# Тень ее третьего имени

Каролина Эванс

Оди: «Лишь уходя в писательство с головой, я чувствую себя счастливой и настоящей. А еще… с ним. Но Ривер ничего не может мне дать, кроме безмятежной любви и ветра, что путается в моих волосах, когда мы устраиваем гонки на мотоциклах. Другое дело Тео… Этот психопат вскрывает все темные грани моей души. И он готов на всё, чтобы я стала звездой Америки. Вот только взамен я должна отдать ему свою свободу. Целиком. Безвозвратно!»

Тео: «Контроль – дыхание моей жизни. Если я потеряю его, то потеряю все – в том числе и ее. Оди О`Шиллер, ты сводишь меня с ума с первого дня нашего знакомства. И я готов на все, чтобы сделать тебя счастливой – даже уничтожить жизнь того человека, который тебе дорог»

Ривер: «Я верю, что светлая часть ее души победит темную. Оди еще не поняла, что стремление к славе любой ценой способно погубить не только ее – но и совершенно невинных людей. Ведь подонок Тео Ферретти ни перед чем не остановится».

> Посвящается тьме, что каждый из нас носит глубоко в сердце.

## Глава 1. That’s my party

After Dark X Sweather Weather


«Я всего лишь человек,

Я хочу держать весь мир в своих руках.

Я ненавижу пляжи, но я стою,

Увядший в песке Калифорнии»


Оди

Вся моя жизнь – гонка. К тем огонькам вдали на горизонте. Что-то внутри каждый день кричит, зовет меня к ним. «Давай, Оди. Быстрее, за тем чувством, когда катишься вниз, без опоры, страховки, но знаешь, что не упадешь. Не упадешь, если не задумаешься над тем, а почему ты едешь. Отдашь всего себя ветру». Потом лампа, стол. Клавиатуру к черту. Разве могут эти таймс нью романы, калибри внять моей внутренней сути? Разгадать тайну моего рождения? Нет, лишь тетрадь и черная гелевая ручка.

Сигарета тлеет как обезумевшая меж пальцев. Пока я не пишу, нет, разрываю бумагу строчками. Хочу как битники. Гребаные алкаши, что горели. Выдавали шедевры, посылая структуру к черту. Генри Миллер, Керуак, Берроуз, Снайдер. На разрыв. На голую суть непреложной правды.

Я родилась не в свое время. Кругом реп, толерантность, синтетика. Все строят из себя крутых, а по факту, молятся перед каждым взглядом в глаза незнакомцу. Чтобы на этот раз уж не отвести глаза первым. Ни мои сверстники, ни люди старше не понимают – всему виной страх перед смертью. Посмотри ей в лицо, прими, что твоя жизнь – лишь игра, и гореть ты будешь как свеча на молебне.

Я потому и верна своей Ямахе. Променяла на нее свой дом, особняк моей матери. Эта глупая, глупая женщина сказала: «Убирайся, прочь. Зачем мне дочь, что уже завтра может стать трупом?» Глупая, глупая Беатрис.Каждый из нас может стать трупом хоть в эту же секунду. Именно поэтому я ценю каждый день и благодарю за него Бога.

Сегодня 27 марта 2017 года. Я выхожу из своего домишки в Квинсе. Тишина, надо мной мириады звезд, ветер колышет платаны. Их томный шелест словно что-то хочет мне сказать. Но языка я не знаю.

Руки потеют, сердце щедро расплескивает кровь по венам. Моя Ямаха томится в гараже, зовет меня, умоляя оседлать ее. Она видела множество побед и знает, что сегодня мы вновь выиграем схватку со смертью.


Это прежде всего о мышлении. Мои парни никогда не умели просто лететь. Их страх сильнее их воли. Как на дороге, так пред ней, когда мы курим всякую дрянь и пытаемся казаться лучше, чем мы есть на самом деле. Но они знают, самоутверждаться за мой счет бесполезно. Я просто смотрю в глаза и говорю правду. Срываю кружевное белье со всех подтекстов.

Я – словно предвестник конца света для Квинса. Мотор ревет, готовится вынести меня на гладиаторскую арену. Моя девчонка плавно выкатывается на дорогу. Совсем узенькую, обрамленную аллеями дубов и домиками как из гребанных «Отчаянных домохозяек». Да, все думают тут тихо, когда переезжают в этот район. А потом ненавидят меня. А ведь я спасаю их жизнь от скуки.

Кожаная куртка впивается в тело нашивками. А потом вновь вздымается, крадет силу ветра и передает мне. Я исчезаю. Меня нет. Я сила, познав которую, каждый захочет променять свои добрые дела на мои грехи. Я – Оди О’Шиллер, мать твою, и совсем скоро Америка сойдет от меня с ума. Я, правда, не знаю, зачем мне это.

Так часто бывает во время езды. Надо смотреть на дорогу, контролировать движение вокруг, свое тело, а я решаю внутреннюю борьбу. Не понимаю, чего хочу. И от того еще сильнее вжимаюсь в свою девчонку и гоню прочь все лишнее. Я – дитя свободы. И мне не нужен этот мир. Лишь гореть. Просто выжигать кислород легкими.

Спальный район позади. Дорога все шире. Ставки выше, ведь теперь всего в паре метров от меня несутся фуры, хищно высматривая фарами мой силуэт во тьме. Мой и Ямахи. Но это блеф. Все, как и в жизни. Много света, шума, ветра от встречного движения, но нужно лишь прочно держать баланс. Чтобы там, у нашего гаража на трассе ни у кого не осталось сомнений, кто выиграет в очередной раз. Тот, кто всегда готов к смерти.

Я родилась не в свое время. В 70-х происходило настоящее безумие. Парни садились за руль и мчались друг на друга до тех пор, пока кто-то из них не остановится первым. Когда Остин – наш местный старпер – рассказывал мне о своем приятеле, погибшем в то время, его глаза никогда не находили моих. Он знал – даже все святые реликвии мира, припаянные к моей Ямахе, меня бы не спасли. Бог отвернулся бы за миг до крушения.

Подъезжая, яуже вижу грузную фигуру Остина, его кожаную жилетку с черепом и наколками. Над ним возвышается Джек, окутывает всех под собой белесым дымом этого гребанного вейпа. Чем от него пахнет в этом раз? Челка пропиталась бананом или вишней? Хочется по привычке наречь его педиком и достать свои «American Spirit unfiltered» под гогот парней. Но это все не всерьез. Я люблю всех в своей стае как братьев. С ними все просто и весело. То ли дело писательский мир, в котором, должно быть, меня нарекут неотесанной дикаркой. Скажут, нет, ты не достойна творить, взять знамя из рук Хемингуэея и Лондона.

Я подъезжаю. Все оборачиваются. Все уже в сборе, ведь таковы правила. Позже Оди О’Шиллер приехать не может никто. Джек с шутливой усмешкой прячет электронку в карман, Остин растягивает в стороны лапы как сердобольный папаша. Я, черт возьми, его люблю. Как себя. Может больше.

– А вот и моя малышка.

Я упираюсь подбородком ему в плечо, прямо в шипы, но все равно улыбаюсь, как глупая. Словно прошлая сходка была не неделю назад. Словно этот довольный кот в кожаном мешке воистину мой отец.

– Уже есть ответы по книге? – шепнул Остин мне на ухо.

– Конечно, нет. Кому я нужна в этом мире очкастых теть с немытыми волосами?

– Оди! – смеется он.

– Ты не понимаешь, чувак, там нужны агенты, связи, а у нашей фурии ничего нет, кроме пламенного сердца.

Этого придурка зовут Адриан. У него и имечко говорящее. Не знаю, как он затесался к нам, потому что сам родился в семье актеров и что-то да смыслит в шоу-бизнесе. Мы разболтались втроем, пока семь других байкеров обсуждали новую модель Хонды. Лишь иногда они замолкали. Когда воздух вспыхивал от моих пламенных речей, а потом холодел в ту же минуту. Так случалось и раньше, когда я говорила о книгах. Но о своей книге за меня словно говорила другая личность. Может, Одиллия, может, Адель, а, может, все-таки Оди.

– Смотри-ка, мчится на нас, – подошел к нам Джек, обдав свежий воздух химозной клубникой. Сейчас мне было на нее наплевать. На нас и вправду летел мотоцикл. Очень странной модели.

– Кто бы это мог быть? – спросил Остин, словно самого себя. – «Ангелы Ада» собираются сегодня у Бруклинского моста. «Язычники» всегда в другой части Квинса…

– Посторонитесь. – Оградила я парней. – Сейчас посмотрим, кого занесло к нам.

Не знаю, что за фигня. В ту же секунду я ощутила, как эфирный аромат сосен, соль ближайших озер разложился на атомы в воздухе. Вздох, и все, что витало в нем, поочередно ударило в голову. Сердце забилось чаще, но не так, как мне нравилось. Словно от угрозы более веской, чем сама смерть.

Я смотрела на фары мотоцикла. Он все ближе, не останавливается, мчится. Черт дернул выйти на дорогу. Парни что-то кричали мне, ветер встряхнул спесь с сосен. Но мир затихал в моей голове, исчезал, как непроявленная пленка. Эти фары, словно сон, затягивают меня в пелену собственного сознания…

– Оди!

Мотоцикл остановился у моих ног. Фары тут же погасли, но в полумраке теперь светились глаза парня. Слезы от ветра почти скатывались с щек, пока в зрачках дрожал огонек от испуга. Какого черта у него на голове ковбойская шляпа вместо шлема?

– Какого черта, Оди? – подбежал Остин. Но я даже не взглянула на него.

–Ты в порядке? – ровным голосом спросил этот псих. Меня аж покоробило от неестественного спокойствия в голосе.

– В полном, дружок. А вот к тебе есть пару вопросов.

– Я слушаю. – Он слез со своей ржавой развалюхи.

– Ты кто и что делаешь здесь? В нашей тусовке мест нет. позже меня сюда никто не приезжает.

В тишине не слышно даже тления сигарет. Ветер бродил по лесам Квинса так же невозмутимо, как этот парень подошел к нам, протянул руку и произнес тембром вокалиста «Cigarettes After Sex»:

– Я – Ривер.

И ветер утих. Ривер протянул ладонь, а я лишь склонила вбок голову.

– Кто ты такой, Ривер?

Это невозможно не спросить. Клеши, потертая куртка, кожаные сапоги и шляпа с тесьмой у подбородка. Глаза слишком серьезные для бунтаря. Кто же ты?

Но он лишь хмыкнул. Начисто проигнорировал мой вопрос.

– Девчонка среди мужчин. У всех прям языки в трубочку сжались от твоего перфоманса. А если бы я тебя сбил?

– Твое корыто разбилось бы об мой скелет, дружок.

Ривер рассмеялся себе в кулак, забавно сгорбился, словно вывески на фасадах баров от ветра. Достал сигарету, закурил, но зажигалка продолжала гореть у него в пальцах. Он смотрел на нее так, словно этот огонек – последнее, что осталось у него на разрушенной войнами планете.

– Так и будешь молчать, мальчи-хиппи? Или что-то расскажешь о себе?

Ривера не поколебали смешки со всех сторон. Он даже не сразу поднял на меня своих глаз.

– Зачем? Я тут надолго не задержусь. Я – свободная птица.

Слова потерялись даже у меня. Свободная птица? В Нью-Йорке свободным быть нельзя, внутри всегда отголоски суеты улиц. Он врет себе, я это знала. Как не выпрямляй спину и не задирай к звездам голову, из глаз не выветрится этот мрак. Но его тяга к самообману впечатляет.

– Тогда уговор, – сделала я шаг вперед. – Если сможешь меня обогнать, то, как знаешь. Но проиграешь, – слова сами растянулись в сладком предвкушении. – Придется все рассказать мне.

– Легко, – пожал плечами наглец.

Мои парни тут же осадили его усмешками.

– По байкам, дорогуши, – воскликнула я, вскинув вверх руки. Кожаная курта приятно натянулась в локтях, перчатки понемногу стали впитывать крупицы пота.

Все знали, что у бедного Ривера нет шансов. Кем бы он ни был, вряд ли всю жизнь смотрел мотогонки, вряд ли в его руках от нетерпения все узнать сгорали энциклопедии по мотоспорту. Иначе катался бы он на своей ржавой лошадке? Не-е-ет, это уж точно.

Мой мотор взревел и вслед за ним еще десять. Они все громче, а мысли становятся тише . Сейчас мне не до них. Сейчас я – не писатель, я не хочу им быть, я лишь хочу сделать союзником ветер.

– Оди, надень шлем, – прокричал Остин.

Зачем? Неужто, не знает, что жребий брошен, и меня не остановить? Ведь этот Ривер, мальчик-хиппи, бросил мне вызов на развалюхе деда, в куртке, должно быть, еще его прадеда, надеется меня обогнать, и я надену защиту? К черту.

Все знали, что я уничтожу его. Оторвусь тут же, еще на первом километре и скроюсь за поворотом. Передо мной будет маячить лишь луна, пока я с гордым видом стану поджидать Ривера у заправки с нашим любимым кофе. Успею и мотоцикл на мойку сдать, а парни только подъедут.

Об этом я думала, готовясь вжать педаль Ямахочки до упора. Но вот ветер заиграл в волосах. Боже, как давно я не подставляла лицо свободе. Она приятно заколола в руках, забрала меня от меня самой же.

Деревья, фары машин, трассеры от фонарей и редкие домики фермеров – к черту! Все ушло. Лишь Оди О’Шиллер и Бог. Ничего, кроме ее превосходства.

Оторвалась я быстро. Еще бы. Даже лучи фонарей едва успевали тянуться в мою сторону. Точка впереди поглощает все больше пространства, в ушах шквал, а в сердце словно поет соловей. Меня уже ничто не остановит.

Обгоняю фуру – тут же вправо – на меня уже мчится джип. Сигналит, бедолага, но это миг, доля секунды, и я уже взбираюсь на эстакаду. Конечно, я – идиотка. Даже волосы не собрала, они то и дело вьются вокруг меня черным кольцом, словно мои грехи, словно демоны в моем сердце. Но разве это важно, когда победа так близка? Вот-вот покажется поворот, заправка с огромной неоновой вывеской, кофе…

От испуга я еле удержалась от того, чтобы резко затормозить прямо на полном ходу. Боковым зрением увидела пятно. Подумала, это выбежал из лесу лось или лошадь с фермы. Нет. Хуже. Лишь спустя пару секунд, когда темная точка осталасьвдалеке, я поняла, что так бесшумно меня обогнул Ривер…

Паралич, онемение в каждом нерве, но я вжимаю газ так сильно, как только могу. Уши горят, виски норовят пройти сквозь мою голову молниями. «Засранец, урод», – я чуть ни плачу, проклиная в мыслях его род до седьмого колена, уничтожая весь писательский потенциал на генерацию оскорблений для его прабабки.

Икры дрожали от вибраций мотора. Казалось, еще чуть-чуть, и я полечу на асфальт, еще немного, и вся конструкция Ямахи полетит к чертям. Останутся лишь жженные куски металла на дороге. А еще мой труп. Но разве сейчас это важно!?

Впереди последний поворот, съезд с магистрали, последний шанс порвать этого Ривера в клочья. На той же скорости, уже предельной, я съезжаю на полосу без фонарей, дорогу из веток и грязи. Колеса перемалывают ветки в порошок. Кости леса трещат, повинуясь моей воле. Где он?

Впереди. Угнал дальше, а там выезд из Нью-Йорка. Ну и какого черта, Ривер?

Тяжеловесные ботинки повисли над педалями. Газ или тормоз? За ним или ждать парней?

«Я – свободная птица», – позвучали тревожным набатом в голове его слова. Он не вернется. И он не забыл, что мы встречаемся здесь.

За ним!

Его фары. Только два огонька от его мотоцикла. Если я упущу их из виду, позволю скрыться за рядами машин – все. Никогда не узнаю, как именно возможно обогнать меня, что именно скрывает этот обреченный ковбой.

Это какой-то транс, и меня точно нет. Ривер сбавил скорость, и я стала просто ехать за ним. Я отдала дороге все. Адреналин, независимость, гордость, свою победу – все, чтобы она в этот вечер свела еще раз меня с Ривером. Мир исчез, сжался до красных фонарей его байка. Они как два глаза. Смотрят, изредка мигают, манят…

Фары егомотоцикла резко погасли у обочины трассы. Я стала думать, что ему сказать. Как себя вести: быть дерзкой, осторожной, милой? Одной рукой я тут же ударила себя по щеке.

Шероховатая ткань перчатки на миг впилась в кожу. Идиотка! Говори, что хочешь, главное, уверенно. Тебе плевать на мнение какого-то странного парня!

Я остановилась рядом с его байкомк. Стало не по себе от стрекота цикад после рева мотора. Ветер не спеша колебал траву, переваливал по земле сосновые иглы, машины без лишней драмы проезжали мимо, воздух размеренно обволакивал кислородом легкие. Но где Ривер?

Оглядевшись по сторонам, я стала осторожно спускаться вниз со склона. Надоело. Тогда на счет три я отдала свое тело ветру. Беги, Оди, беги! Я засмеялась, когда чуть не упала в грязь. Вспомнилось детство у бабули на юге Нэшвилла. Вот было времечко! Тогда маленькая Адель представляла себя принцессой ветров, и на ее зов сбегались все лесные зверушки.

Совсем как к Белоснежке.

Куда проще позвать Ривера, чем плутать по полям, пробираться сквозь траву и редкие корни деревьев. Пару раз я чуть не споткнулась об камень. Выругалась. Так громко, что он вообще-то уже мог сам выйти ко мне!

Казалось, я одна в целом свете. Заснула за рулем, умерла, смешавшись плотью с асфальтом. Природа оставила меня наедине с собой. Наедине со своей лучшей частью.

«Бульк!»

Задорный отзвук падения в воду. Это он! Наверняка сидит где-то у озера, вспоминает, как глупо пылали мои щеки, как самоуверенно я твердила, что выиграю у него. Дура!

Отпихнув ветки клена вбок, я чуть не упала со спуска. Впереди простиралась кромка воды, холмы у горизонта со звездным шлейфом вокруг вершин. Все это обретало особую красоту на дрожащей глади. Так художник изображает правду, умело подчеркивая деталями суть души, отводя в тень скуку и блеклость.

– Шумахер, эй!

Не стала я красться сзади. Ностальгия – конечно, одно, но детство давно позади, так что мне не до игр.

Ривер плавно обернулся на меня. Так, словно за тем и сел на берегу, чтобы я нашла его. Во мраке виднелся лишь его силуэт, лишь мягкие линии сильных плеч, чуть наклоненный туда, к звездным вершинам, корпус.

– Думал, так легко уйдешь от меня?

Наверняка он усмехнулся про себя. Но вслух ничего не сказал. Может, это вообще не он? Да плевать, значит, познакомлюсь с другим чудаком. Отступать, в любом случае, поздно.

Пока я шла к нему, процедила страшные проклятия сквозь зубы. Подошва соскальзывала с мокрой поверхности каменных глыб, и пару раз чуть не скинула меня в воду.

Я ощущала: Ривер смотрит на меня. Так вдоль натруженных мышц стекают струи горячей воды, когда стоишь после работы в душе. А еще так ласкает кожу ветерок где-нибудь в Египте или на Канарах, когда нежишься на солнце с пустой головой и наполненным сердцем. Странно. Он ведь тоже не видит меня. Может, я просто привыкла давать волю фантазии ночью?

Дошла, наконец. Села рядом с ним. Обняла свои ноги, нет, тут же отбросила. Сколько лишних движений за пару секунд, пока его дыхание размеренно сливается с воздухом.

– Как ты, Оди? – произнес Ривер так, будто мы старые добрые приятели.

– Под впечатлением. Но ты бесишь.

Он рассмеялся. Как-то нежно, от чего вызвал у меня улыбку.

– Внешность обманчива, правда?

– Но как? Как ты мог обогнать меня на своем корыте? – попыталась я вскрыть покров с тайн Ривера еще раз.

– Я – потомок древних шаманов, – вновь обломал меня Ривер.

– Да серьезно, – толкнула я его в бок.

Он мечтательно вглядывался в небо. Я – в него. Скажи мне свои тайны.

– Ничего я тебе не скажу. Ты проиграла. Забыла уговор?

Глубоко вздохнув, я чуть не прорычала себе в руку. Ривера это лишь умилило.

– Лучше расскажи о себе ты. Откуда в тебе столько драйва?

О-о, малыш Ривер, ты зашел не туда. Выходи из этого болота, пока не поздно. Но вслух сказать этого я не смогла. В светлых глазах отражались звезды.

Наружу полезли мои мечты, все, что я любила, гонки, ветер. Я рассказала о своих буднях в тире. Что я попадаю в мишень с первого раза, беру мягкие игрушки или другой приз – то, что напоминает о победе. Потом лежу ночью, смотрю на огромных слонов, медведей и львов, перевожу взгляд на огни у горизонта. Вспоминаю тот миг, как я целилась из пневматического оружия, а потом мысленно вонзалась в холст вместе с пулей. А еще я пишу книги.

– Правда? О чем?

Наконец-то. Удивление на его лице. Никто не ждет от такой оторвы, как я, такого размеренного и вдумчивого занятия.

– Я сейчас пишу лишь вторую книгу. Первая получилась потешной.

Мой первый роман – воспоминания, сводка самых дурацких инцидентов. Соревнования по стрельбе. Мы с командой поехали в штат Вирджиния. В последний день нам захотелось прогуляться ночью по Фэрфаксу. Мы выскочили из окна хостела в одних пижамах и пошли искать супермаркет, чтобы взять по пачке чипсов. Нам по шестнадцать лет, мы, окрыленные победой, идем, как ни в чем ни бывало, в штанах и рубашках с пуговицами. Нас четверо, ловим кайф, но в одно мгновение прирастаем к земле, когда из машины выходит полицейский и спрашивает, кто мы. Все в рассыпную: один коп бежит за мной, второй за моей подругой, а машина едет своим ходом. Мы уже ждем вертолетов как в фильмах. Но хуже этого в сто раз то, что обо всем узнает наша тренерша, и тогда нашей жизни конец. Помню, тогда я кайфанула в первый раз. Страшно почти до слез, но иногда я смеялась! Я же как преступник, как Харли Квин или Круэлла, я – угроза для всех. Мне так нравилось представлять это. Когда коп отстал, началось самое страшное. Ночь, на улицах пустота, я не знаю, где я, где девчонки и наша база. Все. Игры кончились.

– И как вы нашлись? – спросил Ривер.

Я засмеялась. Помню, как вдалеке услышала всхлипы и свое имя. Я оторвалась от других, и девчонки боялись, что потеряли меня. Ну, и, конечно, того, что им влетит от миссис Паркер.

– А потом я из спорта ушла. Там все очень простые, это скучно.

Началась разгульная жизнь. Сумасшествие. С Кэрри мы рванули автостопом в Мексику. Нам по семнадцать лет! Поймали бы копы – нам конец. А ведь Кэрри хотела поступать в Йель, открыть бизнес в Силиконовой долине. Видимо, тогда девчонка расставалась со свободной жизнью, хотела эффектно из нее уйти, рискуя, между прочим, симпатией моей матери. Она мою бэсти просто обожала. Чуть ли не думала сделать ей имя в рекламной индустрии, о чем я слышала каждый день. Ох уж эти едкие наставительные интонации! Но злилась я только на мать. Кэрри-то славная. Вместе мы ночевали у едва знакомых нам людей, болтали с дальнобойщиками и обследовали новые города, шутя с местными тусовщиками. А в карманах-то было всего ничего! В один день мы могли есть креветки в имбирном соусе, запивая их бургундским с позволения какого-нибудь потешного дядечки, а в другой сидеть на заправке с бургером. Это была жизнь, которой позавидовал бы нефтяной магнат с миллиардами долларов.

– И никто не поймал вас? – все улыбался Ривер.

– Нет! Мои родители тогда улетели в Амстердам, а Кэрри наврала своим, что улетает по обмену в Англию. Понятия не имею, как она провернула это.

Из таких историй соткан мой роман. Он ничего не навязывает, не диктует, просто кричит на читателя: «Гори!» И ему тоже хочется прожить со мной эти годы. Первый курс моего бывшего колледжа, например. Помню, как я завалилась с приятелем пьяной из клуба.

Ничего не учила, хотя наш философ знал – его предмет я вынашивала на кончиках пальцев с младенчества. Одна моя фамилия чего стоит! Он много пил, поэтому поставил «С» за флягу с Дайкири. Хороший был мужик, жаль, его уволили.

За разговором я забыла обо всем: что собиралась убить Ривера, написать новую главу и то, что ночами еще не настолько тепло, чтобы сидеть у воды без движения.

– Дашь прочитать твой роман?

Я кокетливо повела плечом в сторону.

– Чтобы ты сплагиатил его и стал известным вместо меня?

Он рассмеялся, зажав травинку меж пальцев. А потом посерьезнел. Голос спустился вниз на пару октав, став бархатным, тягучим и, в то же время, напряженным, как езда по гравию на полной скорости.

– Слава ничего не даст. Поверь мне.

Я с интересом склонила вбок голову. В темноте мало, что видно, но мог ли Ривер быть звездой в прошлом? Смазливый блондинчик со шлейфом мускуса в голосе? Воображение живо нарисовало его подтянутый торс, то, как женские пальцы обводят контуры кубиков.

– Моя мама была известной певицей в 90-ые. Отец собирал ее буквально по частям – бесконечные тусовки, притворство и окружение из лицемерных людей довели ее до депрессии.

– И что с ней теперь? – спросила я как-то беспардонно и тут же наклонила голову. Не сердись, Ривер.

– Все сложно. Она ушла из шоу-бизнеса, а потом из социума в принципе. Мои родители – бывшие хиппи.

– Вау! – прокричала я.

Недовольная сова, глухо ухнув, сорвалась с ветки. Распростерла в ночи свои крылья.

– И ты тоже, да? Ты поэтому сказал, что ты – свободная птица?

Ривер ничего не ответил. Его пальцы мягко коснулись моей щеки. Глаза словно находили во мне все дары этого мира. А я не дышала, смотрела на него, но мысленно прикидывала, смогу ли ранить его ножом. Успею ли достать из внутреннего кармана куртки…

– Мне кажется, тебя что-то гложет, Оди. От чего ты так резво угоняешь на своем мотоцикле?

Мурашки пронеслись по затылку галопом. Что этот хиппарь себе позволяет?

– Это мышление жертвы. Угоняю… Лучше спроси, что я преследую.

Он усмехнулся. Направил взгляд к звездам. Такой, словно где-то там, за миллионы световых лет от земли стояла огромная икона Богоматери. Я ведь могу задать встречный вопрос.

– А что тебя гложет, Ривер?

– Ты проиграла. Ничего не скажу.

– Да перестань этим помыкать! Жду твоих условий, чтобы ты рассказал мне о себе. Правду!

Ривер вновь придвинулся ко мне. Он пахнет как природа, степи Техаса и соль водоемов Невады. Как ветер в таежном лесу, как пыль дорог после дождливой ночи. Само принятие жизни, спокойствие. А в глазах – все горести мира, груз. Что-то ты не договариваешь мне, Ривер. Не верю, что ты свободный как птица.

– Ну что ж, предлагаю тебе новый уговор.

– Слушаю и повинуюсь, мой мальчик-хиппи.

Но Ривер даже не моргнул, все так же гнул свою линию.

– Я расскажу тебе о своей жизни, если ты все отпустишь все отпустишь. Если мы отдадим все моменту и будем просто жить. Хотя бы один день.

Неосознанно морщу лоб. Мама бы сейчас прочитала лекцию о неизбежности ботокса через пять лет.

– Ты что имеешь ввиду? Я так и живу.

– Нет. Ты все бежишь, жаждешь адреналина, надрыва, страсти. А я предлагаю тебе просто «быть». Ничего не искать, доверять жизни и своему наитию.

Многообещающе. Я поддалась. Я поднялась с земли так, словно не сидела на ней уже больше часа. Ривер встал вслед за мной. Мы пожали друг другу руки.

– Ну? И с чего начнем?

Шорох. Он обошел меня сзади. Его руки легли мне на плечи так плавно, что я не смогла уговорить себя скинуть их.

– Закрой глаза, – прошептал Ривер.

Ветер качнул тополя в такт нежному послевкусию от этой фразы.

– Отключи мысли. Ожидания, страхи, тревоги, иллюзию выбора. Ты ничего не выберешь. Все твои действия подчиняются твоей энергии, а энергия дана свыше. Ощути ее. Просто будь с ней всей душой и все станет легко, так понятно.

Я так и сделала. Было страшно. Сворачивать на тот узкий поворот, не тормозя, было, черт возьми, не так страшно. В груди и в правду разрослась искра приятного тепла. Плечи под его ладонями плавно опустились вниз. Меня повело. Я внимала его словам дальше.

– Чего хочешь? Что сделает тебя счастливой прямо сейчас? Не думай об этом, просто скажи…

– Боулинг.

– Супер!

Мы поехали в соседний город. В Бикон. Ближайший круглосуточный боулинг находился в здании ретро-кинотеатра. Неоновые вывески так и впивались в сетчатку призывами кайфануть и быть свободным. Ну что ж. Мы взяли пиво, начос и колу. Ошарашенные кассиры зажгли нам табло. Я назвалась креветкой, а мой сумасшедший приятель – клоуном. А что, ему идет.

Диско, объявление очков и наш смех – вот весь мой мир в эти мгновения. Мы сходили с ума. Прыгали от восторга, хотели друг друга побить, носились вдоль других дорожек, когда получалось выбить страйк. Сотрудники от шока быстро отошли и вскоре стали улыбаться от наших догонялок и танцев.

Когда наше время вышло, мы вновь окрасили ночь огоньками наших мотоциклов, окатили город ревом. Я сказала: «Аквапарк». И через час по горкам прыгали два самых странных посетителя за всю историю «Розового дельфина». Мы подолгу стояли у вершины спуска, толкались, а потом с криками скатывались вниз, не хотели выходить из воды на поверхность.

Это так странно. Позабытые Богом заведения в сомнительных районах работали всю ночь, словно только для нас. Пока мир спал, мы с Ривером охраняли матрицу реальности от забвения.

Я и забыла, что таким красивым может быть рассвет. Писательство обычно только к пяти утра отпускало меня в постель. Я пропускала этот волшебный миг, когда можно дышать воздухом, словно в 5D, собирать на лодыжки росу с травинок. Не хотелось даже курить. Стоя на парковке аквапарка, огромного стеклянного центра на утесе, мы смотрели вдаль – на туманную дымку, что, как фильтр, смягчала блеск розового солнца.

– Куда дальше? – спросил Ривер.

Мы переглянулись. Вопрос остался без ответа. Нам было хорошо здесь. Прямо сейчас, в эту минуту.

– Поехали в Нью-Палтц?

– А что в Нью-Палтц?

– Понятия не имею.

Нью-Палтц был выбран символической конечной между состоянием в пути и новыми странствиями в погоне за эмоциями. Я воспринимала наши приключения так, пока Ривер не вывел наш авантюризм на новый уровень – пробное занятие по йоге, рисованию, экскурсия в музей современного искусства, завтрак в беседке какой-то закусочной над озером. Так спокойно мне не было, наверное, лет десять. Чтобы нескончаемый квест в голове угас, и я впитывала аромат жаренного картофеля, внимала треску костра, замечала каждый забег белок по веткам. В Нью-Палтц я встретилась со старой собой. Такой я была у бабули в Нэшвилле.

Мне оказалось мало одного дня. Мы продолжили странствия по штату. Хадсон, затем Ламбертвилл, за два дня мы объездили все ближайшие городки от Нью-Йорка. Говорили много, часто смеялись, а про уговор я совсем забыла. Вспомнила лишь когда в последний день мы сидели у реки. Тогда же мне написал редактор «Crest House» – самого крупного издательства Нью-Йорка…

Ривер

Я думал, эта Оди – одна из тех людей, которых так старательно избегали мои родители. Что она из мира вечных понтов и отдаст все, лишь бы парни из ее тусовки в очередной раз сказали ей,что она лучшая. Подпитали ненасытное эго, что каждый день, должно быть, требует розжига из восхищения, побед и нескончаемого адреналина, что отделяет ее от всего мира красной чертой, позволяет ощутить себя особенной.

Я думал, Оди поэтому нашла меня. Чтобы залечить уязвленное самолюбие, взять реванш, но вместо одержимой скоростью мотоциклистки я увидел рядом с собой свою боль. Так почувствовал. Только она села рядом со мной, как мне тут же показалось, что мечтаем мы о схожих вещах, и наши души резонируют одной частотой. Мне так хотелось выяснить, правда ли это.

Боже, вот я дурак. Предался каким-то пафосным речам, пообещал научить эту диву жизни. Будто я сам что-то знаю о ней. Будто остановился у озера для медитации, а не потому, что тяжесть ответственности вновь начала давить мне на сердце. Но мой спектакль того стоил. Впервые внешность, заостренные черты лица так убедительно смогли обмануть меня.

Все три дня, что мы провели вместе, я не знал, что ожидать в следующее мгновение от Оди. Что она громко рассмеется в тишине полного зала дорожного кафе? Да. Что она в порыве ударит меня по плечу? Очень может быть. Что она резко замолчит у озера, и я буду гадать об истоках ее таинственной грусти? Вполне возможно. Но я не смог поцеловать ее. Таких красоток нельзя не хотеть, но все желания вытесняли странные искорки в воздухе. Словно две части одной души встретились ровно в предначертанный им судьбоносный миг. Когда вопросов к жизни накопилось уже слишком много.

В чем-то, конечно, мы были похожи, в чем-то противоположности, но когда Оди позвала меня в тир, я напрочь отказался стрелять в мишени.

– Почему? Может, мальчик-хиппи еще и мясо не ест?

Очень смешно. Я наблюдал, как она сносит фигурки, разбивает стекла и оставляет вмятины на металлическим манекенах. От этого зрелища мне становилось не по себе. Я видел, какой недобрый огонек загорался в глазах Оди, стоило ей уничтожить цель. Но почему? Откуда такая агрессия? Мне столько хотелось узнать об этой загадочной девушке, все рассказать ей о себе, но лишь спустя три дня у меня рассеились все сомнения о том, стоит ли нам открываться друг другу.

Мы сели у озера со стакачиками кофе, закутались в плед, что случайно оказался у меня в мотоциклетной сумке. Тишина, утренняя дымка тумана нависает над ровной гладью с отражением неба. На его розоватом фоне иногда пролетают утки. Лишь украшают идиллию вокруг своими внезапными пируэтами над водой. Рассекают поверхность, рисуя взмахами крыльев на ней замысловатые узоры.

Оди с такой детской улыбкой наблюдала за утками, что я невольно улыбался вместе с ней. Все молчал, не хотел прерывать такое трепетное мгновение. Но мне так хотелось ее обнять, именно сейчас, когда темные пряди у лица взмывали на ветру, чуть прикрывая расслабленные, так похожие на распустившийся бутон, губы. Я уже нагнулся к ней, стал искать ее взгляд, забыв обо всем, поддавшись остановке времени, искажению пространства, все ждал, когда Оди посмотрит на меня.

Звук уведомления прорвался сквозь тишину резкой вибрацией. Вернул нас обоих в реальность. Взяв в руки телефон, Оди на секунду замерла, а потом резко вскочила с земли. Ни слова не говоря, подбежала к мотоциклу. Стала перебирать вещи в бардачке, сверять время на телефоне, записи в блокноте, карту, что мы купили на заправке еще при въезде в Нью-Палтц. Тут плохо ловила связь, и она пыталась забраться повыше, цеплялась за ветки сосны, словно одержимая. Такой я еще не видел ее.

– Оди?

Почему в ее глазах чувство вины? Куда ушел весь напор? Кто этот потерянный зверек?

– Мне нужно в Нью-Йорк, Ривер.

– Окей, а к чему такая спешка?

Ничего не говоря, Оди показала экран телефона с письмом от редактора. Поздравив ее, я сказал, что направляюсь в Финикс. Ждал, что она спросит, как именно я собираюсь доехать до Аризоны на мотоцикле, уже приготовился рассказать ей, что с таким же названием есть крохотное селение под Сиракьюсом, что я там живу. Но нет, она лишь кивнула, тут же оседлав свой мотоцикл. Так, словно не говорила час назад о том, как все же бессмысленны все пути, все дороги, что счастье – это просто уметь внимать происходящему, не анализировать его. И я – дурак. Заволновался. Забеспокоился, а увидимся ли мы еще? Попросил ее номер. Идиот.

Эта Оди так небрежно дала мне в руки свой телефон, чтобы я переписал контакт. Сама она, словно забыла обо мне – заправляла двигатель, надевала перчатки, кожаную куртку. Так же небрежно я отдал ей мобильник обратно.

– Удачи, Оди.

– Спасибо за все. Ривер.

Скрылась. Умчала к своей странной затуманенной мечте. Нет, я все не мог представить писательницей эту своенравную буйную девчонку. Модельная фигура, высокий рост, словечки резкие, безжалостные, как она выливает их на бумагу? Впрочем, уже плевать. Не имеет значения.

Только Оди скрылась вдали, как внутри разлилась паника. Пустота. Предчувствие болезненной угрозы. Хорошо, что я не успел исполнить свою часть уговора перед ней. Иначе у меня не осталось бы никакой свободы.

Заправив мотоцикл, я поехал в Финикс к семье. Но уже через пару километров не удержался. Понял, что весь путь домой буду смотреть на дорогу, на затуманенный горизонт, а видеть потекшую тушь, кошачьи изгибы бедер, локоны темных волос, что пропитались дымом дорог, травами и едва уловимым ароматом с нотками ветивера и пачулей.

Нет, так не пойдет. Я остановился на заправке и стал звонить всем девчонкам, с которыми познакомился в барах вблизи Нью-Йорка. Первая же из них позвала меня к себе завтра ночью. Что ж, шанс напрочь забыть об Оди у меня есть. Впрочем, как только я вернусь домой, забуду даже о себе и вновь погружусь в свой мирок. В его уютные трясины.

Впервые удалось добраться до Финикса лишь с парой остановок. Этот город я любил, как любят старую игрушку. Как талисман, источник силы, то, что нужно хоть изредка прикладывать к израненному сердцу. Каждый раз, проезжая родные прерии, я шептал себе: Ривер, твое имя переводится как река. Ты спокоен, ты течешь своим путем вне зависимости ни от кого.

Но, боже мой, это ведь не правда.

В доме, на нашем ранчо, я не обнаружил семьи. Они пили чай на веранде, смеялись, укрываясь индейскими шалями с бахромой. Мама, папа, Рей одновременно обернулись на мои шаги. Они улыбались так, словно мы не виделись больше месяца. Солнечные лучи приглушенным отсветом пробивались сквозь их силуэты. Я словно во сне. Я дома. Я свободен.

## Глава 2. Помолись на меня

Who Is She? – I Monster


«О, кто она?

Смутное воспоминание,

Запоминающийся образ,

А, может, упущенное объятие?»


Тео

Нет, тут невозможно сидеть. Вроде сейчас лишь апрель, а солнце палит в окна, как в летний период. Но приходилось терпеть. Без кофе я не смогу разлепить глаз до самого вечера, а дел сегодня невпроворот. Нужно защитить два проекта, подписать контракт с любимчиками нашего руководства. Лэнс, Аманда Хоуп и еще парочка наших авторов стабильно выпускают бестселлеры. Для них в нашем издательстве созданы все условия: личные менеджеры, адвокаты, верстальщики, иллюстраторы. Они приходили окрыленными, приятными ребятами в «Crest House», но первый же успех окатил их звездной болезнью. Углубил извечный конфликт редакторов и руководства. Нам нравится то, что написано хорошо, им – то, что хорошо продается. Но я устал. Смертельно устал. На дворе 2017 год, и молодые люди давно готовы к перцу в историях.

Оди О’Шиллер. Девушке двадцать один год. С ее сопроводительного письма я смеялся минут пять, не в силах открыть синопсис и прочитать хоть что-то, что она прислала. Так самоуверенно.

Тема: Крутая рукопись.

«Это мой первый роман, до него я писала рассказы и стихи. Это не должно вас смутить. Потому что он классный. Маргарет Митчелл тоже написала один роман, но кто-то разглядел в нем потенциал, дал шанс и не прогадал. И вы не прогадаете. Я верю в вас».

«Что за самоуверенная выскочка», – подумал я. Но синопсис открыл. Засмеялся еще сильнее. А потом задумался, разве это не то, что я и искал, о чем каждый день втолковывал Джону за ланчем?

Я написал этой Оди, что заинтересован и хочу увидеть ее. С моей стороны, это, конечно, нагло. Вызывать на подобные переговоры новичка бе совещания с командой, оценки рецензентов. Но девчушка из Нью-Йорка, не запыхается – решил я. И теперь ждал ее в офисе уже полчаса, умирая от лучей полуденного солнца.

«Интересно, какая она?» – думал я. Может, защитница каких-нибудь прав, невысокая феминистка с розовой стрижкой пикси и кольцом в носу. Наверняка с лишним весом, чокером, наденет футболку с ярким принтом. Я уже слишком стар для подобных перфомансов, но до сих пор уважаю смелость в любой форме.

Все эти сорок минут я пил американо, крутил очки в пальцах и смотрел на Пятое авеню. Думал, как буду представлять новую писательницу совету и подбирал слова для весьма спорного предложения ей. Почему-то боялся ее гнева.

Оди О’Шиллер все не приходила. «Наверное, уже и не придет», – поспешно предположил я. В эту же секунду дверь моего офиса отлетела к стене. Наша секретарь с ужасом в глазах вошла вслед за высокой брюнеткой в мотоциклетной куртке.

– Мистер Ферретти, это Оди О’Шиллер.

Серо-зеленые глаза обдали ядовитой гаммой эмоций. Девушка протянула руку. Как-то уж слишком смело и раскованно. Как-то по-мужски. Словно это я шел на поклон к человеку, который может решить мою судьбу. Я враз ощутил себя мальчишкой.

Дверь захлопнулась, Лори ушла. Я остался один на один с моделью Louis Vuitton, Hermes. Мне сразу хотелось спросить: мисс, что вы вообще делаете здесь? Но это было бы не толерантно, не вежливо. Однако, казалось, девушка сама ожидала этот вопрос.

Развалившись в кресле, Оди О’Шиллер закусила губу и с дерзким прищуром крутилась из стороны в сторону, все не отводя взгляд от панорамных окон высотки. А мне не хотелось прерывать этот миг. Казалось, как только я начну разговор, она враз станет другой.

Возможно, еще ярче, загадочнее, а к этому я был не готов. Я молча смотрел на нее, плавно водя онемевшим пальцем по ручке.

– У вас необычная энергетика, мистер Ферретти. Мощная, сексуальная. Еще этот итальянский акцент. – Она закусила губу, в попытках скрыть усмешку, – Но вы словно меня боитесь.

Легкие сжались, больше не могли вместить даже вдоха. Пришлось напомнить самому себе, кто передо мной – ноунейм, начинающая писательница, за которую не возьмется никто. Что бы она не мнила о себе – книжный рынок по ее правилам играть не будет.

– Спасибо, Оди. Что ж, я правда взволнован, потому что то, что ты прислала мне – свежо и необычно…

– Я вдохновлялась битниками.

– Да, я заметил.

– Читали «Тропик Рака»? «Завтрак на дороге»?

Я рассмеялся. Милая девочка, что же случилось на твоей дороге, что ты полезла в такую муть?

– Само собой.

– Знаете, чего не хватает современной литературе? Правды.

Глубоко вздохнув, я положил перед собой руки. Ни колеблясь ни секунды, Оди О’Шиллер возложила рядом свои татуированные запястья. Небрежно подведенные глаза сканировали мои, норовя отыскать в них подтверждение своим словам. Своей правде.

– Ты имеешь ввиду грязных откровений и признаний о том, как уродлив человек по своей природе?

Показалось ли мне, что я смутил ее? Оди опустила глаза, часто заморгала. Но нет. Нежная усмешка все же вновь взошла на ее личике.

– Нет. Прежде всего миру не хватает честности человека перед самим собой. Правда, сквозящая между людьми, ничего не стоит, если каждый врет сам себе в своих мыслях. Это ведь даже опасно. Вспомните Юнга. Революции, войны рождает темная сила бессознательного каждой отдельной личности. Пока мы ищем правду внутри нас, боремся со слоями собственного «я», мы удерживаем мир от разрухи. Цель жизни – достучаться до собственной самости, минуя родительские паттерны, животные инстинкты и навязанное коллективное бессознательное, вы согласны?

Сначала я лишь оторопело кивнул. Потом с восторгом кинулся в воспоминания собственной юности, которая оставила след в моей памяти в виде цитат из «Красной книги», «Борьбы с тенью» Юнга, а потом «Постороннего» Камю. Я вспомнил все то, что за неимением спроса давно пылилось в залежах моих интересов, еще начиная с выпуска из Колумбийского университета. Вот и забыл о назначенной встрече с Амандой Хоуп, своими коллегами из отдела маркетинга, о времени в принципе. О том, зачем вообще позвал эту девушку в кабинет. Весь этот час прошел в отрыве от земли, в жарких, не свойственных мне, раздорах и двусмысленных ухмылках. Лишь когда постучали в дверь, я вновь стал главным редактором «Crest House».

– Мистер Ферретти, вас уже ожидают.

– Одну минуту, Лори.

От Оди не ускользнула притворно-деловая интонация в голосе. Я знал – то, что она достала из меня, спрятать обратно уже не получится.

– Послушай, Оди…

– Одиллия, Тео, – не мигая, произнесла она. – Для тебя я Одиллия.

Губы пару раз разомкнулись в попытках что-то сказать, но в итоге я проводил ее лишь сдавленным вздохом.

«Каждый врет сам себе в своих мыслях».

Оди, Одиллия поднялась так, как надлежит встать королеве с трона. Плавно, по-кошачьи грациозно, не сводя неподвижных огоньков глаз, уходящих куда-то вглубь меня, взывая к мальчишке Тео из Римини. Он был готов упасть на колени перед ней, спрятать глаза, но, к счастью, мистер Ферретти – глава издательства «Crest House», перед ее чарами остался непреклонен.

– Аривидерчи, Тео, – махнула кончиками пальцев Одиллия.

Кивнув, я изо всех сил старался не смотреть ей вслед. Но все равно чувствовал – воздух меняет ионный состав в том месте, где она ступает.

«Черт», – это слово так и пульсировало в мыслях.

– Лори, скажи Аманде, что я задержусь на пять минут.

– Но…

– Подождет, не сломается.

Кивнув, Лори закрыла за собой дверь. Еще пять минут я все протирал стекла очков, будто пребывая в трансе. Все ждал, что наваждение пройдет, и я вновь вернусь в свое обычное состояние. А потом резко встал, осознав, что до деловых вопросов беседа так и не дошла. Твою мать.

Стремительным шагом я пересек коридор. Никого. Едва успел зайти в лифт, в котором, как на зло, столпились мои наиболее приближенные коллеги. Главное, дышать размеренно, ничем не выдавать суеты, взять себя в руки и стараться не замечать того, что лифт останавливается на каждом этаже, а лоб покрывается испариной. Я терял лицо сам перед собой, понимая, что тело живет от меня отдельной жизнью. Сердце стучало так, словно меня вот-вот убьют, а руки не становились теплее даже от растирания пальцев.

Наконец, я вышел на первом этаже. Тут же бросился к нашему ресепшну.

– Высокая брюнетка не появлялась тут? В кожан…

– Только что вышла, мистер Ферретти.

Ну да, описания для этой девушки излишни.

Воздух ударил мне в лицо. Ее не было здесь. Естественно, ее не было здесь! Идиот, почему ты вообще думал, что она будет ждать тебя? Это ведь ты должен следить за таймингом, расписанием встреч, а не вести задушевные беседы со вчерашней школьницей!

– Не меня ли ищите, мистер Ферретти?

Я вздрогнул. За углом парковки стоял мотоцикл с черным глянцевым корпусом. Зеркала, крепления неистово светились на солнце серебром, но даже им не скрыть силуэта Одиллии. И какого черта я стал даже мысленно звать так ее?

– Мы заболтались, – подошел я к ней, напустив небрежный флер легкости на свои слова и проявления.

– Так и не обсудили дела. Я ведь за этим звал тебя… Одиллия.

Она стояла, расслабленно отклонившись на байк, пока ветер вздымал ее волосы. Кинозвезды в вестернах так же смотрят перед собой. Пока сигарета тлеет меж губ, провоцирует желание, не отрываясь, смотреть на них. Хотя бы лишь это.

– Похоже, тебе не хватает друга, да? С мистером Ферретти хотя говорить только о своих проблемах?

– Что ты себе позволяешь? – вмиг вспыхнул я. – Я хочу дать тебе шанс, но ты делаешь все, чтобы твоя карьера завершилась, не начавшись!

Одиллия мелко закивала головой, отвела взгляд в сторону. Она словно говорила сама себе, что, мол, вот, хотеть правды – одно, а позволить ее себе могут лишь избранные.

– Я понимаю твои намеки, Тео. Ты, вероятно, хочешь встретиться еще раз? Я могу завтра в семь.

– Ресторан «Гранд Палаццо». Не опаздывай.

Инстинкты сами развернули меня к двери. Я шел, не оглядываясь. В мыслях тут же переключился на предстоящую встречу с автором. Я вновь обретал стержень, себя самого, но все равно ощущал за спиной ее взгляд. Колкий, пронзительный. Зеленоватые глаза Оди О’Шиллер забылись в суете рабочих встреч, но вновь настигли меня под покровом ночи.

Оди

Глубокий вдох, Оди. Глубокий вдох. Воздух рвал мне легкие. Я клянусь! Один неосторожный вдох, и я повалилась бы на Ямахочку, а она – на меня. Наше соитие было бы настолько жарким, что сломало мне пару костей, а я бы и дальше тряслась от восторга.

Что это было, черт возьми? Я не собиралась с ним флиртовать, что за детские шалости? Только редактор дошел до двери, только скрылся из виду, как я отвернулась, припала к стене и затряслась от дикого, беззвучного хохота. Вот стерва! Напугала этого очкастого старпера до усрачки, да и сама разрываюсь от куража. Я этого не планировала, не планировала!

Папа у меня чародей – всегда звонит, когда я на грани безумия. Добрый, как слон. Его голос – как шаг назад, от пропасти в реальность.

– Ну как ты, Адель? Моей малышке уже предложили миллионы?

– Папа, – рассмеялась я. Аж тембр голоса стал выше. Словно я и вправду стала милой девочкой, как когда-то давно. С папой я забывала о том пути, что привел меня к «Оди».

– Вышла забавная история, в двух словах не сказать. Так что приглашаю тебя бросить мою мать, все ее капризы и исполнять капризы только своей малышки Адель.

– Ах ты, лиса!

– Да-а-а, – запрыгала я от счастья .

Папа любил, когда я называла себя своим настоящим именем. Кажется, именно тогда он забывал все семейные распри.

– Ладно, развеюсь, так и быть. Подъехать к твоей пивнушке?

– Не-е-ет, я уже устала от езды. Подъезжай ко мне, я на Пятой авеню.

Мы часто обедали вдвоем. До того, как я поссорилась с матерью, еще чаще. Она и отца хочет держать на поводке, но куда уж там. Он по знаку зодиака Весы – не знает, куда податься. Хочет общаться и с Беатрис, и со мной – попал в капкан между двумя пламенными женщинами. Папа слишком хороший. Слишком! Ни я, ни мать его просто не достойны.

А я шла по залитому солнцем Нью-Йорка и ощущала – грядет новая глава в моей жизни. Сумасшедшая, безумно яркая. Хотя куда уж ярче? Всегда есть куда! Я подставляла едва накрашенное лицо под теплый ветерок и не могла сдержать улыбки. Мой город – самый лучший на Земле. На его улицах держатся на равных банкиры и директора, бизнесмены и госслужащие, порядочные мамочки и такие чокнутые бестии, как я. В Нью-Йорке нельзя стать своим – здесь все чужие. Именно поэтому, как мне казалось, здесь удобнее всего срывать покровы социальный масок и общаться с душами людей. Интересно, какая душа у Тео Ферретти?

У китайского ресторана стоял папин BMW. Черный, сверкающий, совсем ему не подходящий. Моему вечно улыбчивому старику куда по душе был бы фургон! Вот правда, полуржавый обклеенный стикерами фургон или пикап, как у Беллы из «Сумерек».

Подвеска с иероглифами ударилась об колокольчик, когда я вошла. Все присутствующие уставились на меня, пока я искала меж красных стен своего медведя.

– Адель! – махнул рукой папа.

Распростерев объятия, я бросилась к самому дальнему столику у окна. Он встал. Чуть пошатнулся, когда я навалилась на его крепкую грудь. Папа рассмеялся бархатным басом.

– Я уменьшаюсь или ты все растешь? – оглядел он меня, словно мы не виделись пару лет.

Я не стала говорить, что все дело в нем. Папа так старался поддерживать в зале форму. Пил морковный фреш за обедом, ложился спать до десяти, даже ходил на массаж лица, но без большой пользы. Возраст давал о себе знать. Лоб папы укрывало все больше морщин, щетина давно превратилась из смоляной в «соль с перцем».

Я знала, в чем дело. И мне было жаль. Это моя мать изводила его своими идиотскими просьбами. Манипуляциями, требованиями вести вместе с ней ее чертов бизнес. Ну, посмотрите на него! Какая реклама? Договоры с клиентами, партнерами? Моему папе сидеть бы где-то в Аризоне, любоваться звездами ночью, а днем писать картины. Забыла вам сказать. Он был потрясающим художником в молодости. Самоучка, рисовал лучше многих выпускников Академии Искусств. Но мать выкинула на помойку его талант. Не позволила даже стать дизайнером в ее компании. Холодная, лживая сука. Ее муж увядает на глазах, лишь бы ей было хорошо, а она всегда все принимает за должное.

Однако говорить это папе бесполезно. У него вообще был свой интересный взгляд на мир, который отчасти впитался и в меня с его колыбельными в детстве. Мы и сейчас заговорили об этом гребаном балансе. Случайно. А началось все с насущных дел, с моего пересказа встречи с Тео. Тайн от папы у меня нет. Я рассказала о своем письме редактору, о том, что я так и не обратилась к нашему знакомому агенту. Лишь попросила почту самого мистера Ферретти.

– Но почему? – отклонился папа на диван.

Сложно сказать. Я ощутила странное наитие. Что нужно быть не как все, что, если я пойду туда, откуда никто не привык ждать ответа, то выиграю куш. И оказалась права.

– Ты сильно рисковала, – покачал головой папа, разливая молочный улун по чашкам. – Так не поступают, Адель. Без агента в издательском мире делать нечего.

– Да брось, пап. Границы только у нас в голове. Хорошие девочки попадают в рай, а плохие, куда захотят, слышал такое?

– Куда захотят, но не в рай, да? Покоя в твоей душе никогда не будет.

Первый же импульс – все рассказать. О прошлых трех днях, завтраках у реки, о Ривере… В сердце что-то неприятно зажгло. Сожаление?

– Не в рай. И не в родной дом. Да, папа?

Вот не хотела же на это выводить. Вопрос закрыт, и нечего вновь ставить многоточие.

Какое-то время папа лишь смотрел себе в тарелку, все не мог подцепить утку в соусе терияки. Куски то и дело падали обратно, а когда официант принес мне манты, то он от неожиданности уронил в блюдо палочки.

– Спасибо, – как ни в чем ни бывало ответила я азиату. Тот улыбнулся мне в ответ, так же проигнорировав звон посуды об бамбуковый столик.

– Твою маму можно понять, Адель. Она вложила огромные деньги в твою учебу. Думала, ты пойдешь по ее стопам, поможешь нам занять лидирующее место на рынке. Поступать в колледж было твоим желанием, и почему ты решила все бросить на последнем курсе –для нас до сих пор загадка, пойми.

– Звучит как повод не впускать в дом родную дочь и запрещать отцу видится с ней.

– Этого она мне запретить никогда не сможет.

Я лишь слабо улыбнулась на это. Мне хотелось, чтобы эти слова он сказал в лицо ей, а не тут, за много километров от дома. Мне хотелось, чтобы папа выбрал меня, чтобы меня защищали, обо мне заботились…

Но вслух я не сказала ничего. Этого и не требовалось. Для отца на моем лице всегда пробегали субтитры.

– Адель, ты же понимаешь, вы обе составляете мою семью. В жизни важно находить баланс, чтобы не потерять то, что тебе дорого. Только так можно прожить счастливую жизнь без потерь и разочарований. А ты всегда хочешь сжигать мосты. Устремляешься к своим мечтам, думая, что они смогут дать тебе все. Тебе бы ничего не стоило совмещать помощь маме и написание книг. Она наверняка предложила бы тебе варианты для продвижения.

Нет. Меня распирало от желания сказать все, как есть. Что ты, папа, сгубил свой талант, потерял себя, что ты – марионетка в хищных пальцах. Что, выбрав обе стороны, ты растерял весь свой огонь, избавил душу от раздоров, вложив ее в руки дьяволу. Что помощь матери – это значит выказать слабость, а не любовь. Стать ее рабом, потерять искру в творчестве.

Мать выгнала меня из дома не только из-за учебы. Она не смогла принять, что в стенах ее особняка кто-то имеет право на свое мнение. Все в авторском безликом интерьере так и кричало: «Сдайся! Я дам тебе все, только сдайся. И славу, и меценатов, и баннеры с твоим лицом и этой несчастной книжкой, что ты пишешь по ночам, как одержимая. Сдайся, склонись. А то потеряешься в серой массе таких же самонадеянных неудачников».

Потонув в воспоминаниях, я и не сразу заметила, как папа выжидающе смотрел на меня. Как наш диалог прервался, вышел на новую волну. Мы оба знали, что ничего не решим. У всех нас троих в семье были слишком разные характеры.

– Послушай, – все же наклонился папа.

– Может, я и вправду многое от тебя прошу. В конце концов, твоя мама далеко не ангел, и есть вещи, которые ты, должно быть, никогда не простишь.

Он замолчал, застучал указательным пальцем по столу. Мы оба знали – тот день просто нереально простить. Тут на мою сторону встали бы даже священники Сент-Патрика.

– Но пойми, не бывает полностью свободных людей. Над всеми стоит или начальник, или же их страхи, обстоятельства. И без умения договариваться, находить компромисс, достигнуть успеха невозможно. А ты ведь этого хочешь. Какие бы татуировки о свободе ни украшали твое тело. Как бы ты быстро ни мчалась в ночи. Ты ведь всегда будешь задавать себе одни и те же вопросы. Но может, лучше все сразу выяснить? Нужен ли тебе успех, сможешь ли ты пожертвовать чем-то ради него.

Я смотрела на отца так, словно впервые вижу его. С тем же шоком, как герои в "Скуби-Ду", когда под маской монстра оказывается милый конферансье или владелец отеля. Тот, на кого никогда не подумаешь.

Если бы такие слова прозвучали от моих пацанов, подруг или даже этого Ривера, я бы разозлилась. Да. Я бы огрела их таким взглядом, что потом будет видеться им во снах, я бы ударила прямо в живот и не общалась бы ни с кем из них. Никогда. Драматизирую. Да. Снова. Да, точно, я и сейчас зла. Но папе, черт бы его побрал, я от чего-то прощала все.

Словно это он был моим сыном. Да и вообще. Он говорил правду.

– Что за день откровений, – улыбнулась я сама себе, так и не подняв взгляда.

Шершавые пальцы коснулись моей руки. Крепко сжали запястье, до приятной боли, и только тогда я посмотрела в голубые глаза папы. Пронзительно яркие. Не как мои, утопленные в собственном омуте.

– Милая, я просто желаю тебе добра. Твои самокопания можно легко решить. Просто перестать перебирать вариаты в голове и попытаться сохранить все, что тебе дорого. И мечты, и свободу.

Глубоко вздохнув, я кивнула. Ничего другого мне и впрямь не оставалось.

Мы проболтали с папой почти три часа, вместо возможных двух. Я знала – он не забыл о времени. О том, что мать ждет его в своем офисе, чтобы посовещаться на счет каких-нибудь клиентов, стратегий и прочей, нужной лишь ей, фигне. Он помнил о своих обещаниях, но заставил ее ждать. Ради меня. В тот вечер я считала это своей маленькой победой. Ведь игра в баланс, хождение по тонкому бордюру не может длиться всю жизнь. Рано или поздно тебя заставят выбирать, и тогда кому-то будет очень больно. Тому, кто не смог удержать свою значимость в чужих глазах. Тому, чьих обещаний оказалось слишком мало.

Ривер

Тень от ее изгибов, этот переход от ягодиц к шее, напоминает трап. По нему можно скатиться и взлететь, зависнуть на мгновение в воздухе. Именно это я представлял, пока Салли или Сэнди, да, я вновь забыл ее имя, скачет на мне все неистовее, касается моих губ, а я лишь утопаю взглядом в переливах ее влажной кожи.

Алый отсвет китайского светильника заполонил всю спальню, и лицо девчонки кажется в полумраке маской. Я словно не здесь, не в квартире на краю Освего, где-то далеко.

Хочется лишь закрыть глаза, вернуть себе связь с телом, насладиться движениями, тем как Салли или Сэнди плотно обхватывает меня своими фигуристыми бедрами, пока я неподвижно лежу, отслеживая игру красных бликов на ее груди, ее влажной плоти.

Происходящее словно транс. Горячий секс от чего-то превратился в медитативное шествие

вглубь разума. Господня милость окатывает меня всего на миг, но этого хватает, чтобы улыбнуться от стонов Салли или Сэнди, дать ей с себя встать и теперь уже расслабленно впиваться взглядом в занавеску из бус у двери.

– Ты какой-то странный, Ривер. – Оперлась о стенку Салли или Сэнди

так, что тени тут же нарисовали на ее тонкой талии рельефы.

– Помню, месяц назад ты не мог оторваться от меня, а сейчас такой отстраненный, будто у тебя обрушился целый мир.

Я через силу улыбнулся. Мое лицо, к сожалению, врать не умело.

– Сэнди, иди в душ.

– Я Салли!

Все-таки Салли… Зачем-то она доставала из меня слова, воспоминания, заставила окунуться в самоощущение прошлого себя, когда я приехал в Освего свободным ветерком, зашел в бар, и эта красотка раскрасила приятный вечерок самыми яркими красками. Но сейчас мне было все равно. Когда Салли-Сэнди скользнула в ванную, я все не мог встать с кровати, вслушивался в плеск воды, ее мирное журчание, думал, почему после секса ничего не изменилось. Почему я по-прежнему гуляю где-то в лесах Хадсона, слушаю резкий голосок, что разрывает тишину, и все не могу себе объяснить, от чего мне так тепло на сердце.

– Ривер, можешь идти, – раздался голос Салли-Сэнди.

Я и не заметил, как смолкла в душе вода. Так и не придумал, как побыстрее отсюда уйти. Мысли вязнут в голове, как мазут, разливаются красочными далекими образами. Мне ничего не остается, как зайти в ванную, встать под душ и отдаться им. Пока тело теряло остатки воли под струями теплой воды, сознание заполонялось всем тем, что я так жаждал отбросить в эту ночь. Находиться здесь – значит обманывать себя вновь и вновь. Все удаляться от правды.

Грубо. Но я бегло попрощался с Сэнди, снял с петель свою ковбойскую шляпу и шагнул в ночь. Не сразу вспомнил, что зачем-то приехал сюда на автобусе, оставил мотоцикл в Финиксе. Идиот. Впрочем, почему бы не пройтись вдоль леса. Я двинулся туда – к фонарям вдоль трассы, которые каждый метр дороги обещают, что в их игривом мерцании можно что-то найти. Эти обещания проходят сквозь холодные потоки воздуха сотни километров, маня туда, за горизонт, и я вновь иду, обнаруживая пустоту под каждым фонарным столбом. А еще припыленный гравий и скрюченные ветки черной акации.

Ветер обещает дождь. Обещает потоки небесной воды, что сотрут с потертой куртки вонь баров, пыль дорог, утяжелят на ногах чапсы, и я вернусь домой готовым вновь делать то, что должен.

До остановки еще пару километров, а теплый свет из окон кофейни так манит передохнуть от сырого воздуха, внять чему-то выше меня, истерзанного вопросами сознания. Уже со входа внимаю джазу, этим панно с черно-белыми изображениями счастливых пар, ковбоев и звезд прошлого столетия. Стены с деревянными буазери вмещают десятки круглых столиков с брошюрами под стеклом и их верных спутников – лакированных стульев со спинками без обивки. Взяв латте, какой-то муссовый десерт, что отражал на своей глянцевой поверхности свет абажурных ламп, я сел за крайний столик у окна.

Подальше от парочек, что склонились над картой, вслух размышляя, как будут пересекать штат, от сонливых студентов, что готовились к экзаменам под очередным эспрессо, и дальнобойщиков, чей гогот от чего-то сгущал сквозившие здесь краски меланхолии еще больше.

Билли Холидей растягивает припев, словно лавиной настигает одиночество своим тягучим голосом. Заставляет упереться в холодную кожу куртки лбом и потеряться взглядом в ее неоднородных складках. Остановить мысли – это значит внять разговорам людей.

Историям их жизни.

Я завтра усмехнусь своим мыслям. Своей тоске. Я вновь почувствую, быть пустотой очень просто и весело. Никто не разрушит ожидания, потому что их нет. Никто не разобьет сердце – ты никого не любишь. Никто не погасит твою искру, потому что ни у кого нет ниточек, чтобы управлять тобой. Ты пустой. Ты свободный.

Но это завтра. А сегодня воздух распадался в моей груди на токсины. Они оседали на легких смогом и удушали меня. Они кричали, что я не свободен. Ведь я не следую своим инстинктам – я их боюсь. Я контролирую пустоту внутри себя и не даю ей пропитаться искрами. Они кричали, что все должно быть не так. Что тогда свобода – лишь изощренные оковы.

Глубокий вдох, Ривер. Глубокий вдох. Металл мобильника прожигал холодом и без того замершие пальцы. Но я сжимал его сильнее, и становилось теплее. А ведь под пивом было бы куда проще позвонить ей. Или забыть. Но не мучаться от выбора, который может все разрушить.

Передо мной мелькали кадры – блеск фонарей, что проносился по ее лакированной куртке, ее силуэт, вероятно, сейчас склоненный над тетрадью в свете лампы. Компания ее парней…

Нет. Я отложил телефон. Если уже сейчас к едва знакомой девушке я чувствую это, то что

будет потом? Эти игры не для меня. Это я решил твердо. От сердца отлегло, и на радостях я взял себе большой раф в вытянутом стеклянном бокале. Симпатичная бариста плавно выдавливала сливки на поверхность. Посыпала эту сладкую гору шоколадной крошкой.

Возбуждает, черт возьми. Может, дело было в Салли-Сэнди, и со мной все в порядке? Может, я и пришел сюда, чтобы мне дали знак: «Стой, где стоишь. Кайфуй, мальчик».

Подмигнув щекастенькой шатенке, я с улыбкой вернулся за стол. Тогда же сердце стало напоминать сирену скорой помощи. Холодные руки резко вспотели, и я чуть не выронил бокал. Мне звонила Оди О'Шиллер.

Первая реакция – скинуть вызов. Заблокировать контакт. Это инстинкты самосохранения, самые сильные в голове. Но их оказалось недостаточно, когда теплая волна прошла по телу от мысли о ее голосе, предстоящей интриге, о возможных эмоциях.

– Привет, Оди.

Голос не подвел. Я словно ответил на звонок приятеля, с которым всегда был рад поболтать, но особой тоски от его отсутствия не чувствую.

А Оди было плевать на все притворства. Она, как всегда, разрезала ножом воздух.

– Ривер, я скучала по тебе. Мне не дают покоя те наши три дня, когда мы вытворяли всякую дичь и были свободны, как дети. Приглашаю тебя в Нью-Йорк. Ты сейчас в Финиксе?

Я улыбнулся, как влюбленная малолетка. Склонив вниз глаза, крепко сжав телефон и чуть не заговорив с бархатистыми нотками в голосе.

– Нет, в Освего.

Она улыбается сейчас. Я всем нутром знал это.

– Ты должен приехать ради меня. Спасти от этого дьявольского мира, социума со своими правилами игры. Им есть за что меня дергать, Ривер. Ниточки вьются из моего сердца, как паутина.

Я замер, перестал дышать. Оди озвучила мои же мысли, что захватили меня, пока я шел сюда.

– Как рыцарь принцессу из башни?

Она хихикнула. Очень мило. Представить принцессой Оди было сложно, но я попытался. Мне понравилось.

– Может, и принцесса рыцаря от чего-то спасет? Я усмехнулся.

–Возможно.

– Приезжай, Ривер.

Я ничего не обещал ей. Мы проболтали еще полтора часа, до самого закрытия кофейни. Краем глаза я видел, как на меня с грустью смотрит та симпатичная бариста. Видимо, я правда походил на влюбленного идиота. И, видимо, так и было. Потому что, переночевав в мотеле неподалеку, утром я сел на автобус и поехал в Нью-Йорк. Мне все виделись в запотевшем стекле ее губы. Я ведь так и не поцеловал ее. Потому что надеялся, что еще смогу избежать падения своих правил в жизни.

## Глава 3. Решение Бога

Tolede – Old Caltrone


«Может быть, ты и я

Танцуем с дьяволом,

Стоя на пропасти миров,

И несемся прямо в ад»

Тео

Скрыть ничего не вышло. Я был слишком взволнован, пока бежал за Одиллией. На следующий день мои коллеги гадали, что за девчонка сидела в моем кабинете и как вообще могло произойти, чтобы такая девушка забрела в наше снобское королевство.

Сплетни смешили и пугали одновременно. Джону сказал, все редакторки убеждены, что у меня появилась пассия. Но пиарщики сомневаются – говорят, это, скорее, какая-нибудь актриска для экранизации романа Аманды Хоуп. Там главная героиня тоже бунтарка со смазливым личиком и мотоциклом. Забавно. Самый очевидный вариант никому в голову не пришел.

Но даже Джону я ничего не сказал. Лишь усмехнулся на его догадки и промолчал. Отсчитывал каждую секунду до конца ланча, чтобы вернуться к работе и до вечера больше не видеть никого. В первозданном виде сохранить свою нервную систему до уже родного

«Гранд Палаццо». До встречи с этой чертовкой.

Но получалось скверно. Стоило на минуту отвлечься от договоров, планов, отвернуться к окну, как в голове неизменно проскакивали неуместные мысли. Меня не покидало ощущение, что деловая встреча пройдет не по плану сразу, как девчонка откроет рот. Как бы я ни старался убедить себя, что все в моих руках, ладонь то и дело сама била по столу. Пульс в висках безнадежно утапливал меня в бесконечных вариантов поведения Одиллии. Оди… Черт.


Каким-то чудом я завершил все поставленные задачи на день. И лишь выходя из здания

«Crest House», разрешил себе погрузиться в прошлое, вспомнить подружек юности, жену. Хоть мы и разошлись с Лили, это произошло из-за моей загруженности, а не из-за нее. Из- за моей глупости. Нам было вместе хорошо, она встречала меня после работы с ужином, всегда поддерживала, неизменно организовывала нам в Тоскане отпуск. Она была ангелом, но удержать ее я не смог. Я променял семейную идиллию на работу, вместо того чтобы разобраться с собой, своим прошлым. И вновь я бегу от него. Меняю редкие часы отдыха на авантюру. Безумие.

Еще и идиотский дождь, а я оставил зонт в офисе. Черт. И ни одного такси. Просто ни одного. А если отойти подальше, к Мэдисон-авеню? Ценник, должно быть, выставят бешенный. Ну, что ж. Пришлось бежать до соседнего квартала, высматривать город сквозь мокрые стекла очков, обегать людей в толпе, нормальных людей, которые после рабочего дня спешат забраться в постель и читать, что душе угодно. Но нет, Тео Фарретти внезапно вздумалось изменить литературный мир, при чем, с самым неподходящим для этого кандидатом.

– 472 Атлантик Авеню, Бруклин.

Мексиканец улыбнулся, даже подмигнул, мол, не беспокойся, доедем быстро. «А я, твою мать, и не беспокоюсь», – хотелось сказать ему, но я лишь принялся протирать тяжелую оправу очков, после чего степенно повернул к окну голову. Серое небо в мутноватых трещинах облаков скрывало вершины небоскребов, отражаясь в их окнах наваждением. Резкость, суета дорог и тягучий смрад нависающих над Нью-Йорком туч – комбинация убийственная. Во всяких антиутопиях авторы намекают такими декорациями на Конец Света.

– Твою мать, – процедил я сквозь зубы, завидев впереди три плотно занятые машинами полосы.

– Сколько нам ехать показывает? – перегнулся я через сидения к навигатору водителя. Мексиканец пожал плечами. В солнечном сплетении сам собой связался тугой узел. Опоздать еще не хватало. А с другой стороны, я могу. В конце концов, я и так предлагаю девчонке весомую помощь.

Знакомая разметка домов, мы проехали все три перекрестка. Лишь подъезжая к «Гранд Палаццо», я решил освежить план хода разговора: что я собираюсь предложить, на каких условиях и в какие сроки. Я перебирал в голове возможные отступления в диалоге, хотя и так понимал, что при встрече с ней с вероятностью 99,9% на воздух взлетят все ожидания.

Выйдя из такси, я чудом не наступил в лужу. От чего-то на мгновение остановился, взойдя на бордюр. Взгляд притянули блики фонарей на водной глади, и впервые за день в голове разрослась тишина – впервые за день. Словно я на долю секунды попал в поле абсолютной истины и покоя. Я смотрел на мутноватый гравий в воде, и плечи расслаблялись. Пару секунд протянулись на колеснице вечности. А потом я направился к дверям. Внезапно для себя я решил, что мне нечего терять. Разве что пост главного редактора в «Crest House».

– Мистер Ферретти, вас уже ожидают, – уведомил меня метрдотель сразу, как я передал пальто в гардеробную. Глубоко вздохнув, я кивнул и прошел за ним. Сердце затрясло всеми отклонениями сразу. Мокрая рубашка стала сухой за то время, что я шел вглубь зала. К столику, где меня уже ожидали.

Нарочито небрежно озирая столики, какого-то дьявола я не мог найти ее. Направление взгляда мертрдотеля – смотрю туда же. Нет. Правая сторона стенки – деловые партнеры, супружеские пары. Идем мимо. По левую сторону, вдоль мраморных колонн и фонтана – бизнесмены с Мидтауна. Ее нет здесь. Нелогично и странно, но я ощущал, что контроль над ситуацией уже потерян.

Только когда мы начали тормозить у панорамных окон в самой дальней части зала, я больше не смог вздохнуть. Как я и полагал, все мои разом ожидания взлетели на воздух.

– Мистер Ферретти.

Ко мне потянулась рука с идеальным маникюром. Плечи, как полированные, отражали на коже ненавязчивый отблеск свечей, все изгибы предплечья, словно у Лары Крофт, Деми Мур, Синди Кроуфорд. Но поразило меня, конечно, не это. Одиллия бы и в картофельном мешке вызывала желание у мужчин. Я ожидал любых перфомансов от нее, но никак не самого очевидного. Что бунтарка-байкерша с резкими фразочками и не сходящей с лица ухмылкой предстанет передо мной в открытом платье бандо, бриллиантовом колье и ниспускающимися серьгами вдоль шеи.

Я протянул руку в ответ. Словно транс. Она не отпускала своей, и я искал в ее глазах объяснение этому. Забыл, что могу просто разжать пальцы первым.

– Вы утомились, Тео, – наигранно засмущалась она. Спрятала за каймой ресниц насмешливые искорки во взгляде. Я откашлялся.

– Я просто не ожидал тебя такой увидеть.

Одиллия потянулась к меню. Словно специально закрыла от меня половину лица, оставив лишь глаза в аккуратном градиенте бронзовых теней изредка метать в меня молнии.

– Какой? Не могу же я прийти в куртке «Феррари» в такое место.

– А мне кажется, можешь.

Одиллия задержала на мне заинтересованный взгляд. Я поспешил перевести слова в шутку.

– Я еще…

– Что бы выбрать? Что бы заказть? Мне кажется, вы не особо голодны, Тео.

Окончание моего имени как-то странно слетало с ее губ. Так, словно воздушный шар упорхнул в воздух. Этот перекат от "е" в "о" балансировал между нежностью и насмешкой. Она добавляла мое имя к концу предложения, двумя придыханиями вселяя в него легкость.

– Заказывай, что хочешь. Я заплачу.

Гребаные итальянские корни. Полжизни, проведенные в Америке, так и не смогли избавить меня от привычки закрывать самому счет. С женщинами по работе я держал себя в руках. А тут… не выдержал. Но Одиллия, похоже, не обиделась. Лишь шутливо прищурила глаза, вызвав у меня улыбку.

– Вы очень щедры, мистер Ферретти. Так и быть, доставлю вам удовольствие. Я резко вскинул на нее взгляд. А она только и ждала этого.

– Вам же будет прияно за меня заплатить.

– Несомненно, – как-то слишком серьезно произнес я.

Оди по-детски хихикнула.

Лишь спустя пятнадцать минут мы определились с заказом. Стейки, десерт – указали официанту на то, что не требовало пояснений.

– Франция, с долгим послевкусием и средней кислотностью, сэр? – наклонился парень ко мне. Я резко пожалел, что назначил встречу в своем излюбленном месте. Одиллия с интересом отслеживала мои колебания.

– Мне полусладкое красное, – сказала она.

– Предложите нам что-нибудь из Бордо восьми-пятнадцати лет выдержки.

– Шато де Л’Этерините подойдет?

Одновременно мы кивнули. Официант удалился. Глубоко вздохнув и откашлявшись, я решил перейти к делу.

– Послушай, я не просто так позвал тебя сюда.

Одиллия придвинулась ближе, сложив у подбородка ладони в замок. Глаза резко увеличились, как у олененка, наполнились какой-то ранимой простотой, чем-то детским.

– Твой роман – это смелая, откровенная история взросления. Без прикрас, попыток снизить градус при упоминании острых тем. Ты пишешь ярко, хорошо. Ничего лишнего, и образы в голове дадут фору голливудским блокбастерам…

– Правда?

Я не сдержал улыбки на ее радостный вздох. В этом все авторы одинаковые. Стоит заговорить об их романе, теряется вся спесь и просыпается настороженный придирчивый ребенок.

– Да, ты пишешь кинематографично, рынок такое любит…

– Меня вдохновлял в свое время Уолтер Тевис. Наверное, только «Ход королевы» из всех книг за жизнь я прочла дважды.

– Свое время – это какое, девочка? Сколько тебе, двадцать один?

Она смешно надулась, выпучив глаза, как бы говоря, что со мной все понятно, и я, как все.

Ставлю на человека клеймо лишь по возрасту.

– Ладно, не обижайся. Мысли у тебя проскальзывают очень даже зрелые. Особенно в наш прошлый разговор…

– Да прости, – спохватилась Одиллия. Взмахнула рукой, словно отбросив манеры светской дивы, разом вернув себе образ рок-звезды. – Я не планировала вести с тобой так нагло. Как-то вышло само…

– О, я понимаю. Я тоже не планировал болтать с тобой весь час.

И не планировал так же поболтать все время и сегодня.

– Да, вышло странно. На меня так все оборачивались, когда я выходила из центра. Один парнишка даже решил подойти. Спросил, по какому вопросу я посещала тебя.

Внутри неприятно зажгло.

– И что ты ответила?

Она хихикнула, не успев договорить. Официант решил продемонстрировать нам все грани своего виртуозного владения бутылкой. Обычно краткий отзвук вылетевшей пробки, мерное течение вина успокаивало меня, напоминало о детстве в Италии. Там официанты больше, чем посыльные за едой. В чем-то их задачу можно приравнять к искусству гейши. Но сейчас пируэты бордовых струй лишь раздражали. Они мешали говорить Оди.

– Приятного вечера, – томно произнес парень.

Мы с Одиллией, не сговариваясь посмотрели ему вслед. Потом друг на друга.

– За встречу, Тео, – подняла она бокал.

Кивнув, я с улыбкой обхватил стеклянную ножку. Ненавязчивый звон окатил вибрацией воздух. Одиллия усмехнулась, я смотрел на нее. Стало интересно, что из ее эмоций фальшь – вездесущая ухмылка, испытующий взгляд или детское смущение и нежные окончания в конце предложений.

– Так что ты ответила парню на вопрос? – внезапно вспомнил я о прошлой теме.

– Какой? – повела Одиллия плечом.

– О том, кто ты мне… Зачем пришла.

Она, не торопясь, отпила глоток, поводила черным ногтем по граням бокала. А потом резко вскинула взгляд. От неожиданности я невольно отклонился назад.

– Кто я тебе, – повторила Одиллия на свой дерзкий лад. – Я прошла мимо него, даже не взглянув. Лишь бросила в воздух: ошибка.

Преодолев секундное онемение, я рассмеялся. Пазл встал на свои места. Такие фразы и впрямь бросают лишь подружки из Тиндера.

– Что смеешься? – посерьезнела она. – Сказал всем, что трахаешься со мной?

– Нет, ты что, – часто заморгал я против воли.

– Не сомневаюсь. Репутация превыше всего. Это мне втирала мать с самого детства. Она, наверное, права, тебе лучше знать. Но вы никогда не уясните одну вещь…

Рука сама потянулась к бутылке вина.

– Что не важно, кто где работает, какую жизнь ведет, может или не может позволить себе есть в таких ресторанах, – обвела Одиллия в воздухе потолок, – потому что статус даст тебе фору ровно на пять минут. А дальше вскроется все, что ты представляешь из себя на самом деле.

– О чем ты? – мотнул головой я.

Одиллия наклонилась ближе. Ее лицо почти у моего, нотки ветивера заполонили воздух.

– Да о том, что происходит прямо сейчас. Тео, я никто. Я работаю в кофейне и общаюсь с говнарями на трассах Нью-Йорка. Я написала один роман, который в трезвом уме и памяти никто никогда не издаст, но я сейчас здесь, над тобой, и могу играть так, как мне вздумается. А ты и дальше будешь стараться не уронить лицо, свое достоинство, ты ведь такой крутой важный дядя при бабках. Официоз жалким пластырем ляжет на твою одержимость мной, выставит тебя извращенцем. Ведь тебя не волнует мой роман, лишь позабытая искра в нем. Она сейчас набирает мощь в твоих глазах. Так смотришь на меня… Мистер Феррети, вы просто животное…

И я поцеловал ее. Так, как целуют в фильмах самоуверенные мачо. Я таким не был, но я горел. Так, что весь мир вокруг стал пеплом на моих ботинках. Я держал ее шею, ощущая, как бьется под пальцами ее пульс. Впивался в ее губы, словно поглощая сладкое вино.

Повинуясь току своей крови, я чиркал красный крест на своей жизни и принципах. Я не думал ни о чем. Просто не мог. Надеялся, что подумает она, но Одиллия лишь стала искать мой торс под вспотевшей рубашкой.

– Перестань, – прошептал я.

Виски больно сдавливали голову. Я разрывался под касаниями ее губ, под их плавным рисунком на шее.

– Одиллия, стой. На нас смотрят.

Но она не слышала меня. Пока я лишь исследовал ее голую спину, с меня стал сползать воротник рубашки.

– Все, перестань…

Наивный. Глубоко дыша, я смотрел в бесстыжие глаза, что двумя изумрудами забирали мою сущность в свой плен. Ладно, хорошо. Господи…

Она нависала надо мной, наблюдая, как скованные пальцы набирают по клавиатуре адрес для такси, как руки мучительно изгибаются в запястьях, все ошибаясь и вновь набирая текст.

– Не торопись, Тео, – прошептала она. – Впереди вся ночь…

– Заткнись! – это уже не я процедил. Не я вновь притянул ее к себе, впиваясь ногтями в нежную кожу под волосами, оттягивая волосы вверх, чтобы поцеловать ее шею у затылка.

Она издала чуть слышный стон. На придыхании успела проговорить: "Вызывай уже".

– Пять минут.

– Надеюсь, у нас будет больше.

Наотмашь шлепнул ее по ноге. Беззвучно. Под столом. Никто не видел, но она все почувствовала, потянула на себя галстук так сильно, что я стал задыхаться. Маленькая сучка.

– Угомонись. Надо оплатить счет.

– М-м, хочешь доставить девушке двойное удовольствие? – игриво

провела по моей щеке Одиллия.

Да. Ты еще не знаешь, какое.

Оставив официанту стопку чаевых, мы вышли на воздух. Уже не тот, что проводил меня сюда. Ночью Нью-Йорк – город грехов, а не работы.

Я взял ее за руку. Крепко. Я, но как будто уже не я. Я настоящий, словно Билли Миллиган, давно покинул "пятно", ушел из сознания. Но Одиллия оставалась собой. По крайней мере, той частью себя, которая была под ее контролем.

Таксист все понял без слов. Все почувствовал. Мы неслись так быстро, что я растворился в собственном токе крови в висках, почти не чувствуя боль от ее ногтей у себя на запястье. Она все искала мой взгляд. Я все прятал глаза в тени, так, чтобы она не видела их даже в отражении.

Приехали. Чуть не перепутал забор. Ряд пронумерованных таунхаусов впервые предстал передо мной сплошной серой массой. Ее вдох – затем мой. Она выдыхает, я пытаюсь задержать дыхание. Но этот ветивер, чертов ветивер. «Signore, che il cuore resti puro, e la mia volonta ferma come roccia…»1

Дверь припечаталась к стене. Одиллия повисла на мне сразу, как мы перешагнули порог, эту точку невозврата. Надо дойти до кровати, аккуратно снять очки, хотя бы включить свет, но я не могу перестать вдыхать ветивер с ткани ее платья. Не могу отнять губ от шеи, ключиц и ее груди. Нежная кожа под шелком, мне так хотелось увидеть ее, но я уже ничего не могу. Не могу. Не могу отпустить ее.

– Тео, – все шепчет она. Больше в окончании нет плавности, воздуха. Лишь удушье. Сдержанный вскрик, резко замерший в воздухе. Ее пальцы играются с моими волосами,

1Господи, пусть мое сердце останется чистым, а воля твердой, как скала.

оттягивают их до боли, звона в ушах, но ее аромат намертво приковал мое тело к ней. Я успел пройти лишь до гостиной. Дрожь. Оступаюсь обо что-то в темноте, и падаю вместе с ней, успевая удержать ее у самого пола. Знаю, что усмехается. Чувствую – закусывает губу. Пока я дышу у ее уха, теряя способность выпускать воздух без рева.

– Успокойся, малыш, – шепчет она.

– Замолчи!

Ладонь звонко впечаталась ей в щеку.

– Ах ты, тварь!

Гибкая, сильная, как пантера, Одиллия извернулась и в один рывок выбралась из-под моего тела на свободу. Закинула на меня ногу – под ней теперь я. Одной рукой она стала душить меня, другой оттягивать кудри со скальпа.

– Ты что позволяешь себе, мразь? – громким шепотом произнесла она, пытаясь вставить все слоги без пауз на вдохе.

Ее ладонь плотно прошлась мне по щеке. Не игриво, как я шлепнул ей. Так бьют парни на уличных потасовках. Темнота враз налилась кровью. Я словно провалился в ад. С самым коварным демоном в моей жизни.

Бросив очки к стене, я притянул к себе ее лицо. Искры в глазах угасали под гнетом вездесущего ветивера, накала грозы в ее волосах. Ее губы давно потеряли на моей шее свой блеск и теперь стесывали об нее кожу до трещин.

– Одиллия…

Укусила меня. Въедливые поцелуи устремились вниз, ожесточенно, словно сдирая покров с моей сущности. А потом ей надоело. Я ожидал чего угодно, но не треска ткани у себя на груди. Одним рывком она порвала рубашку. Еще до того, как стих удар пуговиц об пол, я резко потянул вниз молнию платья. Она осталась в одном белье. Глаза привыкли к темноте. Я стал думать, что Одиллия – лишь удачная маскировка Лилит или какой-то другой демонической сущности.

Чем ниже я стягивал ткань платья, тем все сложнее становилось дышать. Казалось, сейчас порвется и ширинка брюк. Одиллия поспешила припасть вниз. Лишила удовольствия наблюдать очертания талии. Но обещала другое…

– Боже мой, – чуть не потерял я душу.

Ее пальцы обхватили член нежным кольцом и, казалось, обрели с ним вселенскую гармонию.

– Не упоминай имя Господа, пока грешишь. Что, мама не учила тебя такому?

Хотелось прижать эту суку к стене. Связать и всю оставшуюся жизнь не давать ей даже пошевелиться под своим телом. С губ стала сочиться кровь. Металлический привкус побуждал тягу к власти над ней еще сильнее. Но я не мог. Ее движения губ были слишком умелыми…

Я разучился говорить. Просто притянул ее за волосы к себе, подхватил влажный подбородок, взглянул в глаза. Конечно, так казалось в темноте, но даже это знание не смягчало ужаса: в глазницах была встречала темнота. И две безумные искры по центру.

– Ты что-то хочешь сказать, дружок? – произнесла Одиллия с резкой издевкой.

Нет. Я скинул ее с себя. Прижал к полу, зажал ее грудь. Соски, словно камень, но этого мало. Я хотел довести до предела похоть. Соленые, сладкие, набухшие. Я пытался обращаться нежнее с совершенством. Не выходило. Она слишком хороша. Я не знал, как усмирить жажду все взять от нее.

Каждый сантиметр ее тела хотелось обвести языком, укусить там, где сдержаться уже невозможно. Таких мест было много – все. Одиллия стала стонать, все больше пытаясь спрятать от меня свое лицо, изогнуться назад, но я только и ждал этого.

– Возьми уже.

Как раз собирался. Но презерватив далеко. Придется отпустить ее на пять секунд, а может, даже и дольше. Я не могу…

– Подожди, – потянулась она рукой к своей сумке. Кинула два квадрата мне в лицо и вновь отклонилась к полу. Как-то резко изогнулась, словно думала от меня сбежать.

– Стоять, – вцепился я в ее талию.

Глубокий вдох. Грубо придвинул к себе ее бедра. Обхватил. Член стал плавно входить в нее, от влаги закружило голову. Я старался как можно медленнее, но Одиллия больше не могла ждать. Она сделала рывок, и я оказался в ней. Она вскрикнула мне в ладонь – я поспешил закрыть ей рот рукой.

– Бымстрм, бымстм, – пыталась выговорить она. Но для меня ее слова уже

мало, что значили. Никаких быстрее. Я хочу растянуть каждый миг, пока я владею тобой.

Она кричала от бессилия. Я пытал ее медленным, плотным вхождением. Ее грудь в моих пальцах горела огнем. Ягодицы терлись об пах – я закинул на спину ее ноги.

Наконец, я отнял руку от ее лица. Но лишь для того, чтобы вложить ей палец меж губ. Она тут же принялась посасывать его. Но долго я так не смог. Мне хотелось слиться с ними, забрать ее душу себе. Наши языки сплетались как дикие змеи, норовя связаться в узлы. Не вытерпев, я стянул ее запястья галстуком, другой край привязал к ножке дивана. Она не возражала, но сейчас я не остановлюсь, даже если она будет умолять меня. Контроль потерян, ничего изменить нельзя. Ты будешь только моей, Одиллия.

Она кричала, как кричат жертвы маньяков. Я же говорить давно разучился. Просто взял обрывки рубашки и завязал ей рот. Но когда толчки стали грубее, стал ускоряться темп, ткань тоже перестала спасать.

Я поспешил кончить, упасть рядом с ней. Невыносимая легкость бытия – не про это ли? Отдышавшись, я пришел в себя, взял ее лицо в ладони. И мне показалось… по нему текли слезы. Тушь темными струями делила лицо. Сердце замерло от страха. Но потом залилось новой дробью.

– Оди…

Она подняла на меня глаза. Два хищных зрачка, с восторгом искрящихся опороченным катарсисом безумия.

***

Началась гроза. Сразу, как я развязал ее, подхватил на руки, чтобы отнести в душ, за окномпромелькнула молния. На миг залила весь квартал серебром, апотом дом сотрясся от грома. Даже усиленная звукоизоляция стен не справлялась с визгом сирен. Казалось, машины специально голосили вразнобой, чтобы их вой безостановочно оповещал город о наступившей опасности.

– Не боишься грозы? – ласково наклонился я к ней.

Одиллия слабо улыбнулась какой-то безжизненной утомленной улыбкой.

– Ты чего? – забеспокоился я. – Если что-то было не так…

Покачав головой, она приложила палец к моим губам. Провела по лицу тыльной стороной руки, и мне почему-то захотелось потереться об нее щекой. Так я делал только с Лили, но ведь это совсем другое.

– Пойдем. – Я зашел с ней в ванную, включил лишь подсветку зеркальной рамы. Мой уголок привел Оди в восторг.

В просторной комнате из итальянской керамики умещалась моя маленькая жизнь. Душевая кабина занимала полстены. Рядом с панно стоял кофейный бамбуковый столик с плетенными стульями. Ванна напоминала мини-бассейн в саунах, тоже глубокая, с мозаичной отделкой. Она отражала теплый отблеск свечей, что я обычно зажигал после тяжелых будней. Я и сейчас решил достать их из тумбы. Надеялся, что Оди не заметит мою скромную коллекцию.

– Там что, три ряда свечей? – Она опустилась рядом со мной. – И аромапалочки есть! А это что?

О, боже…

Одиллия протиснулась в узкую щелку, что я оставил, загородив собой полки тумбы. Смеясь, достала из-за моей спины нераскрытую упаковку лепестков роз, умудрилась зацепиться и за бокалы из муранского стекла.

– Одиллия…

– Ну, ты романтик, Тео. А где же плетки, холодное оружие? Такому зверю,

как ты, жечь в ванной свечи не подобает.

Я рассмеялся.

– Итальянские корни дают о себе знать. А из холодного оружия у меня только Умберто Эко, «Слепота» и «Песни Мальдорора».

– Опасный человек, – усмехнулась она. – Ты жил в Америке всю жизнь? В

Италии, насколько я знаю, английским себя не утруждают.

– Семья перебралась в Штаты, когда мне исполнилось пятнадцать лет. Отец был послом, в Нью-Йорке ему предложили престижную должность. А английский я с детства учил сам. Хотел читать Шекспира в оригинале.

Одиллия посмотрела на меня таким гордым взглядом, словно глава мафии увидел собственные черты в подрастающем ребенке. Стала изучать свой трофей из уголка моего покоя.

Я мог долго рассказывать о своем пути. Потому что, как бы ни складывалась жизнь здесь, часть меня всегда будет задумчиво бродить вдоль берега Адриатики, искать ответы в песках, высматривать чаек на горизонте. Там дружба что-то значила для людей и дорогого стоило найти ее. Там можно было быть собой, искренним: грустным или чрезмерно разгоряченным, молчаливым, скромным, откровенным. В Нью-Йорке так нельзя. Здесь приторные улыбки людей ничего не обещают. Мы вроде друзья, а вроде и нет. Даже с Джоном мы никогда не обсуждали сокровенное.

Все это я рассказал Одиллии, когда мы опустились в ванную, поочередно приняв душ. Она сидела передо мной, в пене, игриво лопая пузыри, пока я водил пальцами по ее плечам. Вглядывался в то, как мерцает на ее коже блеск свечей. Не верил в происходящее. Мне хотелось обнимать ее до утра. Под мерный стук дождя, смакование вина и песни U2, что я включил на фон. Сквозь наши истории доносились строки, заставляя иногда прерваться на полуслове, вслушаться в драматичный тембр Боно. Замолчать. А потом закрыть глаза, ближе прижаться друг к другу.

«You're gonna sleep like a baby tonight.

In your dreams, everything is alright.

Tomorrow dawns like a suicide.

But you're gonna sleep like a baby tonight»2

Я боялся, эти строки могут стать пророческими. Но я не позволил уехать ей домой в такую грозу. Даже сквозь запотевшие окна виднелись лужи вместо дорог, и после долгих уговоров Одиллия все же осталась со мной. Легла в постель, обнаженная, теплая. Она тут же уснула, и я прижал ее к себе. Сумасшедший вечер плавно перешел в спокойную ночь. Когда мысли не досаждали в голове, и в душе разливалось тепло. Я долго не давал себе уснуть, стараясь насладиться каждым мигом. Мигом последним. Что-то внутри неотвратимо подсказывало мне это.

2«Сегодня ночью ты будешь спать, словно младенец.

В твоих снах все замечательно.

Завтрашний день кто-то встретит самоубийством,

А ты сегодня ночью будешь спать, словно младенец»

Оди

Он думал, я уже сплю. Глупо, конечно, но я притворялась. Мне нравилось смотреть его глазами на себя. Пока Тео водил кончиками пальцев вдоль спины, касался ее губами, мне так и хотелось засмеяться от щекотки. И в тоже время, ощутить меж ягодиц его член. Низ живота ностальгически сводило от его размеров. Но Тео не должен об этом знать. Пусть думает, он для меня – очередная игрушка. Так оно, конечно, и есть. Вот только игрушка обещает стать любимой.

У меня получилось. Перед сном я пыталась настроить себя на ранний подъем, встать первой, убраться отсюда. Ну, и выхватить что-то из его вещей. Даже если платье еще живо, надеть его нельзя. После вчерашнего – это что-то вроде плохой приметы.

Но черт, не удержалась. Не смогла. Что-то потянуло меня все оглядеть – найти ключик к душе Тео Ферретти. Потому что мне казалось, игра в моих руках. Что мне весело, что я иду подписывать договор, строить карьеру, что он не осмелится… притянуть меня к себе для такого страстного поцелуя. Сумасшедший. Чокнутый. У нас разница почти пятнадцать лет! Год назад его можно было упечь в тюрьму за педофилию.

Но самообманываться – не мой конек. С этим сексом не сравнится ни один тройничок, ни даже наши ночи с Итаном. Я иногда вспоминала их, особенно пока писала первый роман. Интересно, хватит ли теперь огня для второго? Хе-хе.

Дурацкие мысли всегда спасают от волнения. Это оружие на все времена. Я обходила комнаты, представляя, как буду бить Тео по лицу за любую критику моих рукописей. Выходило забавно. Да уж, Фидцжералдьду в свое время не повезло. Ни он, ни его редактор не родились женщиной, а то, глядишь, закончил бы карьеру куда успешнее.

Это не мой домик в Квинсе. В таких хоромах могла бы жить многодетная семья, заняв полупустые полки шкафов семейными фотками, фигурками лего, какой-нибудь фигней. А тут везде книжки, книжки и книжки.

Но одно фото я все же нашла. Тео на нем сам не свой – полусонный, домашний, без своих строгих очков и выглаженной рубашки. Стоит на холме, кривовато улыбаясь, пока светлая девушка смотрит на него с любовью и теплом. Должно быть, его жена. Интересно, что с ней? По закону всех книг, что выпускает издательство Тео, такие милашки трагично умирают от рака, в авариях, оставляют на сердце рубцы и заставляют потом всю жизнь грезить о них. Уж не ищешь ли ты замену ей, Тео?

Я усмехнулась.

Одиночеством пропитана каждая аккуратно сложенная вещь, каждый набор подарочных изданий, минималистичных блокнотов в стопках, упаковок маркеров, карандашей, а итальянские пейзажи акварелью – единственные яркие краски в доме – отдавали в грудь неясной тоской. Его жена писала их? А, может, он?

– Доброе утро, – донеслось позади.

Я с усмешкой развела руки в стороны, демонстрируя оверсайз-посадку его вещей на моей фигуре. Чуть выпятив губу, Тео кивнул. Видимо, его не волновало, что кашемировый свитер, явно люксовой марки, без разрешения оказался на мне. Наш человек. Уважаем.

– Давно тут бродишь? – протянул он мне кружку с кофе. Явно, не растворимого. Странно. Кофемашину слышно за километр, он что успел заказать доставку? Мило.

– Да, изучаю твою жизнь, пока ты дрыхнешь, как бобер.

Он усмехнулся в своей смущенной манере.

– Как спалось?

«В твоих объятиях, как никогда, сладко».

– Неплохо. Теперь понимаю, от чего после тридцати все сходят с ума по ортопедическому матрасу.

– По-другому никак, когда сгибаешься над столом почти целые сутки. Потом поймешь, когда придется сдавать роман каждые три месяца.

– Что?

Тео как-то подозрительно поспешно махнул рукой.

– Потом обсудим. Не сейчас.

Глаза так и приклеились к полу. Что-то не так. Что-то, блять, не так. Но внешне я сохраняла спокойствие. Что бы он там ни сказал, всегда можно все изменить. Манипуляциями, сексом, уговорами. Пусть все сложится само собой. Что-то я устала бороться с судьбой.

– Хочешь, можем позавтракать в кофейне? Я обычно утром хожу гулять, но сегодня без лодки, должно быть, не проехать.

– Можно. У меня выходной. Обсуждать тебя с друзьями буду позже.

Очаровательное замешательство в глазах. Да пошутила я. Расслабься, Тео. Он засмеялся, предложил спуститься вниз. Да уж. Есть ли более жалкое зрелище, чем утро после такого секса? С партнером, которого видишь второй раз в жизни. Но что-то мне подсказывало, что причины его скованности в другом. В моем романе, сука, вот в чем. Он то и дело останавливал руки на полпути, поправлял черную оправу своих очков, все не решаясь меня обнять. Сглатывал, плавно уводя взгляд от моих губ. Черт побери, это нервировало все больше.

За двадцать минут, что Тео принимал душ, я придумала уже двести тысяч возможных сценариев, что он может мне предложить. Все так себе, но не смертельны.

Смертельно было лишь ожидание. Особенно, когда мы вышли из дома, поехали в такси, когда он тер вспотевшие ладони об колени и все не отрывался от окна. Я стала жалеть, что упустила шанс убить его прошлым вечером.

К счастью, ехать нам оказалось недалеко. Машина плавно затормозила у стеклянной высотки напротив Центрального Парка. Мы прошли в просторный зал – такие всегда украшают обложки журналов по дизайну интерьера и современной архитектуре. Эта кофейня – типичное место успешных и скучных людей. Мать от таких всегда приходила в восторг. Именно поэтому я пошла работать в цветастый закуток, напоминающий декорации из «Друзей».

– Что тебе взять? Здесь вкусные профитроли. Круассаны тоже ничего. Тесто очень нежное…

– Как твои руки той ночью?

Смутился. Разумеется. Перевел все в глупую шутку и вновь задал вопрос, что я хочу. Чтобы ты издал мой роман. Что, многого?

– Капучино. Все.

Тео растерянно кивнул и направился к стойке. К молодому бариста, моему сверстнику, что смотрел на него с услужливым взглядом и притворной улыбочкой. Тео даже в свитере и пальто, с деланно небрежной укладкой кудрей на правый пробор выглядел статно, серьезно, будто эта кофейня – его. Сжав губы, я вспомнила эту ночь. А что если самые правильные люди – самые развратные?

Когда Тео сел рядом, я уже пережила все: принятие, панику, десятки вариантов, что он хочет предложить, онемение в ногах, вновь принятие.

– Тео, говори.

Мне стало смешно от собственной интонации. Произнесла так, будто мне уже было нечего терять. Слишком обреченно.

Он посмотрел мне в глаза, блеснул искрами в карем переплете. Улыбается. Но сам не свой.

– Послушай. – Он взял меня за руку, накрыл ладонью. Мой личный инстинкт побудил тут же накрыть ее сверху своей.

– Твой роман может стать голосом нового поколения. В 2017 году подростки готовы на все ради того, чтобы наслаждаться своими страданиями в моменте. Кайфовать от свободы. Эстетика небрежности, да? Мутные фотографии, словно снятые на ретро-фотоаппарат, одежда с романтическими слоганами о жизни, праве на ошибку. Тяга к путешествиям. У тебя это все есть. И ты можешь стать известной.

В душе затеплился огонек. Но я втаптывала его обратно, к волнению и беснующимся нервам. Потому что сейчас вот-вот все обломается.

– Сюжет, твои идеи, стиль – все подходит и может быть коммерчески успешно. Проблема лишь в том. – Тео стал складывать салфетку. – Что ты мыслишь слишком взросло для молодежной аудитории, а для взрослой – решаешь не те запросы. Если бы мы могли сделать твою героиню менее философской, не поднимающей сложные вопросы о работе бессознательного, природе выбора и экзистенционального кризиса, больше свойственному людям за тридцать пять, добавить размышлений о том, что волнует подростков: депрессия, поиск себя, невзаимная любовь, то можно было потом презентовать тебя как голос поколения. Понимаешь? Твой имидж подойдет. Главное, быть…

– Потупее, да? – взорвалась я. – Какое лицемерие, Тео. Твой дом переполнен классикой, шедеврами литературы! А ты, надо же, хочешь изменить издательский мир, выпустив усредненное чтиво с претенциозными надписями на обложке!

– Оди…

– Ну? Что еще?

– Я могу предложить тебе другой вариант. Оставить этот роман, как он есть, но издать позже, после череды других, более понятных аудитории, книг. Если ты согласишься написать что-то молодежное, понятное, но со своим огнем…

– Класс! Потрясающе, Тео, супер. Решил выебать меня еще и как автора?

– Возьми себя в руки, Одиллия. Я предлагаю тебе аванс, хорошие

деньги, карьеру. Ты можешь стать звездой…

– Да пошел ты, урод!

Я перевернула чашку, разбила стекло об стол, прямо на его дорогущие брюки. Уебок!

– Стой, Оди, подожди, – встал вслед за мной он, на ходу вытирая салфеткой штаны. Надеюсь, у него будут ожоги.

– Ты мог все раньше сказать, а не поступать как мразь! Да после того, что было, все вообще должно быть по-другому! Знаешь, что, ты типичный американец, давно им стал, в твоей голове лишь цифры. Ты не стоишь ни дружбы, ни любви! Ты продажный!

Святая Дева Мария, благодарю. Я ухожу, злорадствуя от его боли. Пусть эта правда гложет его по ночам. Потому что страдания – единственное, чего он стоит.

Я побежала вниз по Ливингстон Стрит. Куда, зачем, мне просто надо быть дома. Обдумать все, попытаться писать или вообще послать весь этот мир к черту. Боже, дай знак. Куда и зачем. Как и когда. С кем…

Телефон стал вертляво вибрировать в сумке. Надеюсь, не мать. И не папа. Никто. Так, ошибка.

Не ошибка. Нет. Это был знак, которого я так просила.

Ривер.

Сердце взлетело к трахее и тут же упало к ребрам. Я и забыла, что просила его приехать ко мне.

– Привет, я в Нью-Йорке. Помню, ты говорила, что любишь "OneRepublic". Я достал нам билеты на их концерт сегодня вечером.

– Серьезно? В Форест Хиллсе?

– Да, оставалось как раз два места на танцпол. Я решил, это знак.

Как мило. Знак. Я улыбнулась в небо за эти трогательные совпадения. Вся злость на несправедливость разом ушла. Сердце налилось предвкушающим трепетом.

– Где ты живешь? Я могу подъехать.

Подъезжай. В мой маленький домик у платанов, с качелями, холодильником пива и выходом на крышу, где вид на автострады и мосты. Приезжай, будь со мной. Будем вместе смотреть туда, за горизонт, где мигают огоньки свободы. Будем наслаждаться тем, что можем быть самими собой. Что никто никогда этого забрать не сможет.

## Глава 4. Распаковка детских травм

Born to die – Lana Del Rey


«Ты сможешь сделать так,

Чтобы я почувствовала себя

как дома,

Если я скажу, что ты мой?»

Ривер

Я решил переслушать песни «OneRepublic», пока ехал в автобусе из Финикса. Каждое название трека заставляло вздрагиватьсердце, отражало всю суть моих волнений. «All The Right Moves», «Counting Stars», «If I Love Myself», «If I Lose Myself»…

Мне вновь стали вспоминаться те три дня. Я, как восточный ветерок, она – как типичный ковбой из вестерна. Я вел ее за собой, чтобы она оставляла искры на полосах дорог. Чтобы горела еще неистовее. Оди везде найдет риск, даже в тишине окрасит воздух безумием.

Мне казалось, я знал ее тысячу лет. Что мы увиделись еще при рождении, когда-то давно и теперь, запутавшись, встретили друг друга, чтобы все понять. Вспомнить о том, кто мы.

В Нью-Йорке я взял на прокат байк. Но сразу ехать в Квинс – подобно суициду. Ни одно хорошее приключение не начинается без похода в бар. Желательно, самого беспонтового. Я почему-то знал, что на въезде в Квинс место как раз только таким, хотя ни разу не был в этом районе. Но так-то и лучше. Хотелось разбудить в себе дух игры. Дать случайности проявить себя.

Ветер заблудился в волосах. С силой уводил их в стороны от лица, нашептывал, минуя рев колес, что происходит нечто судьбоносное. Я там, где должен быть, и избежать этого не было шанса. Хватит себе врать. Эти искорки в груди – лучшее чувство в жизни. Ради них стоит жить. Даже если потом они разрастутся до пламенных звезд и начнут сиять, пожирая собственное топливо.

Помню, как рассказывал о цикле жизни Солнца. Мы тогда полулежали на камнях, ночью, на краю обрыва. Я сказал, что ночь – мое любимое время из-за того, что зажигаются огоньки у горизонта. Она тут же повернулась ко мне. С крыши ее дома открывается вид на вереницы дорог, и Оди тоже разглядывает их перед сном. Так же, как и я, гадает, что на звездах. «Они живут за счет реакций в ядре. Одни вещества горят и превращаются в другие. А дальше – интрига. Либо однажды они взорвутся, либо просто поменяют структуру». Оди такой расклад пришелся по душе. Все или ничего – ее философия. Но, как по мне, в этом слишком много драмы. Искорки на душе, как и звезды, красивы лишь издали. Но это лишь термоядерное топливо.

Конечно, я влюблялся. За двадцать три года иначе никак, особенно, когда знаешь, что за твое смазливое личико тебе простят все. Многое. Даже противоречия в душе, на которые не находится ответов. Да, я люблю тебя. И я хочу сбежать. Классика. Я долго пытался перестать причинять людям боль, поверить, что моя жизнь не сложится так же, как мамина. Что любовь меня не разрушит, не заберет у самого себя. Я собирался бегать от нее всю жизнь, но от судьбы не убегут даже звезды.

Заправки и лес, заправки. Будет чудом найти здесь хоть один приличный бар. Да хотя бы неприличный. Пришлось заезжать в Квинс. Узкие дорожки, маленькие домики, семьи с колясками, гуляющие вдоль проезжей части. Странно, что Оди всюду носит с собой нож. Жизнь в Квинсе напоминает полноводный журчащий ручеек в месте, где никогда не происходит ничего по-настоящему страшного. Смог бы я жить здесь? Видеть каждый день одни и те же стены, ходить на работу, как нормальные люди, одним и тем же путем.

Любить одного человека. Родители, кажется, смогли. Остепенились, развели свою ферму, открыли бизнес. Но глядя на Рея и мамины срывы, я понимаю, что гармония в нашей семье – вещь приходящая, и на плаву ее во многом держат улыбки соседей, природа, солнечные лучи и наши традиции.

Нет, не поеду в бар. Не собираюсь я быть идеальным парнем без глупых шуток и с образцовой уверенностью в голосе. Я – это я. Сейчас остаться собой, значит признать свою слабость. Все отпустить. Я все равно уже ничего не решаю.

И я поехал к ней. К ее кварталу с рядом маленьких уютных домов, напоминающих типичные поселения бунтующих подростков. С флигелями на крыше, неровным забором и забавными табличками на входе. Я приготовился отдаться лучшему вечеру в своей жизни. Розовеющее небо обещало раскрасить его оттенками сбывшихся надежд и предвкушением чего-то нового. Я сбавил скорость, когда увидел ее. Оди стояла у последнего домика в ряду, привалившись к забору. Курила, не сводя с меня глаз. А как я подъехал, бросила сигарету в урну, что стояла много метров от нее. Попала прямо в цель, после чего направилась ко мне навстречу. В бежевой футболке «Brooklyn» под коричневой рубашкой в клетку она напоминала типичную героиню молодежного ромкома. Волосы вьются на ветру, расслабленный взгляд ищет повод для авантюры.

– Тебе не холодно, Оди? – с сомнением поглядел я на ее джинсовые шорты.

Она сложила руки на груди, приблизилась почти вплотную.

– Я только вышла. Весь день читала, так что мысленно я еще в «Маятнике Фуко».

Оди и вправду словно была не здесь. В свете золотистых лучей ее глаза казались порталом в мир странствий и грез. На дне нефритовой радужки с золотистой дымкой таились размышления, ответам на которые в книге так и не нашлось. Скованность враз ушла. Я почувствовал, что должен обнять ее.

– Иди сюда, – тихо проговорил я, протянув к ней руки. Минутное колебание, и Оди прижалась к моим плечам. Она, такая независимая, длинноногая брюнетка, рядом со мной становилась маленьким зверьком. В который раз я поблагодарил природу за свои 6,33 футов роста.

– Все хорошо? – спросил я ее.

Она молчала. Лишь вжималась щекой мне в грудь, пытаясь дышать как можно ровнее.

– Оди, – прошептал я.

Тишина. Минуты шли, а мы так и стояли у ее дома под песни птиц и шаловливые вскрики соседских детей. Я обнимал ее так крепко, как только мог, перебирая в голове догадки о том, что могло так сильно расстроить ее.

– Это из-за книги? – осторожно спросил я.

Оди глубоко вздохнула. Точно. Но больше от нее добиться я ничего не смог. Через пять минут она, наконец, позвала меня в дом. Мы двинулись по каменистой тропинке к двери, минуя небрежно стриженый газон, скромные клумбы и белые скамейки с ржавчиной на металлических завитках. Все выглядело как-то сиротливо, но, в то же время, по-своему, уютно. Качели с разноцветными подушками возвращали куда-то в детство, а рождественский венок над дверью словно переплетал собой миры. Несочетаемые грани характера Оди.

Я не так представлял ее дом. Думал, там бардак или незатейливая обстановка с набросанными друг на друга вещами. Но тут словно лесная библиотека сказочной нимфы. Всюду деревянные полки теплого оттенка. По ним скользит золотом солнце. Задевает корешки ветхих книг, современных, но сильно потрепанных – явно имеющих увлекательную историю их попадания сюда. И так каждая вещь. Хранит на себе эмоции.

Пока Оди резала нам сэндвичи, я плавно ступал вдоль шкафов, неумело обклеенных гирляндами, и чувствовал от них странное тепло. В этой небрежности таилось что-то настоящее, честное. Как и в статуэтках ангелов, фарфоровых часах с дельфином, циферблатом с маятником под куполом, вязанных игрушках, куклах, гипсовых рамках с блестками. Их ваял мечтательный ребенок с верой в чудо. Пластмассовые звездочки, бусины, пайетки на неровных контурах я бы рассматривал вечность, если бы не настороженный взгляд Оди. Она явно не привыкла к гостям и теперь перебарывала себя, позволяя мне свободно бродить у ее сокровищ.

– Это я перевезла из родительского дома, – заговорила Оди, когда я остановился у старой коллекции из Киндера. – Мать выкидывает все, что плохо лежит, а я не могу так легко расставаться с прошлым.

Я украдкой взглянул на Оди, но быстро отвести взгляд не смог. Волнистые волосы, смягчающие овал ее острого лица, прямой нос и плотно сведенные губы. Я залюбовался складками на них. Они испещряли подсохший слой матовой помады, становились более очерчены на миг, когда Оди уносилась вдаль, в воспоминания, делали губы похожими на бутон, а потом она возвращалась в реальность, и они исчезали. В ней словно боролись две стороны. Как и во мне. Сказать бы ей прямо, что я хочу все знать о ней…

– Прошлое – твой якорь или опора?

– Что?

Оди вскинула на меня глаза, словно ожидала услышать любой другой вопрос, но не этот.

– Оно пугает тебя или напоминает о настоящей тебе?

– Ох, Ривер… И то, и другое.

Печально улыбнувшись, она шагнула за арку, разделяющую просторную гостиную с закутком кухни. Послышался звон тарелок и плеск воды. Через пару минут Оди вернулась с тарелкой горячих сэндвичей и керамической кружкой с оленем. Подмышкой она зажимала красный металлический термос.

– Пойдем наверх, – уже веселее произнесла Оди, махнув головой в сторону лестницы.

Я взял у нее из рук посуду.

Пока мы поднимались, взгляд сам собой цеплялся за стены. Постеры с мотоциклистами, именитыми гонщиками и Техасскими пейзажами перекрывали штукатурку внахлест, изредка прерываясь индейскими амулетами, панно с перьями и нашивками на холстах с символикой спортивных клубов и крышками от пива.

– Ты же говорила, что снимаешь дом, как тебе разрешили обклеивать стены скотчем? Оди повернулась ко мне, закусив губу, едва сдерживая вкрадчивой усмешки.

– Ну… Я долго сдерживалась. До одного прекрасного дня. Я выпила все, что только можно, сходила с парнями на рок-концерт, и что-то пошло не так. Шаловливые ручки уже было не унять. Но папа пообещал, что обо всем договорится.

Мне казалось, что это не настоящий дом. Некая декорация для съемок фильма про Пеппи Длинный чулок, Тома Сойера или еще не придуманного персонажа – странника по звездам. Комната Оди словно вмещала в себя отдельную маленькую квартиру. Так дети строят из подушек дом и создают там свой мир.

Атмосферных вещичек на полках тут оказалось еще больше, чем внизу. На окне – шторы из шифона с восточной бахромой. Ветерок колыхал их об письменный стол и доносил до нас аромат лип с воздухом из того самого дня, когда я стоял в Аризоне на холме и каждой клеточкой души ощущал свое единство с Богом. Это проявлялось, как пробуждение ото сна. Связью со всем живым, с полным растворением с небом, песком, кактусами и рельефом скал, что раскинулся передо мной. Как и тогда, я дышал не легкими, а душой.

Оди тоже замерла рядом со мной. Несколько минут мы просто улыбались, смотря в окно, на горизонт, где в закате дня уже мерцали серебром фонари, а полосы машин светлячками струились вдаль. Я не мог найти для этого момента ни слова. А Оди и не планировала.

Она обошла меня и достала виниловый проигрыватель с полки. Весь в стикерах. А еще пластинку. Заиграла Лана дель Рей "Born to die".

«Прогуливаюсь по улочкам города,

Это случайность или так и было задумано?

Мне так одиноко пятничными вечерами,

Ты сможешь сделать так, чтобы я почувствовала себя как дома,

Если я скажу, что ты мой?

А я так и говорила, дорогой»

Оди подплыла ко мне в такт началу песни – словно резкому взлету птиц над морем. Сняла с меня шляпу и, чуть прикрыв глаза, изгибалась в талии, возносила руки над головой и утопала в себе. Хотела, чтобы я утонул вместе с ней. Ее ладони заскользили по моим предплечьям, потом сплелись в моих пальцах. Я шагнул ей навстречу.

Никакой романтики. Только правда нашего взаимодействия сквозит метафорой в золоте заката за сладкой ватой облаков, этими призывами к свободе, кайфу и напоминанием:

«Так что выбери свои предсмертные слова,

Ведь этот раз – последний,

Потому что ты и я,

Мы были рождены, чтобы умереть»

Ее фланелевая рубашка, чуть закатанная, мягкая, отдавала ветивером. Чем-то далеким и светлым. Пока Оди кружилась под нашими сцепленными руками, я закрывал глаза и вдыхал ее аромат. Уносился в другой мир, в детство, где все было относительно хорошо, где я ощущал то же, что и сейчас, когда искры мигали в воздухе.

Ей так шла улыбка. Едва заметная, отрешенная от всего происходящего и даже собственных мыслей. Казалось, мы оба канули в портал к той части нас, которая пришла в этот мир первой. Та, что никуда не спешила и ни с кем себя не сравнивала. Ничего не боялась и не верила, что в мире есть боль, разочарование, одиночество. А потом она решила спрятаться. Трещин на ее нежном покрове стало слишком много, и, чтобы спастись, она призвала тех, кем мы стали. Равнодушными, жесткими, уверенными в себе личностями. Но в себе ли? Или просто в напяленных масках?

Эти мысли стелились в моей голове фоном. Беззвучно. Они не нарушали той тишины в сознании, что так схожа с утром в лесу, где-нибудь на берегу озера или в горах, когда ты остановился на полпути к вершине.

«Была потеряна, но теперь обрела себя,

И теперь понимаю, что однажды была слепа,

Сбита с толку, будто дитя.

Пыталась заполучить все, что могла»

Лана пела для нас. Посвятила нам эти строки. Нам и всем тем, кто нашел своего человека, когда не ждал, и теперь хочет разделить с ним каждый миг жизни. Но я знаю, этот путь не будет легким, Оди. Потому что сейчас, когда мы прижались друг к другу и ищем тот же солнечный свет, что и на радужке, там, за подрагивающими бликами зрачков, мы видим в них не только умиротворение, но и боль. Она там, самым первым слоем.

«Давай дадим волю чувствам, не думая о последствиях,

Позволь поцеловать тебя под проливным дождем,

Ты ведь любишь, когда твои девочки сходят с ума,

Так что выбери свои предсмертные слова,

Ведь этот раз последний»

Наваждение. Бриз в сердце. Нотки ветивера волной разгорячили воздух. Ее губы осторожно коснулись моих, плавно слились, обменявшись легким подрагиванием, прерывистым вдохом перед очередным поцелуем, затем еще и еще, затем следующим. Ее углекислый газ становился моим кислородом. Ее сердце билось об мое сквозь ребра.

Медленные обволакивающие движения губами все никак не обнажали языков, походили на робкие ласки школьников, что впервые пробуют на вкус любовь, ищут способ выразить ее. Но странно, я не ощущал себя идиотом. Хоть и привык целовать девушек с порывом, неистово. Но между нами с Оди сложилась странная связь. Мне показалось, что сейчас коснуться ее языка, впиться в губы сильнее, будет вульгарно, пошло, но я попробовал. Оди засмеялась и, открыв глаза, я увидел ее раскрасневшееся лицо и две искры в зрачках. Они заполонили собой обычно яркую радужку.

– Ну, чего ты? – едва сдерживал улыбку я. Жар оседал и на моем лице. Видимо, Оди тоже позабавило это.

– Не знаю. Сама не понимаю.

А дальше заиграли другие песни, не Ланы.

– Просто интересно, где продают пластинки с таким необычным набором исполнителей?

– О-о, не скажу.

«Необычным» – это мягко сказано. «Seven Devils» Florence + The Machine, «Ocean Eyes» Billie Eilish, «Apocalypse» Cigarettes Afte Sex – все попадало в мои чувства к Оди. А закат за окном сменился темно-васильковым шлейфом облаков. Они, как вуаль, стали затягивать еще догорающий день на горизонте.

Сначала мы сидели на бисерных подушках, прямо на полу. Сквозь приоткрытые двери балкона ветерок доносил томный аромат дождя, его следов на асфальте. Он задевал шторы, и они порхали по комнате как два крыла, изредка преломляясь волнами. А потом я вновь приблизил к себе ее лицо. Оди закрыла глаза, безропотно принимая теплое дыхание на коже, что я оставлял, нежно притрагиваясь губами к ямочкам на подбородке, щеках. Я по-прежнему не ощущал себя полным идиотом, как странно.

– Давай не пойдем на концерт? – предложил я, уже готовясь к вопросительному взгляду Оди, к возмущению, что мы не отдадимся кайфу и не услышим пение Райана Теддера вживую.

– Давай, – сказала она, смотря мне в глаза.

Мы поднялись на крышу. С термосами, клетчатыми пледами, наушниками. Их мы распутывали целую вечность. Чтобы потом сидеть в одеялах, как дети, мечта которых сбылась, и домик из подушек стал настоящим – из черепицы и кирпичей. Дороги позади, и я словно дошел до того самого метафорического окна с теплым золотистым светом.

Темно, цикады стрекочут в платанах, а перед нами горит свеча – банка с воском. Огонь подсвечивает пар от термосов в воздухе. Малиновый чай, тепло ее рук, проникновенные ломаные биты, и мы молчим, склонив друг к другу головы. Смотрим на звезды.

«Ты одинока в мире, в котором выросла.

Осталось лишь несколько лет,

Не позволяй трудностям погубить тебя.

Будь той девушкой, которую ты любила…»

После этих строк в «Retrograde» Оди вытащила у меня из уха наушник.

– Расскажи мне о себе.

В любое другое время я отмахнулся бы парой слов. Сказал вкратце про семью, припомнил бы то, как Оди уехала в Нью-Йорк, не дав исполнить не свою часть уговора. Но сейчас все на ветер. Я больше не мог сдерживать своей души перед ней.

– Я сказал тебе, что я – свободная птица, в тот день, помнишь? Это не совсем так. Я к этому стремлюсь – не хочу надеяться, кого-то ждать, зависеть от других, но… завишу.

– Ривер? – взяла меня за руку Оди. Она, такая взволнованная, так не похожа на себя в нашу первую встречу. Тогда в ней бушевала решимость спалить весь мир, а сейчас она бы потушила пламя одним взглядом. По крайней мере, в моем сердце.

– У меня есть брат Рей. Он младше меня на два года, твой ровесник. Между нами всегда существовала особая связь из-за того, что мама жила от психоза до психоза, наш отец уделял все внимание ей, а мы с Реем всегда были друг у друга. Скачки верхом, рыбалка, детские игры и поиск деталей для первой собранной тачки – все с ним. Он был очень смышленым для своих десяти лет. В чем-то даже умнее меня, что иногда жутко бесило. Но лучше бы Рей превзошел меня во всем. Поступил в крутой колледж, управлял вместе с отцом нашей автомастерской. У него все получалось лучше, чем у меня, и никто молчать об очевидном не собирался. Я обижался, плакал, а папа говорил, что мне повезло получить от судьбы борьбу с детства. Вырасту сильным. Но все вышло не по его киношному сценарию в духе типичной американской мечты. Мне повезло лишь в одном – не я страдаю от чувства вины. В тот день, когда Рей выпал из окна, я был в школе. Это вышло глупо, нелепо, и мама никогда не простит себе этого. Никогда не избавится от припадков. Ей всю жизнь будет вспоминаться, как она позволила Рею лечь на подоконник, головой к раскрытому окну и смотреть в облака. А что, мы же люди свободные. Без взгляда в небо не проживем, так зачем нам запреты. Наши родители слишком много позволяли нам в детстве. Особенно Рею. Тут отец был прав – борьба с детства стала моей удачей. Иначе кто бы сейчас возил его на коляске и покупал лекарства, поддерживал его жизнь. С его диагнозом свободно не живут.

– Боже, – сжала себе голову Оди. Казалось, сквозь закрытые глаза она пыталась вообразить, что пришлось пережить моей семье, мысленно взять на себя мою боль. Да уж, не так мне хотелось провести с ней этот вечер.

– Но что с ним? – наконец спросила она.

– Травма спинного мозга с вегетативной дисрефлексией, – отскочило от зубов так, словно я сообщаю такие диагнозы каждый день. – Рей выпал из окна. Увидел птицу у крыши, стал тянуться к ней рукой, а мама не увидела. До смешного нелепо, как в кино. Она в этот момент внезапно словила ностальгию по разрушенной карьере. Пошла к себе в спальню, стала смотреть фотоальбом со снимками с церемоний, где она сияла, словно утренняя звезда. Ярко и недолго. Я не знаю, правда, – не справился я с эмоциями. Прижался подбородком к локтям, обхватил с силой колени. – Как можно забыть, что твой десятилетний сын лежит у открытого окна этажом выше. Ах да, свобода. Ничего не должно стоять выше порывов твоей души – вот девиз нашей семьи. За столько лет ничего не изменилось. У родителей свои дела, у меня – свои. Мои странствия – как глотки воздуха перед тем, как вновь вернуться домой, пытаться расширить нашу мастерскую, думать, откуда взять лекарства Рею.