Александра Блохина
Навь: Узы крови

Я не отниму твою жизнь.

Я заберу то, что делает её твоей.

Твоё имя. Твою память. Твоё прошлое.

А когда ты всё забудешь – ты забудешь и то, что должно было быть любовью.

Глава 1: Стояние

Тишина в доме была особой – густой, выстраданной, наполненной смыслом. Её не нарушал ни скрип половиц, ни потрескивание дров в печи, ни даже мерное дыхание Максима, спящего в горнице. Эта тишина была живым существом, которое Василиса по крупицам собирала последние три недели. Ночной обряд – «затвор» – стал таким же привычным, как умывание. Проверить соль у порога, положить новый пучок полыни под подушку Максиму, шепотом прочитать «осторожные слова» у каждого окна. Не по бабушкиной тетради – по памяти. Потому что тело само знало эту последовательность, как знает, как дышать.

Она стояла у плиты, помешивая деревянной ложкой овсяную кашу. Пахло дымом, воском и сушёным зверобоем. И ещё – терпким, неуловимым запахом чужого внимания. Оно витало за стенами дома, за ставнями, снаружи. Иногда ей казалось, что стоит ей на секунду ослабить внутреннее напряжение, и этот запах просочится внутрь, как сквозняк сквозь щель.

Из горницы вышел Максим. Он был бледнее, чем до Топи, и движения его стали более плавными, осторожными, будто он боялся разбить хрупкое равновесие, установившееся в их жизни. Но в глазах не было и тени того пустого ужаса, что был в первые дни. Теперь в них читалась сосредоточенная, почти что профессиональная настороженность.

– Опять не спала? – его голос был хриплым от сна.

– Спала, – солгала Василиса. – Просто встала рано.

Он молча подошёл, взял у неё из рук ложку и попробовал кашу.

– Не доварила, – констатировал он и поставил кастрюлю обратно на огонь. – Твои мысли сейчас не о еде.

Она хотела возразить, но в этот момент снаружи, сквозь двойные ставни, донёсся звук – негромкий, но отчётливый. Не стук, не скрип, а словно бы долгий, шелестящий вздох. Так скрипит старый плетень под тяжестью снега. Только снега не было.

Максим замер, его взгляд стал острым, цепким. Он не спросил «что это?». Он уже знал, что вопросы бессмысленны. Он слушал, впитывая звук, пытаясь поймать его оттенки.

– У западной стены, – тихо сказала Василиса, не двигаясь с места. – Между рябиной и колодцем. Просто стоит. Смотрит.

– Надо выйти? – в его голосе не было страха, лишь холодная готовность. Он уже освоил свою новую роль – тыл, поддержка, первые глаза и уши.

– Нет. Утром они не трогаются. Ждут сумерек. А днём… днём у нас другие дела.

Она говорила это с уверенностью, которой у неё не было. Но её долг теперь – излучать эту уверенность. Для него. Для самой себя. Для всего дома.

Позавтракали молча. Тишина за стенами отступила, уступив место обычным утренним звукам: где-то кричал петух, слышался отдалённый лай собак. Но под этим слоем привычной жизни змеился другой, тонкий и тревожный.

Часов в десять в сенях послышался нерешительный шорох, а потом – тихий стук. Не в дверь, а в косяк, будто боялись потревожить саму древесину.

Василиса перевела дух, поймала взгляд Максима. «Готовься», – сказали её глаза. Он в ответ кивнул и отошёл к печи, заняв позицию, с которой мог видеть и дверь, и её.

– Войдите, – сказала Василиса, не повышая голоса.

Дверь скрипнула, и в проёме показалась старуха Анисья, соседка через два дома. Её лицо, испещрённое морщинами, было серым от бессонницы, а в глазах прыгал испуганный, заячий огонёк. Она не смотрела на Василису, её взгляд скользил по полу, по стенам, выискивая невидимые знаки.

– Внучка… – просипела она, заламывая руки. – Василиса… Матреновна…

От этого «Матреновна» у Василисы ёкнуло сердце. Для них она уже не просто Василиса. Она – продолжательница. Наследница.

– В чём дело, тётя Анисья? – мягко спросила она, делая шаг навстречу.

– Да вот… скотинка моя… – старуха замотала головой, и из её глаз брызнули слёзы. – Машка… коза… С ума спятила, родимая! И не коза это больше!

– Успокойтесь, – Василиса положила руку на её костлявое плечо. Рука старухи дрожала мелкой дрожью. – Расскажите по порядку.

– Ночью… – Анисья сглотнула ком в горле, понизив голос до конспиративного шёпота. – Ночью просыпаюсь, а она в избе стоит. На задних ногах. В красном углу. И глаза… глаза не козьи! Жёлтые, умные, злые! На меня смотрит, а сама… шепчет что-то. По-человечьи шепчет, да всё на каком-то непонятном… Я крещусь, кричу, а она хоть бы что! Ухмыляется, стерва!

Василиса слушала, и внутри всё сжималось в холодный, твёрдый ком. Это была не просто испуганная старуха. Это был вызов. Первая настоящая проверка её как Хранительницы. Не ночной шёпот за окном, а явь, вторгшаяся в чужой дом.

– Где она сейчас? – спросила Василиса, и её голос прозвучал чуть ниже, твёрже.

– На привязи… Дёргается, блеет, в сторону леса так и рвётся… Будто не её там ждут…

Василиса кивнула. Она повернулась к Максиму, который уже всё понял.

– Принеси, пожалуйста, зверобой, тот, что в синем мешочке. И новую соль. И… большую иглу.

Максим, не задавая вопросов, кивнул и направился к сундуку, где хранились все бабушкины, а теперь её, запасы.

– Пойдёмте, тётя Анисья, – сказала Василиса, беря с гвоздя свою простую шаль. – Покажем этой «Машке», кто в доме хозяин.

Они вышли на улицу. Утренний воздух был чист и прохладен. Солнце уже поднялось над лесом, но его свет казался Василисе каким-то ненадёжным, бутафорским. За этой идиллией скрывалась иная правда.

Коза Машка действительно стояла на привязи у покосившегося сарая Анисьи. И с первого взгляда было ясно – с животным творилось неладное. Оно не просто блеяло – оно издавало короткие, хриплые звуки, больше похожие на кашель. Глаза, обычно глупые и спокойные, были неестественно выпучены, и в их бурых глубинах действительно плясали жёлтые искорки. Она дёргалась и рвалась не просто так, а в сторону леса, натягивая верёвку до предела, словно её звала неодолимая сила.

Увидев Василису, коза замерла на мгновение. Её взгляд стал осмысленным, изучающим. И в этом взгляде было что-то настолько чужое и древнее, что по спине Василисы пробежали мурашки.

– В её обличье! – снова зашептала Анисья, крестясь с такой скоростью, что казалось, вот-вот вспыхнет. – Это же кикимора болотная, да? Вселилась! Господи, помилуй…

Василиса не спорила. Для деревни любая напасть была либо кикиморой, либо лешим, либо «нечистой силой». Суть от этого не менялась. Она медленно подошла к животному, стараясь не смотреть ему прямо в глаза. Она чувствовала исходящий от козы вибрационный фон – слабый, но отчётливый звон страха и одержимости.

– Держите её, – тихо сказала она Анисье.

Та, бормоча молитвы, ухватила козу за рога. Животное затряслось, но не стало вырываться. Оно уставилось на Василису.

В этот момент подошёл Максим. Он молча протянул ей небольшой синий мешочек, пахнущий горьковатой пылью, новую, крупную соль в тряпице и длинную, толстую иглу для сена.

Василиса взяла соль. Она насыпала немного на ладонь и, шепча первый пришедший на ум заговор – не из тетради, а рождённый в самой глубине её существа, – начала медленно обходить козу по кругу, против солнца.

– Не твоё это тело, не твоя воля. Уходи туда, откуда пришла. Здесь тебе не стоять, не жить, не солить, – её голос был ровным, без эмоций. Это был не просьба, а констатация факта.

Когда она замкнула круг, коза взвыла. Не по-козлиному, а низко, почти по-человечески. Анисья ахнула и чуть не выпустила её.

– Держите! – уже командным тоном сказала Василиса. Она чувствовала, как по её рукам бегут мурашки. Сила внутри неё проснулась, отозвалась на призыв.

Она развязала мешочек со зверобоем и провела им по спине и холке животного. От прикосновения травы коза дёрнулась, будто её ошпарили кипятком. Из её пасти вырвался клокочущий звук.

И тут Василиса взяла иглу. Она не колола животное. Она воткнула иглу остриём в землю прямо перед самым носом козы, рассекая невидимую нить, что тянулась от неё к лесу.

– Отрезано! – громко и чётко сказала она.

В тот же миг коза Машка рухнула на землю как подкошенная. Она лежала несколько секунд, не двигаясь, а потом слабо блеяла и попыталась встать. В её глазах не осталось и следа от тех жёлтых искр. Только привычный, туповатый испуг.

Анисья рухнула на колени, захлёбываясь благодарственными молитвами.

Василиса стояла, тяжело дыша. Руки её тряслись от выброса энергии. Она сделала это. Одна. Без бабушкиных подсказок. Она отстояла чужой порог.

Она почувствовала лёгкое прикосновение на своём плече. Максим.

– Всё? – тихо спросил он.

– Не всё, – так же тихо ответила она, глядя на тёмную полосу леса. – Это только начало. Они проверяют границы. Ищут слабое место.

Он кивнул, его лицо было серьёзным. Он понял. Война не закончилась. Она просто перешла в новую фазу – тихую, подковёрную, но оттого не менее опасную.

Они помогли Анисье отвести ослабевшую козу в сарай. Старуха, всё ещё плача, пыталась сунуть Василисе в руки свёрток с яйцами.

– Возьми, родимая, за труды… Матренушка бы…

– Не надо, тётя Анисья, – мягко, но твёрдо остановила её Василиса. – Это мой долг.

Они пошли обратно к своему дому. По дороге Василиса заметила, как в окне соседней избы мелькнула тень и ставня тут же прикрылась. За ними наблюдали. Не со страхом, а с надеждой. И с требованием.

Войдя в сени, Василиса прислонилась спиной к двери и закрыла глаза. Она чувствовала себя выжатой.

– Ты в порядке? – Максим стоял перед ней, его лицо выражало тревогу.

– Нет, – честно ответила она. – Я не готова к этому. К этим… ожиданиям. Они смотрят на меня, как на Матрену. А я… я всего лишь внучка, которая наугад тыкала иглой в землю.

– Но это сработало, – он взял её за руки. Они были ледяными. – Ты знала, что делать. Не по книжке. Ты почувствовала.

– А если в следующий раз я не почувствую? Если не сработает?

– Тогда будем искать другой способ, – он сказал это так просто, будто речь шла о починке забора. – Вместе.

В этот момент из горницы послышался сдержанный кашель. В дверном проёме стоял дед Иван. Он, казалось, постарел за последний месяц, но в его глазах по-прежнему жил тот самый несгибаемый стержень, что держал его всю жизнь.

– Напужались? – спросил он, его голос был грубым, но без упрёка.

Василиса вздрогнула, но не отстранилась от Максима.

– Напугалась, деда. До дрожи.

Иван медленно кивнул, его взгляд скользнул по её бледному лицу, по трясущимся рукам.

– И слава Богу. Кто не боится – тот дурак, а дуракам в нашем деле не место. Матрёна до последнего дня вздрагивала, когда за порог ночью ступала. – Он сделал шаг вперёд и тяжело опустился на лавку. – Подходи, внучка. Расскажи, как дело-то было.

Василиса, всё ещё чувствуя слабость в ногах, подошла и села напротив. Максим остался стоять у печи, внимательно слушая.

– Коза Анисьина… – начала она и подробно, до мелочей, описала всё: и жёлтые глаза, и шепот, и свой обряд с солью и иглой.

Иван слушал, не перебивая, лишь изредка покряхтывая. Когда она закончила, он долго молчал, глядя куда-то в пол.

– Иглой в землю… – наконец произнёс он задумчиво. – Умно. Бабка твоя так же начинала. Не по писаному, а по наитию. – Он поднял на Василису тяжёлый взгляд. – Правильно сделала, что не взяла с Анисьи подачки. Наша сила – не товар. Бери еду, коли голодна, а за помощь – никогда. Иначе превратишься в перекупщика, а не в хранительницу.

– Дед, а что это было? – спросила Василиса, ловя его взгляд. – Не кикимора же в самом деле?

Иван усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

– Кикимора… Людям проще дать имя из сказки. Нет, внучка. Это похуже будет. Это – пробоина. Маленькая дырочка в нашем мире. Сквозь неё глядят. А раз глядят – значит, уже и пальцы просунуть могут. Сегодня – в козу, завтра… – он не договорил, махнув рукой.

– Древние? – тихо спросил Максим из своего угла.

Иван перевёл на него взгляд и снова кивнул.

– Они. Матрёна чуяла, что с её уходом граница истончится. Вот оно и началось. Не штурмом, а тихой сапой. Будут испытывать тебя на прочность, Василиса. С каждым разом – сильнее. Пока не найдут слабину. Или пока ты им не докажешь, что слабины нет.

От его слов в горнице стало холоднее. Василиса сжала кулаки, чувствуя, как по спине снова бегут мурашки, но на сей раз – не от страха, а от гнева. От яростного неприятия этой угрозы.

– А как доказать? – её голос прозвучал твёрже.

– Стоянием, – просто сказал старик. – Каждый день. Каждую ночь. Не отступать ни на пядь. Не показывать им ни капли сомнения. Они как волки – чуют страх за версту. А коли увидели силу – отступят. На время. – Он тяжело поднялся с лавки. – А теперь идите, поешьте. И тебе, парень, – он кивнул Максиму, – не зря глаза-то стали зорче. Коли видишь, что тень не так ложится, или в воде отражение мутится – говори сразу. Васькины глаза – с фронта, а твои – с тыла. Понял?

– Понял, – чётко ответил Максим.

Иван, кряхтя, направился к своей комнате, но на пороге обернулся.

– И не забывай, внучка… Ты не одна. За тобой – все мы. И я, и он, и вся деревня, что за тобой приглядывает. И… – он запнулся, и голос его дрогнул, – …и она. Матрёна. Пока мы помним – она здесь.

Он ушёл, оставив их в наполненной новым смыслом тишине. Слова деда не утешили Василису, но дали ей точку опоры. Она была не самозванкой, играющей в хранительницу. Она была звеном в цепи. И её долг – держать удар.

Он обнял её, и в его объятиях было не только утешение, но и сила. Сила их общего выбора, их общей судьбы.

Вечером, когда стемнело и были закрыты ставни, Василиса села за стол с бабушкиной тетрадью. Она открыла её не на заговорах, а на тех самых последних страницах, где Матрёна писала о «Древних».

«Они придут проверять новую Хранительницу».

Проверка началась. Сегодня это была коза. Завтра? Она погасила свечу и прислушалась к тишине. Та самая, густая, выстраданная тишина. Но теперь Василиса знала – это тишина перед бурей. А она должна была научиться быть не просто щитом, а грозой для всего, что посмеет эту тишину нарушить.

Глава 2. Наследие Матрёны

Тишина после истории с козой оказалась обманчивой. Она была не живой и наполненной, как прежде, а тяжёлой, придавленной, словно дом накрыли стеклянным колпаком. Василиса чувствовала каждый час этого дня, проведённого в ожидании. Даже Максим, обычно сдержанный, нервно перебирал страницы старой книги, не в силах сосредоточиться.

– Они не ушли, – сказала она под вечер, глядя в закопчённое окошко. – Они отступили. Чтобы посмотреть, что мы будем делать дальше.

– А что мы будем делать? – спросил он, откладывая книгу.

– Ждать, – ответила Василиса, и в её голосе прозвучала та самая усталая покорность судьбе, которую она так часто слышала у бабушки. – Они сами выберут время и место для следующего удара.

Ночной обряд она провела с удвоенной тщательностью. Не просто читала заговоры, а вкладывала в каждое слово всю свою волю, весь страх, всю ярость. Она не просто защищала дом. Она метила территорию, как зверь, предупреждая: «Моё. Не тронь».

Лёжа рядом с Максимом в горнице, она долго не могла уснуть, вслушиваясь в каждый шорох. Дрема пришла к ней под утро, тяжёлая и беспокойная. И в этом полусне она услышала…

Сначала это был едва уловимый шёпот, похожий на шелест листвы за окном. Но постепенно шёпот обрёл форму, ритм, мелодию. Простую, убаюкивающую, до боли знакомую.

«В но́щи да бу́де дочу́рочка спать…»

Василиса замерла, не в силах пошевелиться. Ледяные пальцы сжали её горло. Это была та самая колыбельная. Та, что пела Матрёна. Ту самую, что спасла её в Топи.

«До́брию песнь дитю напева́ть…»

Голос был точь-в-точь бабушкин – тот же тембр, те же мягкие, певучие интонации. Он лился из угла комнаты, из самой тьмы, обещая покой и безопасность. Всё её существо, измученное страхом и напряжением, рвалось навстречу этому звуку, жаждало поверить, что это она, что Матрёна здесь, с ней, что всё будет хорошо.

Она уже почти поддалась этому гипнотическому напеву, как вдруг почувствовала, как содрогнулось тело Максима рядом. Он не спал. Его рука сжала её плечо, и в этом сжатии была не нежность, а сигнал тревоги.

– Вася… – его шёпот был похож на скрежет. – Не смотри. Не слушай.

– Это же она… – едва выдохнула она, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.

– Нет. Оглянись. Взгляни по-настоящему.

Она заставила себя повернуть голову, преодолевая магнетическую тягу того голоса. Она не видела ничего. Только густую тень в углу. Но Максим, его зрение, пробивавшее морок, видел больше. Его тело было напряжено струной, а взгляд был устремлён в пустоту с таким отвращением и ужасом, что Василису будто окатило ледяной водой.

– Что ты видишь? – прошептала она.

– Ничего… и всё, – его голос срывался. – Воздух… он там… густой. Искривлённый. Словно кто-то стоит невидимый, и вокруг него всё плывёт. И этот голос… он не из угла. Он… прямо у нас в головах.

«Ве́лес прему́дрой по млеку идёт…» – пела тьма, и голос её стал чуть настойчивее, в нём появились металлические нотки.

Василиса сжала кулаки. Они использовали её самое светлое воспоминание. Самую крепкую нить, связывающую её с миром живых. Ярость, внезапная и всепоглощающая, поднялась в ней, смывая остатки страха и очарования.

– Молчи! – рывком поднявшись с постели, крикнула она в темноту. Она не стала шептать заговоры. Она не стала искать соль или травы. Она просто вложила в этот крик всю свою волю, всю боль от кощунства, всю накопленную за день мощь. – МОЛЧИ! НЕ СМЕЙ ЕЁ ГОЛОСОМ ГОВОРИТЬ!

В воздухе что-то хрустнуло, словно лопнула натянутая струна. Напев оборвался на полуслове. В доме воцарилась оглушительная, звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Василисы и Максима.

Она стояла, вся дрожа, не от страха, а от невыразимого гнева. Они перешли красную линию.

Больше они не спали. Сидели на кровати, прижавшись друг к другу, и слушали, как за окном поёт первый петух, возвещая о конце самой долгой ночи в их жизни.

С рассветом Василиса, бледная, но собранная, сделала то, чего не делала со дня похорон – провела полный обход дома снаружи. Максим шёл за ней, его взгляд скользил по стенам, воротам, ставням, выискивая малейшие аномалии.

И он нашёл.

– Василиса, – его голос заставил её обернуться. Он стоял у западной стены, там, где накануне «кто-то стоял и смотрел», и указывал на ставню.

Она подошла ближе. На тёмной, потрескавшейся древесине, на уровне человеческого роста, был расплывчатый след. Он не был похож ни на что из виденного ею прежде. Это не был иней и не плесень. Это была полупрозрачная, липкая на вид плёнка, отливающая на утреннем солнце слабым радужным блеском, словно размазанное по дереву машинное масло. Василиса осторожно поднесла к нему ладонь, не прикасаясь, и почувствовала лёгкое, противное покалывание в пальцах. От него исходил едва уловимый, но отчётливый запах – смесь озона, влажной земли и чего-то древнего, гнилого.

– Что это? – тихо спросил Максим.

– След, – так же тихо ответила Василиса. – Настоящий, физический след. Они не просто смотрят. Они уже здесь. Касаются.

Она ощутила холодок у себя на спине. Ночной голос был психологической атакой. А это… это было уже вторжением. Пусть пока лишь на уровне прикосновения к внешней стене, но это был качественно новый уровень угрозы. Они становились смелее. Материальнее.

Вернувшись в дом, они застали деда Ивана уже на ногах. Он молча, с каменным лицом, выслушал их рассказ о ночном кошмаре и о находке на ставне.

– Покажь, – коротко бросил он.

Они вывели его к злополучной ставне. Иван подошёл вплотную, щуря свои выцветшие глаза. Он не стал принюхиваться или подносить руку. Он просто смотрел, и его взгляд становился всё мрачнее.

– «Плевок Нави», – прошипел он наконец, отходя прочь, будто от прокажённого. – Скверна. Им пахнет твоя новая сила, внучка. Словно мёд для диких пчёл. Пока ты тут, они не уймутся. Будут лизать стены твоего дома, пока не найдут лазейку. Или не сожрут тебя самую.

Его слова повисли в воздухе, густые и тяжёлые, как смола.

– Что же делать? – голос Василисы дрогнул. Она чувствовала себя загнанным зверем.

– Не знаю, – честно сказал старик, разводя руками. – Матрёна… она с таким не сталкивалась. По крайней мере, мне о том не сказывала. – Он тяжело вздохнул и, бросив на неё долгий, испытующий взгляд, повернулся и заковылял в дом. – Ищи ответ у неё. В её бумагах. Коли что и знала, так только она.

Этот совет повис в воздухе. Василиса осталась стоять посреди горницы, чувствуя себя абсолютно беспомощной. Она уже вдоль и поперёк изучила бабушкину тетрадь! Там не было ничего о «плевках Нави» или о том, как остановить эту навязчивую охоту.

Отчаяние подступало к горлу. Она подошла к печи, к тому самому месту, где когда-то сидела Матрёна, и прислонилась лбом к шершавой, тёплой поверхности. «Бабушка, – мысленно взмолилась она. – Помоги. Подскажи. Я не справлюсь одна».

И тут её взгляд упал на аккуратную кладку дров у подножия печи. Один из нижних кирпичей, тот, что был всегда скрыт поленьями, казался… иным. Более тёмным, почти чёрным. И он слегка выступал вперёд.

Сердце её ёкнуло. Безотчётный порыв заставил её наклониться и отодвинуть дрова. Она провела пальцами по шершавой поверхности кирпича. Он был не просто тёмным – он был абсолютно гладким, отполированным бесчисленными прикосновениями. И он действительно был неплотно пригнан.

Василиса оглянулась. Максим наблюдал за ней, на его лице застыл вопрос. Она жестом попросила его подойти.

– Держи, – прошептала она, и они вдвоём поддели край кирпича. Тот поддался с тихим скрипом, открыв за собой небольшую, тёмную нишу.

Из ниши пахнуло пылью, сухими травами и старой бумагой. Василиса, затаив дыхание, запустила руку внутрь. Её пальцы наткнулись не на один, а на несколько толстых, перевязанных бечёвкой свёртков.

Она извлекла их. Это были тетради. Но не одна, а целых три. Переплёты их были разными – один из грубой кожи, другой из потертого картона, третий – просто стопка листов, аккуратно прошитых нитками. Они были старыми, гораздо старше той, основной тетради, что лежала на столе.

– Что это? – ахнул Максим.

– Настоящее наследие, – прошептала Василиса, смахивая пыль с кожаного переплёта. Она развязала бечёвку и открыла первую страницу. Почерк был молодым, угловатым, полным юношеской неуверенности и страха.

«Сегодня мать передала мне оберег. Сказала, что теперь моя очередь. Я так боюсь. Ночью у крыльца топал Топотун. Я не спала до утра, сжимая в руке серп…»

Василиса лихорадочно перелистывала страницы. Это был дневник юной Матрёны. Её первые шаги, её ошибки, её слёзы и отчаяние. Она читала о том, как бабушка тоже не знала, что делать, как она пряталась в кладовке от голосов, как однажды, в порыве ярости, швырнула в тень горшок со щёлоком и та отступила – и это стало её первым личным открытием, которого не было в «официальных» рецептах.

И вот, почти в конце самой старой тетради, она нашла это. Запись, сделанную уже более уверенной рукой, но всё ещё полную сомнений.

«Они меня на запах берут. Чуют, что сила молодая, не обожжённая ещё по-настоящему. Моей силы вкус им новым кажется. Пока я тут, они не уймутся, будут лизать стены, как голодные псы. Может, мне и впрямь на время отъехать? Сломать этот круг? Увезти этот "запах" подальше от дома, дать ему остыть, а границе – затянуться? Страшно. А если без меня тут прорвёт? Но иначе… иначе они просто сожрут меня, а потом всё равно возьмутся за деревню. Надо рискнуть.»

Василиса оторвалась от страницы, её глаза были широко раскрыты. Такого совета она не ожидала. Бегство. Тактическое отступление. Не слабость, а стратегия.

– Что там? – не выдержал Максим.

Она показала ему запись. Он прочёл и медленно поднял на неё взгляд.

– Она уезжала? – спросил он.

Василиса снова погрузилась в тетрадь, листая страницу за страницей. Она искала подтверждение, искала маршрут, искала… И нашла. Несколько раз, скупыми строчками, мелькали упоминания.

«Была у тётки Марфы за озером. Показывала ей свой способ с иглой. Она научила меня, как вязать узелки на память…»

«Ездила в Заполье. Там хранительница, Аграфена, суровая, но знающая. Сказала, что моя сила – в гневе. Что это не плохо…»

«Встретила странницу у брода. Называла себя Сестрой Тумана. Говорила, что мы все – часть одной Сети. Обещала вернуться…»

Сети. Были другие Хранительницы. Бабушка общалась с ними, училась, перенимала опыт. Она не была одинока. И она уезжала, чтобы найти их.

Василиса отложила тетрадь. Решение созрело в ней с кристальной ясностью. Она посмотрела на Максима.

– Мы уезжаем.

– Куда?

– Я не знаю. Но мы найдём их. Мы найдём других, как она. – Она ткнула пальцем в тетрадь. – Пока мы здесь, мы – мишень. Мы увозим этот «запах» с собой. И … и ищем ответы. Не только для себя. Для всех.

Она говорила это, и сердце её колотилось от страха. Но вместе со страхом пришло и новое, незнакомое чувство – не просто долга, а миссии. Она была не последней надеждой умирающей деревни. Она была звеном в живой, пульсирующей сети. И её задача – найти остальные звенья.

Глава заканчивалась на этой решительной ноте. Путь был ясен. Пришло время не обороняться, а действовать

Глава 3. Прощальный круг

Утро, наступившее после находки, было странным. Не тревожным, а… предначертанным. Решение было принято, и оно принесло с собой не покой, но ясность. Теперь каждый шаг, каждое действие имело свой, глубокий смысл.

Василиса стояла у окна, глядя на деревню, озарённую косыми лучами осеннего солнца. Дымок из труб, крик петуха, скрип колодца-журавля – всё это было её миром. Миром, который она теперь должна была покинуть, чтобы спасти.

– С чего начнём? – спросил Максим. Он уже собрал самые необходимые вещи в две дорожные сумки, оставив пространство для того, что было действительно важно.

– С круга, – ответила Василиса, поворачиваясь к нему. Её лицо было спокойным. – Нужно обойти всё. Оставить свою метку. Сказать «до свидания» и «держитесь». Иначе граница не выдержит нашего ухода.

Первым делом она направилась к дому Анисьи. Старуха сидела на завалинке, с опаской поглядывая на свой сарай, где томилась коза Машка, уже пришедшая в себя, но всё ещё вялая.

– Уезжаем, тётя Анисья, – тихо сказала Василиса, останавливаясь перед ней.

Та встрепенулась, и в её глазах мелькнул испуг.

– Надолго? А коли опять… коли опять такое?

– Я не оставлю вас. – Василиса достала из кармана маленький, грубо вырезанный из осины треугольник – «громовик». Она неделю назад, по ночам, училась их резать, как было описано в одной из старых тетрадей. – Вот. Повесьте над дверью в хлев. И… помните, что вы здесь не одна. Держитесь своих. Держитесь друг за друга.

Она вложила оберег в натруженную, дрожащую руку старухи. Та сжала его, словно якорь спасения, и в её глазах появилась не только надежда, но и твёрдость.

– С Богом, внучка, – прошептала она. – Возвращайся.

Следующей была изба председателя Семёныча. Сам он был в городе, а у калитки его стояла жена, Мария, женщина с умными, усталыми глазами. Она молча наблюдала за Василисой, и в её взгляде не было ни страха, ни надежды – лишь тяжёлое, взрослое понимание.

– Уезжаем, – сказала Василиса, останавливаясь перед ней.

– Знаю, – кивнула Мария. – По деревне уже шепчут. Слух бежит быстрее ветра.

– Я оставлю вам… – Василиса начала было, но женщина перебила её.

– Оставь себе, – сказала она резко. – Там, куда ты едешь, оно нужнее. А мы… мы тут как-нибудь. Свои порядки помним. – Она сделала шаг вперёд и неожиданно положила свою руку на руку Василисы. – Ты везёшь с собой нашу боль, Василиса. Наш страх. Тяжкий это груз. Не расплескай дорогой.

Это прикосновение и эти слова были пронзительнее любых слёз. Василиса кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она поняла: они не просто прощаются с ней. Они благословляют её на эту ношу.

Они обошли всю деревню. Не к каждому дому, но к каждому сердцу. Кто-то, как старый Никанор, молча кивал ей с порога, сжимая в руке свою деревянную птицу. Кто-то, как молодая мать с ребёнком на руках, испуганно крестилась, захлопывая калитку. Но большинство смотрели на неё с тем же пониманием, что и Мария. Они знали цену её отъезда.

Последней точкой в деревне стал колодец-журавль на окраине, у самой кромки леса. Место силы и одновременно – воронка, куда стекались все деревенские страхи и сплетни. Василиса подошла к нему, достала щепотку соли и бросила в чёрный овал воды.

– Пусть стоит. Пусть молчит. До моего возвращения, – прошептала она.

Из глубины донёсся тихий, булькающий звук – то ли эхо, то ли ответ. Вода на мгновение забурлила и успокоилась. Казалось, сама деревня вздохнула, приняв её обет.

Вернувшись домой, они застали деда Ивана в горнице. Он сидел за столом, а перед ним лежал небольшой, тёмный, отполированный временем деревянный складень. Он был старым, очень старым.

– Подходи, – сказал он, не глядя на них.

Василиса и Максим подошли. Иван взял складень в руки, и его пальцы, грубые и узловатые, с неожиданной нежностью провели по потёртой резьбе.

– Это – не для молитвы, – начал он, его голос был глухим и торжественным. – Молиться можно и без него. Это – память. – Он раскрыл створки. Внутри не было образов, только тёмное, почерневшее от времени дерево. – Мой прадед, Степан, вырезал его из корня вяза, что на меже стоял. Того самого, под которым мы с тобой прощаться будем. В этом дереве – память о всей нашей земле. О всех, кто её держал. Кто костьми лёг, чтобы мы сейчас тут стояли.

Он поднял на Василису тяжёлый, пронзительный взгляд.

– Бери. – Он протянул ей складень. – Пусть лежит у тебя в сумке. Не как оберег, а как напоминание. Когда станет страшно, когда забудешь, зачем всё это… сожми его в руке. И вспомни. Вспомни этот дом. Вспомни лицо Матрёны. Вспомни Анисьину козу. Вспомни меня, старого дурака. Вспомни, за что ты бьёшься.

Василиса взяла складень. Дерево было на удивление тёплым, живым. Оно словно вибрировало в её ладони, отзываясь эхом множества прожитых жизней. Она не могла говорить. Она лишь кивнула, прижимая реликвию к груди.

– А тебе, парень, – Иван перевёл взгляд на Максима, – своё скажу. Ты теперь – её глаза сзади и её правая рука. Твоя дурь, что из Топи принесена, – не проклятье, а дар. Ты видишь то, чего она не может. Не забывай это. И не дай ей забыть.

– Не дам, – твёрдо пообещал Максим.

Иван тяжело поднялся.

– Ну, что ж… Проводите меня до вяза. Стар я стал, на дальние проводы сил не хватит.

Они вышли из дома втроём. День стоял ясный, прохладный. Воздух был прозрачным и звенящим. Казалось, сама природа затаила дыхание, наблюдая за этой древней церемонией.

Старый вяз, могучий и корявый, стоял на самом выезде из деревни, на границе между миром людей и миром леса. Его кора была испещрена поколениями защитных знаков, которые годами обновляли Хранительницы. Под ним всегда лежала тень, густая и прохладная, даже в самый знойный день.

Иван остановился у его подножия, опершись ладонью на шершавый ствол.

– Вот тут и прощались всегда, – сказал он. – Моя бабка тут с матерью прощалась, уходя в город за лекарством для сестры. Матрёна тут с твоей матерью… – он запнулся, и голос его дрогнул, – …когда та уезжала. И я с Матрёной тут стоял, когда она… в последний свой путь собиралась. – Он обернулся к ним, и в его глазах стояли слёзы, но он не стыдился их. – Это – наша черта. За ней – твоя дорога, внучка. И твоя война.

Он сделал шаг вперёд и, к удивлению Василисы, обнял её. Крепко, по-отцовски, как в день её приезда.

– Возвращайся, – прошептал он ей в ухо. – Обоих возвращай. Я буду ждать.

Потом он так же, молча, обнял Максима, хлопнул его по спине и, не оглядываясь, зашагал обратно к деревне. Его сгорбленная фигура медленно растворялась в утренней дымке, становясь частью пейзажа, который он охранял всю свою жизнь.

Василиса и Максим остались одни под раскидистыми ветвями вяза. Она положила ладонь на ствол, на ещё тёплое от прикосновения деда место. Она чувствовала пульс этого места – медленный, мощный, вековой.

– Готов? – тихо спросила она, не глядя на Максима.

– Нет, – так же тихо ответил он. – Но это не важно. Поехали.

Они сели в машину. Василиса на мгновение закрыла глаза, прощаясь с домом, с деревней, с тем участком земли, что был её крепостью и её тюрьмой. Потом глубоко вздохнула и повернула ключ зажигания.

Первые километры дались тяжело. Василиса чувствовала, как с каждым метром невидимая пуповина, связывающая её с Глушатами, натягивается, истончается и наконец… обрывается. Это было физическое ощущение – внезапная пустота в груди, лёгкая тошнота, головокружение. Она стала уязвимее. Обычной.

Максим, сидевший на пассажирском сиденье, наоборот, казался, расслабился. Он смотрел в окно на проплывающие поля и перелески, и его лицо потеряло то напряжение, что стало привычным за последние недели.

– Странно, – сказал он. – Как будто шум в ушах прекратился. Всё стало… чётким. Простым.

– Это потому, что моя сила больше не машет флагом, привлекая всё подряд, – с горькой усмешкой заметила Василиса. – Теперь они ищут иголку в стоге сена.

Они ехали, и пейзаж за окном медленно менялся. Привычные леса и поля начали сменяться более холмистой, незнакомой местностью. Небо, до этого ясное, стало заволакивать серой, плотной пеленой. Подул резкий, порывистый ветер.

– Похоже, погода портится, – нахмурился Максим, глядя на набирающие силу тучи.

Василиса не ответила. Она почувствовала это раньше, чем увидела. Не просто надвигающийся дождь. В воздухе снова появилось то самое, знакомое напряжение. Слабый, но неоспоримый привкус озона и гнили.

И тут машина дёрнулась. Стрелка тахометра беспричинно взметнулась вверх и упала. Двигатель чихнул, захрипел и заглох. Василиса успела съехать на обочину, прежде чем «Ласточка» окончательно остановилась.

Она попыталась завести снова. Стартер проворачивался бодро, но мотор не схватывал. Было ощущение, что в баке не бензин, а вода.

– Что случилось? – спросил Максим, его лицо снова стало напряжённым, а взгляд – острым.

– Не знаю, – ответила Василиса, выходя из машины. Ветер тут же рванул ей навстречу, холодный и злой. Она обошла автомобиль, заглянула под капот – ничего очевидного. И тогда она посмотрела вперёд, по ходу движения.