по которым поступает сигнал, либо перестраиваем весь мозг. В любом случае, это убийство нервной системы.

Боль можно временно подавить: ему могли подключить дозаторы эндорфинных аналогов, каннабиноидов, миноциклина, которые немедленно предотвратили бы образование цитокинов и оксида азота в нейронах, могли заливать анестезирующие интернейроны энкефалином и серотонином, заставить эндокринную систему вырабатывать их настолько интенсивно, что она была бы полностью анестезирована – по крайней мере, на некоторое время, пока мозг не приспособится к ситуации и еще больше не снизит порог чувствительности. Однако эта гонка боли с блаженством в конечном итоге могла иметь только один финал: гормональную смерть организма.

Боль была лишь побочным эффектом, наиболее очевидным из целого пакета эффектов, в которых проявилась химеризация ребенка. Он не был первым – это специфическое сочетание генов уже было описано. «Пластусы», такой термин употребляли в СМИ, так как именно эта особенность являлась основным отличием химер года кометы – пластичность ума.

Как мы приобретаем опыт, адаптируемся к новым условиям, учимся реагировать на неизвестное? Нейронная сеть изменяется под воздействием стимулов – все зависит от того, насколько быстро она меняется. Основным определяющим фактором является скорость потока электрических импульсов на синапсах[21] в гиппокампе[22], который отвечает за структуры хранения памяти, сбора опыта. В свою очередь, эта синаптическая активность напрямую зависит от поведения соседних клеток нейроглии, астроцитов[23]; здесь носителем импульса являются ионы кальция. За пластичность нервной системы отвечает, собственно, нейроглия, в чьи функции входит рост новых синапсов, регенерация старых, питание и защита нейронов. Но одна и та же уникальная особенность вызывает два эффекта: пластусиоз и хроническую боль, многодиапазонную аллодинию[24]. Процессы регенерации, прироста, ремоделирования интерпретируются как заживление и генерируют болевые сигналы, увеличивается количество клеток микроглии, а кроме того, замыкается петля обратной связи – увеличивается период выработки глией сенсибилизирующих факторов[25] и сигналов воспаления. Раны нет, но глия заживает, и поэтому идет импульс страдания.

Чем выше пропорция числа астроцитарных клеток к нейронным клеткам, тем выше на эволюционной лестнице располагается данный вид. Определяется это нейроглией, а не размером мозга или соотношением его массы к массе тела. У Короля Боли эта доля нейроглии к нейронам была на два порядка выше, чем в среднем по популяции Homo sapiens stasis.

Только это вызывало боль.

Он не двигался. Он не двигался без надобности; каждое движение – новая волна раздражителей, новый крик организма, новая агония. В лежачем положении он касается реальности самой большей поверхностью тела, но может сохранять неподвижность дольше всего. На постоянные раздражители – на повторяющиеся раздражители – он в итоге перестает так интенсивно реагировать. Повторяющиеся ощущения накладываются друг на друга, те же движения, те же формы, то же давление, текстура материала, температура, место контакта – больно, но это можно перетерпеть, можно загнать внутрь, пренебречь, забыть прежде, чем это пройдет. Это единственный доступный ему способ обезболивания: на уровне психики, а не физиологии.

Он не двигался без надобности, он не вставал, не выходил из комнаты, не выходил из дома, если в этом не было необходимости. Неживые предметы медленно осваивал, стотысячное прикосновение дверной ручки болело меньше десятитысячного – но источником наибольшего страдания оказались живые существа.

У Фатимы (которая была на одиннадцать лет его старше) была собака, огромный лабрадор, она вообще с детства любила собак. Как утверждает семейная легенда, пёс, впервые лизнув руку Короля Боли, вызвал у него столь сильный болевой спазм, что сердце его остановилось на несколько секунд, в доме заревели все медицинские сирены.

Собаке пришлось исчезнуть.

Входить к Королю запретили и самой Фатиме. Редко приходил отец – редко, поэтому боль была тем сильнее. Ребенка никто не трогал, кроме матери и медсестры.

Королевство боли со временем разрасталось. Уже в первый год жизни боль переступила границы Прикосновения и вошла на территорию Света, Запахов и Звуков. Детская комната была загерметизирована.

Король начал говорить очень поздно, потому что речь и звук его собственной речи также были для него новыми ощущениями, и сначала, как и всегда, ему пришлось преодолеть барьер страдания. Свое первое слово он произнес на паническом выдохе:

– Фийть!

Дети плюются едой, швыряют игрушки, снимают одежду, ломают всё, что только могут сломать, – лишь бы обратить на себя внимание и привлечь взрослых. Король Боли начинал с репертуара, направленного на прямо противоположный результат: «Выйди!», «Нет!», «Сам!», «Идет!», «Оставь!», «Ничего!». Ничего, ничего, ничего, он не хотел новых игрушек, он не хотел новых объятий, он не хотел ничего нового, иного и не усвоенного болью.

Лежать неподвижно. Дышать. Тишина, тот же свет и те же цвета. Никто не прикоснется, никто ничего не скажет. Так безопасно. Дышать, дышать. Так страдать приятнее всего.

Его одолела скука.

Разум нуждается в ежедневной порции свежих раздражителей подобно тому, как тело нуждается в новой порции белка каждый день. Конечно, бывают разные метаболизмы: одни едят меньше, другие больше, одни сжигают калории медленнее, другие быстрее. К сожалению, разум Короля Боли оказался чрезвычайно прожорлив. Проклятая глия стимулировала рост синапсов быстрее, чем Король успевал их удовлетворять. (Потом ему снились кошмары с собственным мозгом в главной роли. Он видел во сне свои нейроны, которым снилось, что ему снятся нейроны, которым снится, что он видит во сне нейроны, которым снится, что он видит во сне, – ну, такими были сны Короля Боли.)

Семья Короля жила в старом доме неподалеку от центра города. Они отремонтировали верхний этаж и чердак. Для детской комнаты было отведено угловое помещение верхнего этажа. Сквозь треугольные световые окошки в покатой крыше проникали солнечный свет и лунное сияние. По стенам и приборам скользили геометрические волны света и тени, калейдоскоп красок, форм и уровня яркости. В младенчестве он плохо переносил эти непрерывные изменения, мать закрывала световые окошки, постоянный искусственный свет был безопаснее. С течением временем он так и не научился их лучше переносить, но через несколько лет, как только у него появилась необходимая для этого сила, сам сорвал шторы, твердо зная, что при встрече с новым его ждет боль; и всё же он не выдержал, он должен был сорвать – из любопытства.

Проклятие пластусов движет само себя: вечно голодный разум ищет все новые раздражители, новые стимулы, – а когда они появляются, кричит от боли. Неизбежно ли с этим сопряжена излишняя выработка нейроглии? Эта связь наверняка объясняет, почему данная мутация, даже если она и появилась, бесследно исчезла во мраке эволюции Homo sapiens: в животном мире подобные калеки гибнут, не оставляя потомства.

Король выглядывал сквозь потолочные окошки на оживленные улицы, забирался на стул, прижимался лицом к стеклу; звуки города не проникали внутрь. Из увиденного он выводил впечатления, которых не испытывал. Что чувствуют люди, прижавшись друг к другу? Что чувствует ребенок на руках у матери? Что чувствуют люди, когда бьют друг друга, – тот, кого бьют, и тот, кто бьет? Что чувствует человек, стоя под дождем с непокрытой головой? Ему причиняли боль и теплое солнце, и холодное стекло, но он смотрел.

Впоследствии он находил описание подобных компульсий[26] в признаниях нормальных людей. Они царапают ногтями заживающие раны, которые открываются снова и болят еще сильнее, – но люди не могут сдержаться, они царапают вопреки, царапают потому. Они срывают струпья. Выгрызают кожу из-под ногтей, до крови, до костей. Требят больные зубы, языком, пальцами, столовыми приборами, едва лишь боль стихает, чтобы она немедленно вернулась, острее, сильнее, больше, больше, больше боли.

Так выглядела вся жизнь Короля.

Мать застала его под световыми окошками – и вот в комнате Короля появился тивипет, а потом и приставка. С приглушенным звуком, с минимальной резкостью и яркостью – он рассматривал картинки с миллиона улиц, тысячи городов; и это действительно было окно в мир. По наложенной на иностранные каналы программе переводчика он изучал языки. Алфавит выучил по заголовкам новостных каналов. Браузер TV/net кидал его по сети, подчиняясь произнесенным шепотом запросам, а то и просто изменению ритма дыхания. Король получил приставку, когда продемонстрировал матери, что умеет читать. Она знала, чего можно ожидать от ребенка-пластуса. Приставка была голографической, бесконтактной, но, конечно, само привыкание рук и пальцев к новым движениям давалось с болью. Однако голод снова оказался сильнее.

Именно тогда, с первыми посещениями сети, он вписал ID, который остался с ним навсегда: KING OF PAIN, КОРОЛЬ БОЛИ, отчаянное хвастовство ребенка, который превращает свою особенность в повод для славы. Он услышал песню и знал, что это о нем.

I have stood here before in the pouring rain
With the world turning circles running ‘round my brain.
I guess I always thought you could end this reign
But it’s my destiny to be the King of Pain.[27]

Затем – годы спустя – появился куколь.

Стоит задуматься, как хорошо он умел притворяться нормальным человеком, скрытым в теле проксика, выкуколенный из собственного тела. Естественность рефлексов, которые он не мог в себе выработать, – все это чувственное и поведенческое обрамление ситуации физической близости – он заменял выверенной игрой, копированием поведения, подсмотренного у чужих людей: в сети, на проксике.

Он понимал, что то, с чем он здесь борется, – это своего рода аутизм. Не было экспертов по неврологии пластусов – кто быстрее поймет свойства новой структуры мозга, если не сами пластусы? Король прочел, что активность нейроглии лобной коры, поясной извилины и мозжечка выше среднего характеризует именно аутистов. Так что, возможно, именно аутичный человек был бы следующим этапом эволюции Homo sapiens – если бы Homo sapiens продолжал эволюционировать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Artificial Genetics (AG) – искусственная генетика (англ.).

Вернуться

2

Имеются в виду события 1968 года – революционные выступления молодежи в Европе. – Здесь и далее примечания переводчика.

Вернуться

3

Лаг (англ. lag – отставание, запаздывание) – задержка в работе компьютерного приложения.

Вернуться

4

Витольд Гомбрович (1904–1969) – польский писатель. Перед началом войны уехал в Аргентину, а с 1964 года жил в Париже.

Вернуться

5

Сотый год (лат.) – энциклика папы римского Иоанна Павла II от 1 мая 1991 года, посвящённая столетию с опубликования «Rerum Novarum».

Вернуться

6

Открытый внутренний дворик жилого помещения.

Вернуться

7

О любимая Родина, боготворимая! Спаси! Спаси! – строчки из национального гимна Бразилии (португ.).

Вернуться

8

Детей этой земли ты добрая мать, любимая родина, Бразилия! (Португ.)

Вернуться

9

Терроризм или смерть (исп.).

Вернуться

10

Старый режим (франц.).

Вернуться

11

Общественное (политическое) животное (др. – греч.).

Вернуться

12

Живи и раскрашивай (англ.).

Вернуться

13

Габриэль Нарутович (1865–1922) – первый польский президент, чьим именем названа площадь в Варшаве.

Вернуться

14

Genetic Insurance Policy (GIP) – полис генетического страхования (англ.).

Вернуться

15

Верхушка среднего класса (англ.).

Вернуться

16

Geneware – генное программное обеспечение, аналогично software, hardware.

Вернуться

17

Жизнь, играющая в игру (англ.).

Вернуться

18

Соединенные под Ветром (франц.).

Вернуться

19

Нейроглия, или просто глия, – совокупность вспомогательных клеток нервной ткани, которые обеспечивают условия для генерации и передачи нервных импульсов, а также осуществляют часть метаболических процессов нейрона.

Вернуться

20

Ноцицептор – сенсорный рецептор, ответственный за передачу и кодирование повреждающих стимулов.

Вернуться

21

Синапс – место контакта между двумя нейронами или между нейроном и получающей сигнал эффекторной клеткой.

Вернуться

22

Гиппокампы расположены в височных отделах полушарий, выполняют функцию кратковременной памяти и отвечает за последующий перевод информации в долговременную память.

Вернуться

23

Астроцит – тип нейроглиальной клетки звёздчатой формы с многочисленными отростками.

Вернуться

24

Аллодиния – боль вследствие воздействия раздражителей, обычно её не вызывающих.

Вернуться

25

Раздражители, увеличивающие выраженность чувствительности психики человека.

Вернуться

26

Навязчивое действие, поведение, ритуал.

Вернуться

27

Песня Стинга «Король Боли»:

Я и раньше стоял здесь, под проливным дождем,

С миром, который наматывал круги внутри моей головы.

Пожалуй, я всегда надеялся,

что ты прекратишь моё королевство,

Но моя судьба – быть Королем Боли.

Вернуться