# Биполярное расстройство. Чувство безнадежного одиночества

Луи Пьер Альтюссер

Великий французский философ Луи Альтюссер на протяжении всей своей жизни страдал биполярным расстройством личности. Тяжёлое заболевание, при котором периоды крайнего оживления (мании) чередуются с моментами крайнего упадка сил, депрессией, навязчивыми мыслями о суициде.

Тем не менее, тяжёлая болезнь не сразила творческого человека, а наоборот, даже помогла Альтюссеру глубже проникнуть в опыт переживания проблем этого мира (в периоды упадка) и активнее записывать свои мысли (в моменты мании).

Это история о взаимоотношениях психики с её уникальными особенностями и неординарного человеческого разума, а также о жизни гениального человека… И немного безумца.

В формате PDF A4 сохранён издательский дизайн.

© Альтюссер Л., 2025

© Нигматулин М.В., перев., 2025

© Катайцева Э.С., перев., 2025

© ООО «Издательство Родина», 2025

## Благодарности

Мы хотели бы выразить благодарность всем, кто помог нам в подготовке этого издания. В первую очередь – Франсуа Боддару, наследнику Луи Альтюссера, принявшему решение опубликовать эти тексты и неизменно оказывавшему нам доверие. А также:

Режи Дебре, Сандре Саломон, Полетт Тайеб, Мишель Луа, Доминику Лекуру, Андре Тозелю, Станисласу Бретону, Элен Труазье, Фернанде Наварро, Габриэлю Альбьяку, Жан-Пьеру Сайгасу… – за предоставленные документы и ценные свидетельства, позволившие подготовить это издание в наилучших условиях. Однако ответственность за публикацию лежит исключительно на нас.

Отдельная благодарность сотрудникам IMEC, особенно Сандрин Самсон, проделавшей огромную работу по систематизации архива Альтюссера.

Вероятно, многим покажется возмутительным, что я не замолчал после того, что совершил, – как и после освобождения от уголовной ответственности, которым, как говорят, «воспользовался».

Но если бы не это освобождение, мне пришлось бы предстать перед судом. А если бы пришлось – мне пришлось бы отвечать.

Эта книга – мой ответ, который в ином случае от меня потребовали бы. И всё, о чем я прошу, – чтобы мне дали возможность его дать. Чтобы позволили сейчас то, что тогда было бы обязанностью.


Луи Альтюссер


Конечно, я понимаю: мой ответ здесь – не в рамках судебной процедуры (которая не состоялась) и не в той форме, какую он принял бы в зале суда. Но разве отсутствие этой процедуры, ее правил и формы не делает то, что я попытаюсь сказать, еще более открытым для общественной оценки – и свободной интерпретации? Во всяком случае, я на это надеюсь. Мой удел – успокаивать одну тревогу, бросаясь в объятия других.

## I

Так, как я это помню – ясно и в мельчайших деталях, выгравированное во мне всеми испытаниями и навсегда.

Между двумя ночами – той, из которой я вышел, не зная, какая она, и той, в которую мне предстояло войти, – я расскажу когда и как. Вот сцена убийства, какой я ее пережил.

Внезапно я стою в халате у изножья своей кровати в квартире в Высшей нормальной школе. Серый ноябрьский свет (это было воскресенье, 16-го, около девяти утра) льется слева из высокого окна, обрамленного старыми, выцветшими алыми портьерами в стиле ампир, истерзанными временем и выгоревшими на солнце.

Передо мной – Элен. Она лежит на спине, тоже в халате.

Ее таз – на краю кровати, ноги беспомощно опущены на ковер.

Я стою на коленях рядом, склонившись над ней, и массирую ей шею. Я часто молча массировал ей затылок, спину, поясницу – научился этому у Клерка, товарища по плену, профессионального футболиста, знатока своего дела.

Но на этот раз я массирую переднюю часть шеи. Я давлю большими пальцами в ямку у основания горла и, не ослабляя нажима, медленно веду их вверх – один вправо, другой влево, к плотной области под ушами. Массаж «V-образный». Я чувствую сильную усталость в предплечьях – массаж всегда дается мне тяжело.

Лицо Элен неподвижно и спокойно, глаза открыты, смотрят в потолок.

И вдруг меня охватывает ужас: ее глаза слишком долго не моргают, а главное – между зубами и губами лежит короткий кончик языка, непривычный и безмятежный.

Я видел мертвых, но никогда в жизни не видел лица задушенной женщины. И все же я знаю – это задушенная. Но как? Я вскакиваю и кричу:

– Я задушил Элен!

В панике я бросаюсь через всю квартиру, сбегаю по узкой лестнице с железными перилами во двор, к высоким воротам, и несусь к лазарету, где знаю, что найду доктора Этьена. Он живет на втором этаже.

Никого нет – воскресное утро, школа почти пуста, все еще спят. Ору, взлетая по лестнице:

– Я задушил Элен!

Я стучу в дверь врача. Он, тоже в халате, наконец открывает, ошеломленный. Я кричу без остановки, что задушил Элен, хватаю его за воротник:

– Срочно! Идите к ней, или я подожгу школу!

Этьен не верит:

– Это невозможно.

Мы спешно спускаемся, и вот мы оба стоим над Элен. Ее глаза все так же неподвижны, а между зубами и губами – тот самый кусочек языка.

Этьен проверяет пульс:

– Ничего не сделать. Уже поздно.

Я:

– Но нельзя ли попытаться реанимировать?

– Нет.

Тут Этьен просит несколько минут и оставляет меня одного. Позже я пойму: он, наверное, звонил – директору, в больницу, в полицию… Я жду, дрожа.

Длинные красные занавески, изодранные в лоскутья, свисают по бокам окна. Одна из полос – справа – почти касается края кровати.

Я вспоминаю нашего друга Жака Мартена, которого в августе 1964-го нашли мертвым в его крошечной комнате в XVI округе. Он лежал на кровати уже несколько дней, а на груди у него – длинный стебель алой розы. Молчаливое послание нам двоим, кто любил его двадцать лет, – в память о Белояннисе, привет из загробного мира.

Я беру один из узких клочьев красного занавеса и, не отрывая его, кладу на грудь Элен – по диагонали, от правого плеча до левой груди.

Этьен возвращается. Здесь все расплывается. Кажется, он делает мне укол. Мы проходим через мой кабинет, и я вижу, как кто-то (не знаю кто) забирает книги, взятые в школьной библиотеке.

Этьен говорит о больнице.

И я погружаюсь во тьму.

«Очнулся» я – не знаю когда – в Сент-Анн.

## II

Пусть читатели простят меня. Эту маленькую книгу я пишу в первую очередь для друзей – и, если получится, для себя. Скоро станет понятно, почему.

Спустя долгое время после трагедии я узнал, что двое близких (а возможно, не только они) желали, чтобы мне не дали освобождения от суда (основанного на трех судебно-медицинских экспертизах, проведенных в Сент-Анн в неделю после смерти Элен), и чтобы я предстал перед судом присяжных.

Увы, это было благое пожелание.

В тяжелом состоянии (спутанность сознания, бред) я был неспособен выдержать публичный процесс. Следователь, посетивший меня, не смог добиться ни слова.

Более того – по распоряжению префекта полиции я был насильно госпитализирован и лишен дееспособности, а значит, свободы и гражданских прав. У меня не было выбора: я оказался в юридической машине, которой не мог избежать и которой мог только подчиниться.

У этой процедуры есть очевидные плюсы: она защищает обвиняемого, признанного неответственным за свои действия. Но в ней кроются и страшные минусы – менее известные.

После столь долгого испытания я понимаю своих друзей. Говоря об «испытании», я имею в виду не только госпитализацию, но и всё, что пережил с тех пор, – и, как я вижу, всё, что мне суждено пережить до конца дней, если я не выступлю лично и публично с собственным свидетельством.

Слишком многие – из лучших или худших побуждений – рисковали говорить за меня или молчать. Удел освобождения от суда – это надгробный камень молчания.

Постановление о прекращении дела (февраль 1981 года) основано на знаменитой статье 64 Уголовного кодекса в редакции 1838 года – статье, все еще действующей, несмотря на 32 попытки реформы.

Четыре года назад, при правительстве Моро, очередная комиссия взялась за этот сложный вопрос, затрагивающий всю систему административной, судебной и уголовной власти, сросшуюся с психиатрическим знанием, практикой и идеологией принудительной госпитализации.

Комиссия больше не собирается. Видимо, лучшего решения не нашлось.

С 1838 года Уголовный кодекс противопоставляет «невменяемость» (если преступник действовал в состоянии «безумия» или «под принуждением») и полную ответственность «нормального» человека.

Ответственность и невменяемость: две стороны правосудия

Состояние вменяемости запускает классическую судебную процедуру:

– Публичное разбирательство в суде присяжных,

– Прения между обвинением (действующим от имени общества), свидетелями, адвокатами защиты и гражданскими истцами,

– Право подсудимого изложить свою версию событий.

Весь этот публичный процесс завершается тайным совещанием присяжных, которые выносят вердикт:

– Оправдание

– Тюремный срок – где преступник, признанный таковым, «платит долг обществу» и тем самым «искупает» свое преступление.

Состояние юридической невменяемости, напротив, отменяет публичный судебный процесс. Убийца направляется напрямую в психиатрическую больницу. Он тоже «изолирован от общества», но на неопределенный срок и якобы получает «лечение», соответствующее его статусу «душевнобольного».


– Если оправдан – он выходит на свободу с (теоретически) чистой репутацией. Хотя общество может возмущаться вердиктом и дать ему это почувствовать.

– Если приговорен к тюрьме или госпитализации – он исчезает из социальной жизни:

– Тюрьма – на определенный срок (который могут сократить за хорошее поведение).

– Психбольница – на неопределенный срок, с дополнительным ударом:

– Признанный недееспособным, пациент лишается гражданских прав.

– Его опекун (часто юрист) получает право подписывать документы от его имени. Общество считает, что убийца (потенциальный рецидивист) должен быть изолирован навсегда. Поэтому:

– Возмущаются, когда осужденных выпускают досрочно.

– Требуют «пожизненного заключения» не только как замену смертной казни, но и как «естественную меру» за особо жестокие преступления.

А как же «безумец»? Его считают еще опаснее – потому что непредсказуем.

Проблема психиатрического заключения:

1. Сроки

– Обычный преступник знает срок (2 года, 5 лет, 20 лет…).

– «Безумец» интернирован без четких временных рамок.

– Даже врачи не могут точно предсказать, когда наступит улучшение.

2. Клеймо

– Оправданный или отбывший срок преступник теоретически возвращается к нормальной жизни.

– Но реальность жестче: общество помнит и осуждает.

– Однако закон защищает таких людей: они могут подать в суд за клевету, если их прошлое используют против них.

3. Положение «безумца»

– Для общества он «пропавший без вести» – не живой и не мертвый.

– Кто навещает интернированных? Почти никто.

– Он не может публично защищаться, не может доказать, что изменился.

– Он исчезает – как жертва войны, о которой все забыли. Я пишу об этом, потому что пережил это – и в каком-то смысле живу с этим до сих пор.

Даже после выхода из больницы (уже два года) для многих я остаюсь «пропавшим».

Не мертвый, но и не живой.

Еще не похороненный, но «без будущего» – как сказал Фуко о безумии.

Исчезнувший.

Исчезнувший: между жизнью и смертью

Но в отличие от мертвого, чья кончина ставит точку и чье тело предают земле, «исчезнувший» создает для общества тревожную возможность – вернуться.

(Как писал Фуко о себе: «под яркое солнце польской свободы» – когда почувствовал себя исцеленным.)

Этот странный статус – человека, который может внезапно появиться вновь, – порождает в обществе глухое беспокойство и чувство вины.

Потому что исчезновение не гарантирует окончательного конца для преступника или убийцы, помещенного в психиатрическую больницу.

Здесь кроется страх смерти – непреодолимый инстинкт.

Обществу хотелось бы, чтобы дело было закрыто раз и навсегда – через интернирование.

Но если «безумец» вдруг возвращается (даже с разрешения врачей), общество вынуждено искать компромисс между:

– неожиданным и неудобным фактом его возвращения,

– и первым шоком от убийства, который теперь всплывает вновь.

А вдруг он снова совершит преступление? Таких случаев полно!

Или, может, он действительно стал «нормальным»?

Но если да, то был ли он «ненормальным» в момент преступления?

В сознании общества, ослепленного стихийной (и намеренно культивируемой) идеологией преступления, смерти, «пожизненного долга» и «опасного, непредсказуемого безумца», суд, которого не было, вот-вот начнется заново – на публичной площади.

И, как прежде, у безумного убийцы нет права объясниться.

Человек, обвиненный в преступлении и не получивший освобождения от суда, проходит через тяжелое испытание – публичный процесс.


Режи Дебре


Но, по крайней мере, у него есть возможность:

– публично защищаться,

– слышать свидетельства,

– получать помощь адвокатов,

– самому объяснить свою жизнь, преступление и будущее.

Даже если его осудят, он может заявить о невиновности – и иногда это приводит к пересмотру дела и оправданию.

Общественные комитеты могут встать на его защиту.

Это принцип гласности суда, который еще в XVIII веке итальянский юрист Беккариа (а за ним и Кант) считал главной гарантией справедливости.

А что с «невменяемым»?

Для убийцы, освобожденного от суда, всё иначе.

Два обстоятельства лишают его права на публичное объяснение:

1. Интернирование и лишение дееспособности.

2. Врачебная тайна.

Что знает общество?

– Факт убийства.

– Результат вскрытия («смерть от удушения» – и ни слова больше).

– Постановление о прекращении дела (через несколько месяцев) на основании статьи 64 – без комментариев.

Но общество не узнает:

– Детали судебно-медицинских экспертиз.

– Диагноз (предварительный) и прогноз врачей.

– Лечение, которое получал пациент.

– Его отчаянные попытки понять причины трагедии.

И если он выйдет из больницы (если выйдет…) – никто не узнает:

– Как он себя чувствует.

– Почему его выпустили.

– Через какие муки «переходного периода» он проходит (часто в одиночку).

– Как медленно и болезненно он возвращается к жизни.

Родные и друзья, пережившие трагедию без объяснений, разрываются между:

– Ужасом перед преступлением (и его эксплуатацией в прессе).

– Любовью к убийце, которого они знали и, возможно, любили.

Они не могут совместить образ близкого человека с фигурой убийцы.

Они ищут объяснений, но их не дают – или предлагают жалкие гипотезы («слова, слова»!).

К кому им обратиться, кроме лечащих врачей?

Но врачи связаны профессиональной тайной и часто сами не уверены в диагнозе.

Странная «диалектика» возникает между:

– Тревогой пациента (которая в тяжелых случаях, как у меня, заражает врачей и медсестер).

– Тревогой близких.

Врач должен «держаться» – и перед своей тревогой, и перед страхом медперсонала, и перед отчаянием родных.

Но это «держаться» невозможно скрыть.

Ничто так не пугает пациента и близких, как эта очевидная борьба врача с тем, что кажется ему возможно необратимым.

Да, на горизонте мысли врача и ожиданий близких маячит призрак пожизненного интернирования.

Даже если больной возвращается, даже если близкие поддерживают его (как в моем случае), их не покидает страх:

– Сможет ли он когда-нибудь вырваться из этого?

– А вдруг в больнице он «сорвется» снова?

– Не до убийства (хотя и это возможно),

– но до нового приступа.

– Если его снова госпитализируют – выйдет ли он вообще?

– А если выживет – какой ценой?

– Не останется ли он навсегда сломленным?

– (Таких сколько угодно!)

– Или бросится в новую манию – опасную, неконтролируемую?

Этот страх не отпускает.

И даже самому вернувшемуся кажется, что он никогда не будет свободен.

Не от преступления – от его тени.

Тяжелейшая дилемма: как согласовать несовместимое?

Но есть и более глубокая проблема. Как примирить те объяснения, которые каждый из близких выстроил в своем сознании (ведь у каждого – своя версия, своё «послевкусие» трагедии, попытка осмыслить непостижимое), с теми объяснениями, которые предлагаю им я?

Они плохо знали Элен. Но на основе отрывочных впечатлений, поверхностных наблюдений и сиюминутных настроений они – волей-неволей – создали о ней собственное представление, зачастую нелестное («подруга друга» – это всегда сложно).

Как согласовать их видение трагедии с теми смутными догадками, которые я, в темноте своего «безумия», пытаюсь им предложить? Мои друзья оказались в парадоксальной ситуации.

– Они помнят детали, которые я, защищаясь, стер из памяти (кроме самого момента убийства).

– Они боятся делиться этим со мной – чтобы не разбудить во мне ужас того дня,

– чтобы не оживить злые намеки прессы (особенно когда речь идет об «известном человеке»),

– чтобы не вскрыть молчание тех, кто был рядом, но предпочел отстраниться.

Они знают: каждый из них искал ответы по-своему – или старался забыть (что невозможно).

И если они заговорят, наша братская связь – не только со мной, но и между собой – может разрушиться.

Потому что речь идет не только о моей судьбе, но и – без сомнения – о судьбе их собственной дружбы. Раз уж другие говорили за меня, а закон лишил меня права на публичное объяснение, я решил взять слово сам.

Прежде всего – для друзей. А если получится, то и для себя.

Чтобы приподнять тяжелую плиту, что легла на мою жизнь.

Да, я хочу освободиться.

Один. Без советов и одобрений.

Освободиться от последствий того состояния, в которое меня погрузили:

– Крайняя тяжесть моего положения (врачи дважды считали, что я умираю),

– Убийство,

– И, главное, двусмысленные последствия освобождения от суда, против которого я не мог возразить – ни фактически, ни юридически.

Я был обречен выживать – под надгробной плитой молчания и публичной смерти. Конечно, я прошу учесть: мои слова – не просто субъективные впечатления.

Я тщательно готовился:

– Консультировался со всеми врачами, лечившими меня – до, во время и после больницы.

– Беседовал с друзьями, которые наблюдали за мной все эти годы (двое из них вели дневники с июля 1980 по июль 1982).

– Изучал мнения фармакологов и биологов по ключевым вопросам.

– Проанализировал прессу (не только французскую, но и зарубежную) – и убедился, что, за редкими политически мотивированными исключениями, журналисты были корректны.

Я сделал то, что никто не сделал до меня: собрал и сопоставил все данные, как если бы речь шла о постороннем человеке.

И теперь – в полном сознании и с полной ответственностью – решил говорить. Мне говорили:

– «Ты всколыхнешь историю снова. Молчи – не создавай волн».

– «Единственный выход – молчание и смирение. Ты не изменишь общество своими объяснениями».

Я не верю в эту осторожность.

Я не думаю, что мои слова разожгут полемику.

Напротив: я убежден, что могу не только объясниться, но и побудить других задуматься – на примере конкретного опыта, критическая исповедь о котором не имеет аналогов (разве что – потрясающее признание Пьера Ривьера, опубликованное Мишелем Фуко).

Опыта, который выходит за мои личные рамки, потому что затрагивает:

– Юридические,

– Уголовные,

– Медицинские,

– Психоаналитические,

– Социальные вопросы.

Опыта, который, возможно, прольет свет на споры о:

– Уголовном праве,

– Психиатрии,

– Принудительной госпитализации,

– И их влиянии даже на сознание врачей, которые тоже заложники системы. Я – не Руссо. Но…

Я не смею, как он, заявить: «Я предпринимаю дело, не имеющее примера».

Но могу честно повторить его слова:

«Я открыто скажу: вот что я сделал, что я думал, кем я был».

И добавлю:

«Что я понял (или думаю, что понял). Что уже не вполне во власти моей воли – но чем я стал». Что это за текст?

Не дневник. Не мемуары. Не автобиография.

Я отбросил всё лишнее, оставив только следы эмоций, которые сформировали мою жизнь – и определили мою суть.

Иногда я следую хронологии, иногда нарушаю её – не для путаницы, а чтобы выявить те главные переживания, вокруг которых, как мне кажется, я сложился как личность.

Этот метод возник сам собой – судите о нём по результату.

Как и о роли в моей жизни тех жестоких структур, которые я когда-то назвал «Идеологическими аппаратами государства» (ИАГ).

К моему собственному удивлению, без них я не смог бы понять, что со мной произошло.

## III

Я родился 16 октября 1918 года, в четыре тридцать утра, в лесном доме «Булонского леса» (коммуна Бирмандреис, в 15 км от Алжира).

Мне рассказывали, что мой дед, Пьер Берже, сбежал вниз, чтобы позвать русскую женщину-врача, знакомую моей бабушки.

Эта грубоватая, шумная и добрая женщина примчалась, приняла роды и, увидев мою крупную голову, заявила:

«Этот – не такой, как все!»

Эти слова, видоизменяясь, долго преследовали меня.

Я помню, как моя двоюродная сестра и родная сестра повторяли про меня в подростковые годы:

«Луи – типапарт».

(Для них эти три слова слились в одно.)

Когда я родился, моего отца не было рядом уже девять месяцев – сначала он был на фронте, потом задержался во Франции до демобилизации.

Полгода у моей колыбели не было отца.

До марта 1919 года я жил только с матерью – в доме деда и бабушки по материнской линии.

Крестьянские корни и алжирская эпопея

Оба моих деда были детьми бедных крестьян из окрестностей Фура в Морване (департамент Ньевр). В юности они по воскресеньям пели в церковном хоре:

– Мой дед, Пьер Берже, – на задней скамье у входа, рядом с мальчишками из деревни,

– Бабушка, Мадлен Некту, – ближе к алтарю, с девочками.

Мадлен ходила в школу при монастыре – именно монахини сыграли свадьбу. Они решили, что Пьер Берже – парень хоть куда: крепкий, невысокий, немного замкнутый, но с красивыми усами и приятным голосом.

Брак заключили без особых церемоний, как тогда было принято. Но ни у родителей Пьера, ни у родни Мадлен не было достаточно земли, чтобы прокормить молодую семью. Пришлось искать счастья вдали от дома.

Мечты о колониях

Это была эпоха Жюля Ферри и французской колониальной экспансии. Мой дед, выросший среди лесов, мечтал стать лесником на Мадагаскаре!

Но Мадлен возражала:

– «Лесником – согласна. Но не дальше Алжира! Иначе замуж не пойду».

Дед уступил – в первый, но не в последний раз. Бабушка была женщиной с характером: решительной, но всегда уравновешенной в словах и поступках. Она стала опорой семьи.

Так Берже оказались в Алжире, где дед сделал карьеру лесничего в самых глухих и диких горных районах – тех самых, что в 1960-х стали опорными пунктами алжирского Сопротивления.

Жизнь в глуши

– Дед подорвал здоровье, годами разъезжая верхом днем и ночью.

– Его уважали арабы и берберы.

– Он боролся с козами, которые залезали на деревья и объедали молодые побеги,

– Тушил лесные пожары,

– Прокладывал дороги в труднодоступной местности.

Один случай особенно запомнился:

Однажды зимой, когда снег полностью покрыл массив Шреа, дед пешком отправился в горы на поиски группы заблудившихся шведов. Через три дня он привел их, изможденных, к лесной сторожке. За этот подвиг его наградили крестом – он до сих пор хранится у меня.

Одиночество бабушки

Пока дед разъезжал, бабушка оставалась одна в глухом лесном доме – дни и ночи напролет.

Это важный момент.

Резко сменив уютную сельскую жизнь в Морване на алжирскую глушь, мои деды прожили в изоляции почти 40 лет – даже после рождения двух дочерей.

Их единственным обществом были:

– Местные арабы и берберы (все время разные),

– Да редкие проверки начальства (раз в год).

Особенно запомнился господин де Пейримофф, для которого дед ухаживал за породистым конем – тот использовался исключительно для его визитов.

Испытания

Бабушка рассказывала мне два страшных эпизода, оставивших глубокий след в моем детском сознании:

1. Восстание в Маргарите

– Она осталась одна в лесном доме с двумя дочками (моей будущей матерью и тетей).

– Вокруг бродили возбужденные толпы арабов – хоть местные и любили семью Берже, эти пришли из дальних районов.

– Всю ночь бабушка не смыкала глаз, держа на коленях заряженное ружье:

– «Два патрона – для дочек. Один – для себя».

– К утру опасность миновала.

– Моя мать (тогда 6 лет) и тетя (4 года) играли у быстрого ручья с бетонными берегами.

– Вода уходила в подземный сифон и исчезала.

– Мать упала в поток и уже исчезала в трубе, когда бабушка в последний момент вытащила ее за волосы.

Эти истории внушали мне ужас – ведь речь шла о смерти моей матери. Я долго дрожал, слушая их, – возможно, подсознательно желая этого исхода (амбивалентность детских чувств).

Переезд в Алжир

С началом Первой мировой деда мобилизовали на месте, а господин де Пейримофф добился его перевода в лесничество Булонского леса под Алжиром.

Теперь они жили ближе к цивилизации:

– До города было 15 км,

– До трамвая – 4 км пешком (остановка «Колонна-Вуароль»).

Но дед с бабушкой редко спускались в город – разве что по особым случаям.

Во время одного из таких визитов они познакомились в управлении лесного хозяйства с мелким чиновником Альтюссером – женатым, отцом двух сыновей: старшего Шарля и младшего Луи.

Семья Альтюссеров

– Деда Альтюссера я не застал,

– А вот бабку помню – железную женщину с резким характером и грубым говором.

– Отец не любил ее, и она платила ему той же монетой.

Еще одно горькое воспоминание:

После франко-прусской войны 1871 года семья Альтюссеров, как и многие эльзасцы, желавшие остаться французами, была фактически депортирована в Алжир.

После переезда в Булонский лес:

– Моя будущая мать (Люсьенна) и тетя (Жюльетта) смогли ходить в школу.

– Люсьенна была образцовой ученицей: послушной, добродетельной и покорной – как дома, так и в классе.

– Жюльетта же оказалась семейной бунтаркой.

Со временем семьи решили породниться:

– Луи Альтюссер (младший) – с Люсьенной,

– Шарль (старший) – с Жюльеттой.

Причина проста:

– Луи, тихий и начитанный, готовился к поступлению в Нормальную школу в Сен-Клу.

– Шарль же в 13 лет был отправлен работать курьером в банку – по воле бабки, ненавидевшей его. Денег на учебу двух сыновей не хватало.

Забавный штрих:

Когда в 1898 году из-за Фашодского кризиса чуть не началась война с Англией, бабка велела отцу срочно купить:

– 30 кг сухой фасоли («от голода»),

– 20 кг сахара.

«Фасоль хранится долго (если долгоносик не съест) и питательна, как мясо!»

Я часто думал об этих сухих бобах с тех пор, как узнал, что они составляют основу питания в бедных странах Латинской Америки, я всегда обожал их до обжорства (но это было от моего деда по материнской линии в Морване), эти большие красные итальянские сухие бобы, блюдо с которыми я протянул Франке, этой великолепной сицилийской девушке, в которую позже я безумно влюбился, прямо-таки, пока она молчала, чтобы унести это в своем сердце. В другой раз (это было совсем не смешно, и на этот раз это мое собственное воспоминание) я увидел эту ужасную бабушку в квартире, которая возвышалась над приморским проспектом, где в Алжире проходил большой парад войск 14 июля под палящим солнцем, перед всеми украшенными флагами кораблями в порту. Я не знаю, почему мы оказались в этой слишком роскошной для нас квартире. После парада войск эта бабушка, которую мне было противно целовать, потому что у этой женщины-мужчины были усы под носом и волосы по всему лицу, которые «кололись», и в ней не было ничего привлекательного, даже улыбки, достала из тени дешевую ракетку (я как раз начинал играть в теннис в семье): это был подарок для меня. Я видел только деревянную жесткость моей бабушки и жесткость плохой ручки моей ракетки. Отвращение. Решительно, я не мог терпеть женщин-мужчин, неспособных на простое движение любви и дара.

Так пришла война. Моя мать (еще подростком или почти, когда встретила его, шестнадцать лет, когда узнала его, но до него она не знала ни одного другого мужчины, даже для дружбы) чувствовала себя хорошо в компании Луи. Она, как и он, обожала учебу, где все происходит в голове, никак не в теле, и под руководством и защитой хороших учителей, полных добродетели и уверенности. О чем можно было глубоко договориться. Такие же скромные и чистые – особенно чистые – один как другой, живущие в одном мире умозрительных и возвышенных перспектив, безо всяких последствий для тела, этой «опасной штуки», они быстро стали сообщниками, чтобы обмениваться своими чистыми страстями и бесплотными мечтами. Позже я должен был произнести перед другом, который мне это передал, эту ужасную фразу: «Проблема в том, что есть тела, а еще хуже – полы.»

В семье считали Люсьенну и Луи помолвленными, и вскоре их обручили. Когда Шарль и Луи ушли на войну, Шарль в артиллерию, Луи в то, что должно было стать авиацией, моя мать вела бесконечную чистую переписку с Луи. Моя мать всегда хранила пачку запечатанных писем, которые меня интриговали. Время от времени братья, по очереди или вместе, приезжали в отпуск. Мой отец показывал всем фотографии своих гигантских дальнобойных орудий, и он перед ними, всегда стоя.

Однажды, это было примерно в начале 1917 года, мой отец пришел один в лесной дом Булонского леса и объявил семье Берже, что его брат Луи погиб в небе под Верденом, в самолете, где он служил наблюдателем. Затем Шарль отвел мою мать в сторону в большом саду и в конце концов предложил ей (эти слова мне много раз передавала тетя, Жюльетта) «занять рядом с ней место Луи». В конце концов, моя мать была красива, молода и желанна, и мой отец действительно любил своего брата Луи. Он, несомненно, вложил в свои слова всю возможную деликатность. Моя мать, без сомнения, была потрясена известием о смерти Луи, которого она глубоко любила по-своему, но ошеломлена и смущена неожиданностью предложения Шарля. Но в конце концов это не выходило за рамки семьи, семей, и родители могли только согласиться. Какой она была и какой я ее знал, скромной, добродетельной, покорной и почтительной, без других мыслей, кроме тех, что она делила с Луи, она согласилась.

Брак должен был быть заключен в церкви в феврале 1918 года, во время отпуска Шарля. Тем временем моя мать уже год как стала учительницей в Алжире, в начальной школе рядом с парком Галланда, где, за неимением Луи, она встретила мужчин, которых могла слушать, и с которыми могла обсуждать темы все такие же чистые: учителей великой эпохи, совестливых, ответственных за свою профессию и свою миссию, заметно старше ее (некоторые могли бы быть ее отцом), уважающих до кончиков ногтей молодую девушку, которой она была. Впервые она создала себе свой собственный мир, который была счастлива знать и посещать, но никогда вне классов. Тут мой отец приезжает однажды с фронта, и брак заключается.

Моя мать всегда скрывала от меня детали этого ужасного брака, о которых я, очевидно, не могу иметь личных воспоминаний, но о которых моя тетя, младшая сестра моей матери, мне, очень долго спустя и много раз, рассказывала. Если эти поздние рассказы так поразили меня, это, несомненно, не без причины: я должен был облечь их в свой собственный ужас, чтобы вписать в повторяющуюся линию других аффективных потрясений той же тональности и силы. Скоро будет видно, каких.

После церемонии мой отец провел несколько дней с моей матерью, прежде чем вернуться на фронт. Моя мать сохранила, кажется, тройное ужасное воспоминание: о том, что была изнасилована в своем теле сексуальной жестокостью мужа, о том, что увидела, как он в один вечер кутежа растратил все ее девичьи сбережения (кто бы не понял моего отца, который собирался вернуться на фронт, Бог знает, может быть, чтобы умереть там? но он был также очень чувственным человеком, который, до моей матери имел – ужас! – мальчишеские приключения и даже любовницу по имени Луиза (это имя…), которую он бросил без возврата и без слова после женитьбы, таинственную бедную девушку, о которой моя тетя тоже мне говорила как о человеке, чье имя никто в семье не должен был произносить). Чтобы завершить все, мой отец безоговорочно решает, что моя мать должна немедленно бросить свою работу учительницы, следовательно, свой избранный мир, потому что у нее будут дети, и он хочет ее только для себя дома.

После этого он возвращается на фронт, оставляя мою мать потрясенной, ограбленной и изнасилованной, разорванной в своем теле, лишенной тех немногих денег, которые она терпеливо копила (запас, никогда не знаешь – секс и деньги здесь тесно связаны), отрезанной без апелляции от жизни, которую она научилась создавать и любить. Если я привожу эти детали, то потому, что они, несомненно, должны были способствовать формированию впоследствии, следовательно, подтверждению и усилению в бессознательном моего «ума», образа матери-мученицы и кровавой, как рана. Эта мать, связанная с воспоминаниями (также переданными много позже), эпизодами ранней угрозы смерти (избегнутой чудом), должна была стать страдающей матерью, обреченной на выставляемую и полную упреков боль, замученной в своем доме собственным мужем, все раны открыты: мазохисткой, но за это также ужасно садистской, и в отношении моего отца, который занял место Луи (следовательно, был частью его смерти), и в моем отношении (поскольку она не могла не желать моей смерти, как этот Луи, которого она любила, умер). Перед этой мучительной ужасностью я должен был постоянно чувствовать бездонную тревогу и принуждение посвятить себя телом и душой ей, жертвенно броситься к ней на помощь, чтобы спастись от воображаемой вины и спасти ее от ее мученичества и ее мужа, и несокрушимое убеждение, что это была моя высшая миссия и моя высшая причина жить.