# Алые небеса. Книга 1

Чжон Ынгволь

Хон Чхонги – талантливая художница, которая стала первой женщиной, принятой в художественную академию при дворе. Это достижение казалось ей чем-то невероятным, ведь она была слепа от рождения. В детстве ей помогал преодолевать трудности лучший друг Ха Рам, мальчик с удивительными способностями и всегда радовал ее маленькими чудесами. К сожалению, после одной из церемоний по вызову дождя Ха Рам бесследно исчез из жизни Хон Чхонги.

Но девочка не сдавалась. И, словно в награду за все ее печали, волшебным образом зрение Хон Чхонги восстановилось. С тех пор она, не останавливаясь, шла к своей цели – стать знаменитым художником, о котором будут говорить все.

На пути к своей мечте она однажды встретила таинственного астронома – Ха Рама. Несмотря на свою слепоту, он прекрасно умел читать по звездам. Перед Хон Чхонги начали вставать вопросы: имеет ли Ха Рам какое-то отношение к ее другу детства? И что же с ним произошло?

LOVERS OF THE RED SKY. Volume 1

Copyright © 정은궐 2016

Russian Translation Copyright

© AST Publishers Ltd 2025

All Rights Reserved

Original Korean edition first published by Paran Media in 2016.

© ООО «Издательство АСТ», 2025

© Зиновьева Д.Д., перевод на русский язык, 2025

## Глава первая. День зимнего солнцестояния: время, когда солнце переродилось

### 1

19-й год правления Седжона[1]

(1437, год Красного Змея)

16 ноября по лунному календарю


Если не обращать внимания на тушки двух фазанов в ее руках, она была бедной даже по меркам самих босяков. Волосы девушки больше походили на солому, настоящий цвет кожи едва виднелся сквозь налипшую грязь; затылок, руки и ноги были обвиты кусками ветхих тряпок, а тело покрыто жуткими лохмотьями, которые не стал бы носить даже нищий. Женщина в ней угадывалась только по длинным волосам, собранным в хвост.

Рядом с воротами аккуратного дома с черепичной крышей висела табличка «Художники Пэк Ю» – здесь работали мастера искусства столь же прекрасного, как полотна шелка и драгоценные камни нефрита. Месту, полному красотой и искусством, девушка совершенно не соответствовала. Ее ноги, обернутые в ветошь, едва ли были похожи на человеческие. Отыскав небольшой проход рядом с запертой калиткой, она без лишних колебаний зашла внутрь, ни капли не стесняясь размахивать дохлыми птицами. Это, в общем-то, заставляло лишний раз усомниться в ее женственности.

Девушка пересекла двор и остановилась перед строением, состоящим из нескольких объединенных общим двором комнат. То была мастерская, в которой художники из «Пэк Ю» оттачивали навыки, рисовали или просто о чем-то беседовали. Взглянув на пристройку, располагавшуюся на другом конце дворика, она уверенно вошла в здание, с каждым шагом оставляя пятна на сверкающем от чистоты деревянном полу.

За раздвижной дверью располагалось просторное помещение. У одной стены находился длинный стол и много табуреток, у другой – шкаф с принадлежностями для рисования. На стене висели изображения прекрасных фей, тигра, сороки, ястреба, петуха и куриц с цыплятами, а еще мифических персонажей – Чхоёна и хэтэ со львиной головой. Шесть художников, сидевших на полу в разных позах, глядя на них, рисовали что-то весьма своеобразное – тигры, сороки, ястребы, хэтэ и прочая живность совсем не походили на оригинальное изображение. Все были настолько поглощены работой, что не заметили чужого присутствия.

Их внимание привлекло нечто более навязчивое.

– Что это за запах? – Художник принюхался. – Откуда гнилью несет?

После этих слов задергалось уже шесть носов.

– И правда! Разве это не запах испорченной соевой пасты? Где-то разбился чан?

– Нет. Здесь явно пахнет трупной гнилью.

Шестеро устремили взгляд на источник зловония и замерли: это была она. И выглядела девушка даже хуже, чем пахла.

Вскоре в их круглых от удивления глазах появился страх.

– Девица Хон?..

Они с криком вскочили и бросились прочь от нее. Прижавшись спиной к стене, художники оглядели девушку: яркий дневной свет, проникавший в комнату из-за ее спины, делал Хон больше похожей на нечисть, чем на человека. Выглядела она крайне необычно.

– Р-разве призрак может явиться средь бела дня?

– Так ты и вправду мертва? Мы думали, что ты могла погибнуть, но никому не хотелось в это верить!

– Мы надеялись, ты все же вернешься живой… – почти слезно-молящими голосами обращались к ней художники.

Губы девушки изогнулись в ухмылке. При свете, падающем из-за спины, такая гримаса смотрелась еще более жутко.

– П-прежде всего ответь на наш вопрос! То, что стоит перед нами, – гнилое тело, заблудшая душа и-или… живой человек?

Девица Хон – или ее призрак? – словно что-то вспоминая, медленно приоткрыла рот:

– Месяц назад я отправилась в Тигриное ущелье на горе Инвансан… – Она обессиленно помотала головой и едва слышно продолжила: – Но я так его и не увидела. А ждала ведь дольше месяца… Как же так?..

– О чем ты?..

– Я так и не увидела тигра! – вскрикнула девушка.

Девица Хон швырнула тушки птиц, выдвинула стул и присела, по-мужски закинув ногу на ногу. Одна ее рука покоилась на спинке стула, вторая опиралась на стол и придерживала подбородок. Бросив взгляд на рисунок тигра, она фыркнула, не сумев сдержать злость.

В тот день девушка рисовала, потом отложила кисть и исчезла. Перед уходом она лишь сообщила, что собирается взойти на гору Инвансан. Но что это за место? Разве оно не кишит тиграми? На слуху даже такая пословица: «Нет ни одного тигра, что не знал бы о горе Инвансан». Месяц от художницы не было каких-либо вестей, и вот она заявилась обратно; вероятно, ни малейшего понятия не имея о том, как все о ней беспокоились.

Убедившись, что оборванцем оказалась вернувшаяся живой девица Хон, художники заметно расслабились. Их лица смягчились. Но как бы все ни были рады ее видеть, никто так и не посмел приблизиться к источнику зловонья. Покачав головами, мужчины вернулись на свои места. Те двое, что оказались ближе всего к девице Хон, зажали носы и снова отпрянули подальше к стене с криками:

– Фу-у! Сначала помойся – потом приходи! Что же это за вонь такая?..

Девушка принюхалась:

– Сильно пахнет, да? Я обмазалась пометом животных, которые привлекают тигров. Ноги еще слегка своим помазала… Но почему же он так и не показался? Почему?! Навоз засох и перестал пахнуть?.. Вот будь сейчас лето – несло бы сильнее…

Художники в удивлении раскрыли рты.

– Хо-хо! Ты сделала все, чтобы он тебя поймал, и все равно осталась живой? Поразительная смелость.

Вернувшись к работе, один из них пробормотал:

– Я и так знал, что ты не в своем уме… но не догадывался, что до такой степени. Как ты додумалась в одиночку пойти туда, где даже впятером бродить опасно?..

Девица Хон продолжала разглядывать рисунок тигра.

– Опасно? Да какой там! Ущелье оттого и зовется Тигриным, что кишит этими зверюгами, а я вообще ни одного хвоста полосатого не увидела!

– И все равно что-то ты совсем страх потеряла… И даже в горах его не нашла.

– Толку-то, что я вернулась? Все равно мне от наставника влетит.

Девушка цыкнула, недолго посмотрела на художников и все же вернулась к разглядыванию тигра на стене.

– Кстати, учитель тоже в курсе?

– Конечно. Тебя ведь долго не было.

– Может, придумаете для меня какое-нибудь складное оправдание?..

– И какое же? Сказать, что ты больше месяца усердно тужилась на заднем дворе?

– Звучит не так уж и плохо! А вообще, много чего еще можно выдумать… Лучше соврать, чем терпеть наказание от учителя.

– Знаешь ли, нам тут тоже нелегко пришлось. Откровенно говоря, легче взбешенного скакуна утихомирить, чем тебя остановить. И наставник прекрасно об этом знает.

– Он был уверен, что тебя съели тигры, и хотел уже пойти искать твою голову. Мы все силы истратили, чтобы его отговорить.

– Когда-то он звал меня букашкой, пожирающей деньги. Говорил, если я уйду и умру где-нибудь, это будет большое счастье для всей группы. Пусть хоть станцует по такому случаю.

Конечно, это и было сказано в шутку, но в голосе слышались беспокойство и сожаление, а больше всего – досада из-за упущенной возможности увидеть тигра.

– Эй! Нетушки! Даже не мечтай об этом! – воскликнул один из художников, догадавшись, что творится в голове девицы Хон.

– Н-не мечтать? О чем это?

– Думаешь, я не знаю, что у тебя на уме? Решила ухватиться за этот шанс и снова наведаться в Тигриное ущелье? А ну быстро пообещай, что больше никогда туда не сунешься!..

Пытаясь уклониться от ответа, девушка лишь со смущенной улыбкой оглядывала комнату.

– Стойте-ка, кого-то не хватает… Ах, Ёнук? Что-то его нигде не видно. С чего бы ему куда-то пропадать? Он ведь даже на улицу почти не выходит. Только и делает, что картины пишет.

Тяжелое безмолвие повисло в комнате. Художники склонили головы и опустили руки. Никто не хотел нарушать тишину. Сначала девица Хон лишь хлопала глазами. Когда она начала трясти подолом изорванной одежды, все резко схватились за носы:

– Боже, ну и запах!

– Я спрашиваю, куда делся Ёнук! Ушел повидаться с сыном?

– Его… забрали к себе мастера из «Чхон Мун».

– Что?! Хотите сказать, они еще и Ёнука переманили? А как же его долги?

– У их владелицы нет проблем с деньжатами. Она выплатила за Ёнука все с лихвой. Так его и забрали.

– Да уж, он не мог отказаться. Как обзавелся ребенком, стал жутко падок на деньги.

– Немудрено. Нам с женой раньше тоже было достаточно просто творить искусство. Но с рождением детей все совершенно меняется… И тут ничего не поделаешь.

– У художников из «Чхон Мун» всегда много прибыльной работенки. Понятно дело, Ёнук поддался искушению.

– Мы разделили всю его работу, но…

– Теперь и следующие заказы для Ёнука отойдут к чхонмуновцам. А у нас работы все меньше и меньше…

Слова звучали подавленно. Теперь, когда у них забрали Чха Ёнука, в команде «Пэк Ю» почти не осталось художников, которые приносили бы хорошую прибыль. А в такое время лишиться одного из дельных мастеров – значит потерять массу работы.

Девица Хон вскочила с места, словно ужаленная.

– Учитель сейчас наверняка очень зол, ударит один раз – а болеть будет, как за десять. Не хотелось бы попасться ему под горячую руку…

– Бессовестная… Ты и есть главная причина его гнева! Зная, что ты натворила, – это чудо, что тебя еще не треснули! – И шестеро снова схватились за носы. Тому, кто находился ближе всего к окну, жестом указали его открыть.

Но прежде чем его рука успела коснуться рамы, дверь в комнату вдруг распахнулась. Холодный ветер ворвался внутрь, и в проеме показалась толпа совсем юных учеников. Им было по меньшей мере лет десять, самому взрослому – около семнадцати. Девица Хон была единственной девушкой во всей группе.

Увидев ее, ребята радостно загалдели:

– Художница Хон! Вы наконец вернулись!

– Вот-вот! А я вам о чем говорил? Да она же ядом брызжет, ее зверь ни за что не проглотит!

– Спасибо за комплимент. Но, видно, я настолько несъедобна, что он и морды не осмелился показать, – ответила она, неловко посмеиваясь.

– Вы так и не встретили тигра?

– Ага.

– Какая жалость! Мы так ждали, что вы вернетесь и нарисуете его, чтоб прямо как живой… Ну, как вы умеете!

– А вам не было страшно? Мы бы ни за что туда не сунулись! Вдруг из ниоткуда появится кумихо или токкэби[2]…

– В тигрином ущелье не может быть кумихо! Мне бабушка рассказывала, что лисы не живут в местах, где полно тигров. Не знаю, правда, что насчет токкэби… – ответила девушка, глядя в их заинтересованные глаза. – Но я не видела ни его, ни кумихо, ни, собственно, тигров. А теперь возвращайтесь-ка в свои комнаты и потренируйтесь в рисовании. Прежде чем «Пэк Ю» закроется, вы все должны стать хорошими мастерами.

– Ага, и лучших тут же переманят в «Чхон Мун».

Девица Хон легонько ткнула пальцем ребенка в лоб и с улыбкой сказала:

– Пускай забирают. Но если до тех пор вы еще чуть-чуть поднатореете, я буду очень рада.

Дети с ней чувствовали себя свободно, поэтому невольно заулыбались в ответ. Не забыв прикрыть носы, конечно же.

Схватив тушки фазанов за шеи, она вышла из комнаты и громко сказала:

– Ну что ж! Я отправляюсь прямо в лапы своей смерти – к учителю! Прошу, украсьте мой гроб как следует.

– Без проблем. Нарисуем на нем тигра, которого тебе так и не довелось повидать перед уходом.

– Склоните голову перед наставником и умоляйте изо всех сил, сестрица Хон! Только так вы сможете сохранить себе жизнь…

Девушка ушла, а за ней разбежались и ученики. Несмотря на морозный зимний ветер, окна в комнате оставили открытыми из-за стойкого зловонья. Холод, по крайней мере, можно было вытерпеть.

– Все-таки хорошо, что она жива-здорова.

– Но разве это не странно?.. Не встретить ни единого тигра в Тигрином ущелье? Невероятно. Это еще сложнее, чем вернуться оттуда живым.

– Если задуматься, давненько не было слухов о том, чтобы кому-то повстречался тигр.

– Такие могучие звери исчезли с горы Инвансан?.. Это явно нехороший знак. Кажется, там появился кто-то посильнее…

Тишину, на мгновение воцарившуюся в комнате, нарушила тихая шутка:

– Сушеная хурма[3]?

Художники громко расхохотались.

– Может, в картине с тигром не хватает хурмы? Если вписать ее где-то среди веток дерева, никто и не заметит!

– А может, не надо издеваться над рисунками? Лучше оставьте это дело девице Хон. Тьфу на вас!

Весело болтая, они продолжили работу.


– Ох, моя голова! Эх, моя судьбинушка! – без конца причитал Чхве Вонхо, лежа с перевязанной головой. Некоторым уже весь месяц приходилось выслушивать его стенания, даже перед сном.

Вдруг мужчина сел, из-за резкого движения мокрое полотенце с его лба плюхнулось на одеяло. Вонхо прислушался: среди прочих шумов до его комнаты доносился женский голос. Неосознанно он потянулся к розгам, лежавшим рядом.

Голос становился все ближе.

– Ха, говорю же! Это я поймала!

Голос громовой, сродни мужскому. Он знал только одну девчонку, которой этот голос мог принадлежать. Чхве подскочил чуть не до потолка.

– Эй, Светляк! Негодница ты эдакая! – выкрикнул он ее детское прозвище и тут же рванул из комнаты.

Распахнутая дверь с шумом ударилась о стену. Вонхо взглядом поискал девицу Хон среди нескольких человек, разгуливавших по двору, и остановился на самой грязно одетой фигуре. Разгневанный мужчина переводил взгляд то на нее, то на розги в своей руке, и глаза его постепенно наполнялись злостью. Вонхо в одних носках выбежал во двор, взял палку потолще и, размахивая ею, помчал к девице.

– Ах ты, букашка! Да чтоб тебя, ненормальная!

Прежде чем мужчина успел приблизиться, она припала к земле в шаге от него:

– Я вернулась, учитель! Цела и невредима!

– Я же велел не называть меня учителе… Фу! Что это за вонь?

Вонхо отшатнулся от нее, и теперь палке не хватало длины, чтобы коснуться ее тела. Он внимательно смотрел на девушку в попытке усмирить собственный гнев – в конце концов, ничего из ряда вон, кажется, не произошло. Но что-то все-таки не давало ему покоя.

– А ну подними голову!

Повинуясь, девица Хон взглянула на него. Художники из «Пэк Ю» собрались здесь же, зная, что скоро случится катастрофа. Среди них был и Кан Чхунбок, руководивший художественной группой вместе с Чхве Вонхо. Он с равнодушным видом достал из-за ворота небольшую книжицу и встал рядом с наставником.

– Положи все на землю и вытяни руки перед собой! – крикнул Чхве.

Девица Хон бросила пойманных фазанов и подняла руки, перемотанные тряпками.

– Избавься от этих лохмотьев и пошевели пальцами!

Она исполнила и этот приказ. Вид ее невредимых ладоней немного смягчил гнев Вонхо, но невинная улыбка на лице девушки тут же разозлила его снова.

– Я думал, ты ушла искать тигров, а ты вместо этого с шайкой попрошаек связалась?!

– Прошу, примите мои извинения за то, что посмела вас беспокоить, учитель!

– Разве я не велел не называть меня учителем?

Не обращая внимания на его упреки, девица Хон как всегда бодро ответила:

– Велели, господин наставник.

– Ну что, стоило ли рисковать жизнью ради встречи со зверюгой?

– Я так и не увидела тигра.

Чхве сразу почувствовал что-то неладное: девушка явно хочет снова туда сунуться. Но даже оторвать ей обе ноги было бы бесполезно. Она просто доползет.

– Так вот почему ты до сих пор жива… Удивительно, с какого перепугу ты вдруг сдалась и решила вернуться?

– Послезавтра зимнее солнцестояние, господин наставник. Переживала, что в этом году тот мужчина снова попросит о рисунке Чхоёна[4].

– Зимнее солнцестояние уже сегодня.

– Ой, правда? – Девица Хон схватилась за голову и простонала: – Я думала, что правильно считаю дни, тьфу ты!..

Кан Чхунбок раскрыл книгу перед Вонхо и указал на один отрывок пальцем. Как и предполагала девушка, в этот год рисунок Чхоёна заказывал тот же человек. И художником, как всегда, значилась она.

– Светлячок, у тебя же есть хотя бы один готовый рисунок Чхоёна, да? – грозным голосом уточнил наставник.

Девица Хон лишь покачала головой.

– Боже мой, Чхунбок! Вся наша работа строится на доверии, так на кой ты принял у него заказ? Знал же, что она предпочла стать приманкой для тигров!

Кан молча посмотрел вверх. По положению солнца на небосклоне он прикинул время – было около пяти часов.

– Гость придет за картиной через час или два. А для нашей Хон нет ничего невозмож…

Не успел Чхунбок договорить, как Вонхо принялся раздавать указания:

– Чего сидишь? Быстрее! Так, тащите печку, пусть Светлячок греет руки. Потом несите пигменты и мешайте краску… Ну что ты стоишь как дура? Скорее, даже в мастерскую не заходи!

Девица Хон смущенно на него посмотрела, почесала затылок и глянула в сторону мастерской. Ей совсем не хотелось браться за кисть второпях, но и возмутиться она не могла. Художница совершила серьезный проступок и… собирается совершить его снова. Девушка обернулась и сказала:

– Я поймала этих фазанов для вас, учитель. Перед уходом я взяла с собой еды с вашей кухни, поэтому примите их в качестве оплаты. Приятного аппетита!

Она бегом скрылась с его глаз, прежде чем Чхве успел возмутиться. Это сработало: он отказался от попыток докричаться до ее затылка, а когда увидел, насколько грязная у нее спина, желание ворчать пропало совсем.

– А что, если бы она, художница, поранила руку? – Он сверлил взглядом тушки птиц. – Разве можно быть такой безрассудной?

В глубине души Вонхо был разочарован. Единственная причина, по которой девушка отправилась в Тигриное ущелье горы Инвансан, – тигр, которого она нарисовала бы не с чьих-то картинок, а увидев собственными глазами! Такой рисунок зверя хотел заполучить и сам наставник, поэтому втайне надеялся, что девице Хон все-таки удастся встретить его. Чхве жестом попросил сотрудника поднять фазанов с пола.

– Какой размер рисунка, дядя Чхунбок? – донесся из мастерской громкий крик. В силе голоса девице Хон не было равных.

– Три ча[5] по вертикали и столько же по горизонтали! – ответил он, уходя с тушкой птицы в руках.

– Есть еще какие-то пожелания?

– Велели не жалеть киновари на лицо Чхоёна, как и в прошлом году.

Чхве Вонхо понял, что все это время стоял в одних носках. В это же мгновенье холод пробежал от кончиков его пяток до самой седой макушки, заставляя наставника съежиться и сунуть руки под мышки.

– По три ча… да не жалеть киновари? – пробурчал он, быстрым шагом направляясь к своей пристройке.

Картины с изображением Чхоёна весьма недолговечны: их выставляют в ночь на зимнее солнцестояние, а утром сжигают. Поэтому даже те семьи, которые считались зажиточными, не могли себе позволить просить о чем-то, что повысит цену рисунка.

– Сколько же у них денег, раз они позволяют себе заниматься таким расточительством? – продолжал цокать Чхве.


Четыре носильщика принесли паланкин к входу в деревню: дорога была преграждена веревкой из рисовой соломы. Казалось, что ее сплели не раньше вчерашнего вечера. Старый мужчина, сидевший по ту сторону жгута, заметил незнакомцев и нерешительно встал. В его руке был сверток ткани.

Парнишка, сопровождавший паланкин, с мрачным видом донес что-то сидящему там человеку.

– Господин, в этот раз то же самое…

– Опустите паланкин.

Изнутри раздался голос молодого мужчины. Тон его был низким и очень приятным. Как только паланкин оказался на земле, из него показался красный посох и начал прощупывать землю. За тростью ступила большая нога в кожаной обуви. Выбравшийся из паланкина чиновник казался вполне здоровым, прямого стана и высокого роста, из-за чего был заметен издалека. И дело не только в статной фигуре: одежда его тоже выглядела безукоризненно. Глядя на такой опрятный внешний вид, сложно было поверить, что с самого раннего утра он сидел в паланкине, добираясь из столицы сюда, в Янджу.

Юноша шел, ощупывая землю тростью. Глаза его были крепко закрыты, но густые брови и длинные ресницы подчеркивали их невидимую красоту. Его лицо приковывало к себе взгляды всех четырех носильщиков. Хоть они и видели ту же картину утром, когда только выезжали, все равно было сложно не раскрыть рот от удивления. Единственным, кто смог удержаться от откровенного любования, был тот самый парнишка. Но и у того ушли годы на тренировку, ведь сначала он тоже не мог оторвать глаз от молодого чиновника.

Наконец трость коснулась веревки. Юноша ощупывал руками воздух, опускаясь все ниже, и наконец ухватился за преграду. На мгновение его красивое лицо исказилось, но вскоре снова стало безразличным. Он выпрямился, все еще крепко держа веревку в руках.

– Сторож здесь?

Старик поклонился и ответил:

– Да, господин. Как ваши дела? Снова я встречаю вас без всяческих почестей…

– В деревне все благополучно?

– Да. Благодаря вам в этом году никто не голодал.

Юноша улыбнулся одними уголками губ, словно дразнясь. Причиной, по которой жители деревни повесили эту веревку, был именно он, а не чума или нечисть, появлявшиеся в канун зимнего солнцестояния.

– А как дела у матушки?

– С ней все в порядке. Часто о вас вспоминает. Вот, это от нее.

Он протянул что-то, завернутое в бумагу. Молодой человек снял обертку и положил в рот нечто небольшое, черного цвета – это было лекарство из трав, которое мать заботливо приготовила вручную. Он пришел сюда именно за ним.

Затем пожилой мужчина заставил его разжать руку и, сунув тканевый сверток, не спешил отпускать ладони юноши. В жесте сквозили отчаяние и сочувствие.

– Мне очень жаль, господин. Простите.

– Мансу.

Услышав свое имя, мальчик подбежал, протиснулся между ними двоими и схватил свернутый платок. Достав из паланкина другой, поменьше, он вернулся.

– Я здесь, господин.

Рука слепца, ненадолго зависнув в воздухе, коснулась свертка, который протянул Мансу. Предмет передали старику.

– Отнеси это матушке.

Это был календарь с предсказаниями на следующий год. Вероятно, прямо сейчас, в честь церемонии зимнего солнцестояния, во дворце придворным раздавали такие же. Только, в отличие от них, в свертке, предназначавшемся матери, помимо календаря, лежали написанные им письма.

– Нельзя терять ни минуты, господин. Даже если носильщики поторопятся, мы можем не успеть вернуться до закрытия городских ворот…

Мансу сказал это не только потому, что пора было спешить: ему казалось вопиющим неуважение, которое проявляли к чиновнику местные жители. В этой деревне юноша родился и вырос, здесь по сей день живет его мать, но ему самому не позволено заходить за рисовый жгут. Именно поэтому хотелось поскорее отсюда уйти.

Молодой человек развернулся, ощупывая землю красной тростью, и двинулся в сторону паланкина. Сделав несколько шагов, его ноги подкосились – юноша не в силах был сдержать сожаление и остановился. Не проронив ни слова, он обернулся в сторону деревни. Густые, длинные ресницы вдруг распахнулись, в приоткрытых глазах показались красные радужные оболочки и тут же вновь исчезли под плотно сомкнутыми веками. Мансу отворил паланкин и позвал его:

– Не успеем опомниться, а уже стемнеет, господин. Вы должны вернуться во дворец до конца дня зимнего солнцестояния.

Юноша протянул руку к голосу и нащупал Мансу. Словно понимая, почему тот так нетерпелив, он ласково погладил его по голове. Пускай выражение его лица оставалось холодным, ладонь источала тепло, как и жаркое-жаркое сердце ее хозяина. Красный от мороза нос паренька побагровел еще сильнее.

Дверь паланкина закрылась, как только чиновник сел. После небольшого рывка его стало ритмично потряхивать. Снаружи доносились звуки шагов и тяжелого дыхания носильщиков. Только тогда его густые длинные ресницы медленно поднялись, а из-под век показались глаза необычного красного цвета. Однако эти глаза не могли видеть ни людей, ни человеческий мир.

Красноглазым слепцом был Ха Рам, один из ученых мужей Соунгвана[6].


Чхве Вонхо приоделся и стал приводить волосы в порядок, напевая что-то себе под нос. Его голова наконец перестала раскалываться. Казалось, что мигрень, преследовавшая его больше месяца, куда-то бесследно исчезла. Одеяло, которое пролежало расправленным столько же, сколько длилась головная боль, теперь было аккуратно сложено и задвинуто в угол.

Он потянулся к дверной ручке, чтобы выйти, но вдруг одернул ладонь и принялся расхаживать по комнате. Чхве практически чуял, что это еще совсем не конец истории: было большой ошибкой принести ту палку и даже ни разу ею не взмахнуть. Однако в тот момент он слишком уж радовался, что неизменно бесстрашная девица Хон вернулась живой. Хотя… ради ее же безопасности все-таки следовало воспользоваться возможностью и хорошенько ее отругать.

– Ха! Все равно Светляк почти никогда не плачет. И как ее такую наказывать?..

Вонхо вышел из комнаты, низко склонив голову. Он уже все перепробовал – никакого результата. И в этот раз вряд ли что-то изменится.

С этими мыслями он приблизился к другому павильону. Навстречу шел Кан Чхунбок, держа в руках аккуратно сложенный рисунок.

– Я как раз собирался принести вам его для проверки.

– Неужели все уже готово?

Чхунбок, развернув картину, ответил:

– Даже краска уже высохла.

Наставник поспешил изучить полотно. Улыбка коснулась его губ, когда он внимательно рассматривал рисунок: это была восхитительная работа. Холодное выражение лица Чхоёна, сложенное из четких линий, выглядело напористым; мазки туши твердые и уверенные, словно их выводил мужчина. Если бы не изящные цветы, которыми были украшены чиновничья шляпа и бока картины, мало кто понял бы, что она написана женской рукой.

– Просили не жалеть краски, но что-то она слишком уж расщедрилась. Киноварь ведь такая дорогая… – сказал Вонхо, не в силах оторвать взгляда от красного лица Чхоёна.

– Заказчик обещал отплатить сполна.

– Да? Тогда неважно. Я вот все думаю о нашем Светлячке… Может, когда у нее появится мужчина, она станет чуточку скромнее?..

– Чтобы мужчина появился, нужно изначально поскромнее себя вести.

Двое одновременно вздохнули настолько глубоко, что легкие их чуть не полопались. В следующем году девице Хон исполнится двадцать – для замужества уже слегка поздновато, но из-за скверных слухов жениться на ней так никто и не захотел.

– Так не пойдет! Передайте Кён Джудэк, чтоб та помыла девчонку и во что-нибудь нарядила! Запишите это в ее долговую книгу. И проследите, чтоб больше никуда не выходила в таком виде!

– Хон уже куда-то слиняла.

– Что?! Когда? Зачем?

– Как только закончила картину, сказала, что пойдет навестить родителей. Сегодня же зимнее солнцестояние…

– И ты ей поверил?! Удрала, даже разрешения не спросив; конечно она врет!

Чхве Вонхо, пыхтя, побежал к воротам.

– Ты, жук светящийся, чтоб тебя!.. Так и будешь на гору бегать, пока тебя не сожрут?! – в гневе кричал наставник.

Если упустит ее в этот раз, девица Хон вернется к нему только в форме призрачной девы, и тогда ему уж точно никак от нее не сбежать. Девчонка замучит не только его самого, но и его детей, внуков и даже, пожалуй, правнуков.

В этот момент ворота открылись. Чхве затаив дыхание застыл на месте. Перед ним стоял высокий мужчина, сверху донизу одетый в черное. Лицо его было скрыто за темной тканью. Жуткая аура окутала хозяина художественной группы.

– А вы… кто?

– Я пришел за картиной.

Даже голос незнакомца, по которому невозможно было определить ни возраст, ни статус, ни что-либо еще, навевал жути.

– Какую картину?.. Не с Чхоёном, случайно?

– Вы наконец пришли! Мы вас очень ждали! – Кан Чхунбок вышел с аккуратно завернутым полотном и протянул ее загадочному посетителю. Очевидно, это был рисунок девицы Хон.

– Заходите, мы вас чем-нибудь угостим! – предложил Чхве.

Гость, будто не услышав его слов, развернул картину и принялся проверять заказ. Из-под черной ткани валил белый пар от его дыхания. Ничего не сказав, он снова сложил полотно, достал кошель из-за пазухи и протянул его. Сложно было сказать, что конкретно находилось внутри, но, судя по слегка просевшей руке Кана, получившего мешочек, там было довольно много денег.

– Я бы хотел заказать картины-обереги на Новый год у того же автора.

– А поконкретнее?

– На одной изобразите небесного короля и фею, два ча в ширину и четыре в длину. На другой – хэтэ, три на три. Я зайду за ними в канун Нового года.

– Есть еще какие-нибудь пожелания?

– Остальное на усмотрение художника, – закончил он.

Покупатель собирался уже уйти, но тут раздался чуть более настойчивый голос Вонхо:

– П-подождите минутку!

Остановившись, гость взглянул на него. Довольно крупное телосложение вынуждало незнакомца смотреть сверху вниз.

– Вы очень важный для нас заказчик, поэтому, прошу, зайдите хотя бы на чай!..

– Мне предстоит долгий путь. Вынужден вам отказать.

– Но мне нужно кое-что вам сообщить…

Чхве смотрел в глаза, обращенные к нему сверху, – они ничем не отличались от обычных. Тем не менее страх все никак его не покидал.

– Говорите здесь.

И это был приказ, на который было сложно что-либо ответить. Хотелось пригласить гостя внутрь и выяснить, кто же он такой; но разум вмиг опустел, а достойный предлог все никак не придумывался.

– Впрочем, неважно. Хорошей вам дороги.

– Я вернусь в конце декабря.

Незнакомец развернулся и, шаркая, зашагал прочь. Возможно, из-за длинных ног, но поступь у него была тяжелая – это бросалось в глаза практически сразу. Вскоре он совсем исчез из виду.

– Кто это был?

– Не знаю. Но он каждый раз покупает картины, не заходя дальше ворот…

– А имя?

– Он постоянно говорит, что это не мое дело, поэтому я больше не спрашиваю. Другого выхода нет, так что в долговой книге этот покупатель записан как «черный гость».

В «Пэк Ю» порой заходили такие люди. Это было местным правилом: если заказчик не хочет рассказывать о себе, значит, не стоит и спрашивать.

– Ты хочешь сказать, что только что отдал полотно покупателю, даже не зная, кто он?

– Но это ведь не пейзажная живопись!

– Да, вот пейзажные картины уж точно лучше не продавать абы кому[7]… А ты лицо его видел?

Чхунбок только покачал головой.

– Что, ни разу?

– Да. Хотел попросить показаться, но он ответил, что скрывает за тканью рубцы от оспы.

– А внутрь он заходил?

– Нет. Но мне не кажется это странным: высокопоставленные гости так себя и ведут… А вы почему так обеспокоены?

– Потому что он подозрительный. Неужели ты так не считаешь?

В тот момент Вонхо казалось, что его сердце перестало биться. Как только ворота открылись, он обратил внимание на то, что их гость совсем не похож на человека. Возможно, дело было в его долговязой фигуре. Может быть, роль сыграло черное облачение или то, что лицо было скрыто. Виной всему могло быть и скверное настроение самого Чхве… Но от всего перечисленного голова шла кругом.

Словно прочитав его мысли, Кан отбросил присущую ему сухость и громко рассмеялся:

– Ха-ха-ха! Поначалу и я сомневался, человек ли это.

– Но?..

– Но если не человек, то кто? Он отбрасывает тень и дышит. Монеты, которые он отдает, не превращаются потом в грязь или камни, да и сам он ни разу не приходил ночью – только средь бела дня. И вообще, будь это нечто нечеловеческое, неужели оно смогло бы так легко дотронуться до картины с Чхоёном?

Выслушав доводы, наставник нашел их весьма убедительными. Тем более покупатель не только унес с собой изображение Чхоёна, но и заказал на будущее еще несколько картин-оберегов от злых духов. Мужчина с облегчением выдохнул:

– Фух! И правда, если не человек, то кто ж еще?.. А как давно он к нам приходит?

– Ну, года три уже…


– Мне нужен художник, родившийся в год Желтой Свиньи.

Это был первый запрос гостя в черном. Тогда он тоже не посмел зайти внутрь, остановившись у самих ворот.

– Год Желтой Свиньи?.. У нас есть такой художник.

– Покажите мне его картины.

– Может, для начала войдете?..

– Я подожду здесь, так что несите.

Высокий статус мешает ему переступить порог этого середнячкового дома? Ну что за напыщенность! Ситуация немного задела Кан Чхунбока, но он решил, что такое все равно случается нередко, и согласился. Затем он собрал столько картин, сколько мог, и показал покупателю. Черный гость внимательно ознакомился с каждой из них, но так и не нашел для себя ничего подходящего.

– Это потому, что родившийся в этот год художник еще совсем юн, его навыки недостаточно отточены. Но в «Пэк Ю» есть и другие авторы! Если эти вам не по душе, я могу предложить другие картины.

– Мне нужен тот, кто родился в год Желтой Свиньи.

– Почему вы так на этом настаиваете?

Заказчик молчал. Его рука, перелистывавшая полотна, вдруг остановилась на одной из картин. Хотя его лицо было скрыто, стало ясно, что он наконец нашел то, что искал.

– Вам понравилась эта работа?

– Я ее возьму.

Однако картина, которая зацепила гостя, принадлежала не Чха Ёнуку. Взволнованный Кан вырвал ее из чужих рук:

– Ой! Я торопился и по ошибке взял полотно другого художника, приношу свои извинения…

– Когда родился автор этой картины?

– Кажется, тоже в год Желтой Свиньи…

– Покажите мне другие его работы.

– Мне жаль, но картины этого художника пока нельзя приобрести. Я не могу принести их вам.

Незнакомец достал что-то из-за пазухи – это был кошель из мешковины. Он слегка приподнял его, и тут же послышалось тяжелое звяканье монет. Тогда Чхунбок понял, что против денег ему не пойти.

– Ах да, мы все-таки продаем некоторые из его работ… но не высших жанров.

– Тогда какие я могу купить?

– Только картины-обереги.

Покупатель на мгновение задумался, но в конце концов кивнул и бросил кошель с деньгами. Кан растерянно его поймал.

– Это задаток. Я хочу заключить договор с этим художником.

– Подождите, я ведь еще не назвал сумму…

– Здесь только часть оплаты. За сами картины я доплачу.

С тяжелым мешочком в руке, Чхунбок озадаченно смотрел на заказчика. Художником, с которым черный гость заключил договор в тот день, была девица Хон.

### 2

Когда девица Хон наблюдала за ним, ее лицо выглядело грустным, если вообще выражало хоть какие-то эмоции. Задремавшего сидя на морозе мужчину кто-то считал пьяницей, а кто-то – сумасшедшим; одни называли его пачкуном, лишь некоторые – художником. И только она называла его отцом.

Лежавшие перед ним кисти, краски, бумага и чернильный камень давно не приносили никакой пользы. Хоть сейчас и самое прибыльное время для художников, отцу не поступало никаких заказов; а если таковые и были, он не мог выполнить их своими трясущимися от постоянного пьянства руками. Поэтому бумага часто мялась или рвалась, кисти ломались, чернильные камни и емкости для красок разбивались. Он стал таким много лет тому назад, но его место всегда оставалось за ним: мужчина продолжал сидеть здесь с инструментами для рисования пьяным, спящим или вовсе без сознания; в любую погоду, как будто его сюда приводил инстинкт. В детстве Хон часто сидела рядом, но отец уже тогда был не в себе. Поэтому девочка не видела ни нормальных работ, вышедших из-под его руки, ни его самого в здравом уме. Никогда.

Когда она родилась, отец, вероятно, тоже был пьян или потерян. Может, именно поэтому он дал ей такое убогое имя. Хон не нравилось, когда ее называли по имени, которое дал отец, поэтому она старалась нигде о нем не рассказывать. Пусть лучше зовут прозвищем, которое придумала мама, – Светлячок.

– А ты Чхоёна нарисовать сможешь? – обратился прохожий к задремавшему отцу.

Тот открыл глаза и, не раздумывая долго, кивнул. Девушка, сама того не заметив, сделала шаг к нему.

– Руки же замерзли, как он будет рисовать?..

И тут же молча остановилась. Замерзли руки или нет – результат всегда будет один.

Она рассеянно посмотрела на отца. Судя по тому, как его шатало даже в сидячем положении, он был мертвецки пьян – чего, впрочем, и следовало ожидать.

– У тебя нет готовых рисунков? – спросил покупатель, взглянув на заходящее солнце.

Девица Хон знала, что отец не услышал вопрос. Также понимала, что тот живет одной необходимостью что-нибудь рисовать. Поэтому ответа не последовало: он лишь молча начал растирать тушь по бумаге.

– Эй! Если начнешь рисовать только сейчас, мы тут до рассвета просидим! – Голос заказчика стал раздраженным, но и в этот раз художник ничего не ответил.

Хон все не сводила глаз с отца. Папина рука дрожала так сильно, что это было заметно издалека, – ему больше никак не давалось рисование. Кисть, которую он держал, пропитывалась чернилами и переносила их на бумагу в виде кривых линий – не нужно было смотреть на сам рисунок, чтобы представить, как они выглядят.

Покупатель выругался, плюнул в сторону художника и ушел. Не худший вариант развития событий, хорошо, что в этот раз хотя бы не пнули. Отец так и продолжал рисовать, даже не заметив, что заказчика больше нет поблизости. Он просто писал картину, а за его необычайно счастливым лицом наблюдала дочь, чей взгляд не выражал ничего, кроме грусти.

Мужчина удовлетворенно отложил кисть. Он поднял голову, чтобы найти заказчика, но вокруг было пусто. Хон закусила губу.

– Ты зря потратил бумагу, глупый.

Она уже собиралась отвернуться, как перед отцом вдруг возникла пожилая дама со сгорбленной спиной. Одежда старушки выдавала в ней нищую; впрочем, она все же выглядела получше, чем сама Хон.

– Я возьму этот рисунок.

Мужчина протянул ей дрожащую ладонь:

– Деньги вперед.

– У меня их нет! Лучше просто отдай. Когда-нибудь я отплачу тебе иначе… но не деньгами.

– Не деньгами? – Скорее всего, он подумал о выпивке.

Так рисунок оказался у старушки. Она держала лист обеими руками и смотрела на картинку.

– Ох, как хороша! Найду ей место…

Затем она аккуратно сложила бумагу, прижала ее к груди и ушла.

Такие слова в адрес рисунка отца разожгли в девушке любопытство, поэтому Хон немедленно последовала за покупательницей. Но как бы она ни торопилась, расстояние между ней и сгорбленной старушкой без трости все никак не уменьшалось. Невероятно.

– Бабушка! Бабушка, подождите! Мне нужно вам кое-что сказать!

Пришлось окликнуть ее несколько раз, прежде чем она остановилась, и лишь тогда девушке удалось подойти достаточно близко.

– Можно мне посмотреть на рисунок, который вы только что взяли?

– С чего это? Отобрать хочешь, что ли?

– Я не стану его отбирать, просто посмотрю. Совсем недолго!..

– Честно? – Старушка с недоверием посмотрела на Хон и протянула лист.

В момент, когда она разворачивала бумагу, ей подумалось, что, возможно, на этот раз все сложилось иначе… но нет. Это был не более чем испорченный рисунок, созданный затуманенным разумом и трясущейся рукой. Всего лишь очередные беспорядочные каракули.

Пожилая дама, встревожившись, выхватила у нее полотно.

– Сказала же, что отплачу! Если я пообещала вернуть должок, значит, обязательно верну.

Она вновь сложила бумагу и, крепко держа ее в руках, взглянула на закатное небо. Лицо старушки исказилось.

– Тьфу ты! Не могу поверить, что тебе так скоро потребуется моя помощь. Как же это хлопотно…

– Простите, вы о чем?..

– Забери, – она неохотно протянула рисунок, – я передумала. Даже не стану утруждаться.

Девица Хон замахала обеими руками и попятилась.

– Нет-нет, это ваше! Зачем оно мне? Извините, что побеспокоила…

Низко поклонившись, она развернулась и убежала прочь. Старушка, смотревшая ей вслед, пробормотала:

– И зачем только просила показать?.. Сама же только что рисовала…


Растрепанная голова девицы Хон, заглядывавшей внутрь дома, мелькала из-за неплотно сплетенного забора. Стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, она обошла вокруг здания, а затем открыла калитку и прошмыгнула в нее. Мелкими перебежками девушка оказалась у чанов с соевым соусом и присела, гадая, не прислал ли наставник кого-нибудь за ней. Если ее сейчас поймают, некоторое время будет сложно выходить на улицу, когда захочется.

– Она уже должна была выйти… Надеюсь, мама сейчас не с группой художников?

В этот момент дверь кухни распахнулась. Там стояла мать девицы Хон, Ким Доксим. В это время она обычно выносила воду к чанам с соусом. Она делала то же самое и по утрам, но с одной лишь разницей – молилась чуть дольше.

– Мама!

Ким сразу узнала голос дочери, но сперва все-таки поставила принесенную чашу с водой, сложила руки в молитвенном жесте и поклонилась Небесам. И только после этого сказала:

– Боже, что это? Фу! Ну и запах!

– Как ты? У тебя все в порядке?

– А у тебя, видимо, нет? Чем это ты так занята в последнее время?

– Кто тебе рассказал?..

– Господин наставник приходил дважды за этот месяц. Говорил, что у тебя много дел и поэтому ты вряд ли сможешь прийти. Еще извинился и так глубоко вздохнул, что мне даже стало его жаль.

Хон рассмеялась. Ей представилось, как учитель старался не проболтаться матери, что ее дочь ушла в Тигриное ущелье горы Инвансан.

– Еще он принес бумагу и что-то для рисования. Просил передать твоему папе.

Отец не мог заработать денег даже со всеми этими инструментами. Тем не менее мать и Вонхо все равно о нем заботились. Почему это делала мама, было вполне очевидно: пока дома есть кисти и краски, он будет возвращаться. Даже если отец был в припадке или пьяный вдрызг, он всегда приходил за инструментами; поэтому на деньги, которые Ким зарабатывала шитьем и ткачеством, она всегда покупала что-нибудь для рисования, несмотря на то что сама жила впроголодь. Но зачем это нужно Чхве Вонхо, было неясно. Возможно, чтобы сделать очередную запись для Хон в долговой книге.

– Он все равно заставит меня за них заплатить.

– Ну, по крайней мере, он до сих пор зовет твоего отца художником.

– Да, но это все еще мой долг… Кстати, сегодня солнцестояние, у тебя ведь есть рисунок Чхоёна?

– Конечно! Вот. Как всегда, папа нарисовал.

Это была скорее мешанина из чернил и красок, чем картина-оберег, но для Доксим это не имело никакого значения, ведь все, чего коснулась кисть ее мужа, – все еще лучшая картина на свете. Хон посмотрела на миску, которую принесла мать: вода в ней прозрачная, но к рассвету она полностью застынет. И потом мама снова заменит ее. Всегда так делала. Ничего не меняется.

Несмотря на наступившую темноту, Ким заметила, что дочь чем-то обеспокоена. Поэтому она перевела тему:

– О чем в последнее время богов просишь?

– Ни о чем.

Как усердно бы она ни молилась, в этом не было никакого толку. Если семь божеств[8] действительно так могущественны, ее отцу уже давно вернулся бы рассудок. По крайней мере, на это все еще надеется мать.

– Может, мне помолиться за тебя? «Эй, там, на небесах, пришлите-ка моей дочурке мужа! Ну пожалуйста!»

Девушка фыркнула. Никто не захотел бы взять в жены дочь безумца.

– Мужчина, посланный с небес, явно не может быть простым человеком, так какой толк о нем молиться? С таким же успехом можно попросить, чтобы тебе сверху спустили канат[9].

– Посмотри-ка, как мы разговариваем! Это ты так просишь меня найти тебе дружка?

– Я пошла.

– Ты давно не заходила, так поешь хотя бы! Сегодня день солнцестояния, я приготовила кашу из красной фасоли[10].

– Если поем, то вряд ли успею вернуться до комендантского часа…

– Так переночуй дома!

– Дел полно. Я заскочила, только чтобы с тобой увидеться.

– Тогда подожди! Я сейчас, быстренько…

– Да я занята!

Доксим, следя, чтобы дочь никуда не ушла, убежала на кухню и вернулась с миской каши, помешивая ее ложкой.

– Она остыла, поэтому я залила ее горячей водой. Просто выпей, каша теплая. Мама не сможет уснуть, если не увидит, что ты все съела.

Каша была густой, но из-за воды довольно легко глоталась. Хон так забегалась, поэтому до сих пор и не осознавала, что желудок у нее совсем пустой. Разом выпив всю кашу, она вытерла рот рукой и протянула миску обратно.

– Еще в уголке губ осталось, – сказала мать, забирая тарелку. – Хотя… у тебя такое грязное лицо, что уже и не важно… В глаза не бросается.

– Вот и славно.

– Славно-то славно, а женихи на тебя как смотреть будут? Не знаю, чем ты таким занимаешься, но хотя бы помойся. Такая грязнуля, просто ужас!

– Ага… Я пойду.

Но вдруг она остановилась и хриплым голосом добавила:

– Одевай папу потеплее! Холодно, не успеешь оглянуться, как до смерти замерзнешь.

Ким слегка улыбнулась:

– Ты к нему заходила? Передавала привет?

– Нет, конеч…

Девица Хон увидела вдалеке трех мужчин и застыла. Было слишком темно, чтобы она могла различить их силуэты, но, вероятно, это был кто-то из «Пэк Ю».

– Ты чего, Светлячок?..

– Тс-с! Все, ухожу. Но если художники спросят – скажи им, что ты меня не видела! Хорошо?

– Почему? Зачем мне им врать?.. – как и дочь, прошептала Доксим.

Девушка только шикнула, изо всех сил нахмурившись и приложив палец к губам. Затем она пригнулась и перемахнула через забор.

– Ты снова разбила какую-нибудь дорогущую побрякушку? Или опять вляпалась в неприятности?

Ее тихий голос Хон уже не слышала. Все, что осталось после нее, – упавшая ограда.

– Это же она! Это девица Хон!

Мимо Ким Доксим прошмыгнули три мужчины.

– Здравствуйте, тетушка! До свидания, тетушка! – За этот короткий миг они не забыли поздороваться.

– Боже мой, сколько же вы все натерпелись… Мне так жаль!..

Когда вместо них на месте остался лишь сломанный забор, женщина посмотрела всем вслед и сказала:

– Видимо, в этот раз она доставила немало хлопот… Точно! Пора бы картину вывесить…


В отличие от быстрых шагов Мансу, идущего впереди, красная трость Ха Рама весьма неторопливо постукивала по земле. Ночь уже началась, и, хотя сейчас преследовали именно его, а не парнишку рядом, слепота значительно замедляла походку юноши.

Сегодня зимнее солнцестояние – самая длинная ночь в году, поэтому сумерки наступили так быстро. Если колокол пока не прозвонил, это не значит, что день еще не подошел к концу. Люди придумали часы, подражая природе, поэтому небо рассказывает о времени более точно.

Однако кое-что пошло не по плану. Носильщики паланкина сегодня были другие, и время отдыха у них тоже отличалось. К тому же в какой-то момент им пришлось сменить место назначения. Изначально планировалось дойти почти до дворца, но носильщики жаловались, что им будет трудно добраться домой до звона колокола, поэтому пришлось остановиться на полпути. Проблему можно было решить, предложив им больше денег, но к тому моменту никто об этом не догадался. Ха был расстроен, что в такой день не все идет как задумано, ведь день зимнего солнцестояния считается точкой отсчета нового года. Поэтому, чтобы прожить весь следующий год без происшествий, ему нужно было вернуться во дворец до того, как прозвонит колокол.

– Мансу, возьми-ка трость.

Парень обернулся. Ему никогда такого не приказывали, потому что Рам всегда собственноручно прощупывал путь, но после недолгой паузы он понял смысл фразы и взялся за нижний конец трости. Поправив взваленный на спину мешок, Мансу снова двинулся вперед. Теперь они шли чуть быстрее, чем раньше. С каждым выдохом из ртов обоих вырывался белый пар.

– Теперь направо, господин. А-а-а!

Один за другим по округе разнеслись крики трех человек. Первым был Мансу: он упал, потому что столкнулся с грязным бродягой, который внезапно выскочил из-за угла. Второй крик издал сам бродяга. Последним закричал Ха Рам. Хотя он сам ни в кого не врезался, его сильно шатнуло из-за трости, которую до последнего крепко держал Мансу.

Рам тоже упал. Пока его тело не коснулось земли, глаза мужчины на короткий миг сменились обычными карими, а затем покраснели обратно. Все произошло молниеносно.

Первым из троих смог подняться бродяга. Если быть точнее, не бродяга, а девица Хон. Впрочем, она была даже грязнее.

– Вы в порядке? Нигде не ушиблись?

– Надо быть осторожней, когда носишься туда-сюда! – сердито ответил Мансу, стряхнув руку, которая пыталась помочь ему подняться.

– Простите! Я очень торопилась…

Услышав голос незнакомой женщины, Рам попытался встать, но в этот момент цвет его глаз снова сменился и тут же опять стал красным. Юноша сел и схватился за голову.

В потемках Хон приняла его за старика: она заметила только затылок, скрюченное тело и красную трость на земле. Девушка протянула руку к его спине:

– Дедушка, вы не сильно ударились?..

Глаза Рама, прикрытые пальцами, снова ненадолго изменились: и в этот раз они оставались карими чуть дольше, чем раньше. В момент, когда ее ладонь практически коснулась мужчины, Мансу испуганно закричал:

– Эй! Куда суешь свои грязные лапы?! Руки прочь, попрошайка!

Когда парень вскочил, мешок слетел с его спины и все содержимое выпало на землю. Это была одежда, которую мать чиновника сшила вручную. Пока Мансу в панике подбирал вещи, к нему подошла девица Хон:

– Я помогу!

– А ну иди отсюда! Убирайся!

– Ну хорошо, я пойду… Уже ухожу! А вам – счастливого пути.

В последних словах чувствовался намек на недовольство, а еще – желание действительно поскорее отсюда убраться, поэтому она в одно мгновение исчезла в темноте. Для девушки Хон довольно быстро бегала.

– Господин, вы в порядке? Тут мешок развязался… Пожалуйста, подождите минутку.

Увидев, что Рам кивнул, Мансу вернулся к тому, чем был занят. Если он продолжит медлить, придет жуткий-жуткий стражник и заберет их к себе.

Рука чиновника Ха, прикрывавшая лицо, опустилась. Закрыв глаза, он медленно поднял голову. Белый пар, до сих пор исходивший изо рта, теперь будто втянулся обратно, мгновенно исчез и больше не появлялся. Юноша поднялся на ноги, оставив посох лежать на земле. Его веки приподнялись, показав обычные карие глаза, а с губ вдруг сорвался чей-то чужой голос:

– Покинуть дворец в ночь зимнего солнцестояния… Ты совершил ошибку, Ха Рам.

– Что? Что вы сказали? Я не расслышал. Господин, прошу, ну подождите немного! Мешок развязался…

Мансу тяжело дышал, сосредоточенно собирая вещи. Он чувствовал, что Рам уже встает на ноги, и торопился еще сильнее.

– Все, готово!..

Когда парень поднялся, чтобы крепко затянуть мешок, он увидел лишь удаляющийся затылок, и – бац! – вся старательно собранная одежда вновь оказалась на земле. Чиновник со всех ног бежал в ту же сторону, где ранее исчезла бродяга.

Мансу еще долго стоял, словно завороженный. Он стал помощником при дворце в восемь и вот уже почти пять лет служил Раму глазами. За все это время Мансу почти не отходил от юноши ни на шаг, но никогда прежде не видел, чтобы тот так проворно за кем-то мчался – Ха Рам совершенно слеп, разве он может бегать? Но сейчас он не просто бежал, как обычные зрячие мужчины, – он бежал еще быстрее.

– Нет, нет… Мне все померещилось. Этого ведь не может быть, правда?

Дрожащими руками Мансу подхватил мешок и трость. Сейчас он пройдет немного дальше, и где-то в темноте будет стоять растерянный господин Ха. Он ведь не мог уйти далеко, да? Скоро они пересекутся…

С надеждой в сердце парень рванул вслед за беглецом, но его нигде не было видно. Увидев шляпу хозяина, лежавшую на земле, Мансу остановился. Из его глаз хлынули горькие слезы – от страха. Не найдя в себе больше сил держаться на дрожащих ногах, он обмяк перед этой шляпой, неспособный сдвинуться с места. Мансу отчаянно молился: пусть кто-нибудь пройдет мимо и случайно наткнется на него, или пусть скорее наступит комендантский час и его найдет стражник, или…


Нельзя упустить эту ночь! Все в этом мире работает по одному принципу: когда ты смотришь, все вокруг затихает, но стоит лишь отвести взгляд – и цветы расцветают, луна пробивается сквозь облака, а воробей залетает в гнездо. Этот же принцип, вероятно, действует и с тигром. Когда Хон следила за ним целый месяц, его не было, но теперь она ненадолго покинула гору Инвансан – зверь точно должен выйти. Разве ночь зимнего солнцестояния не называют «тигриной свадьбой»? Именно на эту ночь у таких сильных животных, как тигры, приходится брачный период. Этот факт указывал скорее на то, что все остальные ночи для такого слишком коротки – но не для девицы Хон. Для нее это значило только одно: настало время снова подняться на гору. Тем более в этот день в деревне проходят празднования; хотя бы ради них Хон придется добраться до подножья горы Инвансан до того, как прозвенит колокол. Возможно, в конечном счете она окажется на столе для тигриного пиршества, но об этом было решено подумать чуть позднее.

– Эй! Пачкунья!

Девица Хон рефлекторно остановилась и повернулась туда, откуда раздался голос: услышав слово «пачкунья», она не могла поступить иначе. На обочине безлюдной дороги у небольшого костра сидела старушка – та, что совсем недавно забрала у ее отца рисунок Чхоёна.

– Вы меня звали?

Пожилая женщина кивнула и помахала рукой, подзывая ближе.

– Извините, бабушка, но я сейчас очень спешу!..

– Погрейся и пойдешь.

– Спасибо, мне не холодно!

– Холодно. Ты наверняка сильно замерзла…

Старушка едва успела сказать это, как по всему телу Хон пробежала дрожь. Неужели она так забегалась, что не заметила, как похолодало? Казалось, что вся кровь в ее теле вдруг взяла и застыла. Даже в глухом лесу, где Хон когда-то поджидала тигра, было не так холодно. Она никогда не ощущала ничего подобного. Секунда – и она уже сидела у костра.

– Ч-что ж, тогда я все-таки посижу немного.

Девушка протянула руки к костру. Будто она только этого и дожидалась, старушка крепко сжала ее ладонь. Взгляд пожилой женщины скользнул ей за плечо, а потом вернулся к огню. Там, где еще совсем недавно стояла Хон, теперь находился Ха Рам. Он сделал несколько шагов назад, темно-карие глаза метались по сторонам, но, казалось, совершенно не видели ни костра, ни двоих, гревшихся у его огня. Юноша еще недолго озирался по сторонам, а затем двинулся дальше.

Отпустив руку, старушка произнесла:

– Вот я и заплатила за картину.

– Что?..

– Я сохранила тебе жизнь. Это хорошая плата за рисунок!

Она имеет в виду, что не дала Хон замерзнуть до смерти? Решив, что старушка пытается блефовать, девушка засмеялась:

– Зачем вы платите мне? Вы ведь должны тому, у кого купили картину!

– Чего? Так ты ж мне ее и нарисовала!

– Чхоёна вам нарисовала не я, а мой отец, – немного поколебавшись, призналась девица Хон. Может, старуха умом тронулась?..

Глаза пожилой дамы осмотрели ее с ног до головы, затем остановились на лице и внимательно посмотрели на нее.

– Хм… Перепутала. Трудно отличить людей одной крови. Никак не могу к этому привыкнуть.

Она не выглядела так, будто ее настиг маразм. Возможно, ближе к старости ее стало подводить зрение? Девица Хон покачала головой. Как можно было спутать ее даже не с матерью, а с отцом? У них ведь и голоса совсем разные.

– Я так похожа на мужчину?

– Мужчины, женщины… какая разница? Вы все выглядите как люди.

– Но вы, например, вполне похожи на женщину…

– Тут уж ничего не поделаешь. Если б я так не выглядела, все было бы гораздо сложнее.

Боже мой. Это не маразм и даже не старческая слепота – она просто сумасшедшая старуха… как и отец Хон.

– Я, пожалуй, пойду! Уже поздновато…

– Ступай, ступай. Что бы там с тобой ни произошло, это уже не мое дело. Я и так сполна отдала тебе за картину.

– За нее вы должны заплатить моему отцу. Не мне.

– Я уже рассчиталась с тобой, а дальше сами разбирайтесь. Гляди, согрелась ведь?

Холод действительно ушел. В знак прощания девица Хон склонила голову, а затем развернулась, чтобы удалиться. Сколько стоит разожженный костер? А сколько стоит готовая картина отца? Она не знала, как ей все это сосчитать. Может, просто купить отцу выпивку?.. Вот же проклятье! Она терпеть не могла видеть его пьяным.

– Стой, пачкунья!

Девушка вновь остановилась и посмотрела на старушку.

– Еще кое-что. Иди-ка ты лучше в другую сторону.

– Но мне надо туда…

– Делай что хочешь. Но я тебя предупредила. Сегодня ночь зимнего солнцестояния.

– Я знаю.

– В этот день энергия Инь сильнее всего. А это значит, что нечисть сегодня наиболее могущественна.

– Все в порядке, я уже ела сегодня кашу из красной фасоли.

– Ха-ха! Каша из красной фасоли… какой наивный человечек! Ну, будь осторожна.

– Да-да, вы тоже.

Старушка, проводив ее глазами, посмотрела на ночное небо, а затем быстро перевела взгляд на костер.

– Созвездие Демона показало свою ужасную морду… Все-таки люди неплохо научились считать время.


Шаги Рама сначала замедлились, а затем и вовсе стихли. По-прежнему темно-карие глаза метались из стороны в сторону.

– Видимо, кто-то перехватил ее по дороге. Иначе я бы уже давно догнал…

Он посмотрел вверх. До полной луны оставались всего сутки, так что темноту нельзя было назвать кромешной: что-то в свете луны все-таки можно было увидеть. Недалеко Рам заметил гигантское дерево. Выдохнув без всякого пара, он в одно мгновение вскарабкался туда движением, совсем не похожим на человеческое. Затем уселся на крепкую ветку и посмотрел вниз. Там пробегала девица Хон.

– Это она? Она ведь меня и пробудила. Да, это точно тот человечишка…

На короткий миг его глаза покраснели, но тут же вернулись в прежнее состояние.

– Он уже возвращается? Проклятье! Мне нужно еще немного времени, я должен убить ее…

Его глаза снова сменили цвет, но это мгновение длилось чуть дольше предыдущего. Юноша схватился за голову:

– Черт тебя дери, Ха Рам! Ты… ублюдок!..

Тут глаза чиновника окончательно вернули красный цвет. Все дыхание, что он поглотил, вырвалось из его рта белым паром. Ноги Рама свисали с веток. Его пошатывало.

– Ч-что происходит? Где я?..

Рукой он нащупал ствол дерева и успел ухватиться за него, но тело все-таки соскользнуло вниз. Юноша закричал.

В этот момент Хон остановилась, чтобы перевести дух, и услышала чей-то крик. Она подняла голову и посмотрела туда, откуда раздавался голос: нечто большое летело прямо на нее. Не успев сообразить, что происходит, она рухнула; точнее, упавшее нечто прижало ее к земле. Можно сказать, она поймала его всем телом.

Девушка была так потрясена произошедшим, что просто лежала и хлопала глазами, смотря на ночное небо. Она ведь даже не успела закричать. Придя в себя, Хон оттолкнула чужое туловище и приподнялась. Тело, бухнувшееся на нее, оказалось юношей.

Не поверив своим глазам, она хорошенько потерла их, но мужчина все еще был перед ней.

– О… ого! И вправду с небес послали, мужчину-то!

Но тут – дзинь! – прозвучал колокол. Хон окружил звон – начался комендантский час. Испугавшись, она вскочила на ноги. Рам так и остался лежать лицом вниз на промерзшей земле.

Резкая боль пронзила ее правое запястье. Она покрутила больной рукой, а затем присела на корточки и крепко сжала плечо ничком лежавшего юноши. Тот никак не реагировал – должно быть, потерял сознание. Тогда Хон с трудом перевернула его на спину.

Еще раз – дзинь! – и звон колокола превратился для нее в прекраснейший из всех звуков. Разглядев лицо мужчины в лунном свете, она убедилась, что все ее подозрения были верны. Его точно послали откуда-то свыше, иначе как он мог быть таким красивым? Девушка не успела заметить, как колокол отзвонил двадцать восемь раз, и их окутала тишина. Даже совы вдруг перестали ухать.

– Эй… Господин небожитель, очнитесь! Вы в Чосоне, в городе Ханян…

Она схватила его плечо здоровой рукой и изо всех сил принялась трясти. Хон повысила голос:

– Просыпайтесь! Эй? В Ханяне нельзя находиться на улице после звона колокола, иначе быть беде!

Веки Ха Рама слегка приоткрылись. Из-под длинных ресниц выглянули красные глаза, а затем исчезли под ними же. Пораженная, девушка вскинула плечи:

– Ч-что это? Его глаза…

Хон затрясла головой. Время поджимает, нельзя оставаться здесь. Она подумает над этой ситуацией и проверит его глаза чуть позже, а пока нужно скорее скрыться от холода и стражников. Тут недалеко есть пустой дом, если удастся без лишних происшествий добраться туда и попасть внутрь, можно будет спокойно переждать ночь.

Потянув Рама за руку, она взвалила его на спину и попыталась встать, но вдруг рядом что-то упало. Это был мужской ботинок.

– Надо же, и так еле-еле встала…

Что-то внутри не давало ей наплевать на все и просто уйти, поэтому девушка остановилась и все-таки подобрала обувь. Сняв и второй башмак, Хон повесила их на шнурок, обвязанный вокруг талии, и с большим трудом снова встала на ноги. Колени подкашивало от тяжести, но в каждый шаг она вкладывала всю свою душу.

### 3

Тем временем четыре ученых мужа – чиновники Соунгвана – собрались в обсерватории дворца, расположенной к северу от павильона для приема послов. Это была открытая каменная площадка в несколько уровней, по верхнему ярусу которой и ходили ученые. Они наблюдали за небом и делали записи. Зимнее солнцестояние было одним из ключевых дней для наблюдения за небесными телами, потому что именно тогда энергия Инь обретает свой сильнейший потенциал, что знаменует начало возрождения энергии Ян. К счастью, сегодня было ясно, поэтому обзору ничего не мешало.

– В этот раз погода лучше, чем в прошлом году… Очень жаль.

– Чем холоднее ночь в праздник солнцестояния, тем благополучнее пройдет следующий год. Быть беде…

– Если сегодня так тепло, нас вряд ли ждет хороший урожай в этом году. Будет больше вредителей. И на Инвансане тигров найти все сложнее…

– Но страшнее всего – болезни!

Ученый Пак сравнил положение звезд с армиллярной сферой, достал небольшую книгу и сказал остальным:

– Прекращайте галдеж, лучше послушайте! Господин Ха сказал, что в ночь зимнего солнцестояния на небо взойдут созвездия Демона и Ивы. Смотрите в оба и записывайте, как они движутся…

– Созвездие Демона уже показалось?

– Вон оно! С восточной стороны!

Все четверо, прежде изучавшие Пурпурный запретный небосвод и Большую Медведицу на нем, перевели взгляд к созвездию Демона, в шутку приветствуя его:

– Эй, давно не виделись! Пожалуйста, господин Демон, дайте нам и эту зиму пережить благополучно!

Созвездие Демона – одна из семи южных лунных стоянок, управляющих зимним ночным небом, согласно восточноазиатской (китайской) системе созвездий. Демон состоит из пяти звезд: четырех алых, которые образуют сундук, и одной белой в самой середине – Чокси. Ха Рам велел следить и за другими звездами вокруг, но ученые не могли оторвать взгляда от одной-единственной.

– Гляньте, разве этот белый светящийся шарик не звезда Чокси? Удивительно яркая… Разве в прошлом году было так же?

– Что же с ней такое в этот раз?..

Ученые оторвали взгляд от неба и посмотрели на задумчивые лица друг друга. Они, чиновники Соунгвана, были призваны наблюдать за звездами и делать записи, но не толковать их. Находясь в обсерватории, они видели и слышали все, но не могли ни о чем самостоятельно судить; поэтому, даже когда четверо поняли, что ярко сияющая звезда Чокси на небосклоне выглядит зловещей, они лишь обменялись взглядами, но не проронили ни слова. Во всем Чосоне только Рам был уполномочен толковать небесные узоры и составлять по ним предсказания.

– А где сам господин Ха?

– Он практически живет во дворце, да и сегодня день солнцестояния, поэтому он наверняка дежурит. Его ведь даже прозвали духом-покровителем кабинета вана[11]…

Чиновник Пак побледнел и воскликнул:

– И как тебе только в голову пришло такое сказать!

– Ой… Я в чем-то неправ?..

– Никогда больше не говори о том, чего не знаешь. – Он сказал это, приложив палец к губам. – Ученые Соунгвана совсем за языком не следят…

– Прошу прощения! Я полагал, что это просто прозвище, которое он получил из-за тяжелого труда во дворце…

– Стойте, разве это не господин Чан? – указал он на чиновника, бежавшего в сопровождении двух дворцовых стражей.

– Действительно… Но отчего он так спешит? Видимо, случилось что-то серьезное.

– Кажется, он пытается нам что-то сказать…

Мужчины, наклонившись вниз с площадки обсерватории, переспросили его:

– Что вы сказали?

Подойдя еще ближе, чиновник Чан посмотрел вверх и, задыхаясь, сказал:

– Господин Ха Рам! Его здесь нет?

– Нет. Разве он не во дворце, где-нибудь у кабинета вана?..

– Его там нет, потому я и пришел сюда! Господин сегодня отправился по делам, но все еще не вернулся… Стражники спрашивают, что с ним!

Ни минуты не раздумывая, чиновник Пак ответил:

– Ничего страшного. Я слышал, он сегодня отправился навестить мать; дорога дальняя, так что он мог и не успеть.

– Вот как? Видимо, так и есть. Стража, вы слышали?

Трое снизу кивнули, соглашаясь с господином Чаном, и повернули туда, откуда пришли. Но мужчины в обсерватории не выглядели прямо уж уверенными в словах чиновника Пака, в особенности сам господин Пак. Ночь зимнего солнцестояния – время, когда Ха Рам охраняет дворец. Ради Кёнбоккуна или ради самого себя – неизвестно, но это было похоже на ритуал. И этот ритуал он проводил каждый год. Без единого исключения.

Чиновник Пак нашел в ночном небе Пурпурный запретный небосвод, потом созвездие Четырех Советников, а затем звезду Тхэса. Она, казалось, слегка померкла.

– Все посмотрите на звезду Тхэса. Как она выглядит?

– Не знаю… Как всегда?

– Думаю, свет немного ослаб.

– Мне тоже кажется, что она тусклее, чем обычно.

Господин Пак смотрел на звезду так долго, что на глазах выступили слезы. Но дело не в его настроении. Было вполне очевидно, что звезда поблекла. А «когда звезда Тхэса меркнет, с тем, кто толкует звезды для вана, происходит что-то необычное». Таково было небольшое астрономическое наблюдение, которое ученый Пак взял на вооружение.


– Эй! Тут кто-нибудь есть?

В доме было темно, холодно и совсем не ощущалось человеческого присутствия. Обычно здесь жила ее сестра с мужем. Они вместе ловили жуков, собирали растения и выкапывали минералы для изготовления красок, а зимой приходили домой к родителям и помогали матери ткать. Но сейчас, как Хон и полагала, этот дом был пуст.

С трудом открыв дверь из-за веса мужчины на спине, она вошла в комнату и рухнула вместе с ним на холодный пол, чтобы отдышаться. Было холодно, девушка не смогла бы провести много времени в таком положении, поэтому совсем скоро она поднялась. По дороге сюда Хон несколько раз падала, из-за чего от боли пульсировало не только поврежденное ранее запястье, но и все ее тело целиком. Глядя на Рама, брошенного на пол в темной комнате, она пробормотала:

– Надо было просто оставить его там. На что я вообще надеялась? Создала же себе проблему на ровном месте… Ай! – Девица Хон сжала правое запястье. Оно еще и распухло.

Юноша перевернулся на бок и скрутился креветкой. Она тут же схватила его за плечи и принялась трясти.

– Вы проснулись? Эй!

Однако он сделал это не сознательно, а лишь бездумно пытался защититься от холода. Девушка отвязала ботинки от пояса и отбросила их в сторону, а потом нащупала в темноте тонкое одеяло: зимой в доме было пусто, поэтому нашлись только такие. Постелив ему на полу, она перенесла мужчину, подложила подушку и укрыла его. Возможно, из-за того, что одеяло было холодным, Рам снова свернулся под ним калачиком.

Хон больше месяца не спала на нормальном полу, поэтому отчаянно захотела тоже прилечь. На нее навалилась сонливость, которая довольно быстро заставила девушку задремать, несмотря на прохладу в комнате. Во сне ее тело стремилось согреться любым образом, поэтому ненароком тянулось к одеялу и все пыталось прильнуть к груди юноши.


Ванби – главная супруга вана – уже собиралась отойти ко сну, как вдруг вздрогнула от испуга и села, прислушиваясь. Придворные дамы, хлопотавшие по разным поручениям, тоже замерли.

# Примечания

1

Седжон Великий (кор. Седжон-тэван), также известный как Ли До, – правитель корейского государства Чосон в 1418–1450 гг.

2

Персонажи корейского фольклора, потенциально опасные для человека. Кумихо – девятихвостая лиса-оборотень, токкэби – нечистый дух-трикстер.

3

Отсылка к известной корейской сказке, в которой сильный, но глуповатый тигр испугался сушеной хурмы.

4

По преданиям, изображение Чхоёна в доме может отгонять болезни. Ближе к зимнему солнцестоянию рисунки с ним скупались из-за поверья, что каждый год в этот день один злой дух вызывает страшные эпидемии оспы.

5

Ча – единица измерения длины. Один ча равен примерно тридцати сантиметрам.

6

Правительственное учреждение, занимавшееся среди прочего разными астрономическими подсчетами.

7

Пейзажная живопись в эпоху Чосон занимала высокое место в официальной иерархии жанров живописи, поэтому изображения природы создавались исключительно по заказу аристократов.

8

Семь божеств (кор. чхильсонсин) – почитаемые в корейском шаманизме боги, управляющие человеческой жизнью, старением, болезнями и смертью. Каждое из божеств можно увидеть на небе в виде семи звезд созвездия Большой Медведицы.

9

Отсылка к корейской сказке, где брат и сестра, спасаясь от тигра, попросили Небо спустить им канат, по которому они могли бы забраться.

10

Согласно поверьям, каша из красной фасоли отгоняет злых духов, которыми полнится земля в ночь зимнего солнцестояния.

11

Ван – правитель Чосона до 1897 г., формально приравнивается к титулу короля на западный манер.