# Колодец желаний

Эдвард Фредерик Бенсон

Уютные деревушки провинциальной Англии в рассказах Э.Ф. Бенсона хранят свои жуткие тайны. Здесь призраки бывших хозяев поместий не хотят расставаться с собственностью, а духи умерших мужей даже с того света продолжают изводить жен. Здесь старинный колодец исполняет желания просящих, а в лесу неподалеку скрывается древнее зло, мечтающее разрушить благостную сельскую пастораль.

На страницах этого сборника читателя ждут мистические рассказы о колдовстве и суевериях, о встречах с неведомым и потусторонним. Э.Ф. Бенсон мастерски сумеет удержать внимание читателя и удивить неожиданным финалом.

Школа перевода В. Баканова, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Эти истории написаны в стремлении приятно пощекотать нервы читателю. Тот, кому случится на досуге развлечь себя чтением перед сном, когда за окном темно и дом спит, должно быть, не раз бросит взгляд в дальний угол комнаты, желая удостовериться, что в тени ничто не таится. Ведь это главная тема мистических рассказов, повествующих о мрачных незримых силах, которые порой проявляют себя самым пугающим образом. А посему автор горячо желает читателям с испугом провести время.

Э. Ф. Бенсон

## Колодец желаний

Среди торфяников северного Корнуолла притаилась долина, похожая формой на треугольник; в том его углу, что глядит на море, лежит деревушка Сент-Джервас. Поверьте, даже в Камберленде [1], этом краю холмов, не сыскать населенного пункта, который был бы столь же труднодоступен. Четыре мили бездорожья – точнее, каменистых круч – отделяют Сент-Джервас от шоссе, в туристический сезон утопающего в облаках пыли, поднимаемой автобусами, что катят в Бьюд и Ньюки [2]. Что до ближайшей железнодорожной станции, до нее и вовсе целых восемь миль. Любознательный путешественник, справившись с путеводителем, сочтет Сент-Джервас стоящим своего внимания в лучшем случае единожды за лето (да и то не каждый год) – а все потому, что путеводитель игнорирует все местные достопримечательности, кроме древнего колодца желаний. Расположен этот колодец прямо у воскресных ворот [3], что ведут на кладбище при церкви. Вообще, внешнему миру очень мало дела до Сент-Джерваса, а Сент-Джервасу едва ли больше дела до внешнего мира. В той точке, где проселок вливается в шоссе, редко когда заметишь местного жителя, который ждет автобуса; да и автобус редко здесь останавливается ради высадки пассажиров. Иногда прогремит телега, груженная мешками с углем или бочонками с пивом, ибо всеми остальными жизненно важными продуктами местные жители снабжают себя сами (в долине есть фермы, при коттеджах – огороды, да еще горстка рыбачьих лодок регулярно доставляет на берег дары морские). Плоды науки, культуры и религии, если только они не взращены здесь же, в Сент-Джервасе, не соблазняют его уроженцев, ибо местная почва дает мудрым дщерям своим целебные травы для недужной плоти, а традиционные темные искусства открывают тайны наведения чар, годных для приворота и отмщенья. О последнем вслух говорят лишь в одном доме; в остальных это не принято. Страшным шепотом передаются сакральные знания от матери к дочери с тех времен, когда три столетия назад целая толпа визжащих женщин со связанными руками была угнана отсюда в Бодмин, где несчастные выдержали пародию на судебный процесс и заживо сгорели на костре.

Тем более странно, что дом викария – казалось бы, обитель, не зачаженная дымом древних суеверий, – сделался лабораторией, где открыто и усердно изучались магия и колдовство. Впрочем, преподобный Лайонел Остерс питал к сим предметам интерес сугубо научный, являясь признанным во всей Англии фольклористом. Приходские его обязанности были несложны и оставляли много свободного времени – преподобный считал, что духовные запросы его паствы вполне удовлетворяются парой воскресных проповедей, и остальные дни недели проводил в библиотеке пасторского дома, густо затянутого плющом и расположенного непосредственно за воскресными воротами. Здесь преподобный Остерс вот уже много лет терпеливо и неустанно трудился над энциклопедией волшбы, иногда отдавая в печать отдельные главы; к примеру, глава о происхождении метлы для полетов была написана весьма живо. Будучи человеком обеспеченным и не имея затратных привычек и увлечений, если не считать страсти к книгам по своему предмету, преподобный Остерс не жалел на них денег. Он пристроил к пасторскому дому библиотеку, и всего несколько полок на ее стеллажах покамест оставались пустыми. Двадцать лет назад, когда слабое здоровье вынудило преподобного бежать с глинистых, пронизанных сыростью кембриджских улиц, он был определен сюда, в эту глушь, столь располагающую к занятиям. Здесь, в теплом мягком климате, преподобный почувствовал себя гораздо лучше, а его хобби вышло на новый уровень.

Он давно уже овдовел; хозяйством занималась его сорокалетняя незамужняя дочь. Наиболее благоприятные для вступления в брак годы ее девичества прошли здесь же, в Сент-Джервасе, в полной изоляции от женихов, равных ей по статусу. Порой, узнав, что в деревне намечается сватовство или у молодых супругов родился ребенок, Джудит, упустившая свое время, чувствовала жгучую горечь. Однако она давно и твердо знала: чары Сент-Джерваса над нею слишком сильны. Потаенную долину она, Джудит Остерс, покинет только вместе с тем воздыхателем, который сумеет стать магнитом для ее сердца; иначе о выходе в мир за пределами корнуоллских торфяников и речи идти не может. Конечно, Джудит навещала отцовскую и материнскую родню – но визиты были редки, и всегда она рвалась домой. О, эти пробуждения навстречу солнцу, золотящему дрок на склонах холмов, или навстречу западному ветру, что с ревом швыряет в окно целые пласты дождевой воды! Поистине, даже ненастный день в Сент-Джервасе стоит всех солнечных дней вдали от него; поистине, пляж в бухте (неважно, дремлет ли море или ярится, оставляя на песке клочья пенного кружева) куда лучше лучезарности южных лагун. Только здесь, в Сент-Джервасе, Джудит имеет доступ к сокровищам подсознания, которые дают истинную отраду, – не то что поверхностные удовольствия, предлагаемые цивилизованным миром. Здесь тайные чары ежедневно ткут свое полотно, а нити – долевые и уточные – проходят сквозь душу и плоть.

С тех пор как умерла мама, дни текли для Джудит в унылом однообразии. Хлопоты по хозяйству отнимали один лишь краткий час от ее утра. Затем она шла в библиотеку, к отцу, чтобы под его диктовку предать бумаге очередной параграф – если, конечно, тот уже был набросан; если же нет, если отец еще только готовил текст, всегда изобилующий примечаниями, Джудит приходилось открывать справочники, бесконечные ряды которых громоздились на стеллажах. Каждая глава была посвящена тому или иному заклинанию или обряду – например, такому, который гарантировал плодовитость домашнего скота или обещал, что женщина скоро станет матерью. Попадались любовные привороты, но сталкивалась Джудит и с заговорами иного толка – они почему-то вызывали ее особый интерес. Тут речь шла об отмщении за безразличие; влюбленная девушка, которую игнорировал предмет ее страсти, могла напустить на него неведомую хворь и мало-помалу свести бессердечного в могилу. Шли месяцы; шаг за шагом преподобный Остерс продвигался сквозь туманы древних таинств, а его дочь между тем все больше подпадала под их сатанинское влияние.

Преподобный добрался до феномена, известного как колодцы желаний; в то утро он мерил шагами библиотеку и диктовал дочери, то и дело заглядывая в черновик.

– В могущество так называемых колодцев желаний, – вещал преподобный Остерс, – верили практически все европейские народы, однако нигде не находим мы свидетельств, будто бы силы, приписываемые таким колодцам, готовы служить всякому, кто бы ни воззвал к ним. Одни только ведьмы да персоны с оккультными способностями могли сделать так, чтобы колодец заработал, причем заклинания, несомненно, имели сатанинскую природу. До победы христианства колодцы использовались исключительно для того, чтобы пробудить зло. Все колодцы, как ни странно, очень сходны по внешнему виду: каждый имеет каменную арку либо навес, а в стенках, выступающих над землей, обязательно проделаны миниатюрные ниши. В наши дни, осиянные христианской верой, в эти ниши принято ставить свечки и класть благодарственные подношения, а вот каким целям ниши служили прежде, пока не очень понятно. Не вызывает сомнений одно: их использование связано с наведением пагубных чар. Лично я предполагаю следующее: имя персоны, обреченной на гибель, выцарапывалось на монетке или записывалось на клочке бумаги либо ткани и помещалось в нишу, с тем чтобы дьявольские силы взялись за дело. Из известных мне колодцев желаний наиболее хорошо сохранился тот, что находится в Корнуолле, в деревне Сент-Джервас; его покатая каменная крыша в превосходном состоянии, сам же он, как и положено колодцу, очень глубок. Местные жители верят, что могущество этого колодца не убыло до наших дней, хотя никто уже, насколько мне удалось выяснить, не обращается к нему, имея в виду осуществить злой умысел. Случается, будущая мать пьет из этого колодца с молитвой или девушка, чей возлюбленный ушел в море, выцарапывает его имя на серебряной монете и бросает в воду, полагая, что обеспечила ему благополучное возвращение. Жители Сент-Джерваса почему-то очень не любят говорить о подобных ритуалах, но я ручаюсь: они имеют место…

Преподобный Остерс замолчал и принялся теребить свою вандейковскую седеющую бородку.

– Джудит, милая, тебе не кажется, что я переступаю границы благоразумия? – спросил он. – Впрочем, маловероятно, что экземпляр моих трудов, напечатанный в университете и стоящий целую гинею, каким-то образом попадет сюда, в Сент-Джервас. Словом, рискну, пожалуй. О боже, звонят к обеду! Продолжим вечером, дорогая, если у тебя будет время; сам-то я готов.

Джудит, нумеруя уже исписанные под диктовку страницы, загадочно улыбалась…

Ей было куда больше известно о здешней пастве, нежели самому пастырю, ибо он, ученый затворник, обитал как бы на опушке бытия своих прихожан, в то время как сама Джудит нередко появлялась в деревне, где запросто болтала с кумушками, покуда те, сидя на порогах своих коттеджиков, постукивали вязальными спицами. В отличие от своего отстраненного отца, Джудит имела доступ к сердцам тех, для кого преподобный Остерс оставался чужаком. К примеру, она знала, что старую Салли Тренейр в деревне считали ведьмой – недаром, когда неделю назад она скончалась, все местные облегченно вздохнули. Так вот эта Салли постоянно торчала у колодца желаний, бормоча что-то себе под нос. Каждого, кто ей не потрафил, ждали всяческие несчастья: корова рожала мертвого теленка, начинался падёж овец или на выпасе, откуда ни возьмись, вырастала белена, смертельно опасная для скота. Вот почему благоразумные деревенские жители почтительно здоровались с Салли и присылали ей гостинцы – первую пробу меда с собственных пасек и шмат свежины при убое поросенка. Джудит, впрочем, не стала пересказывать отцу деревенские слухи – ее удержала природная скрытность. А ведь преподобный, узнав, о чем говорят деревенские кумушки, пожалуй, пересмотрел бы свою убежденность насчет того, что сентджервасский колодец давно не ассоциируется с мольбами к силам зла. Впрочем, может, это были обычные предрассудки, ведь если бы кто напрямую спросил Джудит, верит ли она в россказни о старой Салли, – услышал бы твердое «нет»… И все-таки нечто в глубине ее души шепнуло бы: «Не просто верю, а знаю наверняка».

После обеда преподобный Остерс вернулся за письменный стол, а Джудит прошагала две мили до фермы Джона Пенарта, чьи предки с незапамятных времен владели этой плодородной землей. Последние восемь лет Пенарт и его жена жили здесь совсем одни, ведь их единственный сын Стивен шестнадцатилетним юнцом отправился в Америку искать счастья. Увы, со счастьем он разминулся и вот решил, что пора и домой, тем более что отец стареет и слабеет. Короче, Стивен возвращался с намерением больше не уезжать. Джудит хорошо его помнила: не по годам крупный привлекательный юноша – глаза синие-синие, как море, в волосах спрятался солнечный свет; интересно, думала Джудит, каков теперешний, взрослый Стивен? По слухам, он уже на ферме. Джудит жаждала встречи, но причиной своего визита на ферму она, как и всегда, назвала бы желание поговорить с миссис Пенарт, матушкой Стивена. Ибо никто, по мнению Джудит, не имел таких познаний о вещах истинно важных. Миссис Пенарт ни в жизнь бы не нашла Индию на глобусе, что стоял в кабинете пасторского дома, и не ответила бы ни на один из элементарных, школьных вопросов о королеве Елизавете. Ей понадобилось бы задействовать свои пальцы, чтобы прибавить пять к четырем – но что значат эти пустячные умения, если миссис Пенарт владеет мало кому известными, тайными сведениями! К примеру, наложением рук умеет исцелять людей и животных; ей достаточно прикоснуться к хворой корове – и назавтра та уже снова на выпасе; достаточно пошептать на ушко малышу, лежащему в горячке, и аккуратно вырвать у него из темечка волосок (а заодно и головную боль) – и малыш спокойно засыпает. Вдобавок, единственная во всей деревне, миссис Пенарт не заискивала перед Салли Тренейр и не делала ей подношений. Однажды ей случилось проходить мимо коттеджика Салли; старуха разразилась проклятиями, бросилась догонять миссис Пенарт и проковыляла за ней половину пути до фермы, визжа без умолку. И вдруг миссис Пенарт обернулась, наставила на Салли палец и отчеканила:

– Ты, пьянчужка, старая безмозглая карга! На колени – и о прощенье меня умоляй, а потом проваливай восвояси и больше мне не попадайся.

И что же? Салли так и рухнула перед миссис Пенарт, коленями прямо на камни; Салли, крадучись, поплелась домой, и с тех пор, если миссис Пенарт случалось появиться в деревне, Салли спешила запереть свою дверь – ведь, судя по всему, миссис Пенарт владела тайнами, неведомыми даже ей.

Джудит срезала путь, взойдя по крутому склону холма; даром что жарко светило солнце, она была без шляпы, а подъем вызвал легкую одышку. Высокого роста, миловидная брюнетка, Джудит отличалась чистотой кожи и здоровым румянцем, какой дают только солнце и свежий воздух. Пухлые губы намекали на тлеющую страсть, брови, тонкие и прямые, почти сходились у переносья, глаза были большие, черные. Правда, имела Джудит один дефект – сходящееся косоглазие. Впрочем, конвергенция была столь незначительна, что вовсе не портила Джудит; когда она смотрела прямо на собеседника, тот вообще не замечал, что с ее глазами неладно. Намек на косоглазие возникал, только если Джудит сидела погруженная в себя. Неоспоримым же оно становилось в минуты, когда Джудит под диктовку отца записывала какой-нибудь мрачный рассказ о пагубном обряде или колдовстве…

По мощеной дорожке Джудит прошла через сад и очутилась возле пенартовского дома. Вдоль шпалерных яблонь пышно росли цветы и травы, а сама миссис Пенарт сидела с вязаньем у стены, в тенечке. Здесь она всегда проводила жаркие послеполуденные часы, и лишь когда в воздухе делалось свежее, шла в вольер для домашней птицы или под навес – доить коров.

– А, мисс Джудит! – проговорила миссис Пенарт с певучим корнским акцентом. – Мы вам тут завсегда радешеньки. Что ж вы по такому солнцепеку да без шляпы? Ну да у вас что с солнышком, что с дождичком дружба, вот только покуда одни они с вами компанию водят, других-то приятелей еще наживать надобно. Пожалуйте в дом, душенька. Выпейте смородинового морсу да расскажите мне, каковы дела в Сент-Джервасе.

Стоило местным заговорить с Джудит, как она живо перенимала и акцент, и манеру речи.

– Новостей особенных и нету, – начала она. – Вот, правда, дня два тому, как улов хороший случился, да еще вчера схоронили старую Салли Тренейр.

Миссис Пенарт налила в стакан рубинового напитка: она мастерица была готовить смородиновый морс.

– Дивлюсь я, мисс Джудит, как это деревенские боялись этой пьянчужки – чучело ведь чучелом! – заговорила миссис Пенарт. – Только и знала, что пару-тройку бормоталок; только и могла, что язык распускать. Она и мне однажды проклятье выплюнула, да еще небось имечко мое в стенку колодца запихнула; я, само собой, проверить не потрудилась.

– Как это – запихнула имя в колодец? – спросила Джудит, сразу вспомнив утреннюю диктовку.

Миссис Пенарт скосила глаза на гостью; длилось это, впрочем, одно мгновение. Замечала, ох, замечала она кое-что за барышней – прелюбопытные вещи!

– Да вам, дорогуша, эти сказки без надобности – вы ж умница-разумница, и притом ученая, – протянула миссис Пенарт. – Когда я девицей была, матушка моя, помню, речь об них заводила, да только я и до сей поры не пойму, где правда, где выдумка.

– Ах, расскажите, расскажите! – воскликнула Джудит. – Мой отец как раз дошел в своей книге до колодцев желаний. Нынче утром я писала о них под диктовку.

– Вон оно что! Ну так и быть, слушайте. Когда я в невестах ходила, много всякого творили эти самые колодцы. К примеру, прибежит девчонка к старой карге, вот вроде Салли, пожалится: люблю, мол, парня. Сразу ей – заговор: читай, пока водицу колодезную пить будешь. А то парень осерчает на соседа – и скорей к ведунье. Та имечко на бумажке накарябает и велит: отдай колодцу на хранение. Глядишь – на бедолагу невзгоды так и посыплются, и не прекратятся, покуда бумажка в стене колодца спрятана. Коровы не доятся, лодка в щепки разбита, у детишек судороги, жена брачный обет нарушила. Или сам слабеет, чахнет, еле ноги волочит, а там и колокол погребальный по нему, болезному, прозвонит. Да только все это пустое; враки, одним словом.

Джудит жадно поглощала слова миссис Пенарт: так иссушенная почва впитывает ливень или изголодавшийся человек впивается зубами в пищу. Губы Джудит растянулись в улыбке, кровь стучала в висках – словно миссис Пенарт сообщала о великих богатствах, положенных ей по праву рождения. Тут раздались шаги, а в следующий миг открылась дверь.

– А вот и Стивен, – сказала миссис Пенарт. – Иди сюда, сынок, вырази почтение мисс Джудит; может, она тебя помнит.

Как ни высока была Джудит ростом, а Стивен Пенарт прямо-таки навис над нею. Его лицо ничуть не загрубело за эти годы, в глазах по-прежнему плескалась морская синева, в волосах играло солнце. И Джудит почувствовала: нет такого мужчины-магнита, который смог бы увлечь ее настолько, чтобы она покинула Сент-Джервас.

Тем вечером отец опять диктовал ей до самого ужина. После трапезы он вернулся к своим книгам, а Джудит вышла из дому – у нее в обычае было прогуливаться перед сном, особенно в такую жаркую погоду. Никогда еще Джудит не ощущала столь мощного эмоционального подъема, как нынче. Миссис Пенарт, поведав о суевериях времен своего девичества, невольно явила Джудит ее собственную суть. Где-то в тайных клетках мозга эти знания уже хранились, Джудит требовалось только напоминание о них – и оно было получено. Притом же восхитительный момент обретения себя совпал с приходом Стивена: Джудит потянулась к нему всем сердцем. И вот смесь из двух мощнейших ингредиентов – узнавания и плотского влечения – бурлила в ней, выпуская на поверхность то один, то другой светящийся пузырек. Джудит металась по саду; силы, столь долго лежавшие под спудом, пришли в движение и вызвали дрожь, как при ознобе. На миг она замерла у калитки, недоумевая, куда девать энергию.

Ночь была пасмурная и душная, дорога к деревне еле виднелась сквозь мрак – этакая извилистая серая лента. И вдруг послышались быстрые, упругие шаги, и на дороге возник силуэт. Ни тьма, ни расстояние не стали помехой: путника выдали рост и походка. Это был Стивен, и направлялся он в деревню. О, как жаждала Джудит окликнуть его, пойти с ним – но об этом и речи быть не могло. Вдобавок ею завладело новое желание; когда Стивен скрылся из виду, Джудит поспешила на кладбище при церкви. Белые надгробия чуть светились в темноте, но Джудит интересовала свежая могила – та, у которой она стояла два дня назад; та, в которую опустили тело старой Салли. В следующее мгновение у Джудит занялся дух – ибо из холмика словно бы сочилось беловатое сияние. Джудит бросилась к могиле. Никаких сомнений: темная, недавно потревоженная земля светилась. Да ведь это Салли, догадалась Джудит. Не мешок с костями, опущенный в яму, – а сама старая колдунья. Столь ярко было видение, что Джудит решилась прошептать:

– Салли! Салли, ты ли это?

Ответа не последовало – в смысле такого, который могут расслышать уши. Ответом стала дрожь каждого нерва самой Джудит. Салли была рядом – не бледный блуждающий призрак, но сестрински близкая сила, хотя по сути своей – порождение зла. И сила эта наполнила жаром вены Джудит, как если бы в них влили новую кровь. Джудит бросилась к колдовскому колодцу и, стоя коленями на каменной кромке, все пила и пила, черпая воду ковшиком собственных ладоней.

Внезапно поодаль что-то шелохнулось. Сухонькая фигурка, закутанная в погребальные пелены без единого пятнышка, светилась изнутри, а темное от старости, сморщенное личико, которое Джудит в последний раз видела облагороженным таинством смерти, теперь определенно было живо и каждой чертой выражало готовность сблизиться с ней. Охваченная страхом, Джудит вскочила, вытянула руки, как бы отталкивая призрак, – и он сгинул. Остались пустынное кладбище, надгробия тех, кто здесь упокоился, да чернота невидимой воды у ног Джудит – той самой воды, которой она только что испила. Презирая себя за то, что испугалась, однако подгоняемая страхом, не разбирая дороги, Джудит бросилась прочь с кладбища. Она перевела дух, лишь оказавшись возле дома. Окна библиотеки светились – значит, преподобный Остерс засиделся над исследованием пугающего потустороннего мира, двери коего отныне воистину распахнуты для его дочери.

Следующие несколько дней Джудит прожила под впечатлением ужаса, испытанного на кладбище; зато теперь она чувствовала вкус к прежним рутинным занятиям. Она часто виделась со Стивеном, ведь именно Стивен привозил в пасторский дом молоко с утренней дойки, и Джудит в этот ранний час была уже в саду – срезала розы для украшения комнат, а то и выполняла не столь деликатную работу – полола клумбы. Поначалу она лишь кивала Стивену и говорила «доброе утро», но вскоре их болтовня стала затягиваться уже на целых пять минут. Джудит упивалась сознанием своей стройности, силы и сноровки. Замечала: Стивену по нраву, что она так и пышет здоровьем. Он глядел на Джудит, невольно отдавая ей дань уважения – ту самую, которую каждый мужчина платит привлекательной женщине. И вот безумные желания запали ей в разум, и корни их поползли, невидимые; опутали подкорку, закрепились намертво… Однажды утром Джудит услышала, как Стивен поет, трясясь на своей дребезжащей повозке; голос был сочный, сильный, высокого для мужчины тембра. Сама Джудит в церкви играла на органе, а по воскресеньям дирижировала хором; и вот уже через неделю Стивен сидел среди других хористов мужского пола и под руководством Джудит тянул псалмы и гимны. Женская половина хора исполняла партии альтов и сопрано; солировала двадцатилетняя Нэнс Паско – сущий розовый бутон, который вот-вот расцветет пышным цветом. Слепой инстинкт внушил Джудит неприязнь к этой девушке; случалось, она приказывала хору замолчать на середине фразы и заявляла, что сопрано фальшивят; значило это, что всему виной Нэнс Паско. Или Джудит требовала, чтобы тенора по очереди пропевали строфу, которая вызвала заминку, и превозносила Стивена. Или отправлялась на ферму якобы ради болтовни с миссис Пенарт. Пара вопросов, заданных небрежным тоном, открывали ей, что Стивен сейчас на выпасе – изгородь подстригает. Моментально Джудит вспоминала, что к завтрашнему дню ей нужна курица, и спешила дать Стивену соответствующий наказ; да, она сама сходит, ведь это от фермы в двух шагах. Иными словами, сотни мелочей позволяли догадаться о чувствах Джудит.

Но, переплетенная с вожделением, которое было уже не выкорчевать, крепла в этой женщине страсть иной, пагубной природы. Джудит предлагали помощь – а она, как последняя дура, обратилась в бегство. И вот, осознав, что со Стивеном толку не выходит, Джудит вновь задумалась о случае на кладбище и нашла, что ее страх поблек, а жажда войти в сношения с темными силами остра не только потому, что эти силы наверняка посодействуют ей, но и потому, что ее влечет к ним сердце. Однажды вечером, когда отец сидел над своими книгами, Джудит вновь отправилась к колодцу желаний.

Звуки ее шагов скрадывала густая кладбищенская трава; так, бесшумно, Джудит добралась до кустарников, за которыми, словно за стеной, и был колодец. И вдруг раздался мужской хохот, оттененный женским голоском.

– Втюрилась она в тебя по самые уши, Стивен. Я едва не хихикаю, когда на спевке она говорит: «Превосходно, мистер Пенарт». Понимать-то иначе надо – вот как: «О, Стивен, иди ко мне, обними меня!»

Стивен вновь расхохотался.

– А я вот ее боюсь. Матушка – та чуть со смеху не лопается, когда она к нам на ферму является ради одного-единственного яйца или веточки мяты. А мне не по себе, особенно по утрам: как ни привезу молоко, непременно эта старая дева уже в саду – либо полет, либо мотыжит. Как силач на ярмарке себя выставляет, честное слово.

– Жалко ее, – протянула Нэнс. – Уж я-то знаю, каково оно – тебя полюбить. Бедное одинокое сердечко!

– Вот что, Нэнс: хватит нам таиться, – перебил Стивен. – Я робею, но ты поцелуй своего милого, он храбрости наберется, к пастору пойдет и скажет: огласите, отче, нашу помолвку в ближайшее воскресенье.

Голоса смолкли.

– Ишь, как облапил, – после паузы прошептала Нэнс. – Потерпи, скоро твоя буду. Давай воды напьемся из колодца, да я домой побегу.

Джудит ретировалась в дом. Там в гостиной она спряталась за шторой; она видела, как эти двое, рука в руке, шагают к деревне. У Джудит и мысли не возникло о приворотном зелье; нет, не нужен ей Стивен, и не станет она молить колдовские силы, чтобы привели к ней этого человека. Он смеется над ней, он страшится ее; что ж, скоро страх обретет под собой почву. А Нэнс… о ней и думать не стоит. Не она была причиной того, что сердце Джудит черно, как вода в колодце желаний… Ни намека на истеричную ярость, на горькую жажду мести не чувствовала Джудит; ее душу наполнило адское ликование. Как это необычно, как приятно, думала она, выводя на клочке бумаги два слова: «Стивен Пенарт»; а почему? Потому что именно матушка Стивена Пенарта научила ее этому проклятию. Миссис Пенарт «чуть со смеху не лопается»? Ну так пусть учится сдержанности.

С записочкой в кулаке Джудит выскочила из дома. Силы, которым она решила служить, вливались в нее волнами, и воздух был тяжел от их присутствия – вот почему, приблизившись к колодцу желаний, Джудит помедлила. Она впитывала энергию, как жаждущее поле впитывает влагу. Пошарив по каменной стене, почти скрытой папоротниками, Джудит обнаружила крошечную нишу; туда она и отправила записочку.

– О мой повелитель, властелин зла, – прошептала Джудит, – пошли хворь и смерть тому, чье имя написано моей рукою.

Легкое шевеление чуть поодаль дало Джудит понять: это вновь явила себя та, что некоторое время назад напугала ее. Джудит простерла руки навстречу гостье, и перед ней возникла фигурка в пеленах, со сморщенным личиком. Только теперь пелены не сияли белизной – их запятнала плесень; да и личико являло первые признаки распада. Джудит обняла сущность, поцеловала прямо в запавший рот, тронутый тленьем, ощутила слияние с ним собственных губ. Восторг этого слияния заставил Джудит блаженно зажмуриться; снова открыв глаза, она обнаружила, что обнимает пустоту.

Рано утром она, свежая и бодрая, спустилась в сад вприпрыжку, как девчонка. Вскоре послышалось дребезжание молочной повозки – только правил ею не Стивен.

– Нынче я молоко привезла, мисс Джудит, – объяснила миссис Пенарт. – У сына голова трещит, я ему не велела с постели подыматься, а он мне поручение дал: пастора попросить, чтоб в воскресенье помолвку огласил.

– Значит, мистер Стивен женится? Кто же невеста?

– Кому и быть, как не Нэнс Паско – ведь Стивен с нею еще мальцом играл.

– Счастливчик, – произнесла Джудит. – Нэнс хороша как картинка. Я передам отцу насчет оглашения. Жаль, что мистер Стивен нездоров. Ничего, он быстро поправится.

Однако через несколько дней стало очевидно, что Стивена свалила гнилая лихорадка. Облегчения не приносили ни целительное наложение родных рук, ни микстуры, которые прописывал врач. Каждое утро Джудит узнавала от миссис Пенарт, что Стивену нисколечко не лучше, и каждое утро в ней крепло ощущение, что она под подозрением у его матушки. Джудит была не из тех женщин, которые вертятся перед зеркалом; но однажды, простившись с миссис Пенарт, она бросилась к себе в спальню и пристально вгляделась в свое лицо. Определенно, его постигли перемены: черты заострились, косоглазие стало заметнее. Но Джудит осталась довольна. «Теперь, – решила она, – есть внешние признаки моего могущества». Отныне каждый вечер она усаживалась возле колодца желаний и сосредоточивала мысли на болезни Стивена Пенарта. В тот день вести о его самочувствии принесли ей особенную радость: жар усилился, лихорадка словно пожирала плоть и кости, высасывала телесные силы. Уже два раза преподобный Остерс оглашал помолвку, но сомнительно было, что Стивен появится в церкви в качестве жениха.

До восхода луны оставалось совсем недолго; пора и домой, подумала Джудит. Вдруг ей почудился шорох в кустарнике.

– Салли, Салли! – позвала она.

Никто не ответил. Тело Джудит было почти невесомо; ей взбрело сплясать на лужайке, и она сплясала, высоко подпрыгивая от полноты ощущений… Но едва Джудит, шагнув за воскресные ворота, растаяла в темноте, как из кустарника вышла миссис Пенарт. В руках у нее был фонарь особой конструкции – с задвижкой, скрывающей свечу; и вот миссис Пенарт принялась осматривать стены колодца. Углядела записку, достала, прочла, порвала надвое, на чистом клочке вывела другое имя и положила клочок на прежнее место. Той ночью сон Стивена был спокоен и продолжителен, а начиная с утра, как Джудит и предсказывала, молодой человек стал «быстро поправляться».

Зато сама Джудит не спустилась в сад, чтобы выслушать добрые вести, а днем в пасторском доме принимали доктора Эддиса, который обнаружил, что мисс Остерс подцепила ту же лихорадку, лечением которой он занимался последние две недели. Открытие несколько озадачило его; впрочем, лекарства, назначенные им другому пациенту, действовали весьма эффективно, и доктор Эддис заверил отца больной, что тревожиться поводов нет: у лихорадки свои законы. Правда, в случае с Джудит законы эти были еще более жестоки, чем в случае со Стивеном.

С первого приступа минуло уже десять суток. Джудит лежала в постели, лицом к окну, отлично понимая: магическую темную мощь, которую она впитала через уста призрака, высасывает, подобно упырю, то, чья власть простирается куда шире. Этот же упырь заодно тянет из Джудит соки самой жизни. Почти все время она находилась в сознании, но периодически видела смутное подобие фигуры в пеленах (видение колыхалось, как пламя свечи на сквозняке). Призрак, который Джудит недавно заключила в объятия, оставался привязан к ней полосой белого тумана, хотя был как-то уж чересчур смутен. Но вот в предрассветный час фигура в пеленах встала у постели больной во всей своей чудовищной отчетливости, с лицом, изъеденным трупными язвами; затем Салли медленно оторвалась от пола, проплыла по воздуху и исчезла за окном. Джудит осталась одна – без поддержки потусторонних сил, смертельно больная.

Она вспомнила, как обрекла Стивена Пенарта на погибель, объявив его имя злым силам колодца желаний. И что из этого вышло? Всю последнюю неделю Стивен, бодрый и румяный, сам доставляет молоко и по просьбе своей матушки справляется о Джудит.

Вдруг, спрашивала себя Джудит, она что-то перепутала, и проклятие, предназначенное Стивену, обернулось против нее самой? Не лучше ли уничтожить записку – если только она сможет добраться до колодца; уничтожить не потому, что Джудит больше не желает дурного Стивену, а из страха, что жизненные силы покинут ее, а цель так и не будет достигнута?

Джудит встала, покачиваясь, кое-как надела юбку и кардиган, сунула ноги в туфли. В доме было тихо; преодолевая ступеньку за ступенькой, Джудит спустилась на первый этаж и отворила дверь. Порыв морского ветра вдохнул в нее толику жизненных сил, и она поплелась по лужайке, которая лежала между воскресными воротами и колодцем и помнила буйную пляску пасторской дочери. Позади остались кустарники; на каменной скамье у колодца Джудит увидела миссис Пенарт.

– А, мисс Джудит! – заговорила матушка Стивена. – Вид у вас, прямо скажем, жалкий. И что это вам вздумалось из дому выйти, да еще куда – к колодцу! Нечистое место колодец-то этот; странные вещи близ него творятся.

– Я скоро поправлюсь, – отвечала Джудит. – Мне будет полезно испить колодезной воды.

Она опустилась на колени, одной рукой опираясь о стену колодца, в то время как другая рука шарила среди папоротников. Клочок бумаги нашелся почти сразу.

– Ну так пейте, мисс Джудит, – произнесла миссис Пенарт. – А что это вы такое держите? Откуда бы здесь взяться бумажке? Разверните ее, душенька: вдруг там для вас добрая весть?

Джудит скомкала записку – в прочтении не было нужды. Она все стояла на коленях, а испарина – результат очередного приступа лихорадки – остывала, холодя ее тело.

Внезапно миссис Пенарт простерла к ней руку и выкрикнула:

– Разверни бумажку, прочти ее, потаскуха, ведьма-недоучка! Делай, как я велю!

Джудит повиновалась. На клочке бумаги было написано ее собственное имя.

Она хотела встать, но, качнувшись от слабости, рухнула в колодец. Он был очень, очень глубок, а внутреннюю поверхность стен затянуло слизью и подводным мхом. Джудит удалось уцепиться за камень, на котором она сидела, но вялые пальцы разжались. Дочь пастора вынырнула еще раз, а потом уши ее заполнил ревущий гул, глаза залил мрак, а в горло хлынула студеная вода колодца желаний.

## Примирение

Узкая и глубокая долина защищена холмами с севера, востока и запада, так что усадьба Гарт-плейс лежит будто бы в ладони, грубо сработанной из камня. К югу долина расширяется, холмы постепенно сходят на нет, и взору открывается совершенно плоская местность, некогда отвоеванная у моря посредством сети каналов и ныне представляющая собой тучные пастбища, среди коих разбросаны фермы. Дополнительное укрытие от ветров дают усадьбе буки и дубы, что карабкаются по склонам холмов до самого верху, так что Гарт-плейс может похвалиться особым микроклиматом: весной, когда задувают восточные ветры, и зимой, когда с севера приносит шторма, здесь много теплее, чем за пределами долины. Так, ясным декабрьским днем посиживая на солнышке в террасированном саду Гарт-плейс, можно слушать шум в буковых кронах и наблюдать бег темных туч над головой – но отнюдь не ежиться от дыхания ветра, который гнет эти ветви и гонит к морю эти тучи. Весной, когда среди хилых деревьев на склонах холмов не раскрылся еще и первый слабый бутон, поляны вокруг Гарт-плейс пестрят анемонами и пышными примулами, которые расцветают здесь раньше на целый месяц. Точно так же осенние цветы алеют спустя месяц после того, как клумбы в деревне, что прилепилась на вершине холма к западу от Гарт-плейс, бывают опустошены первыми заморозками. Безмятежность Гарт-плейс нарушается лишь при южном ветре – тогда слышен шум морских волн, а в воздухе пахнет солью.

Трехэтажный приземистый особняк был построен в начале семнадцатого столетия и чудесным образом избегнул разрушительной руки реставратора. На фасад пошел серый камень, добываемый в этой местности; крыша крыта тем же камнем, только распиленным на пластины; среди них укоренились занесенные ветром семена. Окна стрельчатые, а впрочем, весьма широкие и притом многостворчатые. Дубовые полы не скрипят, лестницы добротны, ступени надежны не менее, чем стены, облицованные панелями.

Специфический запах древесного дыма – тонкий, ненавязчивый, однако неоспоримый – за несколько столетий пропитал собою всё и вся; а еще в доме царит совсем особенная тишина. Можно хоть целую ночь промаяться бессонницей и не услышать ни шороха, ни стука. Не задрожит под ветром оконная рама, не вздохнет, проседая, резной буфет, и до самой зари неспящий, сколь бы ни напрягал слух, не уловит иных звуков, кроме уханья неясыти либо соловьиных трелей, если бодрствовать ему придется в июне.

Садик упирается в склон холма, коего передняя часть еще в давние времена была превращена в две террасы. Пониже имеется озерцо, питаемое ключом и окруженное камышовой топью. Вытекает из озерца разнеженный среди растительности ручей, огибает огород и вливается в вальяжную речку, которая после пары миль неспешного пути по илистым отмелям впадает в Английский канал. Вдоль ручья бежит тропа; круто забирая вправо, она ведет от деревни под названием Гарт (читатель помнит, что деревня находится на холме) к основной дороге через равнину. Из дома на эту тропу можно попасть, если по каменному мостику с воротцами пересечь ручей.

Вот уже много лет я регулярно гощу в поместье Гарт-плейс; дом, столь подробно мною описанный, я впервые увидел, еще будучи студентом Кембриджского университета. Мой приятель Хью Верралл, единственный сын вдового отца, пригласил меня однажды провести август в Гарт-плейс. Предполагалось, что мы будем там одни, ведь мистер Верралл собирался ближайшие шесть недель поправлять здоровье на заграничном курорте. Так сказал мне Хью и добавил: поскольку и мой родитель привязан делами к Лондону, во всех отношениях будет лучше, если я приеду в Гарт-плейс: ему, Хью Верраллу, не грозит тогда меланхолическое одиночество, а мне – городское летнее пекло. Иными словами, при отсутствии у меня возражений мне оставалось только получить согласие отца – а согласие мистера Верралла у Хью уже имелось. Хью даже дал мне прочесть отцовское письмо, в коем мистер Верралл без обиняков высказался о том, как его сын распоряжается собственным временем.

«Не вздумай пригреметь в Мариенбад на целый август [писал мистер Верралл]. Чего доброго, еще ввяжешься в историю да промотаешь свое годовое содержание. Вдобавок тебе есть о чем поразмыслить; в университете ты за последний семестр пальцем о палец не ударил, как сообщает мне твой наставник; вот и займись делом, наверстай упущенное. Поезжай в Гарт, прихвати с собой какого-нибудь милягу-оболтуса себе под стать – и тогда поневоле приналяжешь на уроки, ведь больше в Гарте все равно делать нечего! Да ведь Гарт и вообще парализует волю».

– Оболтус согласен, – сказал я, поскольку знал: моему отцу тоже совсем не хочется, чтобы я весь август торчал в Лондоне.

– Не забывай, что оболтус должен быть милягой, – заметил Хью. – А впрочем, главное, что ты едешь; это дельно. Скоро сам поймешь, что мой родитель разумел, говоря «Гарт парализует волю». Просто Гарт есть Гарт.

К концу следующей недели мы уже были на месте, и вот что я должен сказать: с тех пор я повидал немало красот, но ни одна не оставила столь сильного, столь волшебного первого впечатления, ни от одной не занялся мой дух так, как он занялся тем памятным душным августовским вечером, когда мы с Хью подъезжали к Гарт-плейс. Примерно милю дорога шла лесом, петляя меж холмов; затем кэб выскочил из-под навеса ветвей, будто из туннеля, и в прозрачных сумерках мне открылся приземистый серый особняк. Над ним полыхала вечерняя заря, перед ним лежали зеленые лужайки, а воздух был напоен первозданным покоем. Казалось, сама суть Англии, сам ее дух нашли воплощение в этой усадьбе; с южной стороны виднелась полоска воды – то было море; с остальных трех сторон Гарт-плейс окружали реликтовые леса. Подобно дубам, подобно бархатным лужайкам, дом вырос из земли, и земные соки поныне щедро питали его. И если Венеция восстала из морских зыбей, если Египет обязан своим появлением таинственному Нилу, то Гарт, без сомнения, был порожден доисторическим британским лесом.

Перед ужином у нас было время для прогулки, и Хью наскоро пересказал мне историю Гарт-плейс. Выяснилось, что семейство Верраллов владеет усадьбой со времен королевы Анны [4].

– Однако мы здесь пришельцы, – добавил Хью, – и это вторжение не делает нам чести. Мои предки были арендаторами. Видел ферму на вершине холма? Вот там-то они и трудились, а усадьба принадлежала Гартам. Именно один из Гартов построил этот дом, и было это еще при Елизавете [5].

– Значит, здесь должно обитать привидение, – сказал я. – Куда же такому особняку – и без потусторонней сущности? И не отпирайся, все равно не поверю, что какой-нибудь из Гартов не маячит ночами в здешних залах и коридорах.

– Чем-чем, а призраком я тебя не попотчую, – возразил Хью. – Ты опоздал, приятель; лет сто назад здесь, разумеется, водился призрак Гарта.

– Куда же он делся? – спросил я.

– Насчет призрака не знаю, – отвечал Хью, – а вот что касается самого места, похоже, оно, как бы это сказать, выдохлось. Сам подумай, разве не наскучит призраку торчать все в одном и том же доме, будто прикованному, шнырять вечерами по саду, дежурить в коридорах и спальнях ночами, если никто не обращает на него внимания? Моих предков не волновало, обитает в доме призрак или нет. Вот он и испарился.

– И чей же он был?

– Последнего из Гартов, того, который жил при королеве Анне. А случилось вот что. В семье моих предков вырос младший сын – мой полный тезка; он отправился в Лондон искать счастья, быстро разбогател, а когда достиг зрелых лет, забрал себе в голову, что должен сделаться деревенским джентльменом и обзавестись собственной усадьбой. Здешние края всегда ему нравились, и вот он сюда вернулся, поселился в деревне и вроде жил-поживал – а сам, конечно, вынашивал планы далеко идущие, ведь усадьба в ту пору находилась в руках некоего Фрэнсиса Гарта, субъекта необузданного, сильно пьющего и вдобавок любителя азартных игр. Мой предок Хью Верралл вечер за вечером являлся сюда и обирал Гарта за карточным столом. У Гарта была единственная дочь, естественно, наследница усадьбы; Хью подкатывал к ней, имея намерение жениться, но быстро понял, что этот номер у него не пройдет. Тогда он сменил тактику. Ничего нового он не придумал, все вышло по шаблону: Фрэнсис Гарт, который уже задолжал моему предку около тридцати тысяч фунтов, поставил на кон усадьбу против этого долга, проиграл и потерял и деньги, и дом, и землю. Шуму тогда было много; судачили и об игральных костях с грузиками, и о крапленых картах, но доказать ничего не сумели. Хью выставил Фрэнсиса вон и завладел поместьем. Фрэнсис прожил еще несколько лет – его пустили в коттедж батрака; по вечерам вот по этой тропе бедняга добредал до своего бывшего дома, останавливался под окнами и проклинал новых обитателей. Когда Фрэнсис умер, в доме объявился призрак; ну а потом исчез и он.

– А может, не исчез; может, он силы копит? – предположил я. – Хочет вернуться во всей своей призрачной мощи, потому что нельзя такому особняку без собственного привидения.

– Увы, нет никаких следов Фрэнсиса Гарта, – вздохнул Хью. – Точнее, один след – следочек – имеется; но, право, такой слабенький, что и говорить о нем неловко.

– Очень даже ловко, – обрадовался я. – Выкладывай.

Вместо ответа Хью указал на фронтон над парадной дверью. Под ним, в треугольнике под кровлей, я увидел большой квадратный камень, определенно гораздо более древний, нежели остальные камни фасада. Камень этот резко выделялся на общем фоне, ибо его шероховатая поверхность носила следы резьбы – еще можно было различить геральдический щит, даром что герб, сей щит украшавший, стерся полностью.

– Сам знаю, что глупо, – заговорил Хью, – а только мой отец помнит, как сюда поместили этот камень. Это сделал отец его отца; на щите был вырезан наш герб – но ты видишь только очертания щита, не так ли? Странно вот что: камень добыт здесь же, как и все плиты, из которых выстроен дом; но едва его сюда поместили, как он начал разрушаться, и в какие-нибудь десять лет наш герб полностью исчез. Другие камни, заметь, прекрасно сохранились; им время нипочем.

Я рассмеялся.

– Да ведь это работа Фрэнсиса Гарта! Есть еще силёнка в старом обормоте!

– Иногда и мне так кажется, – кивнул Хью. – Правда, я ни разу не видел здесь ничего хоть каким-то боком относящегося к привидениям и ни о чем таком не слышал – но я постоянно чувствую нечто; мне кажется, будто за мной наблюдают, будто некая сущность чего-то терпеливо ждет. Она никак себя не проявляет – но она рядом.

Хью еще не закончил свою речь, когда я уловил намек на присутствие этой самой сущности – зловещей, пагубной. Впрочем, впечатление было мимолетнейшее – чуть явив себя, сущность сгинула, и снова все задышало дивной прелестью и дружелюбием; поистине, решил я, если и есть где обитель покоя, как его понимали в старину, то она здесь, в Гарт-плейс.

Мы с Хью зажили превосходно. Нас давно связывала искренняя дружба; между нами не возникало недопониманий, мы говорили, когда чувствовали к тому расположение, а если беседа наша прерывалась, то тишина, отнюдь не напряженная, длилась ровно до тех пор, пока либо Хью, либо я не нарушал ее самым естественным образом. Каждое утро мы часа по три сидели над учебниками, но к обеду занятия наши бывали окончены, книги отложены до завтра, и мы отправлялись на море – купаться. Путь наш лежал через низменность, затопляемую приливами; или же мы бродили по лесу, или играли в шары на лужайке за домом. Зной разнеживал нас; мы, временные обитатели долины, защищенной холмами, уже и не помнили, каково это – чувствовать себя энергичными. Впрочем, как отец Хью и утверждал, такое состояние было характерно для каждого, кто поселился в Гарт-плейс: хороший аппетит, крепкий сон и полное здравие при отсутствии желаний, стремлений и порывов. Мы уподобились лотофагам, забыли о тревогах и отдались плавному потоку дней и ночей. Мы не раскаивались в своей лености, нас не мучила совесть; мы испытывали довольство жизнью сродни кошачьему, и самый дух Гарт-плейс безмолвно одобрял нас за это. Но, по мере того как шло время, я все яснее отдавал себе отчет в следующем: за нами обоими идет наблюдение, и чем дальше, тем острее мы сознаем незримое присутствие некой сущности.

Так минула неделя или около того; в очередной знойный, безветренный день мы отправились к морю, чтобы наскоро искупаться перед ужином, хотя по всем признакам близился шторм. Он грянул скорее, чем мы думали, – до дому оставалось не меньше мили, когда при полном безветрии на нас обрушился ливень. Тучи заволокли небо, создав эффект поздних сумерек; к тому времени, как мы с Хью ступили на тропу, что бежала параллельно ручью, видному из фасадных окон, мы оба были мокры до последней нитки. Перед нами маячил мостик; на нем я увидел мужскую фигуру и невольно задумался, что вынуждает этого человека стоять под проливным дождем, почему он не ищет укрытия. Стоял же он неподвижно, вперив взор в фасад особняка; проходя мимо, я пристально взглянул ему в лицо и тотчас понял, что оно мне откуда-то знакомо – вот только откуда? Где я мог его видеть? Увы, память не давала подсказок. Мужчина был не молод и не стар; я видел его лицо в профиль, и оно, чисто выбритое, смуглое, костистое, потрясло меня выражением злобы. Однако, рассудил я, всякий волен стоять под дождем и таращиться на особняк; мне до этого дела быть не должно. Впрочем, удалившись от незнакомца шагов на двенадцать, я все-таки шепнул Хью:

– Интересно, что здесь понадобилось этому субъекту?

– Какому еще субъекту? – удивился Хью.

– Да вон тому, который застыл на мостике; мы только что прошли мимо него, – пояснил я.

Хью оглянулся.

– Там же никого нет.

Действительно, незнакомец словно испарился, причем за считаные секунды; едва ли темнота, пусть и такая густая, могла скрыть его так быстро. Тогда-то мне впервые и подумалось, что вовсе не человеку из плоти и крови я глядел в лицо.

Хью между тем указал на тропу, с которой мы только что сошли, и произнес:

– И впрямь там кто-то есть. Странно, что я не заметил этого типа, когда мы проходили мимо. Впрочем, если ему нравится мокнуть – это его дело.

Мы поспешно вошли в дом; переодеваясь, я усиленно вспоминал, где же мог встречать прежде это худое смуглое лицо. Я был уверен, что пересекся с незнакомцем совсем недавно и что еще тогда он меня заинтересовал. И разгадка явилась. Я видел этого человека не живьем – я смотрел на его портрет, и не где-нибудь, а здесь, в Гарт-плейс, ведь портрет находился в длинной галерее в передней части дома – еще в день приезда Хью повел меня туда, но больше я в галерею не заглядывал. Красовались там изображения Верраллов и Гартов; тот же, кто занимал мои мысли, был не кем иным, как Фрэнсисом Гартом. На всякий случай я спустился в галерею перед ужином – и сомнений не осталось. На мостике я столкнулся с воплощением того, кто еще при королеве Анне проиграл Гарт-плейс предку и полному тезке моего друга.

О своем открытии я ни словом не обмолвился Хью – не хотел задавать определенный ход его мыслям. Хью, в свою очередь, также не заговаривал о странном незнакомце – кажется, происшествие не оставило следа в его душе. Вечер мы провели как обычно, а назавтра с утра засели за учебники. Мы занимались в комнате окнами на лужайку для игры в шары; примерно через час нашей работы Хью поднялся, чтобы чуточку размяться, и, насвистывая, приблизился к окну. Я не следил за ним; я насторожился, когда Хью перестал свистеть, причем на середине музыкальной фразы. Через мгновение он произнес дрогнувшим голосом:

– Поди сюда на минутку.

Я послушался, и Хью спросил, глядя в окно:

– Это его ты вчера видел на мосту?

Давешний незнакомец стоял вдали, у края лужайки, и сверлил взглядом нас обоих.

– Да, – ответил я.

– Сейчас пойду спрошу, что ему здесь нужно, – процедил Хью. – Пойдем со мной!

Вместе мы покинули комнату, недлинная дорожка привела нас к садовой калитке. Мягкий солнечный свет дремал на траве, но незнакомца уже не было.

– Очень странно, – пробормотал Хью. – Очень, очень странно. Давай-ка заглянем в портретную галерею.

– В этом нет нужды, – возразил я.

– Значит, ты тоже заметил сходство, – произнес Хью. – Хотел бы я знать, это просто человек того же типажа или Фрэнсис Гарт собственной персоной? Впрочем, кем бы он ни был – он следит за нами.

Итак, Фрэнсис Гарт – ибо мы с Хью и в мыслях, и на словах считали призрак именно Фрэнсисом Гартом – обнаружил себя уже два раза. В течение следующей недели призрак наблюдался у самых стен особняка, в котором некогда обитал, – Хью заметил его рядом с парадным крыльцом, а мне он явился через пару дней, когда я в сумерках поджидал Хью к ужину. Я не сводил глаз с лужайки для игры в шары, а Фрэнсис Гарт возник под окном и окинул комнату полным злобы взглядом. Наконец, всего за несколько дней до моего отъезда мы с Хью увидели призрак одновременно. Мы возвращались домой после прогулки по лесу, и Фрэнсис Гарт встретил нас прямо в холле, у открытого очага. В тот раз он явился отнюдь не на мгновение – о нет, наш приход не спугнул его, он оставался на месте еще секунд десять и лишь затем проследовал к дальней двери, где помедлил, обернулся и взглянул прямо в лицо Хью. Мой друг попытался заговорить с ним, однако он, не отвечая, удалился. Определенно, Фрэнсис Гарт вторично вступил во владение домом, ибо с тех пор мы не видели, чтобы он околачивался вне этих стен.

Я отнюдь не пытаюсь делать вид, будто призрачное присутствие не имело эффекта на мои нервы. Эффект был, да еще какой неприятный; я воздержался бы от слова «страх» – в данном случае оно слишком легковесно. Скорее я чувствовал, как мою душу омертвляет темная жуть, – причем, если уж быть точным, не в ту минуту, когда, собственно, и является Фрэнсис Гарт, а несколькими мгновениями ранее. Всепоглощающая, парализующая, эта жуть была всего лишь предвестницей неотвратимого. Однако к ней примешивалось и жгучее любопытство относительно природы потустороннего гостя, не отличимого внешне от живого человека, облекшегося в плоть, которая давным-давно стала прахом. Мой друг этих ощущений не разделял: привидение, снова завладевшее домом, беспокоило Хью Верралла не больше, чем оно досаждало его предкам в те дни, когда только-только обосновалось в Гарт-плейс.

– Вот что интересно, – произнес Хью, провожая меня домой, – у этого призрака, похоже, есть некий план; только какой? Буду держать тебя в курсе относительно его дальнейших действий.

С тех пор Фрэнсис Гарт сделался неотъемлемым атрибутом Гарт-плейс. Кое-кого он пугал, кое в ком возбуждал любопытство; вреда от него никому не было. В течение следующих лет пяти я регулярно гостил у Хью, и в каждый мой визит Фрэнсис Гарт являлся мне по крайней мере единожды. Неизменно явления предварялись жутью, описанной мною выше и не разделяемой ни самим Хью, ни его отцом. А потом мистер Верралл скоропостижно скончался. После похорон Хью приехал в Лондон ради встречи с юристами и улаживания дел, связанных с завещанием, и сообщил мне, что состояние покойного отца было отнюдь не столь солидно, как ему, Хью, представлялось, и что он теперь едва ли может себе позволить жить в Гарт-плейс. Хью решил запереть часть дома, максимально ужаться в расходах, но все-таки сохранить усадьбу.

– Не хотелось бы сдавать дом в аренду, – разоткровенничался Хью. – Да что там «не хотелось бы»! Меня сама мысль об этом ужасает. Вдобавок и шансов практически нет. Слухи о привидении распространились, и едва ли я теперь сыщу арендатора. Впрочем, надеюсь, в этом и нужды не будет.

Однако минуло полгода, и Хью понял: несмотря на строгую экономию, жить в фамильной усадьбе ему все-таки не по карману. Стоял июнь; я решил напоследок погостить в Гарт-плейс. Теперь все упиралось в потенциального арендатора – не найдись такового в самое ближайшее время, Хью будет вынужден запереть дом.

– Словами не опишешь, до чего мне это претит, – посетовал Хью. – Но другого выхода нет. Кстати, это вообще этично – сдавать дом с привидением? Как по-твоему, следует ли мне рассказать о привидении арендатору? Он уже нашелся – лишь на прошлой неделе я дал объявление в «Кантри лайф», и вот, пожалуйста, завтра утром для осмотра дома сюда нагрянет некий Фрэнсис Джеймсон с дочерью.

– Надеюсь, он поладит со своим тезкой Фрэнсисом Гартом, – усмехнулся я. – Часто он к тебе наведывается?

Хью вздрогнул.

– Очень часто. И случилось нечто странное – вот я тебе сейчас покажу. Давай выйдем за порог.

Хью повел меня к парадному входу и обратил мое внимание на фронтон – тот самый, под которым был камень со стершимся гербом Верраллов на щите.

– Комментировать ничего не буду, – сказал Хью. – Сам смотри, сам и выводы делай.

– По-моему, здесь проступает какое-то изображение. Я вижу две перекрестные линии и некий объект между ними.

– Ты уверен, что раньше этого не было? – уточнил Хью.

– Абсолютно уверен. Прежнее изображение стерлось – я это помню. Или, может, ты нанял реставратора?

Хью рассмеялся.

– Никого я не нанимал. И вообще, то, что ты видишь, – вовсе не наш, верралловский герб – это герб Гартов.

– Какая чушь. Просто по камню пошли трещины, и узор чисто случайно сложился в некое подобие гартовского герба, – возразил я.

И снова Хью отвечал смехом.

– Тебе не верится, да? Мне тоже; а ведь это работа Фрэнсиса; это он за дело взялся.

Назавтра с утра я отлучился в деревню за какой-то мелкой надобностью, а когда вернулся, увидел на подъездной аллее автомобиль и решил, что это прибыл мистер Джеймсон. Я прошел прямо в холл – и замер с вытаращенными глазами и разинутым ртом. Ибо там, в холле, я застал за беседой троих. Первым был Хью, второй – очаровательная девушка, определенно мисс Джеймсон, а что до третьего – мне явился сам Фрэнсис Гарт. При первом столкновении я живо провел параллель между человеком на мосту и портретом в галерее; вот и теперь глаза не могли меня обмануть – я не сомневался, что вижу Фрэнсиса Гарта, который обрел плоть и кровь. Я имел дело не с обычным внешним сходством, а с истинной реинкарнацией.

Хью представил меня гостям, и по его взгляду я прочел, что впечатления его идентичны моим. Определенно, беседа только что началась, ведь после церемонии знакомства мистер Джеймсон произнес:

– Мистер Верралл, прежде чем мы займемся осмотром дома и сада, я хотел бы задать вам один крайне важный вопрос; если ответ меня не удовлетворит, я не стану более тратить ваше время и утруждать вас экскурсией по вашим владениям.

Я решил, что он спросит о призраке, но ошибся. «Крайне важный вопрос» касался микроклимата долины; мистер Джеймсон со всем усердием человека, обуреваемого многими недугами, принялся излагать Хью свои требования насчет тепла, влажности воздуха и тому подобного. Защита от восточных и северных ветров в зимнее время, мягкое солнце – вот что он рассчитывал найти в Гарт-плейс. Ответы Хью оказались удовлетворительными и дали основания для экскурсии по дому, на которую мы четверо и отправились.

– Пегги, деточка, ступай вперед с мистером Верраллом, – сказал дочери мистер Джеймсон. – А мы с его другом пойдем помедленнее – если, конечно, этот джентльмен не откажется мне сопутствовать. Таким образом мы составим впечатление независимо друг от друга.

Тут я догадался: мистер Джеймсон желает провести некое расследование и предпочел бы получить информацию не от владельца, а от лица, в аренде не заинтересованного, однако знающего дом и окрестности. Вновь я приготовился к вопросам о призраке, однако то, что последовало, удивило меня гораздо больше.

Мистер Джеймсон дождался, пока его дочь и Хью удалятся на достаточное расстояние, и заговорил:

– Поразительно и необъяснимо! Я никогда не бывал в этом доме – и, однако, знаю его до мелочей! Едва мы вошли, как я уже вполне представлял себе убранство вот этой самой комнаты; а сейчас, если угодно, стану описывать вам обстановку в тех комнатах, куда мы проследуем. Этот коридор, к примеру, ведет в две комнаты, из которых одна глядит на лужайку для игры в шары, а другая – на дорожку, что пролегла непосредственно под окнами – настолько близко к ним, что с нее можно заглянуть внутрь. Широкая лестница разветвляется надвое на втором этаже, в задней части дома находятся спальни, а вдоль фасада тянется галерея, облицованная деревянными панелями; там висят фамильные портреты. За ней – две спальни с общей ванной. Далее есть лестница не столь внушительная, довольно темная; она ведет на третий этаж. Я ни в чем не ошибся?

– Ни в единой мелочи, – заверил я.

– Только не подумайте, что мне все приснилось, – продолжал мистер Джеймсон. – Эти подробности пребывают в моем сознании, но они не порождение сна, а словно бы факты моей жизни. Мало того, они приправлены чувством враждебности. Вам я могу об этом сказать; слушайте же. Лет двести назад мой предок по прямой линии женился на дочери Фрэнсиса Гарта и взял себе гартовский фамильный герб. Это поместье называется Гарт-плейс. Ответьте, жила ли здесь когда-либо семья Гартов или же дом поименован по названию деревни?

– Фрэнсис Гарт был последним обитателем этого дома из рода Гартов, – произнес я. – Усадьба проиграна им прямому предку нынешнего владельца; этого предка тоже звали Хью Верралл.

На лице мистера Джеймсона отразилось изумление вперемешку с необъяснимой враждебностью.

– Что это значит? – произнес он. – Уж не спим ли мы? И вот еще о чем я хотел спросить вас. Я слышал – впрочем, возможно, это просто сплетни, – будто в доме нечисто. Что вам известно об этом? Вы видели здесь потусторонние сущности – назовем их призраками, хоть я в таковых и не верю? Скажите, вам являлось в этих стенах нечто необъяснимое?

– Да, и не раз, – отвечал я.

– Могу я узнать, что именно это было?

– Разумеется. Я видел человека, о котором только что вам поведал. Когда он явился мне впервые, я сразу понял, что имею дело с призраком – если вы не возражаете против термина «призрак»; с призраком, стало быть, Фрэнсиса Гарта, чей портрет висит в галерее, столь верно вами описанной.

Тут я замолк, не зная, сообщать или нет мистеру Джеймсону о том, что я не только узнал привидение по портрету, но и что узнал его самого по полному сходству с привидением Фрэнсиса Гарта. Мистер Джеймсон заметил мое смущение.

– Вы мне что-то не договариваете, – бросил он.

Тогда я решился.

– Вы правы. Только, по-моему, лучше будет, если вы лично взглянете на портрет. Возможно, он окажется честнее и убедительнее меня.

Не заходя в другие комнаты первого этажа, мы поднялись в галерею, описанную мистером Джеймсоном; оттуда уже слышались голоса Хью и его спутницы. Мне не пришлось вести мистера Джеймсона к портрету Фрэнсиса Гарта – он сам к нему прошел и надолго застыл перед ним в молчании. Наконец мистер Джеймсон обернулся ко мне.

– Стало быть, это я должен рассказывать вам о призраке, а не наоборот, – произнес он.

В это время к нам приблизились Хью и мисс Джеймсон.

– Ах, папочка, до чего же это славный, уютный дом! – воскликнула девушка. – Если ты его не арендуешь, я сама это сделаю!

– Взгляни на мой портрет, Пегги, – отвечал мистер Джеймсон.

Далее я повел мисс Джеймсон осматривать сад, а Хью остался с ее отцом. У парадной двери, под фронтоном, мисс Джеймсон остановилась.

– Изображение не совсем четкое, – сказала она, – неужели это герб мистера Верралла? Удивительно похож на наш фамильный герб.

После мы все вчетвером пообедали, и Хью удалился в кабинет для обсуждения формальностей со своим арендатором; затем мистер и мисс Джеймсон уехали.

– Дело почти решено, – сказал мне Хью, проводив гостей. – Мистер Джеймсон арендует дом на год с правом продления. А теперь выкладывай, что ты обо всем этом думаешь?

Обсуждение затянулось; мы с Хью выдвигали теорию за теорией, но каждая оказывалась неполной, в каждой недоставало деталей. Наконец через несколько часов мы утешились соображением о том, что мир полон загадок. Вывод наш, возможно, не придется по нраву читателям, зато вроде бы проливает свет на факты и представляет собой то, что я, с позволения читателей, назову равномерно распределенной необъяснимостью.

Итак, если вкратце: Фрэнсис Гарт, лишенный дома и земли (возможно, посредством жульничества), проклял новых владельцев и, оставив сей мир, начал являться им в виде призрака. Затем последовала долгая пауза в явлениях, возобновились же они, когда я впервые гостил в Гарт-плейс. Нынче сюда прибыл прямой потомок Фрэнсиса Гарта – живое воплощение призрака, столь часто нами наблюдаемого, совершенно сходное с портретом этого бедолаги. Недаром мистер Джеймсон знал и расположение комнат, и их обстановку еще прежде, чем вступил в дом, о чем и вспомнил не без недоброго чувства в душе, – аналогичную враждебность мы замечали в лице призрака. Не следует ли из этого (тут наша теория обретает некие очертания), что во Фрэнсисе Джеймсоне нам явлена реинкарнация Фрэнсиса Гарта – только очищенная, так сказать, от его застарелой злобы, вернувшаяся в дом, который два столетия назад принадлежал ему, и вновь обретшая здесь пристанище? Разумеется, с того дня никакие враждебные, злобные сущности не заглядывали в окна и не маячили на лужайке Гарт-плейс.

Добавлю, что лично мне видится связь между событиями нынешними и теми, что произошли при королеве Анне, – и связь эта в том, что Хью Верралл в обоих случаях получил права на усадьбу. Другой стороной легла монета, отчеканенная в давние времена, ибо теперь новый Хью Верралл, пусть невольно, по причинам, которые скоро стали очевидными, покинув Гарт-плейс, обосновался в деревне Гарт (как и его полный тезка) и зачастил с визитами в дом своих предков, где отныне жил человек, чья семья владела этим домом задолго до первых Верраллов. Мне видится связь между теми и этими событиями еще и вот почему: Хью, без сомнения, получит-таки усадьбу обратно и закрепит ее за своим именем, ибо Фрэнсис Джеймсон, подобно Фрэнсису Гарту, имеет дочь. На этом пункте, правда, я вынужден признать доселе четкую связь грубо нарушенной, ведь, даром что первый Хью Верралл потерпел фиаско в сватовстве к дочери Фрэнсиса Гарта, второму Хью Верраллу в аналогичном предприятии повезло гораздо больше. Короче говоря, я только что вернулся с венчания моего друга Хью Верралла и мисс Пегги Джеймсон.

## Лицо

Сидя у открытого окна знойным июньским днем, Эстер Уорд вела серьезный внутренний диалог. Она решила развеять тучу дурных предчувствий, что с самого утра висела над нею, и потому принялась мысленно перечислять причины для счастья и довольства жизнью – коих было множество. Прежде всего молодость; затем необычайная внешняя привлекательность; далее финансовое благополучие и завидное здоровье; наконец, прекрасный муж и двое малышей, милых до невозможности. Ни одной трещинки не намечалось в этом колесе процветания. Если бы добрая фея вручила сейчас Эстер колпак желаний, она не торопилась бы надевать его, ибо, поистине, ей не о чем было просить фортуну – ничто в ее жизни не давало поводов для депрессии, которую она чувствовала. Мало того, Эстер не могла бы и упрекнуть себя в том, что не ценит свое счастье; она его ценила, да еще как высоко; она его смаковала, она искренне желала такого же счастья всем, кто тем или иным образом обеспечил счастье ей самой.

Итак, Эстер тщательно перебрала в уме все обстоятельства, ибо тревога ее была сильнее, чем она признавалась в том даже себе. Она хотела отыскать вещественное оправдание этому отвратительному ощущению, что грядет катастрофа. Возможно, дело в погоде: всю последнюю неделю Лондон очень напоминал адское пекло; но, если причиной жара, почему дурные предчувствия охватили Эстер только сейчас? Не иначе, удушливый зной имеет накопительный эффект. Да, пожалуй, вот и объяснение; а впрочем, оно притянуто за уши, ведь Эстер, говоря по правде, всегда любила летнее тепло. Жару терпеть не мог Дик; его вечная шутка – как он, ненавидящий зной, умудрился влюбиться в саламандру?

Эстер переменила положение, села очень прямо в низком эркере, поскольку решила призвать на помощь все свое мужество. На самом деле, едва пробудившись нынче утром, она уже знала, в чем причина тяжести на сердце; теперь, проделав изрядную работу по смещению причин депрессии на любой другой предмет, Эстер хотела взглянуть проблеме прямо в лицо. Ей было неловко, ибо свинцовый ужас, что держал ее в тисках, происходил от события тривиального, имевшего прямое отношение к миру фантазии – иными словами, пустячного. «И впрямь глупо; ничего глупее и представить нельзя, – сказала себе Эстер. – И довольно мне прятаться – рассмотрю все трезво и пойму, какая это чушь».

Она стиснула пальцы, собираясь с духом, и подбодрила себя фразой: «Теперь пора».

Этой ночью Эстер видела сон, который в детстве буквально преследовал ее. Сам по себе сон был нестрашный. Но тогда, много лет назад, стоило Эстер его увидеть, как она уже знала: назавтра ей приснится другой сон, и вот он-то будет источником глубинного страха – Эстер предстоит просыпаться с криком и барахтаться в душном мешке кошмара. Около десяти лет прошло с той ночи, когда в последний раз она видела этот сон, и хотя он помнился Эстер во всех деталях, но само впечатление успело поблекнуть, затуманиться, отдаленное изрядным временным отрезком. Однако нынче ночью сон-предвестник вновь посетил Эстер, стало быть, теперь сон-последователь, этот самый кошмар, был неминуем, а все многочисленные приятности в кладовой памяти, сколь ни были ярки, успели померкнуть перед тем, что надвигалось с такой неумолимостью.

Этот сон-предупреждение, этот занавес, отдернутый навстречу следующей ночи, открывший путь видению, которого так страшилась Эстер, сам по себе был прост и безобиден. Эстер будто бы брела по высокой песчаной дюне, скудно опушенной тонкими травами. Ярдах в двадцати слева был гребень дюны; он круто обрывался прямо в море. Тропа, неуклонно забирая вверх, вела Эстер к полям с низкими живыми изгородями. По деревянным перелазам Эстер успевала перебраться через полдюжины изгородей; кругом паслись овцы, но не было ни единого человеческого существа. И всегда прогулка имела место в сумерках, как будто близился вечер, и Эстер следовало спешить, потому что ее ждал кто-то неизвестный, причем ждал не в течение минут, но уже давно, целые годы. Наконец, оказавшись на вершине дюны, Эстер видела впереди довольно чахлую рощицу – деревья росли кривыми, ведь их стволы гнуло морским ветром. Тогда-то при появлении этой рощицы Эстер во сне понимала, что путь ее почти завершен, что некто безымянный, тот, кому пришлось прождать ее много лет, уже совсем рядом. Тропа вела сквозь рощицу; корявые ветви, как бы зачесанные ветром набок, образовывали подобие крыши – Эстер двигалась словно в туннеле. Скоро деревья начинали редеть, и вдали маячила серая колокольня одинокой церкви. Сама церковь стояла посреди кладбища, явно заброшенного; стены ее давно превратились в руины, с одной стороны была колокольня, с другой – обрыв, а под ним море. Крыша отсутствовала, слепые окна густо заросли плющом.

На этой фазе сон-предвестник всегда обрывался. Пропитанный тревогой – вероятно, из-за вечных сумерек и незнакомца, который ждал Эстер так долго, – он все же не мог считаться страшным. Не исключено, что тревогу как таковую вызывало подсознание Эстер, ведь за годы повторений она привыкла к тому, что за первым, смущающим душу сном обязательно последует полноценный ночной кошмар. И вот сон-предвестник вернулся во всех подробностях – кроме одной. Ибо этой ночью Эстер показалось, будто церковь и кладбище постигли изменения. Край обрыва как бы подвинулся к колокольне – от пропасти ее отделяло теперь не более двух ярдов; от церкви же и вовсе ничего не осталось, если не считать последнюю разрушенную арку. Все эти десять лет море наступало, пожирая сушу и подмывая берег.

Эстер отлично понимала: день ее омрачен не чем иным, как этим сном, точнее, кошмаром, который за ним последует, то есть всегда следовал в прежние времена. Будучи женщиной здравомыслящей, она, раз взглянув проблеме в лицо, замкнула разум для дальнейших умозаключений. Если сейчас она в них углубится, с огромной долей вероятности они-то и вызовут возвращение кошмара – их может оказаться вполне достаточно. Нет, Эстер это ни к чему; она этого не допустит. Кошмар ведь не обычный; это не банальная мешанина лиц и событий; это сюжет, построенный на ожидании ее, Эстер, прихода тем неизвестным человеком… Не думать о нем; не думать, ни в коем случае не думать; слава богу, в помощь решимости Эстер звякнул ключ парадной двери, и Дик позвал ее по имени. Эстер вышла в небольшую квадратную переднюю, и ей предстал муж – сильный, статный, восхитительно посюсторонний.

# Примечания

1

Камберленд – традиционное графство на севере Англии. Было упразднено в 1974 г. Его территория вошла в состав церемониального графства Камбрия. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Бьюд и Ньюки – города-курорты на северном побережье Корнуолла.

3

Воскресные ворота (личгейт) – традиционные ворота-арка с треугольной крышей у входа на территорию, прилегающую к церкви.

4

Анна Стюарт (1665–1714) была королевой Англии, Шотландии и Ирландии с 1702 г. до своей кончины.

5

Елизавета I Тюдор (1533–1603) – королева Англии и Ирландии с 1558 г.