Осаму Дадзай
Исповедь неполноценного человека

Художественное оформление серии Натальи Портяной

津島修治

人間失格

© Цуру, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Предисловие

Когда-то я уже видел три снимка этого человека.

Первый – можно сказать, времен его детства, на нем мальчику около 10 лет. Он, окруженный многочисленными женщинами (предполагается, что это были его родные и двоюродные сестры), стоит в саду вблизи пруда, одетый в хакама[1] в крупную полоску. Голова его слегка наклонена влево, а на лице застыла уродливая улыбка. «Уродливая»? Хотя нечуткие люди (то есть те, кому безразличны красота и уродство) с равнодушным видом неубедительно льстили ему, используя избитое: «Какой миленький мальчик!», эта лесть все же не была такой пустой. Нельзя сказать, что его улыбка была полностью лишена того, что принято называть «милым». Тем не менее люди, хоть немного разбирающиеся в красоте, едва взглянув на него, с глубоким отвращением пробормочут: «Какой противный ребенок!» – и сметут это фото со стола, словно гусеницу.

И правда, чем дольше вглядываешься в лицо этого улыбающегося мальчика, тем больше чувствуется в нем нечто странное и неприятное, как будто пугающее. Да ведь это и не улыбка. Кто вообще улыбается, крепко сжимая кулаки? Обезьяна. Это гримаса мартышки, а «усмешка» – сеть безобразных морщин на лице. На этом снимке у него было очень странное, чем-то даже мерзкое и тошнотворное выражение лица, из-за которого хотелось обозвать его «морщинистым старикашкой». Ребенка с такой странной мимикой я раньше никогда не видел.

На второй фотографии его лицо тоже до удивления искажено. Не поймешь точно, каких времен это фото: старшей школы или университетских годов, но здесь юноша выглядит довольно симпатичным. Однако, как ни странно, снова кажется неживым. Одетый в форму ученика с выглядывающим из нагрудного кармана белым носовым платком, он сидит на плетеном стуле нога на ногу и, как прежде, смеется. Но на этот раз его улыбка очаровательна и совсем не похожа на обезьянью гримасу. И все же чем-то она отличается от человеческой. Юноша как будто весь какой-то незаконченный: совсем не видно, что в нем кипит молодая кровь или что он ощущает какой-либо вкус к жизни. Легкость даже не птички, а лишь тонкого, как перышко, листа бумаги сквозит в улыбке юноши. Иными словами, от макушки до кончиков пальцев он кажется искусственным. Назвать этого человека жеманным или неискренним в равной степени будет недостаточно. «Обольстительным» или «щеголеватым» он тоже не был. Если присмотреться получше, то в его привлекательности проступит что-то жуткое от монстров из кайданов[2]. Я раньше никогда не видел юноши со столь странной, необъяснимой красотой.

Последняя фотография самая удивительная. Здесь уже действительно непонятно, сколько ему лет. Местами в волосах у мужчины виднеется седина. В углу очень грязной комнаты (на фотографии отчетливо видно, как три стены в ней заваливаются) он обеими руками накрывает хибати[3], но в этот раз на его лице нет улыбки. У него вообще нет эмоций. Словом, этот снимок по-настоящему смердит, будто мужчина и впрямь умер, держа руки над хибати. Но удивительно здесь не только это. Лицо изображено довольно крупно, поэтому я смог внимательно изучить его черты: среднего размера лоб, обыкновенные морщины, ничем не примечательные брови и глаза; нос, губы и подбородок также ничем не выделялись. Ах, точно! Лицо его не просто лишено эмоций, оно даже не оставляет после себя какого-либо впечатления. Никаких отличительных черт. К примеру, если посмотреть на снимок и закрыть глаза, лицо мужчины тут же забудется. Я смогу вспомнить стены комнаты или маленькую хибати, но вот образ хозяина комнаты рассеется так легко, словно дым, и мне уже ни за что не вспомнить, как выглядит его лицо. В моем воображении оно не отпечатывается даже в виде портрета или карикатуры. В итоге, открыв глаза, я буду недоволен тем, что так и не смог правильно воссоздать его черты. И даже если я еще раз взгляну на фотографию, то все равно не смогу мысленно воспроизвести его облик. После этого мне станет неприятно, и я раздраженно отведу взгляд.

То ли печать смерти, то ли нечто иное стерли всякое выражение с его лица и производимое им впечатление. Во всяком случае, было в этом человеке что-то такое, что заставляло вздрагивать и с отвращением морщиться каждого, кто смотрел на снимок (прикрепи к телу мужчины голову вьючной лошади, эффект будет тот же). Столь непонятное мужское лицо я не видел никогда в своей жизни.

Первая тетрадь

Я прожил жизнь, не зная ничего, кроме позора.

Я не имею ни малейшего представления о том, что значит быть человеком. Родившись в деревне на северо-востоке Японии, я впервые увидел поезд, только когда уже был достаточно взрослым. Переход по железнодорожным эстакадам стал для меня делом привычным, но мне и в голову не приходило, что их возводят ради удобства и безопасности. Долгое время я искренне верил: они созданы для того, чтобы сделать станцию сложнее, интереснее и элегантнее, как в каком-то заграничном парке развлечений. Подъем и спуск по эстакаде казались мне утонченным ритуалом, игрой, полной скрытого очарования. Для меня это была одна из самых приятных услуг, которую оказывала железная дорога, но позже я обнаружил, что это всего лишь сугубо практичная лестница для пересечения путей. И в тот же миг исчезла вся ее таинственность, а вместе с ней угас и мой интерес.

Кроме того, в детстве, видя в книжках иллюстрации с изображением метро, я был уверен, что оно было придумано не из практических соображений, а просто потому, что ездить под землей казалось необычнее и увлекательнее, чем на поверхности.

Будучи болезненным ребенком, я с малых лет часто лежал в постели и разглядывал простыни, наволочки, пододеяльники, принимая их за скучные украшения, лишенные всякого смысла. Лишь ближе к 20 годам я понял, что у этих вещей есть практическое назначение. Это осознание внезапно навеяло на меня чувство тоски и печали, словно в нем скрывалась вся горькая правда о ничтожности и бренности человеческой жизни.

Более того, я не знал, что такое чувство голода. Не в том смысле, что вырос в достатке, в доме, где не было проблем с едой, вовсе нет. Просто само это ощущение было мне непонятно. Как бы странно это ни звучало, но я не осознавал, что хочу есть, даже если желудок пустовал. Когда я возвращался из школы, начальной или позже средней, родные встречали меня словами: «Наверняка проголодался, да? Помним-помним, как сильно хочется есть после школы. Сладкие бобы будешь? Есть еще бисквит и хлеб». Слыша это, я, стремясь угодить окружающим, поддакивал: «Да, есть хочется» – и нехотя бросал в рот десяток сладких бобов. Говорил-то, что голоден, но совершенно не понимал, что значит испытывать голод по-настоящему.

Конечно, я ем немало, но не припоминаю, чтобы мной двигало чувство голода. Я ел то, что казалось редким или выглядело роскошно. В гостях я тоже пробовал все предложенные угощения, даже если приходилось себя пересиливать. Но в детстве трапезы в кругу семьи были для меня самой мучительной частью дня.

В нашем доме, в деревне, семья из десяти человек собиралась поесть в специальном зале, где все садились друг напротив друга за отдельные низкие столики, которые стояли в два ряда. Я, как самый младший, занимал место в самом конце. Во время обеда тускло освещенная комната казалась мне особенно мрачной. Каждый раз, наблюдая за членами семьи, которые молча сосредоточенно поглощали пищу, я чувствовал, как кровь стынет у меня в жилах. К тому же наша семья придерживалась старых традиций, поэтому еда была скромной и почти однообразной. О чем-то необычном или изысканном не приходилось даже мечтать. С каждым днем мысли о предстоящей трапезе вызывали во мне все большее отвращение и страх. Сидя в самом углу этой тускло освещенной комнаты и дрожа от холода, я медленно подносил ко рту небольшие порции риса и погружался в свои мысли. Почему люди едят трижды в день? Почему в этот момент их лица становятся серьезными, сосредоточенными? Может быть, эта непреложная трапеза в полумраке – не просто повседневная нужда, а нечто большее, своего рода священный обряд? Обряд, при котором все члены семьи собираются в одном и том же месте, в одно и то же время и молча пережевывают пищу, склонив головы. А может, даже и возносят молитву невидимым духам, что обитают в этих стенах.

Фразу «Если не будешь есть, то умрешь» я слышал так, словно меня неприятным образом пытались запугать. Это суеверие (я до сих пор могу воспринимать его только так) породило внутри меня постоянный страх и тревогу. Из всего, что я когда-либо слышал, ничего не казалось мне таким сложным, загадочным и даже угрожающим, как это утверждение: «Нужно работать, чтобы заработать на еду, ведь если не будешь есть, то умрешь».

Выходит, я не понимаю, как устроена человеческая жизнь. Мое представление о счастье не совпадает с тем, как это представляют другие люди, и это несоответствие внушало мне беспокойство, которое, бывало, не давало мне спать по ночам, сводя с ума. Интересно, был ли я вообще когда-то счастлив? С самого детства мне часто говорили, что я счастливчик, однако чувствовал я себя, как узник ада. Люди, которые твердили, что мне повезло, напротив, казались гораздо более спокойными и безмятежными, чем я сам.

Порой мне казалось, что, если бы хотя бы одно из моих несчастий пришлось на долю другого, оно бы полностью его сломило.

Я просто не понимаю. Я не могу представить себе ни природу, ни глубину страданий окружающих. Возможно, именно те муки, которые можно преодолеть, если просто поесть, – самые невыносимые и настолько ужасающие, что мои собственные несчастья померкли бы перед ними. Мне непонятно вот что: если это так, то почему тогда люди не сходят с ума, не совершают самоубийства? Почему они продолжают спорить о политике, бороться за свое существование, не теряют надежду и не ломаются? Может быть, им не так уж тяжело? А может, они просто эгоисты, которые ни разу не усомнились в себе и воспринимают свое существование как должное? Если так, то, наверное, им легко. Но что, если все люди такие и в этом нет ничего особенного? Не понимаю… Они все спят по ночам спокойно, а утром тогда просыпаются бодрыми? Какие сны им снятся? О чем они думают, когда идут по улице? О деньгах? Вряд ли – неужели только об этом? Фразу, что люди живут, чтобы есть, я слышал, но вот чтобы они жили ради денег – еще нет. Хотя… а вдруг? Нет, этого я тоже не могу знать наверняка. Чем больше я думаю об этом, тем сильнее запутываюсь. Мне кажется, я совершенно не такой, как все, и это пугает меня. У меня не получается разговаривать с окружающими. Я не понимаю, что им сказать и как себя вести.

И вот так я нашел для себя выход – стать шутом.

Я предпринял последнюю попытку сблизиться с людьми. Для меня они всегда были чем-то пугающим, но также и завораживающим, поэтому я решил не сдаваться. И притворство было единственным, что пришло мне в голову. Подобие улыбки никогда не сходило с моего лица, но внутри я чувствовал лишь отчаяние, казалось, будто еще мгновение, и я сорвусь.

Сейчас я понимаю, что не имел представления о том, чем живет моя семья, с какими трудностями она сталкивается, и не мог выносить всей неловкости ситуации. Возможно, из-за этого я стал лучше скрывать свои истинные чувства. И сам того не замечая, за все детство не сказал ни одного правдивого слова.

Когда смотрю на эту фотографию, вижу серьезных членов семьи и только я снова корчу некое подобие улыбки. Еще одно мое ничтожное детское притворство.

Я никогда не пререкался с семьей, даже когда их замечания приводили меня в бешенство, и всегда считал, что их слова и есть та самая многовековая человеческая «истина», но сил постигнуть ее у меня не было и, вероятно, из-за этого я не мог нормально жить среди людей. Поэтому я никогда не отвечал на нападки, не пытался оправдываться. Когда люди говорили обо мне плохо, я лишь отмалчивался, думая, что делаю все не так, и это до смерти меня пугало.

Понятное дело, никому не нравится, когда его ругают и обвиняют в чем-либо, но именно благодаря чужой злости я мог видеть истинную звериную сущность людей, и она в разы страшнее, чем какой-нибудь лев, крокодил и даже дракон. Обычно люди ее не демонстрируют, но иногда она прорывается наружу. Возьмем, к примеру, корову: вот она мирно дремлет на лужайке, а потом вдруг как ударит хвостом по брюху, где присел слепень. Так и люди временами неожиданно показывают свое истинное лицо. Я чувствовал себя беспомощным и впадал в отчаяние от осознания того, что это неизменная часть человеческой натуры.

Каждое взаимодействие с людьми вызывало у меня панику, испуганную дрожь, я не понимал, что значит быть человеком, из-за этого всю свою агонию, все страдания я отчаянно прятал внутри себя, все так же отыгрывая роль шута, отточенную мной до совершенства.

Я делал все, пытаясь рассмешить людей, чтобы они не заметили, как я живу вне нормы так называемой жизни, или по крайней мере не принимали меня за белую ворону. Я – ничто, я – ветер, я – небо. Из-за постоянных мыслей об этом я все сильнее вживался в роль вечного шутника даже для прислуги, которую не понимал и которая пугала меня больше, чем собственная семья.

Помню, однажды летом я рассмешил всю семью, надев шерстяной свитер под юкату[4]. Даже старший брат, который особо никогда не смеялся, захохотал в голос. «Ё-тян, ты чего это свитер напялил?» – умиленно бросил он. Но я не был чудаком настолько, чтобы летом ходить в теплой одежде. Я взял у сестры гетры и натянул их на руки, чтобы казалось, будто под юкатой на мне свитер.

Отец также часто подолгу оставался в Токио по работе. У него был домик в Уэно, в районе Сакураги, где он жил большую часть месяца. Когда он возвращался домой, то привозил много подарков для всей семьи, можно сказать, это было его своеобразным хобби.

Когда отец уезжал в Токио снова, то собирал нас всех в гостиной и спрашивал по очереди о том, какие подарки кто хочет, и, легко посмеиваясь, записывал наши пожелания в ежедневник. Отец никогда не был особо близок к нам, поэтому видеть его таким было непривычно.

– Ёдзо, что тебе привезти?

И этот вопрос застал меня врасплох. Когда я услышал его, то перестал хотеть чего-либо. В голове то и дело мелькала мысль о том, что на свете нет ничего, что сделало бы меня счастливым. Но отказываться от подарка тоже было неловко, даже если он был мне не нужен. Мне становилось неловко отказываться от предложенного, а когда я получал то, что могло мне понравиться, чувство ужаса накрывало меня, словно отпетого вора. Проще говоря, мне приходилось выбирать из двух зол. Возможно, отчасти поэтому мое существование в поздние годы жизни было таким позорным.

Мое застенчивое молчание вызвало у отца недовольство, и он сказал:

– Может привезти тебе книгу? А помнишь, на торговой улице в районе Асакуса львиный костюм для новогоднего танца? И размер у него подходящий. Не хочешь себе такой?

Очередной вопрос, на который невозможно ответить. И не покривляться никак. Для шутника это абсолютный провал.

– Книга же и правда хороший подарок, – с серьезным лицом сказал старший брат.

– Тогда книга. – Отец безразлично захлопнул блокнот, так ничего и не записав.

Что же я наделал? Разозлил отца, а ведь его гнев так страшен. Как же мне все исправить? В ту ночь я долго думал над этим, трясясь под одеялом. Затем встал, прокрался в гостиную, открыл ящик, куда отец должен был положить свой ежедневник, достал его и пролистал до страницы со списком подарков. Найдя ее, я облизнул карандаш, написал «львиный костюм» и отправился спать. На самом деле он мне не нужен, вместо него я бы лучше выбрал книгу. Но это предложение отца, так я смогу исправить ситуацию и угодить ему. Вот почему поздней ночью я решился на подобное.

Как и ожидалось, мои старания окупились. Вернувшись из Токио, отец пошел к маме и говорил так громко, что я даже в детской слышал следующий разговор:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Хакама – японские мужские длинные широкие штаны в складку.

Вернуться

2

Кайданы – фольклорный жанр в Японии, призванный испугать слушателя.

Вернуться

3

Хибати – японская переносная жаровня для обогрева.

Вернуться

4

Юката – традиционная японская одежда, представляющая собой летнее повседневное кимоно без подкладки.

Вернуться