# Айвен и омут души

Иван Андреевич Гранин

В мире, где судьба человека предопределена силой его души – магическим Даром, – юный Айвен оказывается аномалией. Обладая мощной душой, но полностью лишённый магического дара, он становится изгоем в обществе, где магия решает всё. Его жизнь, наполненная тишиной, болью и странными снами, круто меняется, когда он находит в запретной Мглистой Чаще древнее святилище и встречает заточённого духа озера – Лираэль.

Между ними заключается симбиоз: Айвен, «пустой сосуд», становится проводником силы духа, обретая, наконец, магию, но не свою, а силу самой природы. Однако это союз не только силы, но и огромной ответственности. Теперь Айвену предстоит скрывать свою истинную природу, учиться контролировать древнюю мощь и понять своё предназначение в мире, где нарастает напряжение между тремя великими империями, готовыми вот-вот развязать войну.

Сможет ли он, бывшая «пустая оболочка», используя мудрость древнего духа, изменить ход истории и не дать континенту погрузиться в хаос?

## Введение

Где-то в бескрайней выси, облаков, откуда мир кажется лишь причудливой картой, раскинулся континент Кальдония. Не огненное кольцо и не ледяная пустошь вцепились в его берега, но другое, куда более хрупкое и опасное состояние – равновесие. Оно висит на волоске, натянутом между амбициями титанов, и каждый день это напряжение ощущается в воздухе, в земле, в самой душе каждого жителя. Это не мир. Это перемирие, длящееся столько, что некоторые уже начали забывать его вкус, ошибочно принимая за покой. Но мудрые и старые знают: покой здесь – лишь иллюзия, обманка, за которой скрывается вечное движение гигантских машин власти, экономики и магии.

Континент дышит. Его дыхание – это шепот придворных интриг в мраморных галереях, лязг монет на счётных столах могущественных торговых домов, мерный шаг патрулей на границах, что прочерчены на картах куда четче, чем в самой реальности. И над всем этим – тихое, едва уловимое жужжание силы, той, что пронизывает самую суть бытия. Здесь ее называют Даром. Он – мерило всего. Он – и благословение, и проклятие, клеймо и корона с самого момента появления человека на свет.

Ибо души людские, как известно любому кальдонийцу, отнюдь не равны. Одни – словно тихие ручейки, едва питающие силу малого ростка, позволяющие лишь чувствовать легчайшие вибрации мира, угадывать настроение собеседника или, в лучшем случае, подогреть воду до кипения долгим усилием воли. Другие – это бурные, полноводные реки, способные крушить скалы и питать целые города энергией. А есть и такие, что подобны бездонным океанам, чьи глубины и истинную мощь не способен постичь никто. Сила души, ее врожденный потенциал, словно отпечаток пальца или цвет глаз, определяет судьбу человека куда вернее, чем знатность его рода или богатство предков. Обладатель сильной души, одаренный, с детства видит перед собой раскрытые двери. Обделенный – лишь прислушивается к шуму из-за них.

На этом фундаменте из человеческих душ и выстроены три колосса, чьи тени накрывают собой всю Кальдонию. Три империи, три философии, три пути к могуществу, чьи неровные, иззубренные границы напоминают шрамы от давних ран, что никогда не заживали по-настояшему.

На севере и в сердцевине континента лежит Империя Крадон. Это стальной кулак, сжатый в постоянной готовности к удару. Их земли – это бескрайние равнины и суровые плато, где ветер гуляет свободно, не встречая преград, и несет с собой запах расплавленного металла и сурового порядка. Их столица, Нордхольд, возвышается на каменном пьедестале, словно неприступная твердыня, смотрящая на свои владения свысока. Здесь не любят словесных кружев и дипломатических ужимок. Здесь ценят силу, дисциплину и прямолинейность. И магия Крадона – такая же. Это не искусство, не наука – это оружие. Острое, смертоносное, отточенное. Их одаренные – это элита армии, живые тараны и щиты, разведчики, способные выведать секрет из самой укрепленной крепости ума. Они культивируют свой Дар через слияние с душами свирепых хищников, древних волков с севера, медведей-великанов, орлов, видящих мышь за десятки миль. Это слияние делает их еще более грозными, добавляя к человеческому разуму звериную ярость, инстинкт и мощь. Они смотрят на мир через прицел будущей войны, и все в их империи – от плавки стали на периферии до обучения детей в столице – подчинено одной цели: быть готовыми к ней. Их давление на соседей – не открытое вторжение, пока нет. Это постоянный, неослабевающий нажим, проверка на прочность, как тиски, которые закручивают все туже и туже с каждым годом.

На западе, омываемая более спокойными морями, раскинулась Империя Веррания. Если Крадон – кулак, то Веррания – гибкие пальцы дипломата, ловко перебирающие нити влияния. Их земли чуть меньше, но благодатнее; здесь холмы плавно переходят в плодородные долины, а на западе вздымаются невысокие, но богатые горы, дарующие металлы и рождающие быстрые реки – идеальные артерии для торговли и сообщения. Их столица, Маринкор, – жемчужина Кальдонии, единственная столица-порт, ворота в мир. Здесь не пахнет гарью кузниц, здесь пахнет солью, пряностями, дорогими духами и свежей печатной краской с биржевых сводок. Веррания не верит в грубую силу. Она верит в силу золота, договора, выгодной сделки и хорошо подвешенного языка. Их девиз – «Дипломатия превыше силы», и они следуют ему с фанатизмом, достойным крадонских воинов. И магия здесь служит иной госпоже. Их одаренные – не солдаты, а дипломаты, советники, торговые маклеры, администраторы. Их школы учат не метать огненные шары, а читать мысли, обольщать разум, укреплять стены доверия (или, наоборот, находить в них бреши), анализировать потоки информации. Охота за душами животных ведется и здесь, но не с централизованной жестокостью Крадона, а скорее как частное предприятие – богатый купец может пожелать слиться с лисой для проницательности или с соколом для дальновидности. Но за этим внешним лоском и гибкостью скрывается системная язва – коррупция. Разделенная на три герцогства, империя плетет сама против себя бесконечные интриги, где каждое старается урвать кусок пожирнее. Герцогство Пограничье, что принимает на себя весь нажим Крадона, живет в одном ритме, в то время как Маринкор купается в роскоши, а Сердцеравье пытается всех снабжать и всех ублажить. Это государство-хамелеон, вечный лавировщик, который уверен, что сможет обойти любую бурю на своих быстрых кораблях и за счет чужой глупости.

И наконец, на юго-востоке, прикрытая грядой прибрежных гор, похожих на спину спящего дракона, лежит Империя Тальмарин. Она меньше Крадона, но именно здесь бьется самый частый пульс континента. Это самый густонаселенный, самый плодородный, самый… расчетливый из гигантов. Тальмарин не кричит о своей силе, как Крадон, и не плетет паутину интриг, как Веррания. Он просто владеет. Владеет торговлей. Владеет технологиями. Владеет самой землей. Их равнины, щедро поливаемые многочисленными реками, стекающими с гор, рождают немыслимые урожаи. Их столица, Речной Престол, – не крепость и не порт, а гигантский, идеально отлаженный административный механизм. Это мозг империи, холодный, рациональный и невероятно эффективный. Тальмарин – это тихий монополист. Его торговый флот – мощь, с которой не может сравниться весь военный флот Крадона и Веррании, вместе взятые. Их инженеры и механики творят чудеса, создавая машины и механизмы, которые уже начинают бросать вызов самой магии. А их одаренные… их одаренные – не воины и не дипломаты. Они – двигатели прогресса. Интегрированные в науку и экономику, они используют свой Дар для управления сложнейшими механизмами на кораблях, для увеличения урожайности полей, для извлечения руды из глубин земли. Их магия прикладная, практичная, доходная. Они системно охотятся за душами животных, но выбирают тех, чьи качества полезны для хозяйства: выносливость вола, способность к ориентированию кита, терпение и мудрость старого дуба. Тальмарин смотрит на соседей с вежливым безразличием удачливого ростовщика, который уже держит в залоге их будущее. Их нейтралитет – лишь ширма, за которой идет безжалостная экономическая экспансия, вызывающая и зависть, и страх.

А между этими гигантами зажаты те, кому выпала участь быть разменной монетой в большой игре. Буферные государства. Одни, как Четверка между Крадоном и Верранией, мастерски лавируют, продавая свою нейтральность то одним, то другим. Другие, как Пятерка между Верранией и Тальмарином, являются настоящей «пороховой бочкой» континента – клочки земли, вечно раздираемые мелкими, но кровавыми конфликтами за ресурсы, на которые могучие империи смотрят со стороны, применяя древний принцип «разделяй и властвуй». Их лояльность покупается и продается, их границы перекраиваются пером на карте, а не мечом на поле боя. Они – главная горячая точка, искра, которая в любой момент может воспламенить всю Кальдонию.

Именно в этом мире звенящей тишины перед бурей, в этом котле из амбиций, магии и страха, в одном из таких небольших феодальных владений, зажатом между стальным кулаком Крадона и гибкими пальцами Веррании, пришел в этот мир тот, о ком не знал пока никто. Он родился не в столице, не в семье могущественного мага или богатого купца. Его колыбелью была холодная каменная комната в доме его отца, мелкого феодала, чье родовое владение было столь мало, что на имперских картах его имя писали столь мелко, что разглядеть можно было лишь под лупой. Он рос, вдыхая этот воздух напряженного ожидания, слушая рассказы о великих империях и могущественных магах, как другие дети слушают сказки. Он не знал, что таится в его собственной душе, какой силы в ней сокрыт родник. И уж точно не мог предположить, что именно ему, сыну ничем не примечательного лорда с окраины мира, возможно, суждено перевернуть всю доску, на которой титаны играют свою великую игру. Он был лишь мальчиком с тихой душой и странными снами. Но именно такие, как он, рождаются в переломные эпохи, чтобы стать либо надеждой, либо погибелью для всего человечества. И чаша весов уже начала свое едва заметное движение.

## Глава 1. "Айвен и испытание души"

Воздух в доме пахнет сушеным короставником и старой пылью. Этот запах Айвен привык ощущать с самого детства – густой, терпкий, с горьковатой ноткой боли и болезней. Он был таким же постоянным, как и серый свет, пробивавшийся сквозь запыленное свинцовое стекло окна, выходившего во внутренний двор их скромного жилища.

Их дом был встроен в толщу крепостной стены, как ласточкино гнездо в скале. Комнаты – холодные, каменные, с низкими потолками – больше напоминали кельи. Здесь, в торговом городе-крепости Виндхольме, каждый квадратный фут пространства был на счету, особенно для таких, как семья Айвена. Они были лекарями. Не придворными врачами с блестящим образованием, а скромными цирюльниками-целителями, чьи знания передавались от отца к сыну вместе с пожелтевшим свитком рецептов и ящиком с хорошо отточенными инструментами.

Семья… это слово сейчас отзывалось в душе Айвена пустотой. Она состояла всего из двух человек: него и отца. Мать, Элинор, скончалась прошлой зимой от внезапной горячки, оставив после себя лишь выцветший портрет, тишину за обеденным столом и невысказанную боль в глазах отца, лорда Каэлана.

Лорд! Титул звучал почти насмешкой, когда речь шла об их владении. Клочок каменистой земли у самой границы леса, крошечный замок, больше похожий на сторожевую башню, да право собирать налог с торговцев, идущих через одну из охраняемых троп. На имперских картах их род именовался «род Аррен», и имя это было настолько мелким, что его и впрямь можно было разглядеть лишь под лупой. Они были никем, песчинкой между жерновами великих империй – воинственного Крадона на севере и хитрой Веррании, чьи торговые корабли иногда заходили в их порт.

Отец, Каэлан, был человеком дела, не привыкшим выставлять чувства напоказ. Смерть жены он заглушил работой. Теперь их скромная лечебница, обслуживавшая в основном гарнизон Виндхольма и его окрестности, работала с утра до ночи. Айвен помогал как мог: растирал травы в ступке, готовил бинты, ассистировал при несложных процедурах. Он видел раны солдат, слышал их сдержанные стоны, чувствовал запах крови и жженой плоти. Эта реальность была далека от героических сказок об империях и магах, которые он в детстве читал при свете камина.

Сегодня утром Айвен стоял перед узким зеркалом в своей комнате. Ему исполнилось четырнадцать. Возраст, когда в Кальдонии ребенок официально переступал порог детства и должен был «идти в люди». Сегодня его судьба могла измениться.

Он внимательно разглядывал свое отражение. Рост – 165 сантиметров, телосложение скорее худощавое, но не щуплое – сказывались годы помощи отцу и беготни по крутым улочкам города. На нем было простое светло-бежевое одеяние из грубоватой шерсти, практичное и немаркое. Обувь – прочные кожаные башмаки, потертые, но надежные. Его волосы, пепельного оттенка, мягкими, неопрятными прядями падали на лоб. Мать говорила, что они цвета угасшего пепла. Глаза… глаза были странными. Голубоватые, но с холодным серебристым отливом, будто под слоем льда таилось мерцание далекой звезды. В них часто искали хоть каплю жизни, надежды, но находили лишь тихую, отрешенную мягкость.

«Совсем взрослый», – услышал он за спиной голос отца.

Каэлан стоял в дверях, опираясь на косяк. Его лицо, испещренное морщинами забот, выглядело усталым, но в глазах светилась твердая решимость.

«Сегодня твой день, сын. День проверки».

Айвен кивнул, не в силах вымолвить и слова. Проверка Души. Ритуал, который каждый год проходили все четырнадцатилетние подростки в городах, где были академические филиалы. От его результата зависело все: получит ли он право учиться в одной из великих академий или останется здесь, чтобы перенять ремесло отца.

В стране, вернее, в их буферном государстве Четверки, куда входил Виндхольм, было три главные академии: Военная, Дипломатическая и Медицинская. Но была и четвертая, о которой говорили шепотом, – Магическая. Ее маленький филиал, как побег редкого растения, ютился прямо в стенах Медицинской академии Виндхольма. Говорили, что по всей стране, в таких же городках, как их, были разбросаны подобные филиалы-классы, где выявленные одаренные проходили первоначальную практику, прежде чем отправиться в столицу для настоящего обучения.

«Не зазнавайся, каким бы ни был результат, – сказал отец, подходя ближе и поправляя воротник на одежде Айвена. – Сила Души – это не заслуга. Она либо есть, либо ее нет. Если твой Дар окажется слабым, как у меня… ну, мое ремесло тоже кормит. И людям помогает».

Айвен снова кивнул. Он знал, что у отца был минимальный Дар, едва заметный ручеек, позволявший чуть лучше чувствовать недуг пациента, ускорять заживление простых ран. Этого хватало для их скромной жизни. Но хватит ли ему?

Они вышли на улицу. Виндхольм встретил их привычным гомоном. Город был необычным творением, родившимся на стыке интересов и необходимости. Он стоял на границе с густым, почти непроходимым лесом, который все называли Мглистой Чащей. Лес был древним, полным тайн и опасностей, уходящим вглубь континента на неизвестное расстояние. Чтобы защититься от чудовищ, что иногда выходили из его глубин, город был окружен мощной каменной крепостью с высокими стенами и сторожевыми башнями. Но лес был не только угрозой; он давал ресурсы – ценную древесину, редкие травы, дичь. Поэтому государство содержало и охраняло несколько троп, уходящих в чащу. Эти тропы патрулировали отряды солдат и наемных охотников, создавая хрупкий коридор безопасности между цивилизацией и дикой природой.

Сам город, запертый в кольце стен, был шумным, тесным и многоязыким. Здесь звучала грубоватая речь крадонских купцов, привозивших металл, изысканные верранские диалекты торговцев шелком и вином, и быстрая, расчетливая речь тальмаринских коммерсантов. Улочки петляли между каменными домами с черепичными крышами, спускаясь к центральной площади, где шумел рынок, и поднимаясь к цитадели, где располагалась резиденция губернатора и тот самый академический филиал.

Именно туда, в цитадель, и вели сейчас свои шаги Айвен и его отец. Сердце юноши бешено колотилось, смешивая страх и надежду. Он рос, вдыхая воздух напряженного ожидания, слушая рассказы о великих империях. Он не знал, что таится в его собственной душе. Какой силы в ней сокрыт родник. Он был лишь мальчиком с тихой душой и странными снами, которые иногда приходили к нему по ночам – снами о бескрайних океанах и тишине, что громче любого грома.

Толпа у ворот цитадели была плотной. Родители с детьми, все нарядные и взволнованные, ждали своей очереди. Айвен поймал на себе несколько взглядов – одни смотрели с безразличием, другие с любопытством, третьей с затаенной завистью. Лорд Каэлан, пусть и мелкий, все же был известной в городе фигурой.

Наконец, они вошли внутрь. Прохладный полумрак коридоров сменился ярким светом большого зала, где за несколькими столами сидели люди в строгих мантиях – представители академий. Над одним из столов висел штандарт Медицинской академии – змея, обвивающая чашу, но на груди у одного из экзаменаторов Айвен заметил маленький, почти незаметный значок: стилизованную раскрытую ладонь, из которой исходили лучи. Знак Магического филиала.

Его очередь приближалась. Отец сжал его плечо в последнем ободряющем жесте и отошел в сторону.

«Айвен, из рода Аррен», – объявил секретарь.

Юноша сделал шаг вперед, к столу. Пожилой мужчина с умными, пронзительными глазами и сединой на висках внимательно посмотрел на него.

«Готов пройти проверку, Айвен?» – спросил он, и его голос прозвучал спокойно и властно.

Айвен смог лишь кивнуть, чувствуя, как подкашиваются ноги. Экзаменатор жестом указал на массивный камень темного кварца, лежавший на столе перед ним. Камень был испещрен мерцающими прожилками, и к нему были подведены тонкие серебряные провода.

«Положи ладонь на сефарский кристалл. Расслабься и не сопротивляйся. Он покажет, какой силой наделена твоя душа».

Глубоко вздохнув, Айвен протянул руку. Его пальцы коснулись прохладной, почти ледяной поверхности камня.

Сначала ничего не происходило. Кристалл лежал темный и безжизненный, как обычный булыжник. Айвен почувствовал легкое разочарование – видимо, его Дар так же слаб, как и у отца. Но он продолжал концентрироваться, пытаясь почувствовать хоть что-то, как учил отец: представить внутри себя ручеек, источник, ключ.

И вдруг кристалл дрогнул.

Не вспыхнул цветом, не засиял. Нет. Он… зазвенел. Тихо, на самой грани слышимости, словно тончайшее стекло треснуло под невыносимым напряжением. Мерцающие прожилки внутри камня вспыхнули ослепительно-белым светом, но не заполнили его, а лишь прочертили призрачный, дрожащий контур. Свет был не живым и теплым, а холодным, стерильным, как свет далекой звезды. Он не исходил изнутри Айвена, а казался лишь отражением чего-то невероятно далекого, что едва касалось кристалла.

В ту же секунду сам камень под ладонью Айвена стал меняться. Его темная, твердая поверхность помутнела, покрылась мельчайшей паутиной трещин и начала крошиться, словно пережженный известняк. От него посыпалась сероватая пыль.

Лицо пожилого экзаменатора исказилось не изумлением от мощи, а полным, абсолютным недоумением, граничащим с ужасом. Он вскочил с места, уставившись на кристалл, а затем на Айвена.

«Этого… этого не может быть…» – прошептал он, и его голос, прежде такой властный, дрогнул. Другие маги у стола перешептывались, указывая на умирающий камень и на бледного, испуганного мальчика.

«Сила… Да, здесь колоссальная сила души! Ее вибрации почти разрушили кристалл! Но… но сам Дар…» Маг растерянно провел рукой над осколками. «Пустота. Абсолютная, бездонная пустота. В тебе нет ни капли магического дара. Ни ручейка, ни даже капли. Ты… ты словно пустая оболочка. Сосуд, в котором нет ничего».

Айвен стоял, не в силах пошевелиться, чувствуя, как ледяная волна стыда и растерянности накатывает на него. Он видел, как его отец, Каэлан, побледнел, услышав вердикт.

«Как такое возможно?» – кто-то громко спросил в толпе.

Экзаменатор покачал головой, все еще не веря своим глазам. «Я не знаю. За всю свою практику я не видел ничего подобного. Сильная душа… но абсолютно нулевой Дар. Это противоречит всем законам. Ты аномалия, мальчик».

Айвен медленно отнял руку от рассыпающегося камня. Он не чувствовал ничего. Ни пробуждения Океана, ни тишины. Лишь тяжелый, давящий груз собственной неполноценности. Он был пуст. И все это видели. Его путь в академии, его будущее – все рассыпалось в прах вместе с сефарским кристаллом.

## Глава 2. "Принятие"

Воздух в доме казался гуще обычного, тяжелым от невысказанных слов. Вечерний сумеречный свет, пробивавшийся сквозь свинцовое стекло, ложился на каменный пол унылыми пятнами, точно отражая настроение обитателей. Молчание между отцом и сыном было плотным, ощутимым, как стена. Никто не хотел первым нарушать его, боясь обронить не ту фразу, которая вскроет свежую рану еще глубже.

Айвен сидел на своей узкой кровати, глядя в потолок. Слова экзаменатора – «аномалия», «пустая оболочка» – звенели в ушах навязчивым, неумолкающим эхом. Он сжимал кулаки, пытаясь ощутить в себе хоть что-то: гнев, обиду, отчаяние. Но внутри была лишь та самая, озвученная вслух, пустота. Не холодная и не горячая, а просто… ничего. Казалось, даже тихий ручеек дара его отца был бурным водопадом по сравнению с этой бездонной тишиной в его собственной душе.

«Ужинать будешь?» – голос Каэлана прозвучал из дверного проема приглушенно, без обычной твердой нотки.

Айвен покачал головой, не глядя на отца. «Не хочется».

Каэлан постоял еще мгновение, затем раздался шорох его шагов. Спустя время до Айвена донесся знакомый запах – не еды, а целебных трав. Горьковатый аромат короставника смешивался со сладковатым дымком сон-травы и успокаивающим дыханием лунного корня.

Через полчаса отец снова появился на пороге, держа в руках глиняную кружку, из которой поднимался легкий пар. «Выпей. Не для утоления голода. Для сна».

Айвен молча взял кружку. Отвар был теплым, почти обжигающе горячим. Он сделал маленький глоток. Горький вкус ударил по рецепторам, но следом за ним пошло тепло, разливающееся по телу, снимающее мышечные зажимы. Он допил отвар до дна и почувствовал, как тяжелая пелена усталости накрывает его с головой.

«Спи, сын, – тихо сказал Каэлан, забирая пустую кружку. – Завтра будет новый день. Всегда будет новый день».

Айвен кивнул, уже почти не соображая, и уткнулся лицом в жесткую подушку. Мир поплыл, растворился в травяном тумане.

И ему приснился сон.

Он стоял на берегу озера, вода в котором была столь неподвижна и прозрачна, что отражала небо с абсолютной точностью, стирая грань между реальностью и отражением. Воздух был напоен сладким, медовым ароматом, которого он не знал. И там, у самой кромки воды, спиной к нему, стояла девушка.

Он не видел ее лица, но вся ее стать дышала такой гармонией и жизнью, что сердце сжалось от непонятного предчувствия. Ее кожа казалась нежной и живой, будто соткана из самого солнечного света. Вокруг нее, словно живые существа, вились тонкие, гибкие ветви плакучей ивы, касаясь ее плеч и спины с нежностью, недоступной смертным. Ее волосы… это были прекрасные, ухоженные каштановые волосы, отливающие медью и золотом. Их середина была заплетена в толстую, сложную косу, а остальные волны ниспадали на спину и плечи, создавая пышный, сияющий фон для этой единственной косы. Она была неподвижна, и от нее исходило ощущение такого спокойствия и силы, что Айвену захотелось подойти ближе, заглянуть в ее лицо, но ноги не слушались. Он мог только смотреть ей в спину, чувствуя, как что-то давно забытое и важное шевелится в той самой пустоте внутри него.

Резкий, яркий луч солнца, пробившийся сквозь пыльное стекло, упал прямо на лицо Айвена. Он вздрогнул и сел на кровати, сердце бешено колотившись. В ушах еще стоял шелест ивовых ветвей, а в ноздрях витал тот самый медовый запах. Сон был настолько ясным, тактильным, что казался реальнее, чем серые стены его комнаты.

«Ты какой-то встревоженный», – заметил Каэлан за завтраком, наблюдая, как Айвен рассеянно ковыряет ложкой в овсяной каше.

«Просто странный сон», – пробормотал Айвен, отпивая глоток воды. Он не стал рассказывать об увиденном. Это чувство было слишком личным, слишком хрупким, чтобы выносить его на свет дня, особенно после вчерашнего позора.

После завтрака, который прошел в почти полном молчании, Айвен нашел в себе силы сказать: «Я пойду в лес. Нужно пополнить запасы. Зверобой, луноцвет, может, кристальный мох, если повезет».

Каэлан посмотрел на него с нескрываемым удивлением. После провала на проверке он ожидал, что сын замкнется в себе на несколько дней. «Оденься потеплее. И не уходи далеко от тропы. В Чаще последнее время неспокойно» – предупредил он, но в его голосе сквозило скорее одобрение, чем беспокойство. Дело – лучшее лекарство от отчаяния.

Айвен кивнул. Он собрался быстро: надел прочные штаны и потертую куртку, за пояс заткнул небольшой, но острый ножик – подарок отца на двенадцатилетие. В холщовую сумку он аккуратно уложил пузатый флягер с водой, ломоть хлеба с сыром, небольшую книгу-определитель трав с закладками и пожелтевшими страницами и несколько холщовых мешочков, на каждом из которых его же рукой были выведены названия растений: «Зверобой», «Короставник», «Лун.корень», «Крист.мох».

Выйдя на улицу, он на мгновение ослеп от яркого солнца. Виндхольм жил своей обычной, шумной жизнью, абсолютно не интересуясь душевными терзаниями сына мелкого лорда-лекаря. Крики торговцев, скрип тележных колес, смех детей, бегущих по мостовой, – город был так же весел и полон жизни, как вчера. Это одновременно успокаивало и ранило. Мир не остановился из-за его неудачи. Он просто продолжал крутиться дальше.

«Эй, Айвен! Куда путь держишь?» – окликнул его приземистый мужчина с ящиком инструментов – кузнец Борн, постоянный клиент их лечебницы.

«В лес, за травами», – коротко ответил Айвен, стараясь не встречаться с ним глазами.

«Смотри, не заплутайся!» – добродушно хохотнул Борн и скрылся в толпе.

Айвен ускорил шаг. Ему не хотелось встреч и расспросов. Он двигался по извилистым улочкам, спускающимся к главным воротам цитадели. Чем ближе к стенам, тем больше чувствовалось военное присутствие. Вот и ворота – массивные, дубовые, обитые кованым железом. По обе стороны от проема, на невысоких каменных парапетах, стояли двое стражников.

Их латные доспехи, хотя и несли следы частой чистки, выглядели основательно и грозно. Сталь, покрытая мелкой сеткой травления от дождей и легких царапин, поблескивала в солнечных лучах. Шлемы с опущенными забралами придавали им вид безличных стражей порядка. В руках они держали длинные, хорошо сбалансированные копья с острыми наконечниками. У пояса каждого висел сигнальный рог, окованный медными обручами – на случай тревоги из Чащи.

«Куда, парень?» – один из стражников, более молодой, поднял забрало, открыв обветренное лицо и живые, оценивающие глаза.

«В лес. За целебными травами. Для лечебницы лорда Каэлана», – отрапортовал Айвен, стараясь говорить уверенно.

Второй стражник, старший, с сединой на висках, кивнул. «Знаю твоего отца. Хороший лекарь. Но не задерживайся. Перед закатом быть здесь!!! В Чаще слышали странные звуки прошлой ночью. Волки что ли» – он махнул рукой, давая разрешение пройти.

Айвен кивнул и быстрым шагом миновал ворота. Мост через неглубокий, но широкий ров привел его к началу Главной тропы. Она уходила вглубь Мглистой Чащи, широкой и утоптанной, патрулируемой солдатами. По ней двигались телеги с припасами для пограничных форпостов, группы военных, редкие отчаянные торговцы. Но Айвену туда было не нужно. Его цель росла в стороне, в более тихих и диких местах.

Пройдя от крепости метров двести, он замедлил шаг. Справа от тропы, за полосой вырубленного кустарника, начинался настоящий, древний лес. Айвен оглянулся – никто не обращал на него внимания. Глубоко вздохнув, он свернул с наезженного пути и шагнул под сень деревьев.

Мир изменился мгновенно. Шум города сменился оглушительной, живой тишиной, нарушаемой лишь щебетом птиц и шелестом листьев. Воздух стал влажным, прохладным и пьяняще свежим, пахлым хвоей, прелыми листьями и чем-то неуловимо сладким. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь густую крону, рисуя на земле причудливые световые пятна. Лес и впрямь был густым. Столетние великаны теснились друг к другу, их мощные корни, словно гигантские змеи, вылезали из-под земли, образуя настоящие валы, покрытые толстым слоем мха.

Айвен наклонился, чтобы рассмотреть его поближе. Это был знаменитый кристальный мох Виндхольма. В зависимости от угла падения света, его нежная зелень отливала то серебристым, то глубоким синим цветом, словно усыпанная мельчайшими кристалликами льда. «Хороший знак, – подумал Айвен, доставая один из мешочков. – Кристальный мох ускоряет заживление ран, отец будет доволен». Он начал аккуратно срезать ножиком верхний, самый нежный слой мха, складывая его в мешочек. Мысли о вчерашнем дне понемногу отступали, вытесняемые знакомым, почти медитативным ритуалом сбора.

«Зверобой любит опушки… а луноцвет вообще цветет только ночью, его днем не найти. Может, стоит поискать корни мандрагоры? Но она опасна, отец сам ходит за ней…»

Продвигаясь глубже, он продолжал свой внутренний монолог, сверяясь с книгой. Лес принимал его, обволакивая прохладой и уединением. Здесь не было ни насмешек, ни жалости, ни ожиданий. Были только деревья, травы и он.

Примерно через двести метров тропинка, которую он интуитивно выбирал, пошла под уклон, выводя к небольшой, но быстрой реке. Вода здесь была темной, почти черной от ила, но на поворотах, где течение замедлялось, она отливала изумрудной прозрачностью. Айвен знал это место. Местные называли ее Серебрянкой, и неспроста. Вода здесь была насыщена духом земли, минералами, которые делали местную флору и фауну особенно ценной для лекарей. Рыба, водившаяся в реке, была не только съедобной, но и обладала легкими целебными свойствами. А водоросли, которые он иногда собирал, отец использовал для приготовления укрепляющих отваров.

Айвен остановился на берегу, глядя на воду. Раньше он никогда не решался здесь купаться. Суеверный страх, что вода, чувствительная к магии, может как-то прореагировать на его слабый, почти незаметный дар, останавливал его. Но сейчас… сейчас ему стало все равно. Что может случиться? Его душа и так пуста. Какая разница, что «увидит» в нем эта река?

Он огляделся. Кругом царила тишина, нарушаемая лишь журчанием воды. Решившись, он снял сумку, отстегнул нож, скинул куртку и башмаки. Оставшись в простой рубахе и штанах, он сделал шаг в воду. Она оказалась леденяще холодной, заставляя его вздрогнуть всем телом. Стиснув зубы, он вошел глубже, по грудь, а затем, сделав глубокий вдох, нырнул.

Тишина снаружи сменилась оглушительным гулом в ушах. Холод обжигал кожу, но через несколько секунд тело начало привыкать. Он открыл глаза. Вода была мутной, но сквозь зеленоватую толщу он видел, как между камнями снуют маленькие серебристые рыбки, а со дна тянутся темные ленты водорослей. Он чувствовал, как течение обтекает его, словно живое существо. И тогда он почувствовал… странное ощущение. Не боль, не зуд, а скорее легкое распирание изнутри, будто по его жилам, вместо крови, начала течь сама эта холодная, насыщенная силой речная вода. Ощущение было едва уловимым, почти призрачным. «Просто холод сводит мышцы», – подумал он, отмахнувшись.

Он провел под водой еще несколько минут, позволяя течению нести его по мелководью. Постепенно слабость, о которой он предупреждал себя, начала накатывать всерьез. Руки и ноги стали ватными, в голове зашумело. С трудом выбравшись на берег, он почувствовал, что едва держится на ногах. Тело ломило, как после долгой болезни.

«Надо… надо просто немного отдохнуть», – пробормотал он сам себе, его зубы стучали от холода.

Он натянул на мокрое тело куртку, кое-как обул башмаки и, отползя на несколько шагов от воды, пристроился в небольшом углублении между корнями огромного старого дуба. Мох здесь был особенно мягким и густым, словно перина. Он прислонился спиной к шершавой коре дерева, намереваясь закрыть глаза всего на минуту, чтобы перевести дух.

Но едва веки сомкнулись, тяжесть, накопившаяся за сутки – и эмоциональная, и теперь физическая – навалилась на него всей своей массой. Сон настиг его мгновенно, как удар дубиной по голове.

Он не видел больше снов. Был только черный, бездонный, истощающий провал.

Когда Айвен открыл глаза, сквозь листву он увидел не солнечные лучи, а холодный, синеватый свет заходящей луны. Лес погрузился в глубокие, густые сумерки. Воздух стал еще холоднее. Крики ночных птиц и стрекот цикад оглушали его.

Сердце Айвена упало. Он проспал целый день. Он проспал до ночи.

## Глава 3. "Тайны дремлющего леса"

Сознание вернулось к Айвену не резким толчком, а медленным, тягучим всплытием со дна бездонного колодца. Веки его были свинцовыми, и потребовалось немалое усилие воли, чтобы разлепить их. Первое, что он увидел, – это не знакомые серые потолки его комнаты, а густой, почти бархатный полог из листьев и хвои, сквозь который пробивался не солнечный свет, а холодное, синеватое сияние заходящей луны. Воздух был ледяным, и каждый вдох обжигал легкие колючим холодом.

Он лежал на спине, утопая в мягком, упругом мху, прислонившись спиной к шершавой, испещренной глубокими трещинами коре древнего дуба. Тело ломило, словно его переехали гарнизонной повозкой, а в голове стоял тяжелый, гудящий туман. Он попытался пошевелить онемевшими пальцами, и сквозь ватную слабость постепенно начала пробиваться тревога, острая и отчетливая.

«Какой… какой сейчас час?» – пронеслось в голове первая связная фраза. Он приподнялся на локтях, с трудом фокусируя взгляд. Лес погрузился в глубокие, непроглядные сумерки. Дневные звуки – щебет птиц, стрекот кузнечиков – сменились оглушительной симфонией ночи: переливчатые трели невидимых в темноте птиц, настойчивый, монотонный стрекот цикад и отдаленный, леденящий душу вой волка где-то в чаще. Сердце Айвена сжалось, а затем забилось с такой силой, что стало отдаваться болью в висках.

«Луна… так высоко… Я проспал целый день? Целый день!» – паническая мысль пронзила его, заставив резко подняться и тут же зашататься от приступа головокружения. Он уперся руками в колени, стараясь отдышаться, чувствуя, как по спине бегут мурашки от холода и ужаса. «Отец… он уже, наверное, с ума сходит от беспокойства. А стража у ворот… они же предупреждали, чтобы я вернулся до заката. Теперь мне и в город не попасть, ворота на ночь запирают. И где я, черт возьми, нахожусь?»

Он лихорадочно начал перебирать в памяти события прошедшего дня. Проверка Души. Рассыпающийся кристалл. Унизительный вердикт мага. Побег в лес… Купание в ледяной реке… Невыносимая слабость… Он сел отдохнуть всего на минуту. Всего на минуту!

«Из-за чего? Из-за чего я проспал так долго?» – он мысленно повторял этот вопрос, бессмысленно шевеля губами и ощущая, как по лицу разливается жар стыда и растерянности. «Это из-за того отвара, что дал отец? Нет, он всегда помогал заснуть, но не на целые сутки… Это вода в реке? Та странная слабость… Или это… это я? Моя пустота? Она высасывает из меня даже силы, чтобы просто бодрствовать?»

Отойдя от первоначального шока, он заставил себя глубоко вдохнуть и осмотреться. Нужно было оценить ситуацию. Ночь в Мглистой Чаще была не временем для самобичевания. Он был жив, и это было главное. Теперь нужно было понять, где он и как пережить до утра.


Он встал на ноги, которые, к его удивлению, после долгого оцепенения чувствовали себя на удивление крепкими и послушными, будто отдохнувшими. Вокруг царила кромешная тьма, которую лишь слегка разбавляли лунные лучи, пробивавшиеся сквозь разрывы в листве. Его сумка с инструментами и едой лежала там, где он ее и оставил. Нож надежно торчал за поясом. Это немного успокоило.

И тогда он обратил внимание на звук. Не на оглушительные крики ночных тварей, а на нежный, почти музыкальный переливчатый шум, доносившийся слева. Это было не похоже на спокойное, размеренное журчание Серебрянки, у которой он плавал днем. Та река днем была звучной и веселой, а сейчас, должно быть, затаилась, как и все вокруг. А этот звук был громче, настойчивее. И он сопровождался странным свечением.

Присмотревшись, Айвен увидел его: легкую, фантасмагорическую дымку, парящую меж деревьев, которая отливала нежным голубоватым светом, а по краям ее мерцали фиолетовые искры. Это было одновременно пугающе и завораживающе. Сердце снова забилось чаще, но теперь не только от страха, но и от пробуждающегося любопытства. В книгах, которые он читал, часто говорилось о местах силы, о родниках, питаемых духовной энергией земли. Может быть…

Решив, что сидеть на месте бессмысленно и что этот свет – единственный путеводный знак в ночном лесу, Айвен поднял сумку и двинулся на зовущий его свет. Пробираться сквозь чащу было непросто. В темноте каждый корень норовил стать капканом, каждая ветка – хлестнуть по лицу. Он шел медленно, нащупывая путь ногой, его дыхание казалось ему невероятно громким в окружающей тишине.

Вскоре он вышел к массивным, похожим на древних стражников, стволам деревьев, которые стояли плотной стеной. Просвет между ними был подобен вратам. Айвен протиснулся сквозь них и замер от изумления.

Перед ним открылась небольшая, но ослепительно красивая поляна. В центре ее, извиваясь серебристой лентой, струился ручей. Но это был не обычный ручей. Его вода светилась изнутри тем самым нежным голубовато-фиолетовым светом, который он видел издалека. Он казался сотканным из жидкого лунного камня. Пар, поднимавшийся от воды, тоже светился, окутывая все вокруг волшебным, сказочным маревом.

Айвен осторожно подошел ближе. Исток ручья бил прямо из расщелины в скале, поросшей изумрудным мхом и крошечными, незнакомыми ему цветами, лепестки которых тоже имели фосфоресцирующий отлив. Но больше всего его поразило не это. Вокруг родника, в самой скале и на дне ручья, росли кристаллы.

Они были разного размера и, что удивительнее всего, разного цвета. Словно радуга, рассыпанная могущественной рукой, застыла в толще породы. Он, затаив дыхание, рассматривал их. Ближе к краю, у воды, росли мелкие, почти прозрачные кристаллы, дававшие простой белый свет. Чуть дальше – более крупные, сияющие нежным голубым и зеленым. В центре, у самого истока, торчали мощные, сгустки фиолетового свечения. А глубоко в расщелине, в самой сердцевине ключа, ему померещился тусклый, но яростный отсвет кроваво-красного цвета.

«Похоже на ту теорию, что описывал старый травник…», – прошептал Айвен сам себе, пораженный. «Каждые пять лет кристалл меняет цвет, накапливая силу. Белый – молодой, фиолетовый – зрелый, а красный… красному, должно быть, не одно столетие. Это же невероятная удача!»

Он знал, что подобные кристаллы, насыщенные природной духовной силой, ценились на вес золота. Их использовали в сложнейших лекарствах, для зарядки оберегов, в мощных артефактах. Даже самый маленький белый кристалл мог в разы ускорить заживление тяжелой раны. Для их лечебницы это было бы спасением, настоящим кладом.

Руки его сами потянулись к самому близкому, небольшому белому кристаллу. Он был холодным на ощупь, и от его прикосновения по коже пробежали легкие мурашки. Аккуратно, с помощью ножа, он извлек его из породы. Кристалл лежал на его ладони, излучая ровное, успокаивающее сияние. Затем он взял один из фиолетовых, поменьше. От него исходила едва уловимая вибрация, словно крошечное сердцебиение.

«Нельзя жадничать», – строго сказал он себе, вспоминая отцовские наставления о том, что у природы нужно брать с благодарностью и не больше необходимого. «Пары штук хватит. Отец будет в восторге. Может, это хоть как-то искупит мою сегодняшнюю безответственность».

Положив драгоценные находки в самый надежный внутренний карман куртки, он вновь обратил взгляд на ручей. Он впадал в более крупный поток метров через пятьдесят. Решение пришло само собой: идти вдоль по течению. Рано или поздно оно должно было вывести его к знакомым местам, к Серебрянке или даже к стенам Виндхольма.

Путь вдоль светящейся реки был подобен путешествию по другому миру. Вся округа была окрашена в таинственные голубоватые и фиолетовые тона. Казалось, сама ночь отступила перед могуществом этого места. Деревья здесь были выше, их кроны пышнее, а воздух был густым и сладким, словно напоенным нектаром. Айвен с изумлением замечал, что по берегам в изобилии росли те самые редкие лекарственные травы, за которыми он и ходил: луноцвет, уже закрывший свои бутоны, но узнаваемый по серебристым листьям, зверобой невиданной пышности, и даже легендарный корень мандрагоры, который он раньше видел лишь в книге.

«Это место… его нет на картах. Я уверен. Ни у одной из великих держав, ни у нас в Четверке. Такое не могли бы не отметить. Значит… я, возможно, первый, кто сюда попал?» – эта мысль одновременно пугала и окрыляла.

Он шел уже около получаса, не чувствуя усталости, загипнотизированный красотой вокруг. Река делала плавный, но в то же время какой-то решительный поворот, огибая скальный выступ. Обогнув его, Айвен остановился как вкопанный. Дыхание перехватило, а разум на секунду отказался верить в реальность открывшейся картины.

Он стоял на берегу озера. Но такого озера не могло существовать в природе. Оно было огромным, и его воды не просто светились – они пылали изнутри тем же голубым и фиолетовым сиянием, что и ручей, но здесь свет был в тысячу раз интенсивнее. Вся водная гладь представляла собой колышущееся, живое полотно из сияния и теней. Озеро лежало в чаше, окруженное пологими берегами, которые представляли собой не просто поляну, а цветущий ковер из самых редких и мощных целебных трав. Он видел огненный папоротник, серебристый плакун-траву, сиящий адамовий корень – легендарные растения, которые искали годами и за которые на черном рынке платили целые состояния.

«Великие Маги…», – прошептал Айвен, и его голос прозвучал неузнаваемо тихо и благоговейно. «Это же… это место Силы. Настоящее. Такое, о котором в академиях только легенды рассказывают».

Он знал из книг, что подобные места – очаги концентрации духовной энергии – обычно находились под строжайшей охраной. Их использовали для культивации магов высшего уровня, для тренировки элитных воинов, для ритуалов имперского масштаба. Любого постороннего, приблизившегося к такому месту, ждала немедленная и жестокая смерть. Его внутренний голос кричал об опасности, требовал немедленно бежать, спрятаться.

Но он не видел ни стражей, ни магических барьеров. Лишь безмолвие и ослепительная красота. И в центре озера, на небольшом скалистом островке, росла ива.

Она была бесподобна. Ее длинные, гибкие ветви, усыпанные мириадами серебристо-зеленых листьев, спускались до самой воды, нежно касаясь ее сияющей поверхности. Каждое движение ветвей было исполнено такой грации, что казалось, будто не ветер, а сама вода ласкает их. Она стояла там, одинокая и величественная, похожая на спящую богиню или на стражницу, застывшую в вечной медитации. Ее кора отливала мягким перламутром, а в самых густых зарослях листвы пульсировал теплый, золотистый свет.

Атмосфера, несмотря на внешнюю безмятежность, давила на Айвена. Воздух был настолько насыщен силой, что его было тяжело вдыхать, словно он был не воздухом, а густым медом. По телу разливалась странная, приятная и в то же время изматывающая усталость. Он не делал ничего физически сложного, но чувствовал себя так, будто протащил на себе повозку с камнями от самого города.

И тут его живот предательски заурчал. Громко, настойчиво, и эхо этого звука, отразившись от водной глади, разнеслось по всему озеру. Айвен мгновенно покраснел, ощутив жгучий стыд, будто осквернил что-то священное. Он огляделся по сторонам, но, кроме него, среди этого великолепия никого не было.

«Точно ли никого?» – мелькнула в голове тревожная мысль.

И в этот самый момент ива на острове качнулась. Резко, однократно, словно от вздоха. Айвен замер, вглядываясь. Но на идеально гладкой поверхности озера не было ни единой ряби. Ветра не было. Совсем. Воздух стоял неподвижный, застывший.

«Показалось», – попытался убедить он себя, отмахнувшись от непонятного чувства тревоги. «Просто голод и усталость играют со мной злую шутку. Нужно поесть и подумать, что делать дальше».

Он отошел подальше от кромки воды, метров на десять, к опушке леса, где начинались кусты. Отсюда открывался отличный вид и на озеро, и на таинственную иву. Разведя небольшой, аккуратный костерок из сухих веток (он помнил отцовские строгие наставления о пожарной безопасности в лесу), он принялся готовить ужин. Рыбу, пойманную им еще днем в Серебрянке, он начинил грибами и овощами, которые нашел здесь же, на поляне. Все это он запекал в глине, которую нарыл у берега. Аромат готовящейся еды, обыденный и земной, казался здесь чем-то кощунственным, но невероятно успокаивающим.

Поев и утолив голод, он почувствовал, как на него накатывает новая, еще более сильная волна усталости. Тело требовало отдыха. Он снова подошел к кустам, устроил себе подобие лежанки из мягкого мха и своей куртки, и прилег, не в силах бороться со сном. Его последней осознанной мыслью было то, что вид на иву с этого места действительно завораживающий.

Едва веки его сомкнулись, как его сознание погрузилось в бездну. Но на этот раз сон не был черным и пустым.

Он снова оказался на берегу озера. Того самого. Но сейчас оно выглядело иначе. Вода сияла еще ярче, а небо над головой было усыпано звездами, которых он никогда не видел в реальности – огромными, разноцветными, мерцающими. Воздух был теплым и благоухающим.

И она была там. Та самая девушка из его предыдущего сна. Она стояла не на берегу, а прямо на поверхности воды, в нескольких шагах от своего острова, спиной к нему. И на сей раз она медленно, очень медленно начала поворачиваться.

Сердце Айвена замерло в груди. Он видел ее профиль, изгиб щеки, линию носа. И вот она повернулась к нему в пол-оборота, и он смог рассмотреть ее.

Это было лицо неземной, божественной красоты. Черты его были утонченными и одновременно полными жизни. Кожа казалась прозрачной и сияющей изнутри, словно сотканной из утреннего света и лепестков жемчужной розы. Длинные ресницы оттеняли огромные глаза, цвет которых невозможно было определить – они были то ли фиолетовыми, то ли серебристо-зелеными, и в их глубине мерцали искры, словно отражение звездного неба на поверхности озера. Ее губы, нежные и чуть приоткрытые, словно хранили тихую тайну. А ее волосы… те самые каштановые с медными и золотыми отсветами волосы, были заплетены в одну толстую, невероятно сложную косу, которая лежала на ее плече, а остальные волны мягкими волнами ниспадали на спину, достигая пояса. Она была одета в нечто струящееся и белое, похожее на туман или на лепестки лилии.

И она смотрела прямо на него. Ее взгляд был не просто направлен в его сторону – он видел его, Айвена, чувствовал это всем своим существом. И в этом взгляде была бездонная грусть, надежда и мольба.

И тогда он услышал Голос. Он звучал не снаружи, а внутри его собственного сознания, тихий, как шелест листвы, и в то же время ясный, как удар колокола. Это был женский голос, нежный, мелодичный и пронизанный такой древней печалью, что у Айвена сжалось сердце.

«Айвен…» – прошептал Голос, и его имя, произнесенное так, прозвучало как самая прекрасная и самая страшная молитва.

Девушка на воде подняла руку, протягивая ее в его сторону. Ее пальцы были тонкими и изящными.

«Помоги… мне…» – прозвучало в его разуме. «Освободи…»

Он хотел закричать, спросить: «Кто ты? Как ты знаешь мое имя? Что я могу сделать?» – но не мог издать ни звука. Он мог только смотреть, загипнотизированный, чувствуя, как его собственная пустота отзывается на этот зов, не болью, а каким-то странным, глубинным резонансом.

Он видел, как слеза скатилась по идеальной щеке девушки и упала на поверхность озера. В месте, куда она упала, вода вспыхнула ослепительно-белым светом.

И тогда сон поглотил его полностью, унося в пучину видений, где он видел ее заточенной в сердце дерева, связанной невидимыми цепями с этим местом, томящейся в вечном одиночестве. Он видел, как ее сила питает озеро, кристаллы, все живое вокруг, но сама она является пленницей этого великолепия.

Айвен проспал до утра, его сон был глубоким и целительным, но наполненным одним-единственным образом – образом плачущей девушки с острова и ее мольбой, которая навсегда отпечаталась в его пустой, но более не спокойной душе.

## Глава 4. "Обретение"

Синеватый туман, в который растворились ветви и листья ивы, был не просто дымкой. Он был плотным, шелковистым, наполненным миллиардами мерцающих частиц, похожих на светящуюся пыльцу. Айвен, погружаясь в предобморочное состояние, чувствовал, как этот туман не рассеивается, а наоборот, сгущается вокруг него, обволакивая его тело, проникая в легкие с каждым прерывистым вздохом. Он падал, но падение было медленным, словно в густом меду. Боль, что молнией пронзила его от конечностей к центру груди, была не жгучей, а странно… преображающей. Казалось, миллионы невидимых игл выжигали из его сосудов, из его мышечных волокон, из самых потаенных уголков его существа что-то чужеродное, наносное.

«Мать… отец…» – промелькнуло в его затуманивающемся сознании. Он вдруг с болезненной ясностью вспомнил теорию, которую читал в одной из отцовских древних книг по герметической медицине. В ней говорилось, что душа младенца при рождении – не чистый лист. На нее, как отпечаток, накладываются «вибрации» предков, их нереализованные амбиции, их слабости и даже болезни. Эти «примеси» засоряют периферические меридианы – невидимые каналы, по которым должна свободно течь врожденная энергия души. Его собственные меридианы, должно быть, были забиты этим наследственным шлаком, что и делало его «пустым», неспособным к магии, несмотря на сильную душу. Зелье, которое он только что выпило, сожгло эти наслоения.

Боль начала отступать, сменяясь ощущением невесомости и невероятной, кристальной чистоты внутри. Он словно стал сосудом, который не просто опустошили, а вымыли до блеска, до стерильного сияния. И в эту вычищенную пустоту хлынуло нечто новое.

Туман вокруг него начал принимать очертания. Сначала это были лишь размытые тени, но постепенно они становились все четче. Он больше не падал, а стоял, вернее, парил в центре сиящей сферы, сотканной из света и тумана. И перед ним, из самой гущи этого сияния, проявлялась она.

Девушка из его сна.

Она была еще прекраснее, чем в видениях. Ее фигура казалась одновременно плотной и невесомой. Светящиеся одежды, похожие на струящуюся воду и лунный свет, обвивали ее стройный стан. Те самые каштановые волосы с медными и золотыми искрами были расплетены и рассыпались по плечам живыми, волнистыми прядями, достигая ее бедер. Ее кожа светилась изнутри мягким перламутровым светом. Но больше всего Айвен, затаив дыхание, смотрел в ее глаза. Теперь он мог разглядеть их цвет – это был меняющийся оттенок серебристо-зеленого, как листва ивы под луной, с глубокими фиолетовыми всполохами в глубине зрачков. В них читалась многовековая усталость, надежда и бездонная, щемящая грусть.

«Айвен», – ее голос прозвучал не в ушах, а прямо в его разуме. Он был тихим, как шелест листвы, но каждое слово отзывалось в его очищенной душе ясным, чистым звоном.

«Я… я не сплю?» – смог выдавить он, и его собственный мысленный голос показался ему чужим, таким легким и свободным.

«И спишь, и бодрствуешь, – ответила она, и в уголках ее губ дрогнула тень улыбки. – Твое тело отдыхает, погруженное в целительную силу этого места. А твой дух… твой дух сейчас здесь, со мной. В моем святилище».

«Кто ты?» – это был главный вопрос, который волновал его изнутри.

«Мое имя… его давно не произносили смертные, – ее взгляд стал отрешенным, словно она вглядывалась в глубины веков. – Когда-то меня звали Лираэль. Я – дух этого места. Дух Озера Изумрудных Снов, Страж Древнего Источника». Она сделала паузу, и ее светящаяся рука жестом очертила пространство вокруг. «То, что ты видишь снаружи – озеро, кристаллы, травы – это мое физическое воплощение, вернее, его отражение в мире смертных. Я – это озеро. А оно – это я».

«Ты… дерево?» – с глупым упорством спросил Айвен, все еще не в силах совместить образ девушки и величественной ивы.

Лираэль мягко улыбнулась. «Ива – мой якорь, мой фокус. Как дух, я не имею постоянной формы. Но много веков назад, когда я была слабее, я выбрала это дерево, чтобы обрести стабильность, чтобы говорить с миром. Оно впитывало мою силу, росло и стало… моей кожей, моими волосами, моими глазами, смотрящими в твой мир».

Мысли Айвена путались, но ясность, царившая внутри, помогала ему схватывать суть. «Ты сказала… ты была заточена. Кто? За что?»

Грусть в глазах Лираэль стала глубже. «Это долгая история, Айвен. Кратко… меня заключили в эти оковы не по злому умыслу. Моя сила, сила жизнетворного источника, слишком велика. Она питает землю на многие мили вокруг, дает жизнь лесам, животным. Много лет назад маги одной из исчезнувших ныне цивилизаций, опасаясь, что моей силой могут завладеть темные существа или что я сама, будучи свободной, могу непреднамеренно нарушить хрупкий баланс, создали ритуал привязки. Они не уничтожили меня, нет. Они… зацементировали мой дух в этом месте, сделав так, что я могу существовать лишь как его сердце, не в силах покинуть его. Я стала вечным узником собственного дома».

«Но… зачем тогда тебе нужно было меня освобождать?» – не понял Айвен. «Ты же и так здесь».

«Свобода – это не только возможность уйти, – голос Лираэль прозвучал с горькой страстью. – Свобода – это выбор. Сейчас я не могу его сделать. Я не могу прекратить питать землю, даже если захочу. Я не могу сдвинуться с места, не могу по-настоящему взаимодействовать с миром. Я – великолепный фонтан, но вода в нем застоялась. Мне нужна… перемена. Новый симбиоз».

Она приблизилась к нему, и ее сияющая рука едва не коснулась его груди. Айвен почувствовал исходящее от нее тепло и мощную, ритмичную вибрацию.

«Ритуал, который мы начали, Айвен, – это не просто мое освобождение. Это обмен. Ты, своей волей и своей кровью, очищенной огненными травами, разорвал древние печати. Ты дал мне шанс. А я… я даю тебе то, в чем ты так отчаянно нуждаешься».

«Что?» – прошептал он, уже догадываясь, но боясь поверить.

«Форму. Наполнение для твоей пустоты, – ее глаза загорелись. – Твоя душа – это идеальный, кристально чистый сосуд, Айвен. Но сосуд пустой. В тебе нет внутреннего источника магии, как у других одаренных. Но в тебе есть нечто большее – безграничная емкость. Ты можешь стать проводником. Моим проводником».

Ошеломленный, Айвен отступил на шаг. «Ты… ты хочешь вселиться в меня?»

Искренний, серебристый смех Лираэль прозвучал в его сознании. «Нет, дитя мое. Не вселиться. Связаться. Симбиоз. Я останусь здесь, у своего источника. Но часть моего сознания, крупица моей силы, будет пребывать в тебе. Ты получишь доступ к магии, но это будет не твоя магия. Это будет моя сила, которую ты научишься направлять. Ты станешь моими руками и ногами в мире людей, моим голосом. А я… я получу через тебя то, чего была лишена веками – новые впечатления, эмоции, связь с живыми, а не просто пассивное наблюдение. Мы поможем друг другу».

Мысли Айвена неслись с бешеной скоростью. Это было безумием. Связать свою судьбу с древним духом? Но разве его собственная судьба была лучше? Он – изгой, аномалия, пустое место. А здесь ему предлагали силу. Не просто силу, а цель. Высокую, пугающую, но цель.

«Почему я?» – снова задал он свой коронный вопрос, глядя в ее сияющие глаза. «Почему не могучий маг? Не прославленный воин?»

«Потому что могущественный маг или воин пришли бы сюда со своей, уже сложившейся силой, – объяснила Лираэль. – Их душа была бы подобна кувшину, наполненному собственным вином. Чтобы влить в него мое, пришлось бы вылить его содержимое, сломать его суть. А твоя душа… твоя душа – это чистый хрустальный кубок. И он достаточно прочен, чтобы вместить каплю океана. Ты – единственный, кто может принять мой дар, не сломавшись и не исказив его. Я чувствовала тебя, Айвен. Чувствовала твою пустоту и твою боль. И твою чистоту».

Она протянула к нему руку. Ее пальцы светились.

«Решение за тобой, Айвен из рода Аррен. Примешь ли ты мою сущность? Станешь ли моим Посланником? Это не сделает тебя всемогущим. Это наложит на тебя великую ответственность. Но это даст тебе силу изменить как свою судьбу, так и, возможно, судьбу многих других».

Айвен посмотрел на ее протянутую руку. Он вспомнил насмешки экзаменаторов, боль в глазах отца, давящую тяжесть собственной неполноценности. Он вспомнил сны о бескрайних океанах и тишине. И он вспомнил мольбу в ее глазах: «Помоги мне».

Он сделал шаг вперед.

«Я согласен».

Его собственная рука, мысленная, но ощущаемая так же реально, как и физическая, встретилась с ее ладонью.

В тот же миг все вокруг взорвалось светом.

Внешний мир, тем временем, переживал собственное чудо. Тело Айвена, лежавшее у корней ивы, вдруг выгнулось в немом крике. Из его рта, глаз и ушей хлынул поток ослепительного бело-голубого света. Ветер, которого до этого не было, взметнулся над озером, закручивая воду в спирали и срывая с ветвей ивы мириады светящихся листьев. Само дерево затрепетало, его кора засветилась изнутри тем же сиянием, что и тело Айвена.

Кристаллы на берегу и в расщелине вспыхнули в унисон, заливая поляну радужным сиянием. Цветы распустились за секунды, испуская пьянящие ароматы. Казалось, все место Силы пробудилось от долгого сна и ликовало.

Процесс соединения был подобен удару молнии и последующему тихому дождю. Айвен чувствовал, как в него входит нечто огромное, древнее, бесконечно сложное. Это не было болезненно. Это было… подавляюще. Как если бы в его чистейший сосуд начали вливать не воду, а целый океан. Он чувствовал воспоминания, что не были его – древние леса, первых людей, возведение и падение царств, тихую грусть одиночества, растянувшегося на тысячелетия.

Но океан не переполнял сосуд. Он лишь заполнял его ровно настолько, насколько тот мог вместить. И сосуд, к своему изумлению, начинал растягиваться, вмещая все больше и больше.

Внутри сияющей сферы Айвен все еще стоял, держась за руку Лираэль. Но теперь их фигуры были связаны тысячью светящихся нитей, пульсируют в унисон.

«Я… я чувствую…» – начал он и замолчал, пытаясь описать неописуемое.

«Все, – закончила за него Лираэль, и в ее голосе впервые зазвучала надежда, чистая и яркая. – Ты чувствуешь дыхание леса. Ты чувствуешь пульс земли под ногами. Ты чувствуешь воду в ручьях и жизнь в каждой травинке. Это мой мир, Айвен. И теперь он отчасти твой».

Она ослабила хватку, и нити света постепенно стали тускнеть, растворяясь в них обоих.

«Связь установлена. Отныне мы – часть друг друга. Я буду с тобой всегда, как тихий голос в твоей душе, как источник силы в твоих руках. Учись слушать меня. Учись слышать мир вокруг».

Ее образ начал бледнеть, становиться прозрачным.

«Проснись теперь, мой Посланник. Твой путь только начинается».

Айвен открыл глаза. Настоящие, физические глаза.

Он лежал на спине, глядя в предрассветное небо, окрашенное в нежные персиковые и лиловые тона. Он был все там же, у корней ивы. Но мир… мир был другим.

Он не просто видел его. Он слышал. Оглушительно.

Шепот листьев над головой был не просто шелестом. Он был музыкой, сложной и прекрасной. Он различал в нем отдельные «ноты» – радость молодого побега, мудрость старого сучка, легкую дремоту мха на коре. Он слышал, как по стволу дерева течет сок – это был тихий, бархатный гул, похожий на отдаленный звон колоколов.

Он слышал озеро. Каждая его молекула пела свою партию в гигантском, не умолкающем ни на секунду хоре. Он слышал, как кристаллы на берегу вибрируют, испуская едва уловимые звуковые волны, которые сливались в гармонию.

И он чувствовал. Он чувствовал под собой землю – не просто холодный грунт, а живой, дышащий организм. Он чувствовал, как от его тела вглубь уходят невидимые корни, связывая его с этим местом. Он чувствовал каждую травинку на поляне, каждое насекомое, ползущее в траве. Это было не подавляюще. Это было… естественно. Как если бы он всю жизнь был глухим и вдруг обрел слух.

Он поднял руку перед лицом. Та же ладонь, те же пальцы. Но теперь, если он сосредотачивался, он видел сквозь кожу. Видел, как по его венам течет кровь, но вместе с ней – тонкие, серебристые нити света. Энергия Лираэль.

«Это… я?» – прошептал он вслух.

В ответ в его сознании, тихо и нежно, прозвучал знакомый голос. «Да, Айвен. Это ты. Но теперь и часть меня. Добро пожаловать в мой мир».

Это было не похоже на чужой голос в голове. Это было как его собственная мысль, но более мудрая, более спокойная, наполненная знанием тысяч лет.

Он медленно сел. Тело слушалось его беспрекословно, движению не предшествовала команда мозгу – оно происходило одновременно с мыслью. Он был полон сил. Не просто отдохнувшим – он был заряжен, как грозовая туча.

Он посмотрел на иву. Теперь он видел ее иначе. Он видел не просто дерево. Он видел сложнейшую энергетическую структуру, якорь, удерживающий в этом мире сознание озера. Он видел, как сияние Лираэль пульсирует в ее стволе, переливается по ветвям, струится в каждую почку.

«Спасибо», – сказал он, и слова были обращены и к дереву, и к тому, что теперь жило внутри него.

Ива мягко качнула ветвями, и ему показалось, что он слышит в ответ тихий, невыразимо добрый смех.

Внезапно его взгляд упал на его старую холщовую сумку, лежавшую рядом. И его осенило. Отец. Виндхольм. Он пропал на целые сутки! Паника, острая и человеческая, на мгновение захлестнула его.

«Не бойся, – успокоила его Лираэль. – Время здесь течет иначе, чем в мире людей. Твоя ночь длилась дольше, чем кажется. Но тебе пора возвращаться. Они беспокоятся».

Айвен кивнул, поднимаясь на ноги. Он чувствовал себя новым, другим. Но вместе с тем – самим собой. Пустота ушла. Ее место заняло не просто наполнение, а целая вселенная.

Он собрал свои вещи. Кристаллы, травы – теперь они казались ему не просто ценными ресурсами, а частью знакомого, живого существа. Он бережно уложил их в сумку.

«Как мне… пользоваться этой силой?» – спросил он мысленно, поворачиваясь, чтобы идти.

«Учись, – был простой ответ. – Слушай мир. Слушай себя. Сила придет сама, когда будет нужна. Пока… просто иди. И помни, я с тобой».

Айвен сделал первый шаг по направлению к дому. Лес вокруг приветствовал его. Деревья склоняли ветви, очищая ему путь. Цветы поворачивались к нему, испуская ароматы. Он шел, и каждый его шаг отзывался в земле тихим, одобрительным гулом.

Он был пустым сосудом. Но теперь этот сосуд был наполнен до краев светом древнего озера, мудростью духа и отголосками песен целого леса. Его путь только начинался, и он больше не был один.

## Глава 5. "Эхо войны"

Воздух за барьером был иным – не насыщенным магией святилища, а простым, свежим и прохладным, пахшим хвоей, влажной землей и далеким дымком. Он ударил в легкие Айвена, вернув его к привычной, суровой реальности. Сознание, еще несколько минут назад плывшее в океане сияющих ощущений, с резким щелчком вернулось в тело, заставив его осмотреться.

Тот самый барьер, через который он прошел, даже не заметив его вчера в кромешной тьме и отчаянии, теперь ощущался как легкое, почти невесомое сопротивление, похожее на паутину, сотканную из света и тишины. Обернувшись, Айвен увидел лишь густую, неприметную стену чащи. Никакого сияющего озера, никакой дивной поляны. Лишь обычный, хотя и древний, лес. Лираэль и ее владения были надежно спрятаны от посторонних глаз этим невидимым фильтром, отсекающим случайных путников и, возможно, что-то куда более опасное.

«Она… она защищается», – прошептал он про себя, и в глубине души, там, где теперь жила тихая, мудрая теплота, он почувствовал легкое, одобрительное биение – эхо сознания духа.

Солнце уже стояло высоко, пробиваясь сквозь редкие облака. По его положению Айвен определил, что сейчас ближе к полудню. Он проспал не просто ночь, а большую часть следующего утра. В груди комом застряла тревога за отца. Каэлан, наверное, уже с ума сходит от беспокойства.

Путь через лес к знакомой тропе теперь не казался таким уж сложным. Вчерашняя ночь, темная, полная ужаса и растерянности, искажала восприятие. Сейчас же, с новой силой, пульсирующей в жилах, и с обострившимися до невозможности чувствами, он шел легко и уверенно. Он не просто видел тропинку – он чувствовал ее под ногами, каждую кочку, каждый камень, будто его стопы срослись с землей. Лес приветствовал его, ветви мягко расступались, не цепляя одежду.

Вскоре он вышел на мощеную тропу. Она была шириной метров пять, не больше, но выглядела основательно и ухоженно. Крупные, плотно подогнанные булыжники образовывали ровное, прочное полотно, по которому могла проехать тяжелая повозка. По обеим сторонам тянулись невысокие, в пояс человеку, каменные ограждения, а через равные промежутки – примерно каждые пятьдесят шагов – стояли странные сооружения. Это были каменные столбы, чуть выше человеческого роста, увенчанные сложными конструкциями, напоминающими семигранные башенки с заостренными шпилями. Внутри этих «башенок», в специальных углублениях, мерцали кристаллы, испускавшие слабый, ровный эфирный свет.

«Эфирные маяки, – вспомнил Айвен отцовские уроки географии. – Освещают путь ночью и… вроде как отпугивают некоторых тварей из Чащи. Значит, это Главная тропа, что ведет от Виндхольма на север, к Лазгону».

Мысль о Лазгоне заставила его невольно поморщиться. «Весьма скверный городишко», – прошептал он, сдерживая разочарование. Лазгон был военным форпостом, второй линией обороны после их собственного Виндхольма. Серый, угрюмый, насквозь пропитанный запахом пота, металла и постоянного напряжения. Там не было ни уюта, ни привычной жизни, только казармы, плацы, кузницы и бесконечные тренировки солдат. Но, как говаривал его отец, грех жаловаться – это все-таки оплот, сдерживающий волну с севера.

Пройдя по тропе еще немного, он увидел небольшой каменный обелиск – целеуказатель. На отполированной дощечке были высечены направления и расстояния. Стрелка «На Виндхольм» указывала назад, в сторону, откуда он пришел, а под ней было выбито: «2 часа пешим шагом». Айвен с облегчением выдохнул. Он не так далеко забрел.

Он уже собрался двинуться в путь, как до него донесся ритмичный стук копыт и скрип колес. Обернувшись, он увидел приближающуюся повозку. Это была не простая телега, а длинная, крытая брезентом армейская фура, запряженная парой выносливых, коренастых лошадей. Возница, мужчина в потертой кожанке и с мушкетом, засунутым за спину, придержал вожжи, завидев одинокую фигуру на тропе.

«Эй, парень! Куда путь держишь пешком в таких дебрях?» – окликнул его возница, голос его был хриплым, но с добродушной ноткой. – «Редко тут пеших встретишь, разве что дезертиров, а ты на них не похож».

Айвен, отойдя на край тропы, чтобы уступить дорогу, поднял голову. «Я… я из Виндхольма. Заблудился в лесу вчера, ночевал под открытым небом. Возвращаюсь домой».

«А, так ты тот самый пропавший сынок лекаря? – удивился возница, внимательнее всматриваясь в его лицо. – Каэлан, кажись? О нем по всему гарнизону сегодня слух прошел. Бегает, всех спрашивает, не видели ли парня. Садись, подбросим. Место есть».

Айвен кивнул, чувствуя, как от этих слов в горле снова встает комок. «Спасибо. Меня Айвен зовут. Айвен Аррен».

«Боргард, – отрекомендовался возница. – А это, – он большим пальцем ткнул в сторону кузова, – наше грустное пополнение. Везу в Виндхольм. Забирайся сзади».

Айвен обошел повозку и забрался в кузов, откинув тяжелый брезентовый полог. Внутри пахло кровью, потом, пылью и чем-то еще, горьким и знакомым – запахом смерти. Вдоль бортов, на жестких скамьях, сидели человек десять-двенадцать. Солдаты. Их форма, когда-то серая с синей отделкой, теперь была в грязи, пятнах засохшей крови и разрывах. Лица – бледные, осунувшиеся, с темными кругами под глазами. У одного была перевязана голова, у другого – рука на импровизированной перевязи, третий просто сидел, сгорбившись и глядя в пол, не видя ничего вокруг.

А за ними, в глубине повозки, лежало нечто, накрытое грубым белым холстом. Контуры угадывались четко и беспощадно – человеческие тела. Несколько. И оттуда, из-под полотна, тянуло тем самым сладковато-тяжелым запахом, от которого сводило желудок.

Айвен молча пристроился на краю скамьи рядом с солдатом, у которого, помимо повязки на предплечье, был глубокий порез на щеке. Тот лишь коротко кивнул, не глядя на него.

Повозка тронулась, заскрипев на ухабах. Некоторое время все молчали, оглушенные стуком колес и собственными мыслями. Наконец, Айвен не выдержал.

«Вы… вы откуда?» – тихо спросил он, обращаясь ко всем сразу.

Солдат с порезом на щеке повернул к нему усталое лицо. «Из-под Клеймоны. Крепость на самой границе с Крадоном. Там сейчас жарко».

«Клеймона? – переспросил Айвен. – Я слышал, но… что случилось? Я ничего не знал о нападении».

«Так о них и не трубят, – хрипло усмехнулся другой, более молодой, с перебинтованной ногой. – Штатное событие. У крадонцев это в порядке вещей. Устроили осаду три дня назад. Небольшими силами, но яростно».

«Штатное? – не понял Айвен. – Но… люди гибнут». Он кивнул в сторону накрытых тел.

«Гибнут, – холодно подтвердил первый солдат. – Но не в таких количествах, как они. Их командование бросает своих солдат на убой, как дрова в топку. Для них это – отсев. Проверка нашей обороны на прочность, разведка боем. Одновременно они таким образом избавляются от слабых, немотивированных или просто лишних ртов. Выживут сильнейшие. А погибшие… так, статистика».

Айвен с ужасом смотрел на него. Он знал, что Крадон – воинственная империя, но чтобы так… так хладнокровно относиться к собственным людям?

«Но зачем?» – выдавил он.

«Чтобы найти слабое место, – вступил в разговор третий, старший по возрасту, с сединой в волосах и шрамом через левый глаз. – Чтобы измотать нас перед настоящим ударом. У них есть одно, очень важное направление, говорят, на юго-западе, где сходятся границы всех трех империй. Там вечная мясорубка. Вот они и экономят силы для него, а на нас, на второстепенных участках, отправляют пушечное мясо».

«Значит… это не настоящее нападение?»

«Настоящее? – старший солдат горько усмехнулся. – Для парня, который получает крадонским клинком в горло, оно самое что ни на есть настоящее. Для нас – рядовые будни. Таких нападений бывает до сорока в год. Мы отбиваемся. Несем потери, но несравнимые с ихними. Наша оборона выстроена грамотно. Стены Клеймоны высоки, артиллерия точна. Мы держимся».

Айвен слушал, и ему становилось не по себе. Весь его мир, состоявший из лечебницы, отца, учебы и тихих улиц Виндхольма, рушился, открывая жестокую и безразличную реальность войны. Эти люди говорили о смерти и тактике так, как он говорил о свойствах трав.

«А почему… почему не поднимают по тревоге всю страну? Не оповещают все города?» – спросил он, вспомнив свое удивление.

«В этом нет нужды, парень, – ответил возница Боргард, не оборачиваясь, но его голос был хорошо слышен из-под полога. – Чтобы народ зря не волновать? Чтобы паники не было? Да и что сделают мирные жители? Бросятся с вилами на крадонских магов-зверей? Нет, это наша работа. Солдатская. Мы сдерживаем. А вы, цирюльники, потом нас латаете».

В повозке снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь стуком колес да сдержанными стонами раненых. Айвен смотрел на солдата рядом с собой. Тот сидел, прислонившись головой к брезентовому верху, и его лицо искажала гримаса боли. Айвен разглядел его раны подробнее. Два глубоких, скользящих разреза на левом боку, будто от когтей огромного зверя, и аккуратный, но неприятно выглядевший прокол на правом бедре, сантиметров на пять выше колена. Повязки на них уже проступили кровью.

Повозка налетела на особенно крупный камень, и все дружно подпрыгнули. Солдат рядом с Айвеном резко вдохнул от боли, и его лицо побелело. Инстинктивно, желая как-то поддержать его, Айвен положил ему руку на плечо, ближе к шее.

«Держись», – тихо сказал он.

И в тот же миг в его голове промелькнула ослепительная искра. Он не увидел ее глазами – она вспыхнула где-то в глубине сознания. И перед его внутренним взором, с пугающей, анатомической точностью, проступила картина – мышечные волокна, порванные сосуды, надкостница, тронутая ушибом. Он увидел эти раны изнутри, во всех деталях, будто держал в руках медицинский атлас.

А потом он почувствовал, как из него самого, из той бездны, что теперь была наполнена светящимся океаном Лираэль, хлынул поток энергии. Теплый, живительный, невероятно нежный. Он тек по его руке, через ладонь, и проникал в тело солдата. Айвен ощущал, как под его невидимым взором плоть начинает шевелиться, стягиваться, срастаться. Словно невидимые руки зашивали разрывы, восстанавливали сосуды, убирали гематомы. Это было похоже на то, как если бы время для этих ран ускорилось в сотни раз.

Одновременно с этим Айвен почувствовал, как его собственные силы начали стремительно таять. Словно кто-то выдернул пробку, и жизненная энергия уходит вместе с силой Лираэль. В глазах потемнело, в ушах зазвенело. Он едва не потерял сознание, но тут поток энергии сам собой иссяк. Силы перестали тратиться так же внезапно, как и начали.

Солдат рядом с ним вздрогнул всем телом и резко выдохнул. Он потрогал свою щеку, где еще секунду назад был кровавый порез. На его месте осталась лишь тонкая розовая полоска, похожая на старый, почти заживший шрам. Затем он судорожно расстегнул мундир, ощупал бок. Ни ран, ни кровоподтеков. Только чистая, чуть побледневшая кожа. Он с изумлением посмотрел на свою ногу – прокол бедра тоже бесследно исчез.

«Что… что это было?» – прошептал он, уставившись на Айвена широко раскрытыми глазами. Взгляды других солдат, понявших, что произошло нечто невероятное, тоже устремились на юношу.

Айвен сидел, опершись о борт, чувствуя легкую слабость, но не такую, как после купания в реке. Словно после долгой пробежки. Он не знал, что сказать. Он и сам не понимал до конца, что только что сделал.

И тогда в его сознании, тихо и нежно, прозвучал знакомый голос. Он был похож на его собственную мысль, но более плавный, мудрый и наполненный теплом, словна луч солнца, пробивающийся сквозь листву.

«Ты использовал мою силу, Айвен. Неосознанно. Твоя воля, твое желание помочь направили ее. Суть этой силы – восстановление утраченного и замена недостающего. Возвращение формы к ее изначальной, целостной сути».

«Но… как?» – мысленно спросил Айвен, все еще не в силах оторвать взгляд от изумленного лица солдата.

«Ты – проводник. Чистый сосуд. Я – источник. Ты лишь дал энергии путь, направил ее, как русло реки. Твоя собственная жизненная сила тоже участвует в процессе, но в малой степени. Вскоре ты поймешь все лучше. Пока… просто прими это».

«Эй, парень, – солдат тронул его за рукав, все еще не веря своему счастью. – Это… это ты? Ты маг? Целитель? Но вчера на проверке…»

Айвен резко встрепенулся. Слух о «пустой оболочке» должен был разнестись по всему городу. Теперь его выдал собственный, неконтролируемый поступок.

«Я… я не знаю, что это было, – с трудом выдавил он, отводя взгляд. – Наверное… наверное, вам просто показалось. Или… или это остаточный эффект какого-то зелья».

Солдат с недоверием покачал головой, но спорить не стал. Он был слишком потрясен собственным исцелением. Остальные перешептывались, глядя на Айвена с суеверным страхом и надеждой.

Путь до Виндхольма занял не больше часа. Вскоре впереди показались знакомые серые стены, высокие башни и шпиль цитадели. Повозка, миновав ворота под пристальными взглядами стражников, которые на сей раз лишь молча кивнули Боргарду, въехала на главную площадь.

Здесь царила мрачная, давящая атмосфера. Посреди площади, на каменных плитах, были аккуратно разложены в несколько рядов гробы. Не простые, грубые ящики, а красивые, резные, сделанные из темного дуба – последняя дань уважения павшим защитникам. Некоторые из них были закрыты, в других, как Айвен с содроганием заметил, лежали не тела, а лишь аккуратно сложенные клочки военной формы, иногда с положенным сверху оружием. Там, где не осталось даже этого.

Вокруг собралась толпа. В основном женщины – матери, жены, сестры. Их лица были искажены горем, у многих на глазах блестели слезы. Мужчины, отцы и братья, стояли рядом, с каменными, ничего не выражающими лицами, но сжимали кулаки так, что кости белели. Чиновник в мантии гарнизонного писаря, стоя на невысоком помосте, зачитывал с свитка имена и, коротко, заслуги погибших.

«…рядовой Элиан Торн, пал, прикрыв отход товарищей, посмертно награждается Звездой Доблести… капрал Мартин Вель, уничтожил двух магов-зверей противника перед тем, как пасть… рядовой первый статьи Лорн Кеттер, погиб при обороне северной башни…»

С каждым произнесенным именем из толпы вырывался сдавленный стон или рыдание. Какое-то имя заставило молодую женщину с ребенком на руках с криком броситься к одному из гробов, прежде чем ее успели удержать. Другая, пожилая, просто беззвучно опустилась на колени, уткнувшись лицом в холодный камень мостовой, и ее плечи бессильно содрогались. Мужчины, пытавшиеся их утешить, выглядели потерянными и беспомощными.

Айвен стоял, прислонившись к колесу повозки, и не мог оторвать взгляд от этой картины. Его сознание, еще не оправившееся от чуда исцеления, теперь сжималось в крошечный, беззащитный комок от чужой боли. Каждое рыдание, каждый стон отзывались в его собственной, теперь не пустой, душе резкой, физической болью. Слезы текли по его щекам самопроизвольно, без его воли, горячие и соленые. Он не думал о приличиях, не думал ни о чем. Просто смотрел и чувствовал. Чувствовал всем существом это всепоглощающее горе.

«Война… – прошептал он, и слово это, знакомое с детства по книгам и рассказам, обрело теперь страшный, кровавый вкус. – Это и есть самое настоящее отражение Смерти».

И тут его взгляд выхватил из толпы знакомую фигуру. Высокую, чуть сутулую, в простом, но опрятном плаще. Отца. Каэлан стоял в стороне от основной массы людей, его лицо было бледным и напряженным. Он не смотрел на гробы. Его глаза, полные тревоги, бегали по живым – по раненым, которых выгружали из повозок, по толпе, вглядываясь в каждое лицо. Он искал его. Искал своего сына.

Подходить к нему сейчас, в эпицентре всеобщего горя, показалось Айвену кощунственным. Он отступил в тень у стены, наблюдая, как отец, так и не найдя его среди живых, с отчаянием провел рукой по лицу и отвернулся, его плечи бессильно опустились.

Айвен подождал, пока основная толпа начала понемногу расходиться, унося с собой свое горе и закрытые гробы. Когда Каэлан, тяжело переставляя ноги, пошел в сторону их дома, Айвен бесшумно последовал за ним.

Он догнал его уже на узкой, пустынной улочке, ведущей к их жилищу в стене. Подойдя сзади, Айвен тихо окликнул: «Отец…» – и, не в силах сдержать переполнявшие его чувства, обнял его сзади за плечи.

Реакция была мгновенной и неожиданной. Каэлан, человек дела, привыкший к опасностям, резко дернулся, приняв объятие за нападение. Раздался звонкий шлепок, и Айвен отшатнулся, потирая щеку, по которой пришелся ответный удар локтем.

«Ой! Это я!» – успел выкрикнуть Айвен, пока отец разворачивался, готовый к обороне.

Каэлан замер. Его лицо, секунду назад напряженное и грозное, преобразилось. На нем смешались абсолютно все эмоции – шок, невероятное, ослепительное облегчение, ярость, испуг и такая всепоглощающая радость, что она не могла выразиться ничем, кроме как новым приступом слез. Он не заплакал, нет. Слезы просто потекли из его глаз самопроизвольно, стекая по жестким щекам в бороду, а он даже не пытался их смахнуть.

«Айвен… – прохрипел он, и его голос сломался. – Чертов парень… Где ты… Где ты пропадал?!»

Айвен снова шагнул к нему, и на этот раз Каэлан сам заключил его в крепкие, почти медвежьи объятия. Он дрожал, и Айвен чувствовал это дрожание всем телом.

«Прости, отец, – пробормотал Айвен, уткнувшись лицом в его грубый плащ. – Я… я заблудился в Чаще. Заснул…»

«Целые сутки! – Каэлан отстранился, держа его за плечи, и снова принялся разглядывать, цел ли, невредим ли. – Я уже думал… уже боялся самого страшного. Собирал людей, чтобы идти на поиски…»

Они снова пошли в сторону дома, но теперь уже рядом, плечом к плечу. Каэлан не отпускал его, словно боялся, что сын снова исчезнет.

«Рассказывай, – потребовал он, и в его голосе снова появилась привычная твердая нотка, хоть и с тремором. – Что случилось? Как ты выжил? Где был?»

Айвен молчал, глядя под ноги. Он не мог ответить. Не мог рассказать ни о святилище, ни о Лираэль, ни о силе, что теперь жила в нем. Эти тайны были слишком велики, слишком хрупки и слишком опасны. Он был больше не пустой оболочкой, но стал чем-то иным, что он и сам еще не до конца понимал. И эта новая правда была столь же невыразима словами, как и старая, позорная.

«Я просто заблудился, отец, – тихо сказал он, и это была не совсем ложь. – Нашел пещеру, переждал ночь. А утром вышел на тропу и меня подобрала повозка».

Каэлан внимательно посмотрел на него. Он что-то почувствовал. Какой-то новый оттенок в его голосе, какую-то неуловимую перемену в его осанке, во взгляде. Но он не стал настаивать. Сына нашли. Он был жив. Все остальное, как он всегда говорил, можно было пережить.

«Главное, что ты вернулся, – просто сказал он, снова сжимая его плечо. – Главное, что вернулся».

И они пошли домой, под ошарашенными взглядами редких прохожих, видевших сурового лекаря Каэлана, ведущего под руку своего чудом найденного сына, по чьим щекам тоже текли слезы – слезы облегчения, горя за чужие судьбы и смутного, тревожного предчувствия нового, неизведанного пути, что начинался для него прямо сейчас.

## Глава 6. "Дом милый дом"

Первые лучи утреннего солнца, робкие и холодные, пробились сквозь свинцовое стекло окна, разрезая густые сумерки комнаты Айвена. Они легли золотистыми полосами на каменный пол, высвечивая кружащиеся в воздухе пылинки, казавшиеся в этом свете частицами древней магии. Но сам Айвен проснулся еще до рассвета. Не от звука или внешнего раздражителя, а от внутреннего ощущения – тихого, настойчивого пульса, исходившего не от сердца, а из самой глубины его существа. Это был пульс его новой, неотделимой от него сущности – Лираэль.

Он лежал, прислушиваясь к этому внутреннему ритму, и его взгляд блуждал по знакомым трещинам на потолке. Все было таким же, как вчера, позавчера, всю его жизнь: та же серая каменная кладка, тот же запах старого дерева и сушеных трав, доносившийся из главной комнаты. Но он сам был другим. Мир вокруг был другим. Он чувствовал его теперь не пятью грубыми чувствами, а тысячью тончайших нитей, связывавших его с самой жизнью этого места. Он слышал, как в стенах дома шепчутся древние камни, помнящие руки строителей; чувствовал, как в балках над головой дремлют столетия, запечатанные в древесине; ощущал легкое, почти невесомое дыхание спящего отца в соседней комнате – ровное и уставшее.

«Доброе утро, Айвен».

Голос в его сознании прозвучал не как вторжение, а как естественное продолжение его собственных мыслей. Он был тихим, как шелест листвы за окном, и теплым, как первый луч солнца.

«Доброе утро, Лираэль», – мысленно ответил он, и на его губах сама собой появилась легкая, почти неуловимая улыбка.

«Ты хорошо отдохнул. Твое тело адаптируется к потоку энергии. Скоро ты перестанешь ощущать это как нечто чужеродное. Это станет твоим новым «нормально».

«После вчерашнего… «нормально» кажется довольно растяжимым понятием», – пошутил он, медленно поднимаясь с кровати. Мышцы отзывались легкой, приятной усталостью, как после долгой прогулки, а не изматывающего исцеления двенадцати раненых.

«Твой отец уже проснулся. Он волнуется. И у него есть вопросы. Многие вопросы».

Айвен вздохнул. Он знал, что этот разговор неизбежен. Чудо его возвращения померкло на фоне чуда его внезапно проявившейся силы. Он не мог вечно притворяться, что не понимает, что произошло.

Когда он вышел в главную комнату, служившую и гостиной, и столовой, и приемной для немногих пациентов, Каэлан уже был на ногах. Он стоял у массивного дубового стола, заваленного свитками, фолиантами и склянками, и растирал в каменной ступке какую-то сухую траву. Его движения были точными, выверенными, но в их ритме Айвен уловил несвойственную отцу нервную отрывистость.

«Сын», – произнес Каэлан, не оборачиваясь. Его голос был низким, немного хриплым после ночи. – «Чай в котле. И завтрак».

Айвен молча налил себе чашку крепкого, горьковатого чая из трав, собранных на опушке Чащи, и взял ломоть хлеба с сыром. Он сел на свою обычную табуретку у камина, пожирая простую еду и чувствуя, как напряженное молчание отца нависает над комнатой тяжелым покрывалом.

Каэлан закончил растирать траву, аккуратно ссыпал порошок в небольшую берестяную коробочку и, наконец, повернулся к сыну. Его лицо, освещенное теперь полным светом утра, выглядело уставшим. Темные круги под глазами говорили о бессонной ночи, но сами глаза, пронзительные и умные, горели твердым, почти стальным огнем.

«Силы кончились? Чувствуешь себя нормально?» – спросил он, и в его тоне сквозила не только забота, но и профессиональная оценка.

«Да, отец. Я в порядке. Просто… устал немного».

«Устал… – Каэлан фыркнул, подходя ближе. Он скрестил руки на груди, и его взгляд, тяжелый и изучающий, уставился на Айвена. – Устать можно, таская мешки с мукой. Или копая траншеи. То, что ты сделал вчера… это не просто усталость, Айвен. Это истощение души. Я видел, как маги-целители высшего ранга падали в обморок после лечения куда менее серьезных ран. А ты… ты исцелил двенадцать человек, включая того парня с ядом, которого, будь он у меня один на один, я бы, возможно, не вытянул. И после этого идешь ужинать и спать, как будто просто помыл полы».

Айвен опустил взгляд, чувствуя, как по его щекам разливается жар. Он вертел почти пустую чашку в руках, не зная, что сказать.

«И не пытайся снова рассказывать мне сказки о пещере и внезапно проснувшемся Даре, – голос Каэлана стал жестче. – Я твой отец. Я лекарь. Я знаю каждую клеточку твоего тела с детства. Я видел результаты Проверки. То, что произошло… этого не может быть. Твой Дар не «проснулся». Он… его не существовало. В тебе была пустота. А теперь… теперь в тебе есть нечто иное. Нечто, чего я никогда не видел. Эти глаза… эти узоры…»

Он сделал паузу, словно подбирая слова.

«Это опасно, Айвен. Не только для тебя. Такая сила… она не остается незамеченной. И если кто-то узнает… Империи, их маги, их шпионы… они разорвут тебя на части, чтобы понять источник. Или заставят служить. Или просто уничтожат как угрозу».

В его словах не было гнева. Была горечь. И страх. Настоящий, глубокий страх за своего сына.

«Отец, я…» – начал Айвен, но Каэлан резко взмахнул рукой.

«Нет! Не сейчас. Не здесь. – Он огляделся, словно стены могли иметь уши. – Сначала – работа. Наш долг. Вчера мы оказали первую помощь. Сегодня нужно провести осмотр, сменить повязки, убедиться, что нет скрытых инфекций или рецидивов. А потом… потом мы поговорим. Серьезно».

Он повернулся и направился к двери, ведущей в помещение, где разместили раненых. Его осанка вновь стала прямой и уверенной – это был не растерянный отец, а лорд-лекарь Каэлан Аррен, знающий свое дело.

Айвен последовал за ним, чувствуя камень на душе. Он понимал отца. Понимал его страх. Но как он мог рассказать правду? Как он мог подвергнуть его такой опасности? Знание о Лираэль было бы для Каэлана не даром, а проклятием.

«Он прав, – тихо прозвучал в его разуме голос духа. – Твоя тайна должна остаться между нами. Его страх – это не недоверие, а любовь. Но он также профессионал. Он видит то, что другие не увидят. Тебе придется быть осторожнее».

В импровизированном лазарете, устроенном в просторном подвале их дома, пахло дезинфекцией, травами и сном. Раненые солдаты лежали на чистых, хоть и грубых, соломенных тюфяках. Каэлан приступил к работе с безмолвной, сосредоточенной эффективностью, которая всегда восхищала Айвена.

Он подошел к первому бойцу – тому самому, с исцеленными Айвеном ранами. Солдат, представившийся как Лорик, уже сидел и с аппетитом уплетал миску похлебки.

«Ну как, солдат, шрамы не беспокоят?» – спросил Каэлан, его голос стал ровным и спокойным, каким он всегда был с пациентами.

«Даже не чешутся, лорд лекарь, – удивленно ответил Лорик, касаясь щеки. – Как будто и не было ничего. Спасибо вам… и вашему сыну».

Каэлан лишь кивнул, внимательно осматривая бывшие раны. Он провел пальцами по тонким розовым полоскам, оставшимся на коже, и Айвен, наблюдая за ним, увидел нечто новое. Он не активировал свой «взгляд», как учила Лираэль, но теперь, будучи более спокойным и сосредоточенным, он уловил легкое, едва заметное свечение вокруг пальцев отца. Оно было тусклым, землистого, зеленовато-коричневого оттенка, и концентрировалось оно не в виде сложных узоров, а тонким, целенаправленным лучом, который мягко сканировал ткани.

«Он не столько лечит сейчас, сколько диагностирует, – пояснила Лираэль. – Его дар слаб, как ты и говорил, но он виртуозно им управляет. Он чувствует малейшие нарушения в плоти на уровне энергии. Смотри…»

Айвен наблюдал, как Каэлан, не найдя никаких аномалий, перешел к следующему пациенту – солдату с переломом ребер. Отец наложил на грудь бойца ладони, и Айвен снова увидел то самое свечение. На сей раз оно было чуть ярче. Оно струилось из его ладоней, проникая сквозь кожу и мышцы, и Айвену померещилось, будто он видит, как микроскопические осколки кости под воздействием этой энергии начинают медленно, почти лениво сдвигаться, занимая правильное положение. Это не было мгновенным чудом, как его собственное исцеление. Это был кропотливый, медленный труд, требующий огромной концентрации. На лбу Каэлана выступила испарина.

«Он не восстанавливает ткань силой, – анализировала Лираэль. – Он… ускоряет ее естественную регенерацию в десятки раз, как ты и заметил вчера. Он дает телу команду и энергию для самостоятельного исцеления. Это мудро. Это безопасно и не истощает его самого катастрофически. Твой метод… твой метод вчера был подобен тому, чтобы взять готовую, идеальную ткань и просто заменить ей поврежденную. Это быстрее, эффективнее, но требует колоссальных затрат. Ты черпал напрямую из моего источника, но даже он не бездонен, и твое тело – проводник – имеет свои ограничения».

«Значит, мне нужно учиться его методу?» – мысленно спросил Айвен.

«Нет. Твой путь иной. Ты – мои руки. Ты можешь и должен делать то, что не под силу ему. Но тебе нужно научиться контролю. Ты не должен тратить силу океана на то, чтобы напоить цветок. Вчера, в повозке и здесь, ты действовал инстинктивно. Теперь пришло время для осознанности».

Пока Каэлан работал, переходя от одного солдата к другому, Лираэль вела свой безмолвный урок. Она объясняла Айвену основы энергетических потоков в живых организмах, показывала ему, как различать здоровые и больные ткани на тонком уровне, не активируя свой «взгляд» в полную силу.

«Попробуй сейчас, – предложила она, когда Каэлан склонился над солдатом с глубокой, но чистой колотой раной на плече. – Не лечи. Просто посмотри. Очень мягко. Представь, что твое зрение – это не луч, а легкий туман, который окутывает рану и позволяет тебе почувствовать ее глубину и состояние».

Айвен сделал глубокий вдох и сосредоточился. Он не хотел, чтобы отец заметил неладное, поэтому он просто смотрел на рану, стараясь не напрягаться. Сначала ничего не происходило. Потом, очень постепенно, края мира слегка поплыли. Очертания раны стали чуть более четкими, а окружающая кожа – чуть более размытой. Он не видел сквозь плоть, как вчера, но он почувствовал рану. Он ощутил ее как область легкого, ноющего холода на общем теплом фоне тела солдата. Он почувствовал воспаленные края, жар, исходящий из глубины.

«Хорошо, – одобрила Лираэль. – Ты чувствуешь разницу температур? Это признак воспаления. Твой отец сейчас готовит противовоспалительную мазь на основе корня лопуха и цветков арники. Его метод – сочетание трав и ускорения регенерации – идеален для таких случаев. Твоя сила здесь не нужна. Сбереги ее».

Айвен отступил на шаг, слегка ошеломленный. Весь мир снова открывался перед ним с новой, невидимой стороны. Он начал понимать размах того, что ему дано. Это была не просто грубая сила исцеления. Это было глубокое, интимное понимание самой жизни.

Осмотр и перевязки заняли несколько часов. Каэлан работал не спеша, тщательно, иногда что-то бормоча себе под нос, сверяясь с своими записями. Он был воплощением профессионализма, и Айвен, наблюдая за ним, испытывал новую, странную смесь сыновьей гордости и некоего превосходства. Он мог сделать то, что было не под силу отцу. Но отец делал свое дело с таким мастерством и самоотдачей, которые вызывали глубочайшее уважение.

Когда последняя повязка была закреплена, Каэлан выпрямился, с силой растянул затекшую спину и тяжело вздохнул.

«Ну, вот и все. С Боргардом я уже говорил, он заберет их после обеда, отвезет в гарнизонный лазарет для дальнейшего наблюдения. – Он повернулся к Айвену, и его лицо снова стало серьезным. – А теперь, сын, мы поговорим. Пойдем в кабинет».

Кабинет Каэлана был его личной крепостью. Небольшая комната, заставленная полками с книгами, склянками, сушеными травами и странными инструментами, чье назначение Айвен не всегда понимал. Воздух здесь пах старым пергаментом, воском и сложной, многогранной смесью сотен растений. Каэлан закрыл дверь, повернул тяжелый ключ в замке и прислонился к столешнице, скрестив руки.

«Говори», – произнес он без предисловий. Его взгляд был непроницаемым.

Айвен стоял посреди комнаты, чувствуя себя учеником, пойманным на шалости. Он знал, что не может рассказать правду, но и лгать в лицо этому проницательному, любящему человеку было невыносимо.

«Отец, я дал тебе клятву. Я не лгал. Я был в лесу. Я нашел… место. Особое место».

«Какое место?» – голос Каэлана был ровным, но Айвен уловил в нем ледяную нотку.

«Я не могу сказать. Я… дал обещание».

«Обещание? Кому? Лесным духам?» – в голосе Каэлана зазвучала саркастическая нотка, но его глаза оставались серьезными.

«Да», – тихо, но твердо сказал Айвен. Это была не ложь. Это была единственная часть правды, которую он мог позволить себе открыть.

Каэлан замер. Сарказм с его лица исчез, уступив место глубокой озабоченности. Он долго смотрел на сына, словно пытаясь прочитать что-то в его новых, странных глазах.

«Старые легенды… – наконец прошептал он. – Говорят, в Глубинах Чащи есть места, где время течет иначе. Где древние сущности, порождения самой земли, все еще бодрствуют. Но это сказки для детей у костра, Айвен».

«Сказки иногда оказываются правдой», – ответил Айвен, и в его голосе прозвучала такая уверенность, такая глубина, что Каэлан невольно отступил на шаг.

Он прошелся по кабинету, его пальцы нервно барабанили по корешкам книг.

«И что же? Ты заключил сделку? Ты отдал что-то взамен? Душу? Будущее?» – его голос дрогнул.

«Нет! Нет, отец. Ничего подобного. Это… это был дар. И… союз».

«Союз?» – Каэлан резко обернулся. – «С кем? Ради чего?»

«Я не могу сказать. Прошу тебя, не заставляй меня. Просто знай… то, что я теперь могу, не несет зла. Эта сила… она для исцеления. Для помощи. Как и твоя».

Каэлан снова уставился на него. Напряжение в комнате было таким густым, что его можно было резать ножом. Айвен чувствовал, как его собственное сердце бьется в унисон с тревожным, быстрым ритмом сердца отца. Он видел борьбу в его глазах: страх, недоверие, желание защитить и… проблеск надежды. Надежды на то, что его сын, его «пустая оболочка», все же нашел свой путь.

«Эти глаза… – наконец сказал Каэлан, его голос снова стал тихим. – Этот золотой свет… узоры, похожие на ветви… В старых текстах, в тех, что писались еще до возвышения нынешних империй, есть упоминания. О силе, что старше человеческой магии. О силе самой жизни. Ее называли по-разному. Древняя Кровь. Песнь Земли. Свет Истока». Он подошел вплотную к Айвену. «Говорят, те, кто владели ею, могли одним прикосновением заставить пустыню цвести, а мертвую плоть – оживать. Но эта сила… она была утрачена. Или отнята. И если то, что я вижу… если это она…»

Он не договорил, но Айвен понял. Его отец, ученый и практик, верил не в сказки, а в знания. И в этих знаниях он нашел нечто, что пугало его еще больше.

«Обещай мне одно, Айвен, – сказал Каэлан, кладя руки ему на плечи. Его хватка была твердой. – Обещай, что будешь осторожен. Что не будешь демонстрировать эту силу без крайней нужды. Что будешь учиться контролировать ее. И… что ты расскажешь мне все, если почувствуешь, что она тебя поглощает, что ты теряешь себя. Обещай».

В его глазах стояла мольба. Мольба отца, который видел, как его сын вступает на путь, с которого, возможно, нет возврата.

«Обещаю», – тихо, но искренне сказал Айвен.

Каэлан тяжело вздохнул, и его руки опустились. Казалось, из него вынули стержень. Он выглядел внезапно постаревшим.

«Хорошо. – Он отвернулся и подошел к одному из шкафов. – Тогда… тогда нам нужен план. Если ты решил поступать в академию… а теперь, с таким Даром, тебя примут куда угодно… тебе нужно научиться скрывать истинную природу твоих сил. Выдавай их за мощный, но стандартный дар целителя. Никаких золотых глаз. Никаких ветвей. Ты должен понять это, Айвен. Твоя жизнь зависит от этого».

Обед они готовили вместе, как и договаривались накануне, но прошел он в почти полном молчании. Напряжение между ними ослабло, но не исчезло. Его сменила тяжелая, невысказанная тревога. Они ели простую похлебку с хлебом, и Айвен ловил на себе взгляд отца – задумчивый, оценивающий, полный немого вопроса.

После еды Каэлан, сославшись на усталость, ушел в свою комнату. Айвен остался один. Он убрал со стола, вымыл посуду, его движения были механическими. Мысли путались. Он чувствовал грусть от того, что вынужден лгать отцу, и страх перед будущим, которое внезапно обрело и направление, и невероятную сложность.

Он зашел в свою комнату и прилег на кровать, не надеясь заснуть. Но усталость, физическая и эмоциональная, взяла свое. Его веки отяжелели, сознание поплыло.

И тогда комната озарилась. Не ярким, ослепляющим светом, а мягким, теплым, золотистым сиянием, исходившим, казалось, из самого воздуха. Оно было похоже на свет летнего утра, прошедшего сквозь листву иву. Айвен не испугался. Он почувствовал знакомое, успокаивающее присутствие.

«Ты не один, Айвен».

Это был голос Лираэль, но на сей раз он звучал не только в его разуме. Он, казалось, вибрировал в самом свете, наполнявшем комнату. И затем Айвен почувствовал прикосновение. Не физическое, а нечто более глубокое. Оно началось с его рук – легкое, едва уловимое ощущение нежности, словно кто-то держал его за ладони. Затем оно распространилось по рукам, к плечам, наполнило грудь теплом, струящимся по жилам вместе с его кровью, и, наконец, охватило все его тело, до кончиков пальцев ног. Его окутало чувство абсолютной безопасности, защищенности и… любви. Не страстной и требовательной, а той, что подобна тихой гавани после долгого плавания.

«Я всегда буду рядом. До самого конца».

Он услышал эти слова, и они отозвались в его душе не как обещание, а как констатация вечного, нерушимого факта. Сквозь дремоту он почувствовал, как по его щеке скользнула слеза – не горя, а безмерного облегчения.

«Ты для меня… не просто сосуд, Айвен, – голос Лираэль звучал задумчиво, с легкой, древней грустью. – Когда я впервые ощутила твою пустоту, я увидела в ней возможность. Чистый лист. Но теперь… теперь я вижу тебя. Твою стойкость. Твою боль. Твою доброту, которую ты пытаешься скрыть даже от себя. Ты напоминаешь мне тех, кто жил здесь давным-давно. Людей, которые умели слушать шепот ручья и понимать язык ветра. Они не боялись нас, духов, а дружили с нами. Ты… ты как забытая мелодия, которую я вдруг услышала снова после тысячелетий тишины».

Ее слова текли, как теплый мед, усыпляя его, смывая остатки напряжения и страха. Он чувствовал, как его дыхание выравнивается, сливаясь с ритмичным пульсом света, окружавшего его.

«Спи, мой Посланник. Спи, мой друг. Впереди долгий путь. Но мы пройдем его вместе».

И Айвен заснул. Не провалился в бездну, как вчера у реки, и не погрузился в видения, как у озера. Он заснул глубоким, мирным, целительным сном, убаюканный светом и голосом древнего духа, для которого он стал не инструментом, а чем-то гораздо большим. В этом сне не было образов. Было лишь теплое, золотое сияние и абсолютная уверенность в том, что он, наконец, обрел свой дом. И этот дом был не в стенах, а в сердце другого, одинокого существа, нашедшего в нем свое отражение и свою надежду.

## Глава 7. "Начало осени"

Тишина, в которой Айвен проснулся, была не просто отсутствием звука. Она была плотной, бархатистой, словно вселенная на мгновение затаила дыхание, прежде чем выдохнуть новый день. Эта чистота и ясность, окутавшие его с самого пробуждения, казались почти осязаемыми. Он лежал, уставившись в потолок своей комнаты, где первые лучи солнца выхватывали из полумрака знакомые трещинки на побелке, складывающиеся в причудливые карты неизведанных земель. Воздух в спальне был прохладен и неподвижен. Ни единой пылинки не кружилось в солнечных столбах.

Он поднялся с кровати, и старые дубовые доски пола под его босыми ногами подали тихий, почти что приветственный скрип. Айвен подошел к окну, отодвинув тяжелую льняную занавесь. Картина, открывшаяся ему, была полной противоположностью той замершей гармонии, что царила в его комнате. На улице кипела жизнь. Дети, соседские сорванцы, с визгом носились по росистой траве, их светлые головы сливались в единый золотистый поток. Взрослые, соседи, чьи имена и лица Айвен знал с пеленок, неспешно занимались своими утренними делами – кто-то рубил дрова за невысоким забором, кто-то выносил кувшин с молоком, перекидываясь неторопливыми фразами. Все они улыбались, их лица были безмятежны. Они радовались простому утру, первому дню осени.

И именно на фоне этой идиллии с новой, пронзительной силой в память Айвена хлынули обрывки вчерашних разговоров, суровые, обожженные правдой слова солдат, заглянувших в их тихий уголок. Вспомнились их усталые, запыленные лица, жесткие интонации, рассказы о стычках на границах, о тлеющем где-то далеко конфликте, до которого здесь, в этом захолустье, никому не было дела. Становилось не по себе. Этот контраст – безоблачное небо над головой и тень грозы где-то за горизонтом – вызывал легкую тошноту.

Айвен распахнул оконную створку. В комнату ворвался поток свежего, упругого воздуха, пахнущего спелыми яблоками, влажной землей и чем-то неуловимо острым, предвещающим скорый приход холодов. Да, сегодня был первый день осени. Природа вокруг, однако, не спешила сдаваться. Листья на деревьях лишь кое-где тронулись легкой позолотой по краям, трава ещё была изумрудно-зеленой. Лишь тонкий, почти невидимый иней, словно сахарная пудра, припорошил лепестки старого цветущего дерева, что росло неподалеку от их дома, и тяжелые капли росы сверкали на них, как слезы. Погода словно шептала, заигрывала: «Вот он, твой день. Наилучший из всех для начала пути».

«Доброго утречка!!!»

Голос, прозвучавший снизу, был слегка хрипловатым, невыспавшимся, но от этого не менее мелодичным. Он, как теплый камешек, нарушил хрустальную гладь утренней тишины. Это была Лираэль.

Айвен обернулся к двери, хотя видел лишь ее деревянную поверхность. «Доброе,» – откликнулся он, и его собственный голос прозвучал непривычно громко.

«Ты проснулся?» – донесся снизу ее второй вопрос, уже более четкий, но все еще приглушенный расстоянием и, возможно, тем, что она была чем-то занята.

Он отошел от окна. Каждый шаг по дубовому полу отзывался в комнате негромким, уютным скрипом – звуком его детства, звуком дома. Подойдя к двери, он уловил сквозь узкие щели между досками и замочную скважину божественное ароматическое послание. Сладкий, томный, с легкой кислинкой запах вишневого пирога плыл по всему дому, окутывая все, как невидимая пелена. Под ним, как прочный фундамент, угадывался плотный, сытный и соблазнительный дух запеченного мяса. Айвен принюхался. Да, определенно, поросенок. С яблоками и травами.

Он резко дернул дверь на себя и за пару мгновений, почти не касаясь ногами ступенек, оказался на площадке, с которой открывался вид на первую половину дома – просторную гостиную, плавно перетекающую в столовую.

Его взгляд скользнул по знакомой обстановке и уперся в стол. Вернее, в пиршественный алтарь, воздвигнутый посреди комнаты. Дубовый стол, обычно покрытый скромной скатертью, сейчас буквально ломился от яств. Блюда стояли в несколько ярусов, громоздясь друг на друга с щедростью, граничащей с безумием. Центральное место занимал тот самый запеченный поросенок, золотисто-коричневый, с румяной хрустящей корочкой, с яблоком в зубастой пасти. Вокруг него теснились тарелки с колбасами домашнего копчения, запеченными окороками, тазик с тушеной дичью в густом соусе. Все это мясное великолепие соседствовало с яркими овощными нарезками – алыми помидорами, хрустящими огурцами, пучками зелени. Между блюдами стояли глиняные кувшины, откуда струился легкий пар и тянулся горьковатый, целебный запах отваров из мяты, чабреца и зверобоя. От всего этого исходило такое вкусное, такое домашнее благоухание, что у Айвена непроизвольно потекли слюнки.

Второй, меньший столик у печи, метрах в двух от основного, был целиком отдан под сладкое «царство». И владычицей там была она – высокая, с ажурной решеткой сверху, румяная ватрушка с вишней. Рядом ютились горки пряников, орехи в меду, творожные ватрушки. Это зрелище было до боли знакомым и оттого щемяще-дорогим. Такой пир затевался лишь по особым случаям – раз в пять лет, на большой юбилей, или в тот редкий, благословенный год, когда урожай выдавался на редкость обильным.

«К чему бы все это?» – прошептал Айвен про себя, но его мысль, словно эхо, тут же оформилась в вопрос, обращенный к единственному возможному виновнику торжества.

Каэлан стоял у печи, широкоплечий и невозмутимый, с большим деревянным подносом в руках. Услышав шаги Айвена, он повернулся, и его обычно суровое лицо озарила редкая, но оттого еще более ценная улыбка.

«Ты настолько любишь вишню?» – раздался рядом голос Лираэль. Она сидела на широком подоконнике, поджав под себя ноги, и смотрела на Айвена с морем искреннего удивления в больших, цвета лесной озерной воды, глазах.

Айвен перевел взгляд на нее. «Люблю. И за цвет – этот насыщенный, глубокий, почти кровавый оттенок. И за то, что его запах напоминает мне о периодах цветения. О тех днях, когда все дерево покрывается белой пеной, словно облако опустилось с неба и решило у нас задержаться».

«А я, кстати, тебя не видел во время цветения в этом году,» – с легкой, доброй ухмылкой произнес Айвен, подходя к столу. В его голове тут же вспыхнула и понеслась, словно сорвавшаяся с цепи, фантазия: он представил Лираэль сидящей в ветвях того самого цветущего дерева, ее темные волосы контрастирующими с белоснежными лепестками, а ее смех сливающимся с жужжанием пчел. Картина была настолько яркой и мирной, что на мгновение отогнала все тревожные мысли.

Тем временем Каэлан, молча и с привычной аккуратностью, уже накладывал в глиняную тарелку Айвена его любимые блюда: ломоть сочного окорока, горку тушеных с луком грибов, щедрую порцию салата из свежих овощей, сдобренных душистым маслом.

«Так к чему это все, отец?» – наконец задал вслух главный вопрос Айвен, принимая из его рук переполненную тарелку. – «Мой день рождения был полгода назад. Урожайный год вроде не объявляли».

Каэлан поставил поднос, тяжело вздохнул и потер свой затылок, покрытый короткой щетиной седых волос. Он выглядел немного смущенным, даже неловким. «Да ты же… ты же поступил. Вчера гонец прискакал. В Академию Лекарей. В Эльсмирскую провинцию». Он произнес это, отступая на шаг назад и опускаясь на свой массивный резной стул у камина. Стул был старым, семейной реликвией. Его спинка и подлокотники были украшены искусной резьбой: извивающиеся змеи обвивали ветку какого-то растения с длинными, узкими листьями и мелкими соцветиями. Айвен видел его тысячу раз, но название никак не мог вспомнить. Оно вертелось на языке, ускользая, как рыба в мутной воде.

«Это царский многолистник,» – тихо, почти шепотом, прошептала Лираэль. Ее голос звучал так, словно она поймала себя на чем-то запретном, и в ее интонации слышалась та самая неловкость, будто она прямо сейчас перебирала пальцами край своей простой домотканой юбки.

Айвен, пережевывая кусок хлеба с медом, внимательно посмотрел на нее. «Как много же ты знаешь, Лира…» – пронеслось у него в голове. Он мысленно перебирал обрывки знаний, которые она иногда, будто нехотя, обронит. Названия редких трав, свойства камней, древние легенды… Откуда? Он всматривался в потолок, словно ответ был написан на закопченных балках, но видел лишь отблески пламени от камина.

Трапеза продолжилась в спокойной, почти торжественной атмосфере. Они ели молча, изредка перебрасываясь незначительными фразами, но основным звуком был треск поленьев в очаге и звон ложек о глиняную посуду. Айвен чувствовал, как каждый кусок, каждая крошка этого пира пропитаны заботой и тихой, горьковатой радостью Каэлана. Это была не просто еда. Это был акт благословения, напутствие в путь.

После трапезы, когда последние крошки вишневого пирога были съедены, а кувшины опустели, Айвен поднялся в свою комнату собирать вещи. Он стоял посреди знакомого до боли пространства и чувствовал себя потерянным. Что брать? Мир за стенами этого дома был для него абстракцией, книжной историей. Он взял несколько смен белья, пару прочных дорожных штанов и рубах, теплый плащ. Несколько любимых книг по основам травничества он с тоской положил обратно на полку – в Академии, скорее всего, будут свои, более полные учебные материалы, да и форма своя положена. В итоге его дорожный рюкзак, прочный, из вощеной кожи, оказался на удивление плоским и легким. Он собрался по минимуму, интуитивно чувствуя, что настоящая ноша, которую ему предстоит нести, не имеет физического веса.

Спустившись вниз, он застал Каэлана уже у входной двери. Тот стоял, заложив руки за спину, и смотрел в маленькое оконце в прихожей. Его могучая фигура казалась особенно монументальной в полумраке коридора. Услышав шаги, он обернулся. В его руках были два предмета: длинный, узкий футляр из темного, почти черного дерева, и небольшой, туго набитый мешочек из мягкой, похожей на замшу, кожи, перетянутый кожаным шнурком.

«Что это?» – с любопытством спросил Айвен, указывая подбородком на дары.

Каэлан протянул их сыну. Лицо его было серьезным, даже суровым. «Это то, что ты не должен сейчас открывать. Пойми, Айвен. Пока можешь принять это просто как мои подарки. Но знай – они тебе пригодятся в дальнейшем. Возможно, однажды спасут тебе жизнь. Или…» он запнулся, подбирая слова, «…или жизнь того, кто будет рядом. И не факт, что угроза смерти будет исходить от кого-то чужого. Яд бывает разным».

Его слова повисли в воздухе, тяжелые и зловещие. Айвен почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он взял футляр и мешочек. Дерево было гладким и прохладным на ощупь.

«Хорошо, отец. Я приму их. И запомню твои слова. Как должное,» – сказал Айвен, глядя Каэлану прямо в глаза. В его голосе звучала непоколебимая уверенность, которую он, возможно, и не чувствовал до конца внутри.

Они вышли из дома. Утро было в разгаре, солнце уже пригревало по-летнему, но в воздухе витала та самая осенняя прохлада, что обещает скорые перемены. Айвен обернулся. Их дом, неказистый, сложенный из дикого камня и темного дерева, с резными наличниками, которые когда-то давно выводил его дед, стоял, пригретый солнцем, такой родной и неизменный. Он задержал взгляд, заставив отца постоять с ним рядом. Так они простояли несколько минут, может, пять, а может, и все десять. Айвен прокручивал в голове киноленту своего детства: как бегал босиком по этой самой траве, как учился различать травы под терпеливым руководством Каэлана, как прятался от летних дождей на просторном крыльце. Детство пролетело быстро, и он провел его скорее в уединении, в обществе книг, отца и незримой Лираэль, чем в шумных компаниях сверстников. Но это было его детство. А оно, как ему сейчас показалось, – самое неторопливое и продолжительное время в жизни человека. Все, что идет после, несется с бешеной скоростью.

«Пойдем, сын,» – тихо, но твердо произнес Каэлан, кладя свою тяжелую, мозолистую руку ему на плечо и мягко поворачивая от дома. «Тебе еще много чего предстоит сделать, прежде чем ты сможешь по-настоящему осесть в одном месте. Если вообще сможешь. Наша дорога редко бывает прямой».

Они пошли по центральной, самой широкой улице, что вела к главной площади, где собирались повозки в столицу провинции. Их провожали взглядами. Но не так, как провожали других отъезжающих. Обычно, если кто-то покидал их захолустный городишко, будь то по торговым делам или на службу, его осыпали дарами. Соседи выходили с пирогами, копченым салом, туесками с ягодами, оберегами, сплетенными старухами. Можно было выйти из дома пустым, а до повозки дойти с полными руками, сытым и обласканным всеми. С ними же, с Каэланом и Айвеном, было иначе. Люди смотрели на них с глубоким, безмолвным уважением, с легкой опаской, может быть, даже с благоговением. Они были значимыми фигурами в жизни этого поселения. Каэлан – не просто травник, а настоящий целитель, знахарь, к которому шли в самых тяжелых случаях. Его умение врачевать раны и хвори граничило с чудом. Айвен же с детства был странным, тихим мальчиком, в котором многие чуяли ту же необычную силу, только еще не раскрывшуюся. Их провожали не как соседа, а как неких избранников, шагнувших за границу привычного мира. И потому дары им не подносили. Их путь, считалось, лежал за пределами простых человеческих пожеланий.

Повозка в Академию Лекарей стояла на отшибе, рядом с более многочисленными и шумными караванами. Военные повозки были угловатыми, обшитыми листовым железом, с узкими бойницами вместо окон. Они выглядели как передвижные крепости, от них веяло сталью и дисциплиной. Повозки Истинных Магов, напротив, казались живыми – их деревянные борта были покрыты плавными, кривыми линиями резьбы, напоминавшей то ли спящие руны, то ли застывшие потоки энергии. Они были самыми многочисленными, несмотря на то, что самих магов рождалось мало, – видимо, желающих примкнуть к их свите или поступить на службу находилось предостаточно.

Их же, лекарей, было меньше всего. И их повозка была особенной. Она была не самой большой, но самой… умиротворяющей. Выкрашенная в матовый белый цвет, она отливала на солнце нежным зеленоватым отсветом, будто ее только что вынесли из густой лесной чащи. Форма ее была обтекаемой, без острых углов, словно большой кокон или речная галька. Дерево, из которого она была сделано, казалось, все ещё хранило в себе живое дыхание леса.

Запись пассажиров вели не официальные регистраторы, а старшекурсники Академии, работавшие волонтерами. Паренек в белом халате, перемазанном зелеными пятнами, с усталым, но доброжелательным лицом, занес Айвена в толстый фолиант. «Имя, фамилия, отчество? Рост? Вес? Особые приметы? Навыки на момент поступления?» – он сыпал вопросами, и Айвену на мгновение показалось, что он действительно поступает на военную службу, а не в храм целительства.

Подойдя к самой повозке, Айвен снова обернулся к отцу. Между ними завязался тот самый, последний перед дорогой диалог.

«Будь осторожен, Айвен,» – начал Каэлан, его голос потерял привычную твердость и стал каким-то просящим. «Мир за пределами нашего леса не так прост. Не доверяй первому встречному. Доверяй своим чувствам. И… помни о дарах».

Айвен слушал, кивая, но внутри него клокотала уверенность, рожденная юностью и только что обретенной целью. «Я справлюсь, отец. Не беспокойся. Ведь в моей душе теперь текут реки, которые заполнили тот омут пустоты, что был во мне раньше. Я чувствую свое призвание. Исцеление… это мой путь». Он произнес это четко, ясно, глядя куда-то поверх головы Каэлана, в синеву неба, и в его глазах горел огонь решимости.

Каэлан молча кивнул, сжал его плечо в последний раз и отступил назад. Его фигура на фоне родного дома казалась Айвену внезапно уменьшившись в размере.

Айвен взялся за железную скобу двери повозки и потянул на себя. Дверь отворилась беззвучно, и его окутал запах. Это был не просто запах трав. Это был густой, сложный букет, пьянящий и бальзамический. Пахло сушеным тысячелистником и мятой, цветущей ромашкой и чем-то хвойным, с легкими нотами ладана и свежесмолотой коры. Этот аромат не просто манил зайти – он успокаивал, снимал напряжение, накопленное за утро, и мягко, но настойчиво приводил сознание в состояние ясного, сосредоточенного покоя. Он расслаблял тело, навевая дремоту. Идеальное снотворное для долгой дороги.

Внутри повозка была просторнее, чем можно было предположить снаружи. Скамьи, обитые мягким зеленым бархатом, располагались вдоль бортов. В ней уже сидело трое юношей, и все они были очень разными, но каждого из них меткой стрелой можно было причислить к аристократии духа или крови.

Тот, что сидел у окна, был рыжеволосым. Его волосы были цвета осеннего клена, яркие и непослушные. Лицо украшал задорный курносый нос, усыпанный веснушками. Он был одет в белоснежную, почти стерильную рубаху и такие же светлые штаны, отчего возникало стойкое ощущение, будто он только что вышел из лазарета или операционной. Несмотря на молодость, его телосложение было коренастым, плечистыми; казалось, он мог бы с легкостью таскать мешки с зерном, а не только перевязывать раны.

Рядом с ним сидел его полная противоположность – высокий, худощавый парень в очках с тонкой металлической оправой. Он весь казался каким-то вытянутым и хрупким, его поза говорила о желании сжаться, стать меньше, спрятаться. Белые, как лист отбеленного пергамента, волосы были коротко острижены и торчали иголками. Он выглядел как типичный книжный червь, которого сама жизнь зажала в тисках собственной застенчивости.

Третий парень сидел поодаль от них, у самого входа. Он был самым невыдающимся с первого взгляда – среднего роста, среднего телосложения, ни красавцем, ни уродиной. Обычный. Он сидел, откинув голову на спинку сиденья, с закрытыми глазами. Но когда Айвен переступил порог, парень внезапно открыл глаза. И все стало понятно. Они были алого цвета. Не просто красные или карие, а именно алые, как капли свежей крови, как самый редкий рубин. Этот цвет был невероятно редким и считался признаком «проницаемости души» – способности видеть не только плоть, но и то, что скрыто за ней: потоки энергии, меридианы жизни, саму суть болезни или здоровья.

С другой стороны повозки, в пол-оборота к окну, сидела девушка. Ее фигура была скрыта просторным балахоном синеватого цвета с приглушенными, бежевыми узорами, напоминавшими то ли защитные руны, то ли переплетение корней. Капюшон был надет, и из-под него выбивались пряди длинных волос цвета воронова крыла. Она смотрела в окно, демонстративно отгородившись от всех, и вся ее поза кричала: «Не подходи».

Айвен, слегка оробев от такого созвездия личностей, шагнул внутрь. Скрип двери и его появление привлекли всеобщее внимание.

Рыжий парень первым прервал молчание. «Приветствую,» – произнес он громко и открыто, с легким кивком. Его голос был грубоватым, но в нем звучало искреннее дружелюбие. Худощавый блондин робко поднял на него взгляд и тихо, но четко проговорил: «Давно не видели новых лиц. Добро пожаловать». Парень с алыми глазами не произнес ни слова, лишь оценивающе скользнул по Айвену взглядом, после чего вновь уставился в пространство перед собой.

Айвен сглотнул и попытался улыбнуться. «Всем доброго дня. Надеюсь, нам предстоит долгий путь вместе. Меня зовут Айвен». Он слегка запнулся, чувствуя, как волнение сжимает ему горло, и опустился на свободное место на скамье рядом с девушкой, но соблюдая почтительную дистанцию.

«Меня зовут Тайлер,» – представился рыжий. «Из семьи военных хирургов. Так что, можно сказать, я с пеленок среди бинтов и ланцетов».

«А я… я Рэян,» – произнес беловолосый парень. Его голос был тихим, но в нем чувствовалась стальная воля, закаленная, вероятно, годами насмешек над его хрупкостью. «Мои предки были архивариусами в Великой Библиотеке Аэндоры».

Все взгляды переметнулись на парня с рубиновыми глазами. Тот выдержал паузу, изучая Айвена, и наконец коротко бросил: «Эштен». Больше ни слова. Ни фамилии, ни происхождения.

«Рад со всеми познакомиться,» – кивнул Айвен. Потом, набравшись смелости, он слегка повернулся, переместив вес тела, и мягко спросил, глядя на затылок девушки: «А как нам следует к вам обращаться?»

Она не повернулась. Ее плечи слегка напряглись. «Тебя это не должно волновать!» – прозвучал ее голос. Он был чистым, ровным, низким для девушки, и в нем не было ни капли неуверенности. Это был голос человека, который не боится быть резким и четко отстаивает свои границы.

«Как знаете,» – спокойно ответил Айвен, принимая ее волю. В его голосе не было горечи, лишь понимание.

Повозка с глухим стуком тронулась с места, плавно покатила по булыжной мостовой. Каждый из пассажиров погрузился в свои мысли. Тайлер уставился в окно, его пальцы бессознательно отбивали какой-то ритм по колену. Рэян достал с полки над головой маленький, в кожаном переплете фолиант и углубился в чтение. Эштет вновь закрыл глаза, но Айвену показалось, что тот не спит, а лишь прислушивается ко всему происходящему с закрытыми веками. Девушка не шелохнулась.

Айвен откинулся на спинку сиденья и вспомнил о подарках отца. Он осторожно, стараясь не привлекать внимания, открыл мешочек. Внутри лежали аккуратно перевязанные пучки высушенных трав. Он узнал их сразу – это были те самые редчайшие экземпляры, которые Каэлан хранил в потаенном ларце на запоре, доставая лишь в самых критических случаях. Здесь был серебристый стебель гром-травы, несколько сморщенных, но все еще ароматных ягод женьшеня, темные, почти черные лепестки цветка лунного света… Ценность этого мешочка была несметной.

«Всегда он так, Каэлан… Ничего не скажет прямо, все намеками,» – с теплой, но усталой улыбкой подумал Айвен, аккуратно затягивая шнурок.

«Он просто пытается уберечь тебя, как может,» – прозвучал в его сознании голос Лираэль. В ее тоне не было прежней восторженности, лишь спокойная, почти отстраненная констатация факта. «Он знает мир лучше. Его забота в его молчании».

«Знаю,» – мысленно парировал Айвен, украдкой глядя на футляр, который пока не решался открыть. – «Но от этого не легче. Слишком много загадок».

«Тайны – это наша плата за силу, Айвен. Ты должен был это понять давно».

Наконец, преодолев любопытство, Айвен открыл футляр. Внутри, на мягком синем бархате, лежал клинок. Он был не длинным мечом, но и не коротким кинжалом – нечто среднее, сбалансированное. Лезвие было из странного сплава, отливающего серебром и легкой бирюзой, словно морская волна застыла в металле. От рукояти к острию шли изящные, словно ветви, узоры, вытравленные самой природой или рукой гениального кузнеца. Сама рукоять была из черного, резного дерева, идеально ложившегося в ладонь. Но самое интересное было в самом лезвии. Почти по всей его длине шла глубокая, аккуратная бороздка, от которой к самому острию расходились тончайшие, почти незаметные вертикальные канавки.

«Для яда,» – беззвучно прошептал Айвен про себя, и его бросило в холод. Он быстро закрыл футляр и сунул его на дно рюкзака, стоявшего между его ног. Предметы, которые дал ему отец, – инструмент исцеления и инструмент смерти. В этом был глубокий, пугающий символизм.

Айвен снова откинулся на спинку и принялся рассматривать потолок повозки. Он был сшит из дорогого красного шелка, а в местах перекрестья тонких деревянных планок были прикреплены медные шляпки, отливавшие в свете, проникавшем сквозь окна, теплым золотом. Качка повозки, густой травяной аромат и усталость от переполненного событиями утра сделали свое дело. Веки его стали тяжелыми.

Последней связной мыслью, проплывшей в его сознании перед погружением в сон, была: «Спишь, Лираэль?» – он не успел мысленно договорить, как сон сомкнул над ним свои темные, мягкие воды.

А в глубине его разума, в том тихом уголке, что она называла своим домом, прозвучал ее тихий, ровный голос: «Спокойной ночи, Айвен». И затем воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным стуком колес и дыханием спящих.

## Глава 8. "Камни Лорейна и Кровь Земли"

Путь от ворот Лорейна до Академии Целителей, который по прямой должен был занять не больше получаса, растянулся на добрых полтора. Виной тому была не только густонаселенность города, но и нарочитая, почти церемониальная медлительность, с которой их куратор – сухопарый мужчина лет сорока с пяти, представившийся Магистром Рейганом, – вел их по улицам. Каждый шаг он сопровождал лаконичными, но емкими комментариями, будто высекая их из гранита собственного невозмутимого спокойствия.

Айвен, стараясь идти в середине группы, не мог оторвать глаз от окружающего великолепия. Город Лорейн, вблизи оказавшийся еще грандиознее, чем виделся с дороги, был выстроен с математической, почти пугающей точностью. Он и впрямь напоминал четырехлучевую звезду, лучи которой – широкие, мощенные разноцветным камнем проспекты – расходились от центральной площади к четырем Академиям. В сердце города возвышался колоссальный обелиск из белого мрамора, увенчанный сферой, в которой, казалось, играли и переливались сами солнечные лучи.

«Вау…» – это восхищенное мысленное восклицание вырвалось у Айвена, когда он в очередной раз поднял голову, чтобы окинуть взглядом устремленные в небо шпили и купола. Из приоткрытого рта в прохладном утреннем воздухе вырывалось легкое, едва заметное облачко пара.

«Градостроительный гимн равновесию и порядку, – прозвучал в его голове голос Лираэль. – Каждый камень здесь уложен с определенной целью. Чувствуешь? Земля под городом… она усыплена, усмирена. Ее дикое дыхание едва уловимо».

«Мне кажется, или здесь пахнет… знаниями?» – мысленно пошутил Айвен, вдыхая сложный коктейль запахов: старинного камня, воска для деревянных панелей, доносившегося из открытых окон богатых особняков, и легкого, едва уловимого аромата тысяч старинных фолиантов.

«Пахнет амбициями, Айвен. И пылью. Много пыли».

Их путь лежал по проспекту Целителей. Мостовая здесь была выложена плитками нежно-зеленого кварцита и молочно-белого мрамора, образующими сложный, успокаивающий узор, похожий на переплетение стеблей и листьев. После брутальной, отливающей сталью и багрянцем «Тропы Военных Магов» и суровой, серой «Дороги Пехоты» с ее зловещими цепями по краям, попасть сюда было все равно что шагнуть в другой, более мягкий и гармоничный мир. Даже воздух здесь был иным – чистым, свежим, с явной нотой целебных трав и цветов, высаженных в многочисленных клумбах вдоль тротуаров.

Но самым загадочным и манящим оставался четвертый проспект, уходящий на север. Его темная, почти черная базальтовая брусчатка, казалось, впитывала в себя солнечный свет, а в воздухе над ним стояла зыбкая, колышущаяся дымка. От него веяло леденящей душу тайной и древней, нечеловеческой мощью.

«Туда не стоит идти», – прозвучал в сознании Айвена голос Лираэль, но на этот раз он был лишен привычной мелодичности. Он стал низким, хриплым, пронизанным тревогой, словно дух озера пытался говорить сквозь стиснутые зубы. «Это место… оно будто выедает тебя изнутри. Оно жаждет жизни, энергии, самой сути бытия. И ты практически ничего не можешь с этим поделать, кроме как стать его жертвой или… его частью».

«Не переживай, я туда не пойду», – тихо, почти беззвучно прошептал Айвен, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Он силой оторвал взгляд от темного проспекта.

«Чертовски противное местечко», – громко, с отвращением в голосе констатировал Тайлер, сжав кулаки.

«Мне стало дурно…», – прошептала Эшли, бледнея и прижимая руки к животу. Ее тонкие черты лица и без того казались хрупкими, а теперь и вовсе выдали испуг.

Нура, чье лицо с четкими, сильными линиями обычно выражало спокойную уверенность, лишь молча сглотнула, ее взгляд был прикован к зловещей дороге с таким же отвращением, как у всех.

Магистр Рейган, наблюдавший за их реакцией с холодной, отстраненной вежливостью, наконец разъяснил, и его голос прозвучал монотонно и четко, как заученная лекция: «Академия Теней. Нынешнее пристанище для тех, кто изучает… менее светлые аспекты нашего мира. Искусства, что вышли из употребления, искажены или были запрещены за свою природу. Магия, что работает с энтропией, распадом и самой тканью смерти. Она редка, как и ваша, целительная. Но ее особенность в убийственной эффективности и каверзном влиянии как на жертву, так и, что немаловажно, на самого заклинателя. Подобные практики редко проходят бесследно для разума и души. Что, увы, нередко влечет за собой лишние жертвы среди… мирного населения. Но мы, разумеется, стараемся держать подобные инциденты в строжайшей тайне».

На лицах всей группы, и без того бледных, застыла маска леденящего ужаса. Девушки инстинктивно прижались друг к другу. Рэян поправил очки дрожащей рукой. Даже Эштен, обычно бесстрастный, слегка сжал губы. Магистр Рейган, казалось, не обратил на их эмоции ни малейшего внимания. Он просто констатировал факт, как погоду.

«Следуйте за мной», – бросил он, развернувшись и зашагав по успокаивающей зелени проспекта Целителей.

Стоило им ступить на теплые плиты их дороги, как гнетущая атмосфера отступила. Воздух снова наполнился знакомым, родным ароматом – сушеного зверобоя, мяты, ромашки, донника. По обеим сторонам улицы теснились лавки травников, аптекарей, торговцев мазями и благовониями. Вот пожилая женщина раскладывала на прилавке связки сушеного корня мандрагоры, вот в открытой двери мастерской виднелись медные дистилляторы для получения эфирных масел, а из расположенного чуть поодаль заведения под вывеской «Лесная купель» тянуло соблазнительным паром, настоянным на хвое и целебных травах. Это место не просто успокаивало – оно концентрировало, настраивало на определенный, рабочий лад. Айвен видел, как его спутники понемногу расслаблялись, плечи их распрямлялись, а с лиц сходило напряжение.

«Магия места, – пояснила Лираэль, и в ее голосе снова зазвучали привычные теплые ноты. – Веками ученики и мастера насыщали эти камни своими намерениями. Здесь легко творить добро. Легко исцелять».

Наконец, пройдя через величественную арку, увитую живым хмелем и плющом, они оказались на территории Академии Целителей. И Айвен замер, пораженный. Все, что ему рассказывали в его захолустье о «маленькой» академии, оказалось неправдой. Вернее, правдой для провинциалов, чьи масштабы не шли ни в какое сравнение с этим.

Академия раскинулась у самого подножия величественного горного хребта, чьи заснеженные пики терялись в облаках. С тыльной стороны к ней вплотную подступал древний, могучий лес, чей темно-изумрудный массив казался естественным продолжением парка, разбитого вокруг зданий. Сами постройки были выдержаны в едином стиле – белый резной камень, стрельчатые окна, устремленные ввысь остроконечные крыши, покрытые теплой, терракотовой черепицей. Главный корпус, увенчанный огромным витражом с изображением Древа Жизни, поражал не размерами, как столичные дворцы, а какой-то невероятной, одухотворенной гармонией. Он не давил, а возвышал. Повсюду цвели сады, буйствовали цветники, журчали ручьи, отведенные от горной реки. Воздух звенел от чистоты и был напоен густым, пьянящим букетом из тысяч ароматов.

«Вау…» – на этот раз Айвен не удержался и прошептал это вслух, и на его лице расцвела широкая, неподдельно счастливая улыбка, которую он даже не пытался скрыть. Он видел, что и другие новички улыбаются, а Тайлер и вовсе присвистнул от восхищения.

«Мне тоже нравится это место, – тихо, почти ностальгически прозвучал голос Лираэль. – Я… я знакома с некоторыми духами, что обитают в этих лесах и горах. Их голоса доносятся до меня. Они сильные и давольно таки древние. И… я чувствую здесь следы… давно забытых друзей». В ее ментальном голосе послышалась грусть, легкая, как шелест опавшего листа.

Магистр Рейган провел их к зданию общежития для первокурсников через главную аллею парка, носившую название «Аллея Равновесия». Она и впрямь была воплощением баланса. С правой стороны, обращенной к солнцу, росли розы невиданной красоты и яркости – алые, золотые, пурпурные, источающие густой, теплый, почти пряный аромат. Это были «тепловые» сорта, чья энергия, как объяснил Рейган, использовалась в бодрящих и стимулирующих снадобьях. С левой же, затененной стороны, цвели розы холодных, приглушенных оттенков – серебристо-белые, бледно-лиловые, ледяно-голубые. Их аромат был тонким, холодящим, едва уловимым. «Холодовые» розы служили основой для успокоительных, болеутоляющих и жаропонижающих эликсиров. Прогулка по этой аллее сама по себе была терапией – горячее дыхание жизни с одной стороны и прохладная ладонь покоя с другой создавали идеальную, уравновешивающую психику атмосферу.

Само общежитие оказалось трехэтажным зданием из белого, тщательно отполированного известняка. Его фасад был украшен изящной резьбой, изображавшей все те же переплетающиеся растения, а также символы Целительства – чашу, обвитую змеей, и раскрытую ладонь. Каждый этаж был визуально отделен от другого широким каменным поясом-плато, на котором были разбиты миниатюрные сады с неприхотливыми, но ароматными травами – чабрецом, мятой, шалфеем.

«Цвет крыши имеет значение, – сухо прокомментировал Рейган, указывая взглядом на терракотовую черепицу. – Первый курс – коричневый, цвет земли, фундамента, ученичества. Второй – зеленый, цвет роста, жизни, накопления знаний. Третий – желто-зеленый, цвет зрелости, первых самостоятельных результатов. Четвертый – красный, цвет крови, мастерства и готовности нести свою миссию в мир. Цветовая гамма интерьеров соответствует этой градации».

Войдя внутрь, они оказались в просторном холле с высокими потолками. Здесь пахло вощеным деревом, свежей краской и все теми же травами. Студенты, уже успевшие заселиться, неторопливо перемещались по широкой лестнице, их голоса сливались в приглушенный, деловой гул.

«Аррен Айвен, комната 208. Эштен, комната 208. Следуйте указателям», – отчеканил Рейган, сверяясь со своим свитком. – «Размещение. Через три часа – общее собрание первокурсников в Главном амфитеатре. Не опаздывать».

Айвен кивнул и, сердце которого забилось чуть чаще от волнения, двинулся по указанному коридору на второй этаж. Дверь с номером «208» была из темного, тяжелого дуба. Он взялся за медную ручку, ощутив ее прохладу, и толкнул дверь.

Комната, в которую он вошел, заставила его застыть на пороге. После тусклых, унылых стен его дома в Виндхольме и аскетичной каморки в стене, это помещение показалось ему покоями какого-нибудь принца. Она была просторной, светлой и невероятно уютной. Стены были окрашены в мягкий салатовый цвет, навевающий мысли о первой весенней листве. Пол был покрыт светлым деревом, по которому были разбросаны плотные шерстяные ковры с геометрическим орнаентом.

Комната была четко разделена на две абсолютно идентичные персональные зоны, что исключало любые споры о территории. В каждой зоне стояла широкая деревянная кровать с толстым матрасом и стопкой белоснежного белья, просторный письменный стол у большого окна с видом на горы, заставленный письменными принадлежностями, и высокий, до потолка, книжный шкаф, пока пустой. Рядом со столом располагался компактный, но продуманный до мелочей алхимический уголок: небольшой, прочно закрепленный столик с вытяжным колпаком, полки для склянок и реагентов, и встроенный в стену шкафчик с множеством ячеек, предназначенных для хранения трав и кореньев. Каждая ячейка была подписана изящными серебряными буквами: «Зверобой», «Ромашка», «Корень валерианы», «Дубовая кора»…

«Просто изумительно…», – прошептал Айвен, обводя взглядом свое новое жилище. Он подошел к узкому шкафу, встроенному в стену рядом с кроватью. Внутри висела его форма. Он осторожно потрогал ткань. Она была приятной на ощупь, плотной, но дышащей. Костюм состоял из темно-синих брюк, белой рубашки с глубоким V-образным вырезом и однобортного пиджака того же цвета, что и брюки. На отворотах пиджака и манжетах рубашки были вышиты тончайшие серебряные нити, складывающиеся в тот же узор из переплетающихся ветвей, что украшал фасад здания. Эмблема Академии – чаша со змеей – была вышита над левым нагрудным карманом. Форма выглядела одновременно элегантно, практично и не кричаще.

Вторую половину комнаты уже занимал Эштет. Айвен обернулся, чтобы посмотреть на своего соседа. Тот действовал с молчаливой, почти механической эффективностью. Не произнеся ни слова, он уже разложил свои нехитрые пожитки – несколько книг в темных переплетах, набор простых, но безупречно чистых письменных принадлежностей, сложенную запасную форму. Его половина комнаты была стерильно чистой и не имела ни единой лишней детали, что резко контрастировало с начинавшимся легким творческим беспорядком на стороне Айвена. Эштет сидел на своем стуле, спиной к Айвену, и внимательно изучал какую-то книгу, испещренную сложными схемами, похожими на анатомические атласы. Его осанка была идеально прямой, а движения, когда он перелистывал страницу, – точными и экономными.

«Ну что, будем собираться? На линейку?» – потягиваясь и широко разевая рот, предложил Айвен, решая нарушить тягучую тишину.

Эштен медленно, не торопясь, закрыл книгу, положил ее ровно по центру стола и повернулся. Его алые глаза холодно и оценивающе скользнули по Айвену.

«Я уже собран»,– произнес он ровным, лишенным эмоций голосом. В его интонации не было ни дружелюбия, ни враждебности – лишь констатация факта. Он был готов к событию, которое должно произойти через три часа, сию же секунду.

«Э… Понятно. Тогда… в путь, наверное», – слегка смутившись, произнес Айвен и направился к двери.

Эштет беззвучно поднялся и последовал за ним, его шаги были бесшумными и точными. Выйдя в коридор, они присоединились к потоку других первокурсников, которые, возбужденно переговариваясь, двигались в сторону Главного корпуса. Айвен ловил на себе восхищенные и одновременно нервные взгляды. Все они были здесь новичками, песчинками у подножия этой величественной горы знаний под названием Академия. Но Айвен, в отличие от многих, чувствовал себя не одинокой песчинкой. Глубоко внутри, в самой сердцевине его существа, тихо пульсировал знакомый свет, и шепот древнего озера напоминал ему, что его путь только начинается, и он не один.

«Спокойно, Айвен, – прозвучал внутренний голос. – Просто слушай. И запоминай».

Он глубоко вздохнул, расправил плечи и шагнул вперед, навстречу новой жизни.

## Глава 9. "Академия начало"

Последние лучи утреннего солнца, робкие и жидкие, словно стыдясь предстоящей официальности, пробивались сквозь высокие арочные окна главного корпуса Академии Лекарей, ложась золотистыми пятнами на отполированный веками гранитный пол. Воздух в огромном холле, куда уже стекался поток первокурсников, был прохладен и напоен странной смесью запахов: воска для паркета, старинной пыли с библиотечных полок, легкого аромата сушеной лаванды, исходившего от самих студентов, и чего-то еще, неуловимого и живого – возможно, самой магии, что веками копилась в этих стенах.

Айвен, чувствуя себя песчинкой в этом море белых и светло-зеленых мантий, постарался затеряться в толпе. Его собственная мантия, выданная накануне, была еще чужой, скрипела новыми швами и пахла чужой стиркой. Он сжимал в кармане небольшой холодный камень – гладкий речной голыш, который незаметно подобрал у входа. Тактильный контакт с чем-то простым и природным помогал унять внутреннюю дрожь.

«Дыши, Айвен, – прозвучал в его сознании знакомый, успокаивающий голос. – Эти стены видели тысячи таких же испуганных мальчишек и девчонок. Они переживут и тебя».

«Спасибо за поддержку, Лираэль, – мысленно улыбнулся он. – Напоминаешь мне, что я всего лишь очередной винтик в великом механизме».

«Нет, – ее голос прозвучал почти нежно. – Ты – диковинный винтик, привезенный из самого сердца Мглистой Чащи. Механизм еще не знает, куда тебя приладить. А теперь смотри вперед, кажется, начинается».

Толпа медленно выплеснулась через широкие двустворчатые двери на парадную площадь перед главным корпусом. Площадь была огромной, вымощенной чередующимися светлыми и темными плитами, образующими концентрические круги. В центре этого каменного водоворота бил фонтан – не обычный, а настоящий шедевр каменотесного и, возможно, магического искусства. Он изображал гигантский плющ, который будто бы на глазах у зрителей карабкался по невидимой стене. Каменные листья, стебли и усики были вырезаны с такой натуралистичностью, что, казалось, вот-вот дрогнут от ветра. Вода не лилась с вершины, а сочилась из самого камня, стекая по прожилкам листьев тончайшими серебристыми ручейками, собираясь в чашу у основания, где она становилась неправдоподобно чистой и прозрачной, отливая изумрудным светом.

Первокурсников, в том числе и Айвена, построили в шеренги между монументальным фасадом здания и этим застывшим в вечном движении растением. Айвену удалось втиснуться в третий ряд, по счастливой случайности оказавшись рядом с Эштеном. Тот стоял, как всегда, безучастно, его алые глаза, скрытые на этот раз затемненными очками, бесстрастно скользили по толпе. Воздух гудел от сдержанных разговоров, нервного смеха и топота сотен ног.

«Как же тут много народу, – не выдержал Айвен, чувствуя, как сзади его толкают в спину чем-то твердым и длинным, похожим на посох. Он едва удержал равновесие. – Эй, осторожнее!»

С легким упреком он обернулся, готовый встретиться взглядом с невежей, но прямо за ним никого не было. Лишь море чужих лиц, сосредоточенных на происходящем впереди.

«Ты видел его, Эштен?» – обратился Айвен к своему спутнику с надеждой в голосе.

Тот медленно повернул к нему голову. Его лицо, обрамленное белыми, как первый иней, волосами, было абсолютно невозмутимо. «Кого?» – голос Эштена был ровным и безразличным.

«Да так… Никого! – поспешно отмахнулся Айвен, чувствуя, как по щекам разливается краска. – Показалось».

Он постарался вжаться в строй, отвлеченно наблюдая, как напротив, на импровизированном помосте, выстроились студенты старших курсов. Их было заметно меньше, и держались они с той небрежной уверенностью, которую дает знание правил игры.

«Это, наверное, из-за ежемесячных тестов, – лихорадочно соображал Айвен, перебирая в памяти отцовские записки. – Отец писал, что отсев здесь серьезный. Слабых духом или разумом долго не держат».

Наконец, на крыльце главного входа появились преподаватели. Пестрая мозаика белых мантий, но с цветными кантами и вышитыми узорами, обозначавшими, как догадался Айвен, их ранг и специализацию. Среди седых патриархов и суровых практиков мелькали и молодые лица, еще не утратившие огонька энтузиазма.

Тишину, упавшую на площадь, разрезал голос. Он был негромким, но обладал странным свойством – заполнять собой все пространство, доходя до каждого уха с кристальной ясностью.

«Внимание, студенты!»

Говорил мужчина, стоявший в центре группы преподавателей. Его нельзя было назвать ни старым, ни молодым – возраст, казалось, застыл для него где-то на рубеже зрелости и расцвета сил. Его мантия была безупречно белой, но по полам и на высоком воротнике ее расшивали причудливые золотые узоры, сложные и переплетенные, как корни древнего дуба. Он был единственным, кто носил такой орнамент.

«Вот это эффектненько!» – не удержался Айвен, слегка покачиваясь с пятки на носок от волнения.

«Сегодня вы официально становитесь студентами Академии Лекарей Эльсмирской провинции, – продолжал мужчина, и на его лице играла легкая, одобрительная улыбка. – Хотя, строго говоря, вам предстоит пройти окончательную регистрацию и получить личные идентификаторы. Кому-то выдадут ожерелья, кому-то – браслеты. Выбирайте, что вам удобнее». Он сделал театральную паузу. «Совсем забыл представиться! Меня зовут Бишоп Хейворд, и я – ваш ректор!»

На его лице вспыхнуло самое что ни на есть искреннее, почти мальчишеское возбуждение. Но так же быстро, как и появилось, оно исчезло, сменившись маской холодной, почти жестокой серьезности. Мышцы на его скулах напряглись, а глаза, казалось, стали больше и пронзительнее, будто вышли из орбит, чтобы охватить и пронзить каждого.

«Каждые два месяца, – его голос стал металлическим и гулким, – проходит отсев. Тех, кто его не проходит, либо отправляют на второй год, либо отчисляют. И так – шесть раз за первый год обучения. Шесть фильтров. Запомните это».

В толпе воцарилась гробовая тишина. Даже фонтан будто затих.

«Сейчас вы будете распределены по учебным группам, по пять человек в каждой, – Бишоп Хейворд указал рукой на старшекурсников на помосте. – Вашими кураторами станут они. Подходите к своим наставникам после оглашения вашего имени».

Началась монотонная, томительная процедура. Ректор зачитывал имена по списку, и первокурсники, словно овечки, вырывались из строя и шли к указанному куратору. Айвен бегал глазами по рядам старшекурсников, пытаясь угадать, кто из этих уверенных в себе юношей и девушек станет его руководителем. Он ловил взгляды, оценивал осанку, выражение лиц. Одна девушка выделялась из общего ряда. Она стояла чуть в стороне, прямая и невозмутимая, как клинок в ножнах. Ее золотистые волосы, не стянутые, как у других, в строгий пучок, были распущены и развевались на легком ветру, закручиваясь на концах в мягкие спирали. Ее лицо с тонкими, аристократическими чертами было спокойно, но в этом спокойствии читалась такая сила воли, что казалось – она пребывает не здесь, а в состоянии глубокой медитации, отрешившись от суеты.

Прошло уже минут десять, а очередь до их ряда все не доходила. Айвен чувствовал, как внутри него что-то забурлило – неприятное, тревожное чувство.

«Волнение?» – подумал он, сжимая в кармане свой камень.

«Не переживай так сильно, – тихо, словно обволакивая его сознание прохладой, проговорила Лираэль. – От перенапряжения можешь ненароком раскрыть себя раньше времени. Дыши. Смотри на фонтан. Вода всегда найдет свой путь».

«Айвен Аррен!» – имя, прозвучавшее из уст ректора, заставило его вздрогнуть. Сердце на мгновение замерло. «Идет под началом Лейлы Стёрт!»

Облегчение, теплое и всепоглощающее, волной прокатилось по телу. Именно к той самой девушке с золотыми волосами. Айвен, кивнув Эштену, поспешил к ней, протискиваясь между другими студентами.

Подойдя ближе, он смог рассмотреть ее лучше. Ростом она была около ста семидесяти восьми сантиметров, что делало ее одной из самых высоких девушек на помосте. Ее фигура была стройной и подтянутой, с тонкой, почти осиной талией и изящными, но сильными руками, сложенными на груди. Она была воплощением аристократической ухоженности и скрытой силы. Но выражение ее лица оставалось неизменным – спокойно-отстраненным, почти воинственным.

Лейла стояла пятой справа от лестницы, ведущей на помост. Вскоре к ним присоединился и Эштен, которого определили в ту же группу. Айвен встал чуть позади своей новой наставницы, ожидая дальнейших указаний, и погрузился в внутренний диалог.

«Как думаешь, она сильная?» – мысленно спросил он Лираэль.

«Сила – понятие растяжимое, – последовал незамедлительный ответ. – Она хорошо контролирует свою энергию. Чувствуется дисциплина и… большая усталость. Но не физическая. Душевная. Будь осторожен с ней, Айвен. Она видит больше, чем показывает».

«А как мне лучше тренировать контроль? Я до сих пор не понимаю до конца, как направлять твою силу».

«Не зацикливайся на объеме, – наставляла его Лираэль. – Ты пытаешься черпать ведром из океана, боясь расплескать. Начни с чайной ложки. Сосредоточься не на том, сколько ты можешь взять, а на том, чтобы донести эту ложку до цели, не пролив ни капли. Чувствуй энергию не как безликую массу, а как продолжение своей воли. Озеро в глубине твоей души откликнется на тонкую настройку куда лучше, чем на грубый напор».

Тем временем все остальные попутчики Айвена из повозки были распределены по другим группам. Общее построение наконец подошло к концу, и группы по очереди начали расходиться со своими кураторами в отведенные им аудитории.

Группа Лейлы двинулась к главному входу. Войдя в здание, они поднялись по широкой, пологой винтовой лестнице, расположенной в левом крыле холла. Ступени были из темного дуба, а резные балясины украшали изображения различных целебных трав и змей, обвивающих чаши. Воздух на лестнице пах старым деревом и воском.

Дойдя до самого верха, они оказались в длинном, тихом коридоре, освещенном магическими сферами, мягко мерцавшими в нишах стен. Лейла, не оборачиваясь, повела их к самой дальней двери. Она была ничем не примечательна, из того же темного дуба, что и лестница.

Лейла остановилась и, не говоря ни слова, положила ладонь на деревянную поверхность. И в тот же миг дверь «расцвела». От точки соприкосновения ее руки с деревом во все стороны разошлись лучи сложного, закрученного в спирали узора. Они светились ровным, теплым золотистым светом, и на мгновение вся дверь казалась сделанной из чистого солнца. Раздался тихий щелчок.

«Теплое свечение, – не удержался Айвен, впечатленный. – И такое точное управление…»

«Самое обыкновенное запорное заклятье, – холодно отозвалась Лейла, слегка повернув к нему голову. Ее глаза, цвета спелого меда, на мгновение встретились с его взглядом. – Не стоит заострять на таком внимание, Аррен. Вам всем предстоит научиться куда более сложным вещам».

Она толкнула дверь, и они вошли.

Комната оказалась не похожей на стандартную аудиторию. Она была небольшой, круглой, без окон. В центре стоял массивный шестиугольный стол из темного, почти черного дерева, вокруг него – шесть удобных кресел с высокими спинками. Стены от пола до потолка были заставлены книжными шкафами, доверху набитыми фолиантами в кожаных переплетах и свитками в деревянных футлярах. Воздух был густым и спертым, пах старым пергаментом, сушеными травами и чем-то еще – может, знаниями, а может, временем. И было в этой комнате странное, едва уловимое давление, как будто сама атмосфера была насыщена концентрацией мысли и магии.

Лейла прошла к креслу с самой высокой спинкой, украшенной замысловатой резьбой, изображавшей чешую. Остальные, немного растерянные, заняли свои места. Айвен сел рядом с Эштеном, напротив них устроились Тайлер, Лидия и Френика.

Лейла положила обе руки на стол, ее пальцы были длинными и тонкими.

«Рада всех приветствовать, – начала она, и ее голос, низкий и мелодичный, идеально подходил к атмосфере комнаты. – Я не вижу смысла повторять то, что уже сказал Бишоп Хейворд. Его слова должны быть выжжены у вас в памяти. Если нет – вам здесь не место».

От ее ладоней по темной поверхности стола снова поползли светящиеся узоры. Но на этот раз они были иными – не абстрактными, а складывающимися в четкие, изящные формы листьев, стеблей и соцветий. Пять светящихся трав, идеальных в своей детализации, медленно поползли от центра к каждому из пятерых студентов, остановившись прямо перед ними.

«Знакомьтесь, – сказала Лейла. – Основа нашей внутренней систематизации. Пять качеств, пять путей лекаря. Они не определяют вас полностью, но указывают на вашу врожденную склонность. Смелость. Гнев. Горе. Счастье. Покой».

Айвен смотрел на растение, остановившееся перед ним. У него были мелкие, резные листочки и крошечные голубоватые цветки. Оно излучало ощущение безмятежности и умиротворения. Трава Покоя.

«А почему именно в начале учебы нам определяют эти… качества? – первым нарушил молчание Тайлер. Ему досталось растение с острыми, колючими листьями и темно-красным, почти черным бутоном. Трава Гнева. – Не рано ли? Мы ведь еще ничего не умеем».

Лейла повернула к нему голову, и в ее глазах мелькнула искорка интереса. «Вопрос резонный, Корбелен. Ответ прост: это важнейшая часть жизни в Академии. И не только здесь. Это – систематизация. Так правильнее. Так проще следить… за вами». Последние слова она произнесла с легким, едва уловимым оттенком иронии. «Через эти качества формируются определенные… общества. Группы взаимопомощи, если угодно».

«А у меня… Горе, – тихо, почти шепотом произнесла Лидия, нервно теребя ремешок своей сумки. Ее растение было поникшим, с серебристо-серыми, слезовидными лепестками.*

Лейла поднялась и, плавно обойдя стол, подошла к ней. Она положила руку на ее плечо, и жест этот, вопреки ожиданиям, был не холодным, а ободряющим.

«Это не плохая трава, Кролфорд. Отнюдь. Это значит, что твое призвание – работать с самыми тяжелыми душевными ранами. Ты будешь помогать людям справляться с потерей, с травмой, с отчаянием. Восстанавливать психику солдат, вернувшихся с войны, или лекарей, переживших профессиональное выгорание. Это трудный путь, но один из самых благородных».

Затем она перевела взгляд на Тайлера. «А у тебя, Корбелен, Гнев. Не смейся, – она предупредила его поднимающуюся ухмылку. – Это не значит, что ты будешь вечно злиться. Твоя стихия – работа в условиях стресса и хаоса. Ты будешь тем, кто сможет действовать в пылу боя, под огнем, когда счет идет на секунды. Ты будешь не только лечить, но и защищать – и пациентов, и себя, и своих коллег от… скажем так, неадекватного командования или самих пациентов, одержимых боевой яростью». На ее губах снова появилась та ехидная, почти до ушей, улыбка.

Потом ее взгляд упал на Айвена. «А вот Покой… – Она сделала театральную паузу, подходя к нему. – Самая загадочная и раздражающая трава из всех».

Айвен почувствовал, как под ее взглядом ему становится не по себе.

«Ты можешь усыпить боль и взбодрить дух, – продолжала она, обходя его кресло. – Можешь сделать паникующего – собранным, а раздумчивого – решительным. Ты – универсальный инструмент. Общество Покоя успевает везде, его представителей ценят, но… – она наклонилась к его уху, понизив голос до шепота, – их же и недолюбливают. Ибо кто захочет, чтобы ковырялись в его самых сокровенных тревогах?»

Выпрямившись, она направилась к Эштену. «А тебя, если я не ошибаюсь, зовут Эштен».

Тот, до этого момента сохранявший полную непроницаемость, медленно поднял на нее взгляд. Его алые глаза сузились. «Откуда вы знаете? Я не припоминаю, чтобы сообщал вам свое имя».

«Айвен окликнул тебя, когда вы шли по коридору, – с явным удовольствием ответила Лейла, закидывая голову. – У меня от рождения идеальный слух. Я слышу шепот за три закрытые двери. Полезный навык, не находите?»

Эштен бросил на Айвена быстрый, колючий взгляд, полный немого укора.

«У меня Смелость, – сухо констатировал он, глядя на свое растение – с крепким стеблем и широкими, устремленными вверх листьями.*

«Боевая медицина в чистом виде, – тут же отреагировала Лейла, словно зачитывая с невидимой шпаргалки. – Применяется в самой гуще схватки, незаменима на передовой. Риск, скорость, решительность – твои союзники».

Наконец, ее взгляд упал на последнюю студентку. «Значит, у тебя… Счастье?» – ее тон стал мягче.

Френика, сидевшая с идеально прямой спиной, уверенно кивнула. «Да». Ее растение было ярким, солнечным, с желтыми лепестками, похожими на маленькие солнца.

«Общество Счастья занимается культивацией, – неспешно, с расстановкой, произнесла Лейла, возвращаясь на свое место и раскрывая перед собой небольшой, изящный свиток. – Выведением новых видов целебных растений, созданием бальзамов и эликсиров, улучшающих не только физическое, но и душевное состояние. Без вас наша работа была бы в разы сложнее».

Последующие два часа прошли в монотонном зачитывании правил, распорядка, расписания занятий и требований Академии. Айвен слушал вполуха, все еще переваривая то, что узнал о своем «качестве». Покой. Универсальный инструмент. Раздражающий.

Когда собрание наконец закончилось, и Лейла, свернув свиток, отпустила их, на улице уже стоял теплый, погожий вечер. Группа высыпала в коридор.

«Ну что, – первым нарушил молчание Тайлер, потягиваясь так, что у него хрустнули позвонки, – я голоден как волк после зимней спячки. Предлагаю отметить наше знаменательное вливание в ряды служителей Гигеи чем-нибудь съедобным и желательно не из академической столовой. Все вместе!»

«Я знаю одно местечко недалеко от главных ворот, – неожиданно предложил Эштен. – Готовят неплохо. И порции достойные».

«Отличная идея!» – подхватила Лидия, и ее лицо, до этого казавшееся немного грустным, озарила улыбка.

Айвен в это время уставился на свою ладонь, мысленно прокручивая, как Лейла управляла светящимися узорами. Он пытался представить, как бы он сам направил энергию Лираэль для создания такого же эффекта.

«Отвлекись немного, Айвен, – легонько, словно касаясь его мысли, произнес голос духа. – Успеешь еще насмотться на магию. А пока присоединяйся к своим новым… товарищам. Отдохни. Тебе это нужно».

«А я пока вздремну, – добавила она, и ее присутствие на задворках его сознания стало чуть более призрачным. – Не буди, если не случится апокалипсис».

В этот момент Френика тыкнула его в бок пальцем.

«Щекотно!» – всхлипнул Айвен, и на его лицо против воли наползла глупая улыбка и румянец смущения.

«Ты просто молчишь и ничего не говоришь? – с притворным возмущением произнесла Френика, резко наклоняясь к нему так близко, что он почувствовал ее дыхание и уловил легкий аромат яблока и чего-то цветочного. – Мы тут пытаемся общее веселье планировать, а ты витаешь в облаках!»

«Да я… я просто не знаю, что сказать, – поспешно отодвинулся Айвен, чувствуя, как уши наливаются жаром. – Я не очень хорошо умею… ну, это… праздновать».

«Там есть неплохое заведение, – повторил Эштен, уже стоя в нескольких шагах и явно торопя их. Во рту у него был кусок какой-то вяленой колбасы, откуда он ее достал – было загадкой. – Идемте, а то все хорошие столики разберут».

Вся группа – Айвен, Френика, Эштен, Тайлер и Лидия – дружной гурьбой направилась к выходу из Академии.

Кафе «У Ивового Пня» оказалось именно таким, как его описал Эштен – неброским, уютным и пахнущим настоящей, не академической едой. Оно располагалось в старом, приземистом здании из дикого камня, его окна светились теплым желтым светом, а из трубы поднимался душистый дымок. Внутри было шумно, накурено и полно народа, в основном студентов. Они нашли свободный столик в углу, под большой деревянной полкой, заставленной глиняными кувшинами с надписями, которые Айвен не сразу разобрал: «От кашля», «Для бодрости духа», «От тоски зеленой».

Эштен, не глядя в меню, заказал для всех «что-нибудь сытное и с мясом», а также кувшин темного, густого кваса. Френика, устроившись поудобнее, принялась оживленно расспрашивать Эштена о его семье и о том, откуда он родом. Тот отделывался односложными ответами, но Френика, казалось, не смущалась, находя в его скупости какой-то особый шарм. Тайлер и Лидия, сидя рядом, оживленно обсуждали только что закончившееся собрание и своего куратора.

«Ну что, Аррен, – обернулся к нему Тайлер, отпивая из своей кружки. – Как тебе наша новая начальница? Строгая дамочка, а?»

«Да уж, – кивнул Айвен. – Кажется, с ней шутки плохи».

«Зато видная, – с усмешкой заметил Тайлер. – Не каждому так везет с куратором».

«Мне кажется, она просто очень усталая, – неожиданно для себя вставил Айвен, вспомнив слова Лираэль.

Эштен, до этого молча ковырявший вилкой в поданной ему тарелке тушеной баранины с корнеплодами, вдруг поднял на него взгляд. Его алые глаза, обычно пустые, на мгновение выразили интерес.

«Почему ты так решил?» – спросил он.

Айвен замялся, понимая, что проговорился. «Ну, не знаю… Взгляд у нее такой. Отрешенный. Как будто она смотрит сквозь тебя куда-то вдаль».

Эштен медленно кивнул, словно соглашаясь, и снова уткнулся в свою еду.

Разговор постепенно оживился. Даже Эштен начал изредка вставлять реплики, обычно едкие и точные. Френика рассказывала забавные истории из жизни своего поместья, Тайлер – курьезные случаи из практики своего отца-хирурга. Лидия, к удивлению Айвена, оказалась прекрасной рассказчицей и поделилась парой забавных историй из жизни своей семьи, которая, как выяснилось, держала небольшую лавку магических ингредиентов. Айвен слушал, изредка улыбался и чувствовал, как ледяная скорлупа одиночества, в которой он пребывал с момента провала на Проверке Души, потихоньку начинала таять.

Когда они наконец вышли из кафе, на улице уже совсем стемнело. Фонари, подвешенные на цепях между домами, бросали на мостовую неровные круги света. Воздух был прохладен и свеж.

«Ну что, – сказала Френика, поворачиваясь к Айвену. – Не такой уж и ужасный первый день, да?»

«Да, – улыбнулся Айвен. – Не такой уж и ужасный».

Они молча постояли еще мгновение, глядя на освещенные окна Академии, высившейся на холме как неприступная крепость знаний и тайн.

«Завтра начинается настоящее, – философски заметил Тайлер. – Лекции, практики, эти дурацкие качества…»

«Справимся, – с неожиданной уверенностью сказал Айвен. – Вместе-то справимся».

Эштен фыркнул, но в его фырканье не было злобы. Скорее, скептическое одобрение. Лидия тихо улыбнулась.

Они разошлись по своим общежитиям. Айвен шел по тихим, почти безлюдным улицам студенческого городка, прислушиваясь к эху своих шагов. Внутри было непривычно тепло и спокойно. Он думал о траве Покоя, о Лейле, о своих новых товарищах, о том, что ему предстоит. И впервые за долгое время будущее не пугало его, а манило своей неизвестностью.

«Спишь, Лираэль?» – мысленно спросил он, поднимаясь по лестнице к своей комнате.

Ответа не последовало. Лишь тихое, ровное эхо ее присутствия, похожее на дыхание спящего озера в самой глубине его души. И этого было достаточно.

## Глава 10. Часть 1. "Уроки и Нити"

Следующая неделя не принесла сильных изменений. Старшие курсы уже вовсю погрузились в свою специализацию, а первый курс, можно сказать, продолжал проходить ориентирование на местности под названием «Академия». Утро каждого дня начиналось с мягкого, но уже по-осеннему холодного света, пробивавшегося через высокое окно в их комнате. Айвен лежал на кровати, укрывшись одеялом, и безмятежно пускал слюну на подушку. Ему наверняка снился какой-то хороший сон.

Эштен тем временем уже собирался, его алые глаза были сосредоточенны. Первый по-настоящему учебный день, обещавший не только лекции, но и практику, должен был начаться через полтора часа.

Айвен проснулся, потянулся в своей мягкой постели с хлопковым одеялом и льняной подушкой. Его взгляд упал на стол, где в лучах утра особым, едва уловимым свечением светились заготовленные лекарства из рецептурной книги отца. В голове мелькнули воспоминания из далекого детства: он, маленький, помогает отцу растирать в ступке травы, а тот своим спокойным, уверенным голосом объясняет свойства каждого корешка.

Спустя пару минут Айвен начал собираться. «Так, сегодня у нас лекция по истории континента и начальные азы магии… а за ними практика с Лейлой в качестве куратора. Применение зелий и взаимодействие…» – сморщив лицо, думал он про себя, параллельно складывая в сумку книгу по травоведению и свои склянки с субстратом.

«ММММ!!!» – прозвучал довольный голос со стороны озера. Это была Лираэль, которая только что отходила ото сна. Она потягивалась, потирая лицо руками, и умывалась чистой, холодной силой из озера, которое с момента их прибытия в академию казалось, стало еще больше и светлее. «Какие у тебя на сегодня планы?» – вопросительно, но уже без раздражения в голосе, произнесла она.

«Да вот, на занятия, – мысленно ответил Айвен, переступая порог комнаты. – Сегодня как ни как первый серьезный учебный день, и мы наконец увидимся с Лейлой…» Он прошел пару метров и оперся на перила балкона, выходившего во внутренний двор академии. Внизу кипела жизнь: студенты, разбившись по группам, шли на занятия, переговариваясь о чем-то друг с другом.

«Смотри, там возле фонтана Лидия с Тайлером!!! – с ехидной ухмылкой вскликнула Лираэль. – Тебе не кажется, что они как-то уж слишком близко стоят?»

«Опа, эта парочка опять там! – негромко сказал Эштен, выходя из комнаты и хлопая Айвена между лопаток. – Погнали на учебу!» И он, как ни в чем не бывало, пошел вниз, покачивая головой из стороны в сторону.

«С каких пор Эштена стали подколки интересовать? – с большим удивлением спросила Лираэль, откинувшись на ствол своей ивы, что росла у самого края озера. – Он же обычно ходит мрачнее тучи».

«Нууу, наверное, с того момента, как он застал меня за пением в ванной… – краснея, подумал Айвен, вспомнив эту неловкую сцену. – Ладно, не отвлекай меня, надо идти».

Айвен к тому моменту уже успел подойти к центральному зданию, где проходили все лекции. Он вошел в большую аудиторию и устроился в пятом ряду от огромной доски, занимавшей всю стену. Рядом с ним молча сел Эштен. Вскоре к ним подошли Лидия и Тайлор.

«Доброго времени суток, дорогие друзья и мыслители!» – поприветствовала их Лидия с растянутой до ушей улыбкой.

«Привет, Лидия, Тайлор! И вам доброго утра. Готовы к сегодняшним занятиям?» – ответил Айвен.

«Да не то чтобы сильно, правильнее сказать, что мы переживаем и немного нервничаем…» – произнес с легкой дрожью в голосе Тайлор.

«А где Френика?» – спросил Эштен, оглядывая аудиторию.

«Осталось еще минут пятнадцать, надеюсь, она не опоздает…» – сказал Айвен, присаживаясь на скамью и раскладывая на столе книгу о травах и меридианах, а также свою записную книжку и перо, которое он уже начинал потихоньку контролировать магией.

За пять минут до начала лекции в аудиторию вбежала Френика с широко раскрытыми глазами, оглядывая всех вокруг в поисках их группы. Увидев их, она помчалась в их сторону, ловко пробираясь между плотно усаженными студентами, и плюхнулась на скамью рядом с Тайлором и Лидией.

«Фууух, еле успела. Эти сладости вам, ребята!!!» – запинаясь, произнесла она, передавая через Тайлора небольшую корзинку с пряными рисовыми булочками, начиненными агатовыми лепестками лилии, сваренных в сахарном сиропе.

«Хорошо, что ты успела… – с суровым лицом, глядя в сторону доски, произнес Эштен. Но после того как теплая, ароматная булочка оказалась в его руках, его лицо смягчилось и приняло легкий румянец. – Спасибо за угощение…» – пробормотал он, бросая в ее сторону беглый взгляд своих алых глаз.

Внезапно гул в аудитории стих, заглушенный отчетливым ударом тяжелого молотка по кафедре. За ней стоял старый, но высокий профессор Бисмарк Ройлер. Весь седой, с угрюмым лицом, но с неожиданно бархатным, глубоким голосом.

«С этого дня и до конца вашего первого курса я, Бисмарк Ройлер, буду вашим лектором! – произнес он, и его утомительно нежный голос заставил притихнуть даже самых шумных. – И приступим…» – с этих слов он начал лекцию, чертя на доске магией, словно мелом, сложные схемы и даты.

Следующие полтора часа оказались для Айвена испытанием на прочность. Лекция была настолько нудной и продолжительной, что он, чтобы не уснуть, решил начертить в тетради схему прохождения меридианов, которую он восстанавливал по отрывкам из отцовских книг. Он углубился в себя, стараясь представить, как энергия течет по невидимым каналам внутри тела.

На перерыве все болтали друг с другом о травах, которые они выбрали для своих первых зелий. Самое удивительное, что на всем курсе больше ни у кого не было Травы Покоя. В отличие от Айвена, которому она досталась…

Началась вторая лекция, но вместо того чтобы конспектировать, Айвен снова витал в облаках. Вернее, внутри своей души. Теперь Лираэль начала обучать его искусству плетения нитей.

«Представь, что ты черпаешь силу не ведром, а чайной ложкой, – наставляла она. – Медленно, аккуратно. Теперь попробуй вытянуть из этой капли тонкую-тонкую ниточку».

Айвен сосредоточился. Он чувствовал, как теплая энергия озера струится по его руке. Он мысленно сформировал крошечное веретено и попытался «намотать» на него сияющую паутинку. Получалось плохо. Нить рвалась, не достигая и тридцати сантиметров.

«Боже мой, у меня ничего не получается!!!» – сквозь стиснутые зубы мысленно простонал он, чувствуя разочарование.

«Что у тебя не получается?» – вскинув брови, спросил Тайлор, наклонившись к нему. «Забыл, как буквы пишутся???»

Глубоко вдохнув и медленно выдохнув, Айвен повернулся к нему в пол-оборота. «Я уж никогда не забуду, как писать буквы, лучше посмотри, что я начертил…» – он отодвинул тетрадь с замысловатой схемой меридианов.

Тайлор неуклюже скривил лицо, будто пытался вникнуть в нечто важное, но в его глазах читалось лишь полное непонимание. «Э… кружева какие-то?»

Внезапно прозвучал удар о кафедру. Те, кто дремал, резко вздрогнули. «На этом у меня всё…» – сиплый голос старика был едва слышен из-за начавшегося гула. Вся их группа направилась в восточное крыло академии, где проходили практические занятия и располагался лазарет.

Не доходя пары десятков метров до входа, Айвена остановила Френика. «Айвен, можно тебя на минутку?»

Эштен, шедший впереди, обернулся, его выражение лица было вопросительным. «Мы ненадолго! – крикнула ему Френика. – Идите без нас!» Эштен, Лидия и Тайлор кивнули и скрылись за аркой, ведущей в лазарет.

«Так тебе интересно учение о меридианах?» – спросила Френика, и ее глаза загорелись энтузиазмом.

«Да, я очень сильно интересуюсь этим, – оживился Айвен. – У нас в библиотеке не так много книг, посвященных этой тематике. Вот я и восстанавливаю целостную картину по отрывкам из записей!» – он почесал затылок, стараясь говорить как можно проще.

«Ты тоже этим интересуешься?» – спросил он.

«Конечно! – воскликнула Френика. – Моя семья уже восемь поколений изучает меридианы и их природу! Я – девятое поколение. Нас учат шить полотна, которые мы напитываем своей силой во время шитья. Каждый узелок, каждый стежок делается в разной технике… и может сделать одежду неуязвимой к огню или порезам!» – она выпалила все это почти без передышки, переминаясь с ноги на ногу. «Если тебе интересно, жду тебя сегодня вечером у кафе, в котором мы праздновали начало обучения!» – тихо добавила она, подойдя к Айвену почти вплотную.

Айвен отступил на шаг назад, его лицо покраснело, а глаза забегали по сторонам, пытаясь найти точку для опоры. «Я… я приду в кафе сегодня вечером», – с робкой улыбкой ответил он.

«Ну тогда пошли, а то нас Лейла за опоздание съест!» – ухмыльнулась Френика и, прибавив шаг, скрылась в дверях лазарета.

Айвен молча последовал за ней. «Слушай, а девчонка-то не промах, – раздался в его голове монотонный, рассудительный голос Лираэль. – Рассказала тебе про третью часть твоей тренировки. Она кажется наивной, но ее одежда – это, можно сказать, национальное сокровище, которое спасет ее от любой атаки, кроме ментальной».

«Это что, я тут самый тупенький?..» – нахмурившись, мысленно пробормотал Айвен, пряча ладони под мышки.

Все собрались в просторном травматологическом отделении. Там их уже ждала Лейла, а за ее спиной стояли ряды столов, заставленных десятками, если не сотнями, стеклянных колб с чистой водой.

«Итак, все готовы к первой практике?» – ободряюще спросила Лейла, окидывая взглядом студентов.

«Естественно!» – хором ответила их группа, подходя ближе.

«Вам нужно зарядить все эти колбы энергией, – сказала Лейла, и в ее голосе прозвучала легкая ухмылка, – и так, чтобы везде было поровну!»

Началась работа. Эштен справился быстрее всех. Его алые глаза сузились, он провел рукой над группой колб, и они дружно заполнились ровным серебристым светом. Остальные мучились, пытаясь наполнить хотя бы одну, стараясь контролировать поток силы.

Айвен быстро сообразил. Он расставил несколько колб на равном расстоянии друг от друга и, концентрируясь, начал проводить энергию не в каждую по отдельности, а создавать над ними общее энергетическое поле, позволяя силе самой равномерно распределяться по сосудам. Это требовало тонкого контроля, но работало.

Так наступил вечер, и все, без исключения, покинули лазарет выжатыми и изможденными, но с чувством выполненного долга.

«Ну что, встретимся завтра и закрепим результат, – сказала Лейла, провожая их взглядом. – Сегодня эта партия отправится на передовую и будет, возможно, спасать кому-то жизни».

«Все, я больше не могу, пошлите по домам…» – спотыкаясь на ровном месте, говорила Лидия.

«Да, надо бы передохнуть, – поддержал ее Тайлор, придерживая ее за плечо. – Завтра будет новый день».

Айвен с Эштеном молча побрели в сторону общежития. Френика и остальные девушки пошли своей дорогой – их корпус находился в противоположном конце кампуса.

Переодевшись в простую уличную одежду, Айвен, собираясь уходить, предупредил Эштена: «Я вернусь поздно».

«И куда это ты нарядился? – ехидно выглянул из-под одеяла Эштен. – На свиданку с Френикой?»

«Да нет, все не так, как ты себе представляешь!» – с надутыми щеками произнес Айвен, торопливо закрывая дверь.

«Да, да!» – донесся из-за двери приглушенный, но все равно звонкий голос Эштена.

«Как ему удается быть настолько двуличным?..» – произнес Айвен у себя в голове, спускаясь по лестнице.

«Ну, это попахивает расстройством личности! – проскрипела Лираэль, и Айвену почудилось, что она в этот момент заплетает свою косу. – А ты правда не на свидание?» – нежно и скромно спросила она.

«Нет, конечно!!! Мы с ней просто друзья, и не более! Просто вышли погулять и все!» – мысленно, уже идя по центральной аллее, освещенной мягким светом фонарей и луны, падавшей на кроны деревьев, ответил он.

Подойдя к кафе, он увидел Френику. Она стояла, ожидая его, и ветер слегка шевелил полы ее простого, но изящного платья. Увидев его, она улыбнулась и помахала рукой.

Смутившись, Айвен продолжил движение. «Теперь я не уверен, что это не свидание…» – мысленно донес он свою мысль Лираэль.

«Ты здесь?» – спросил он, но в глубине своего сознания он услышал лишь тихий, одобрительный смех, а затем – благосклонную тишину. Лираэль давала ему возможность побыть одному. Или, может быть, она просто наблюдала.

## Глава 10. Часть 2. "Предвестие бури"

Воздух в кафе «Изумрудная чаша» был густым и тёплым, наполненным ароматами жареных специй, сладкой выпечки и дорогих сортов чая. Вечерние огни, зажжённые в магических фонарях, отбрасывали мягкие, колеблющиеся тени на каменную мостовую и листву деревьев, обрамлявших уютную террасу. Френика стояла у входа, и Айвен, заметив её, на мгновение замер, поражённый переменой в её облике.

Она была одета не в привычную практичную форму студентки, а в платье. Оно было простого покроя, но изысканно сшито из ткани цвета спелого янтаря, по которой, словно прожилки драгоценного камня, струились тончайшие нити алой вышивки. Узоры повторяли изгибы её фигуры – не кричаще, а с намёком, с лёгкой игрой света на складках. Её обычно собранные в строгий узел каштановые волосы были распущены и спадали мягкими волнами на плечи, отливая медью в свете фонарей. В руках она вертела небольшой, расшитый бисером кошелёк, и всё её существо излучало нервную, смущённую энергию.

Она повернулась, почувствовав его взгляд, и её лицо озарила улыбка – не та сдержанная, учтивая улыбка, которую она дарила на занятиях, а широкая, искренняя, слегка неуверенная. Она подняла руку в приветственном жесте, и этот простой жест показался Айвену невероятно смелым.

«Привет, Айвен!» – её голос прозвучал чуть громче, чем обычно, пробиваясь сквозь вечерний гул.

Сердце Айвена ёкнуло, и он, почувствовав внезапную лёгкость, шагнул навстречу. «Привет, Френика. Ты… прекрасно выглядишь».

Она покраснела, и румянец приятно оттенил её смугловатую кожу. «Спасибо. Это… семейная реликвия. Немного старомодно, но…»

«Идёт тебе», – перебил он мягко, и его собственная непосредственность удивила его. Он подошёл ближе, и запах её духов – лёгкий, цветочный, с ноткой чего-то древесного – смешался с ароматами кафе.

«Ну так… о чём ты хотела рассказать?» – спросил он, стараясь звучать естественно, хотя внутри всё трепетало от странного предвкушения.

Френика опустила глаза, её пальцы снова забегали по кошельку. «Я… я подумала, что мы могли бы поужинать. И… поговорить. О моём ремесле. О вышивке, о тканях. Ты же интересовался…» – она запнулась и, сделав маленький шаг вперёд, неожиданно обхватила его руку в районе локтя. Её прикосновение было лёгким, почти невесомым, но от него по руке Айвена пробежали мурашки. – «Ты не против?»

В его голове что-то щёлкнуло. Это был не просто разговор об учёбе. Это было что-то другое. И этот жест, эта близость…

«Нет, конечно, не против», – ответил он, и его голос прозвучал чуть хрипловато. Он кивнул в сторону террасы, к столику, полускрытому в нише между разросшимся жасмином и каменной оградой. Его освещал одинокий магический фонарь, чьё сияние было похоже на свет светлячка, пойманного в стеклянный шар. – «Вон тот столик выглядит уединённо».

Они прошли между столиками, мимо смеющихся групп студентов и степенных горожан. Айвен ловил на себе взгляды – некоторые любопытные, некоторые одобрительные. Он, сын лорда-лекаря с окраины, и Френика, чьё платье и манера держаться без слов говорили о принадлежности к иному, более утончённому миру. Странная пара.

Устроившись за столиком, Френика с видимым облегчением погрузилась в изучение меню. Оно было толстым, кожаным, с тиснёными буквами. Айвен откинулся на спинку плетёного кресла, пытаясь унять дрожь в руках. Он наблюдал, как она листает страницы, её брови то сдвигаются в лёгкой задумчивости, то приподнимаются от удивления. Её губы шептали названия блюд, и он поймал себя на том, что следит за их движением.

«Здесь такой выбор…» – прошептала она, и её восхищение было детски-искренним.

Айвен взял своё меню, пробежался глазами по списку. Его скромное воспитание сталкивалось с изобилием. Супы с мясом феникса (заведомо метафора, надеялся он), запечённые в глине корнеплоды с трюфелями, рыба, выловленная в кристальных озёрах Тальмарина…

«Мне кажется, нам подойдёт жареная слабосолёная речная рыба», – предложил он, стараясь звучать уверенно. – «С картофелем, запечённым в грибном бульоне. Это… сытно и не слишком вычурно. А десерт…» – он закрыл своё меню и отодвинул его, затем протянул Френике отдельное, маленькое меню, целиком посвящённое сладостям. – «Десерт выбирай ты».

Её глаза загорелись. Она с жадностью ухватилась за книжечку, и её лицо снова преобразилось. «Как мило с твоей стороны! Посмотрим… О, я обожаю клубнику! Вот, смотри!» – она повернула к нему меню, указывая пальцем на иллюстрацию. – «Пирог «Алая роса»: песочная основа, слой свежей клубники, прослойка из взбитых сливок с ванилью и верхний слой – воздушное безе, подрумяненное до золотистой корочки. Это должно быть невероятно! Ну и чай, конечно… Мятный, с мёдом».

Она говорила с таким восторгом, что Айвен не мог не улыбнуться. В этот момент она была не знатной особой, а просто девушкой, мечтающей о сладком. Он ловил её взгляды, которые она бросала на него поверх меню – быстрые, проверяющие, полные надежды, что он разделит её выбор.

«Отличный выбор», – одобрил он, и его улыбка стала естественнее.

Вскоре подошёл официант – молодой человек в белой рубашке и зелёном жилете с эмблемой кафе. Он взял заказ, кивнул с профессиональной вежливостью и удалился.

Тишина, наступившая после его ухода, была наполненной. Шум города доносился приглушённо, как отдалённый прибой. Френика отхлебнула воды из стакана, поставила его и, сложив руки на столе, посмотрела на Айвена серьёзно.

«Так… о чём ты хотела поговорить?» – мягко повторил он свой вопрос, наливая ей чай из высокого фарфорового чайника. Аромат мяты тут же разлился вокруг.

Френика приняла чашку с благодарным кивком. «Ты много знаешь о печатях, символах… о руническом языке, который используется не только в камне, но и в ткачестве, в вышивке», – начала она, растягивая слова, как будто выстраивая их в правильном порядке. – «На занятиях по основам магии ты всегда задавал точные вопросы о взаимодействии линий силы с материей».

Айвен почувствовал лёгкий укол. Он знал не так много, как ей казалось. Его знания были обрывочны – смесь отцовских уроков о травах и энергетических меридианах и того, что ему невольно подсказывала Лираэль. Он боялся разочаровать её.

«Не то чтобы много, – осторожно признался он, с лёгкой, притворной улыбкой. – Правильнее будет сказать, что я почти ничего не знаю. Моё детство прошло среди рецептов и горшков, а не среди гобеленов».

В его сознании, в том самом тёплом, защищённом уголке, где обитала Лираэль, возникло волнообразное чувство недовольства. Оно было похоже на лёгкий толчок.

«Сшивать ткань, вплетая в неё намерение и защиту, сложнее, чем шить полотна из грубой пряжи, – прозвучал в его голове её мысленный голос, и в нём сквозила явная обида. – Это искусство требует тонкости, которую не каждый способен оценить».

Айвен едва заметно поморщился, стараясь скрыть внутренний диалог.

«Что-то случилось?» – тут же отреагировала Френика. Её брови сдвинулись от беспокойства. Она потянулась через стол и мягко, почти нерешительно, обхватила его кисть. Её пальцы были тёплыми и удивительно нежными. – «Ты себя хорошо чувствуешь? Ты вдруг побледнел».

Её прикосновение обожгло. Айвен замер, чувствуя, как его рука лежит в её ладони. Он посмотрел в её глаза – большие, тёмные, полные искреннего участия.

«Я… я в полном порядке, – поспешно ответил он, слегка отводя руку, но не вырывая её. – Просто… в голове много мыслей крутится. Переход в Академию, новые люди, эта сила…» – он махнул свободной рукой, словно отмахиваясь от роя забот. – «Так что насчёт рун… Мне действительно интересно. Особенно то, как ты говорила об управлении нитями. Я хотел бы узнать, как контролировать их точнее. Не просто чувствовать грубый поток, а направлять его, как иглу».

Глаза Френики загорелись профессиональным интересом. Она отпустила его руку (Айвен почувствовал странную пустоту) и подняла свою ладонь. Между её пальцами, из ничего, начала формироваться тонкая, серебристая нить магии. Она была полупрозрачной, словно сотканной из лунного света, и вилась в воздухе, сплетаясь в замысловатый, постоянно меняющийся узор – то цветок, то птицу, то абстрактный символ.

«Вот как я это ощущаю, – тихо сказала она, глядя на своё творение. – Для меня магия – это бесчисленное множество отдельных волокон. Каждое имеет свой вес, упругость, склонность к определённому плетению. Ты говорил, что ощущаешь силу как… поток? Ручей?»

Айвен кивнул, заворожённо наблюдая за танцующей нитью. «Да. Как что-то цельное, что можно… вытянуть. Я концентрируюсь, представляю каплю, источник внутри, и тяну из него силу, как нить из клубка».

«Хмм… – Френика задумчиво щёлкнула языком. Её нить распалась на дюжину более тонких, которые закружились вокруг её пальцев. – Попробуй для начала разделить свой поток. Не вытягивай одну толстую нить. Представь, что твой источник – это солнце, а лучи – это отдельные, тонкие волокна. Поймай несколько таких лучей. Не все сразу, два-три. Почувствуй каждую отдельно».

Айвен закрыл глаза, отгородившись от внешнего мира. Внутри него, в том пространстве, что когда-то было пустотой, а теперь било ключом сияющей энергии Лираэль, он попытался сделать, как она сказала. Раньше он просто открывал шлюзы. Теперь же он попробовал увидеть не реку, а множество ручейков, составляющих её. Это оказалось невероятно сложно. Его сознание, привыкшее к цельности силы Лираэль, сопротивлялось разделению. Но постепенно, под её мягким, незримым руководством («Спокойно, Айвен. Не сила, а намерение. Не поток, а форма»), ему удалось вычленить несколько отдельных «струй». Их было пять. Не двенадцать, как у Френики, но это был прогресс.

«Получилось, – прошептал он, открыв глаза. Перед ним, дрожа в воздухе, висели пять тонких, голубовато-серебристых нитей его собственной, теперь уже нераздельной с Лираэль, силы. Они были не такими изящными, как у Френики, более грубыми, дикими, но они были. – Пять».

«Пять – это отлично для первого раза!» – воскликнула Френика, и её восхищение было неподдельным. – «Теперь попробуй скрутить их. Возьми одну как основу и аккуратно, не спеша, обвей её остальными. Как верёвку».

Айвен снова сосредоточился. Мысленно взяв одну нить, он начал обматывать её другими. Процесс требовал невероятной концентрации. Он чувствовал сопротивление, словно нити были живыми и не желали подчиняться. Но он настойчиво, шаг за шагом, скручивал их. И когда процесс завершился, перед ним повисла прочная, упругая «верёвка» энергии. Он мысленно потянул за её концы.

Нити поддались с поразительной лёгкостью. Они растянулись, стали тоньше, но не порвались, увеличившись в длину раз в пятнадцать. Теперь это был тонкий, почти невидимый, но ощутимый энергетический канат длиной метров в пятнадцать.

«Ого, – выдохнул Айвен. – Из такой… из такой можно и шов наложить на расстоянии».

«Не такая уж и прочная для сшивания толстой кожи, – тут же парировала в его сознании Лираэль, и в её тоне снова сквозила лёгкая ревнивая колкость. – И мышцы ею не стянешь как следует. Это красиво, но для настоящей работы нужно нечто большее, чем воздушная паутинка».

Лираэль замолчала ещё раньше, с той минуты, как он встретился с Френикой. Её молчание было не мирным, а тяжёлым, насыщенным невысказанным недовольством. Она создавала в его душе тихое, но настойчивое давление, фоном к его волнению. Он чувствовал её отстранённость, как холодок в самом центре тепла.

В этот момент официанты вернулись, неся блюда. Ароматы, ранее лишь обещающие, теперь заполнили пространство стола. Рыба, поданная на кедровой доске, была покрыта хрустящей золотистой корочкой и истончала запах лимона и укропа. Картофель, запечённый целиком в глиняных горшочках, источал дымный, землистый дух грибов и чеснока. И пирог… пирог был произведением искусства: румяное безе возвышалось, словно облако, сквозь которое проглядывали алые бока клубники.

Но помимо восхитительных запахов, Айвен уловил кое-что ещё. Еле уловимое, почти призрачное свечение, исходящее от еды. Это была не магия в привычном смысле, не заклинание, а нечто иное – словно сама пища была чуть насыщеннее, живее, наполнена микроскопическими крупицами природной энергии. Возможно, продукты были выращены на магически удобренных почвах или приготовлены с использованием особых техник. Это было безоговорочно.

Айвен и Френика приступили к трапезе. И здесь, за столом, разница в их воспитании проявилась с новой силой. Френика двигалась с непринуждённой грацией знати. Она пользовалась приборами легко, точно, каждый её жест был отточен и экономен. Она отламывала кусочки рыбы вилкой, подносила ко рту, не проливая ни капли соуса. Её осанка была идеально прямой, взгляд спокойным.

Айвен же, выросший в простой лечебнице, где главным инструментом была практичность, чувствовал себя немного неуклюже. Он старался подражать её манерам, но его движения были чуть более резкими, чуть менее уверенными. Он ловил себя на том, что держит вилку слишком крепко, и мысленно ругал себя.

Френика заметила его напряжение. Отложив вилку, она мягко сказала: «Не переживай так. Пожалуйста».

Он взглянул на неё, удивлённый.

«Я не из той части знати, что смотрит свысока на тех, кому… кому просто не повезло родиться в определённом доме, – продолжила она, её голос стал тише, задумчивее. Она отрезала небольшой кусочек рыбы, поднесла его ко рту и, прожевав, закончила мысль, уже почти шёпотом: – Хотя… кто знает, кому в итоге живётся лучше».

В её словах сквозила горечь, намек на какую-то личную, глубоко спрятанную боль. Айвен почувствовал неожиданный прилив смелости.

«Тут есть твоя доля правды, – сказал он, беря щипцами из общей миски ферментированный лотос и несколько пряных трав, и аккуратно подкладывая их к её картофелю. – Но всё-таки есть знать, что стремится к высшему не через титулы или богатство, а через знание. Через ремесло. Как твоя семья. Как… как мой отец, в своём роде».

Френика взглянула на добавку в своей тарелке, потом на него. В её глазах промелькнула благодарность, и снова та самая, неуловимая грусть. «Спасибо, Айвен. Ты… ты очень добрый».

Они продолжили есть, и разговор понемногу оживился. Они говорили об Академии, о странностях преподавателей, о сложностях новых предметов. Френика рассказала, как в детстве училась различать сорта шёлка с закрытыми глазами, по одному прикосновению. Айвен, в свою очередь, поделился историей о том, как впервые помог отцу провести сложное вправление вывиха. Они смеялись, и напряжение постепенно растаяло. Айвен забыл о неловкости, забыл о тяжёлом молчании Лираэль. Он просто наслаждался моментом, компанией этой удивительной девушки, которая, казалось, видела в нём не «пустую оболочку» или «аномалию», а просто Айвена.

Именно в этот миг безмятежности, когда он протягивал руку, чтобы взять кувшин с водой, в его сознании, словно удар хлыста, прозвучал голос Лираэль.

Голос был не тихим, каким он бывал обычно, а резким, грубым, полным тревоги, которую Айвен никогда от неё не слышал.

«Так, хватит миловаться! Здесь что-то не так!»

Айвен вздрогнул так сильно, что едва не уронил кувшин. Ложка звякнула о тарелку. По его спине пробежал ледяной пот, совершенно не соответствовавший тёплому вечеру.

«Что? Что ты имеешь в виду?» – мысленно выпалил он, пытаясь скрыть панику на лице. Он почувствовал, как всё его тело напряглось, будто готовясь к прыжку.

«Воздух… земля… они дрожат. Отдалённо. Едва уловимо. Но я чувствую. Как трещины по льду. Это не естественно. Это… организованное насилие. Огромный масштаб».

«Что?! Почему ты так решила? Откуда?» – вопросы сливались в его голове в единый вихрь ужаса.

«Две крупные точки напряжения… на западе и на севере от нас. Они пульсируют, как нарывы. И волна… волна страха, горя, ярости уже катится сюда. Скорее всего, Крадон и Веррания… они начали. Войну».

«Войну? – чуть не выкрикнул Айвен вслух, но сумел сдержаться, лишь беззвучно пошевелив губами. Его разум отказывался верить. – Как две империи могут начать всё одновременно? Это же… безумие!»

«Не безумие. Стратегия. Скоординированный удар. А эту страну… эту Четверку… они, должно быть, приняли за удобный плацдарм. Место для прорыва. Или просто за землю, которую не жалко перепахать».

Голос Лираэль звучал ледяно, аналитично, но под этой холодностью сквозила древняя, знакомая боль. Боль, видевшая не одну войну.

Айвен сидел, словно парализованный. Вкус пирога во рту превратился в прах. Он видел, как Френика смотрит на него, её лицо исказилось от беспокойства.

«Айвен? Ты в порядке? – её голос прозвучал издалека. – Ты весь вспотел. Ты побледнел как полотно. Еда… еда не нравится? Может, тебе плохо?»

Он заставил себя моргнуть, оторвать взгляд от пустоты, куда он уставился. Он увидел её испуганные глаза, её руку, снова тянущуюся к нему через стол.

Действовать. Надо действовать.

Он резко встал, отодвинув стул с таким скрипом, что соседи за другими столиками обернулись. Он достал из кармана кошелёк, наугад вытащил несколько монет – надеясь, что хватит, – и швырнул их на стол. Звон меди и серебра прозвучал неприлично громко.

«Френика, нам нужно идти. Сейчас же», – сказал он, и его собственный голос показался ему чужим, пересохшим.

«Что? Айвен, что происходит? Ты можешь мне объяснить?» – она встала, её глаза бегали от его лица к деньгам на столе, к встревоженным лицам вокруг.

Он, не думая, схватил её за руку. Его хватка была твёрдой, почти болезненной. «Грядет что-то очень нехорошее», – пробормотал он, уже таща её за собой от стола, через террасу, к выходу.

Он не успел договорить.

Над городом, над всей округой, повисло на мгновение абсолютное, звенящее молчание. Даже вечерний гул будто притих в ожидании. И затем – ударил колокол.

Не мелодичный перезвон церковных колоколов, а тяжёлый, басовитый, медный голос главного набатного колокола цитадели. Удар, от которого задрожали стёкла в кафе. Пауза. Второй удар, ещё более тяжкий, пронизывающий. Третий. И… четвёртый.

Четыре удара. Три – тревога, угроза. Четыре – объявление войны. Начало боевых действий.

Звук, знакомый каждому жителю приграничного государства с детства по рассказам и учебникам истории. Звук, которого никто не хотел слышать наяву.

На лице Френики промелькнули настоящие нотки панического страха. Её рука в его руке дрогнула, пальцы вцепились в его ладонь с такой силой, что стало больно. У Айвена же в груди перехватило дыхание, словно его ударили. Он замер, слушая, как эхо четвёртого удара раскатывается по каменным улицам, теряется в переулках и возвращается обратно, многоголосым, зловещим гулом.

«Учитывая силу этих империй и то, что я чувствую… они уже в движении. У нас мало времени. Возможно, три, от силы четыре дня, передовые отряды будут здесь», – безжалостно констатировала Лираэль, её голос был единственной ясной точкой в нарастающем хаосе мыслей Айвена.

А потом в его голове, поверх страха за себя, за Френику, за этот город, ворвалась новая, острая как нож мысль.

«Отец! Он же на самой границе! Он в Виндхольме! Он куда ближе к передовой!»

В воображении вспыхнул образ Каэлана – сурового, усталого, стоящего у дверей их дома в стене. Дома, который теперь мог стать первой линией огня.

«Он справится, Айвен. Он не так уж и слаб, – попыталась успокоить его Лираэль, но в её тоне не было полной уверенности. – Всех сильных лекарей, всех, кто представляет ценность, наверняка попытаются эвакуировать в глубь страны. Сейчас… сейчас нужно думать о том, что будет здесь. С тобой. С ней».

Успокоение было слабым, как пластырь на зияющей ране, но оно помогло Айвену сделать вдох. Дрожь в ногах немного унялась. Он сжал руку Френики в ответ, пытаясь передать какую-то долю уверенности, которой у него не было.

«Идём, – просто сказал он, и его голос обрёл твёрдость. – В академию. Скорее всего, всех собирают».

Они выбежали на улицу. Вечерний город преображался на глазах. Идиллическая картина рушилась. По мостовой бежали люди, лица искажены паникой. Крики: «Война! Четыре удара!», «Крадонцы идут!», «Собирайте вещи!». Кто-то захлопывал ставни, кто-то выкатывал на улицу телеги, начиная их лихорадочно грузить. Слышался плач детей, резкие, командные окрики мужчин, пытающихся навести порядок. Воздух наполнился запахом страха – едким, животным.

Айвен и Френика, не разжимая рук, бросились бежать в сторону Академии Лекарей. Их ноги сами несли их по знакомым, но внезапно ставшим чужими улицам. Фонари теперь казались не уютными, а жутковатыми, отбрасывающими длинные, дрожащие тени, в которых мерещились угрозы.

Именно в этот момент, когда они уже приближались к массивным воротам академического квартала, в их головах – нет, не в головах, а прямо в сознании, словно чья-то холодная, властная рука коснулась самых глубин разума – прозвучал голос. Голос Лейлы Стюарт.

Он ворвался не через уши, а изнутри, чёткий, металлический, не терпящий возражений. Он отдавался легкой вибрацией в костях, знакомым эффектом ментальной связи через браслеты, выданные в первый день учёбы, но теперь усиленным до предела.

«ВСЕМ СТУДЕНТАМ ГРУППЫ «ИВИ» (IV-E), НЕМЕДЛЕННО ЯВИТЬСЯ НА ТЕРРАСУ ВТОРОГО КУРСА КОРПУСА «ВЕРБЕНА». ПОВТОРЯЮ. ВСЕМ СТУДЕНТАМ ГРУППЫ «ИВИ» – НА ТЕРРАСУ ВТОРОГО КУРСА. НЕМЕДЛЕННО. ЭТО ПРИКАЗ».

Голос оборвался, оставив после себя звенящую тишину в умах и оглушительный гул реального мира.

Френика вздрогнула, её пальцы снова впились в руку Айвена. «Это… Лейла…»

«Да, – коротко кивнул Айвен. – Идём. Быстрее».

Они миновали ворота, охрана которых уже была удвоена, прошли через запруженный обезумевшими студентами двор и взбежали по широкой лестнице в корпус «Вербена». Терраса второго курса была отгорожена от основной галереи высокой дубовой дверью. Френика первая толкнула её.

Терраса открывалась просторной площадкой под куполообразной черепичной крышей, поддерживаемой резными каменными колоннами в стиле столичной архитектуры. По периметру шли невысокие парапеты, с которых открывался вид на часть города и тёмный массив Мглистой Чащи на горизонте. В центре площадки, на низком постаменте, стояла статуя – маг в длинных, ниспадающих складками мантии, с капюшоном, откинутым назад, в одной руке он держал раскрытую книгу, а другой – перелистывал её страницу. Камень был старый, потрескавшийся, но в лунном свете (или это был свет магических огней, встроенных в колонны?) он казался живым.

Вдоль перил, спиной к открывающемуся виду, стояли уже знакомые фигуры. Лейла Стюарт – прямая, как клинок, её обычно распущенные золотистые волосы сегодня развевались на лёгком ночном ветерке, как пламя грядущего бедствия. Рядом с ней, прислонившись к колонне со скрещёнными на груди руками и своей вечной полупрезрительной усмешкой, – Эштен. Его алые глаза в полумраке светились, как угли. Лидия стояла чуть поодаль, обхватив себя за плечи, её лицо было бледным, испуганным. Тейлор, напротив, выглядел возбуждённым, он переминался с ноги на ногу, его взгляд блуждал между Лейлой и городом внизу.

Лейла обернулась на звук открывающейся двери. Её взгляд, холодный, оценивающий, скользнул по Френике и остановился на Айвене. Она не сказала ни слова, лишь кивнула, указывая им занять место рядом с остальными.

Дверь закрылась, отрезав шум из коридора. На террасе воцарилась тяжёлая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев где-то внизу и отдалёнными криками с улиц.

«Наконец-то все в сборе», – произнесла Лейла. Её голос был ровным, низким, без привычной преподавательской интонации. Это был голос командира, докладывающего о ситуации. Она сделала шаг вперёд, к центру террасы, и её тень от статуи легла длинной и чёрной. – «Сейчас я расскажу вам всё, что известно на данный момент. Кратко, без эмоций. Вам это понадобится».

Она обвела взглядом каждого, и её взгляд заставил даже Эштена выпрямиться.

«Всем, я думаю, известно, что четыре удара Набатного Колокола означают одно: объявление войны и начало активных боевых действий на территории нашего государства. Уточню: не угрозу, не пограничный инцидент. Войну. Полномасштабную».

Она сделала паузу, давая словам осесть.

«На нас напали. Совместно. Империя Крадон и Империя Веррания. Первые удары были нанесены примерно шесть часов назад по дальним заставам и пограничным крепостям на северо-западном направлении. Так что расстояние, которое отделяет нас от линии фронта, – иллюзия. У нас нет шести дней на раскачку. У нас, возможно, есть три. От силы – четыре. Передовые манёвренные группы, разведчики, диверсанты – они могут быть здесь гораздо раньше. Я надеюсь, это всем абсолютно понятно».

Она говорила монотонно, отчеканивая каждую фразу, и её глаза, не мигая, впивались то в одного, то в другого студента. Тейлор перестал ерзать, его лицо стало серьёзным. Лидия прикусила губу. Френика стояла, прижавшись плечом к Айвену, её дыхание было частым и поверхностным.

«Можно поинтересоваться… – начал Тейлор, его голос прозвучал неожиданно громко в тишине. Он запнулся, поправился: – То есть… кто именно считается нападающим? Есть точные данные?»

Лейла медленно перевела на него свой взгляд. «Веррания и Крадон, – произнесла она и, после секундной паузы, добавила, опустив глаза на каменные плиты пола: – Совместно. Координированно».

Она подняла взгляд, но теперь смотрела не на них, а куда-то вдаль, поверх их голов, на тёмное, звёздное небо. В её глазах мелькнуло что-то странное – не страх, а скорее… досада. Глубокая, личная досада.

«Мы… то есть командование, разведка… не ожидали, что эта война начнётся так рано, – пробормотала она себе под нос, но в гробовой тишине террасы каждое слово было слышно отчётливо. – Они нас обхитрили. Провели блестящую дезинформацию. Отвлекли внимание на южные рубежи, на Пятерку… а сами ударили здесь, по Четверке. В самое сердце буфера».

Она замолчала, её плечи на мгновение ссутулились, но затем она снова выпрямилась, и её осанка вновь стала безупречной. Она начала медленно прохаживаться вдоль перил. Каждый её шаг отдавался глухим, мерным стуком по камню, звучавшим громче любого набата.

«Сейчас идёт формирование оборонительных рубежей вокруг столицы провинции и ключевых городов. Все студенты Академии, все маги, все, кто способен держать в руках хоть что-то, будут мобилизованы. Нас, нашу группу, – она снова обвела их взглядом, – закрепят за боевыми подразделениями. Не в тылу. Не в госпиталях в глубоком тылу. Нас направят для поддержки боевых магов на передний край обороны. Точнее, на ту линию, которую попытаются удержать вокруг Эльсмира. Так что, – её губы искривились в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку, – готовьтесь. Нам предстоит не сладко. Нас будут бросать на самые сложные участки. Туда, где обычные лекари не справятся. Туда, где раны не будут чистыми резаными, а будут рваными, обожжёнными, отравленными магией».

Она остановилась прямо перед Айвеном. Её пронзительный взгляд, холодный и аналитический, уставился на него, словно пытаясь просверлить его насквозь. Айвен почувствовал, как по его спине побежали мурашки, а ладони стали влажными.

«Айвен», – произнесла она, и его имя прозвучало как вызов.

«Что?» – откликнулся он, заставив себя не отводить глаз.

«Ты уж больно спокоен. По сравнению с остальными. – Она слегка наклонила голову, изучая его. – Твоё дыхание ровное, пульс… я не вижу его, но по телу нет дрожи. Ты что… ты что-то знаешь? Чувствуешь?»

Вопрос повис в воздухе. Все взгляды устремились на Айвена. Даже Эштен с интересом приподнял бровь.

Айвен почувствовал, как внутри него что-то сжимается. Он не мог рассказать о Лираэль. Ни за что. Но ему нужна была правдоподобная история. И она была.

«Нет, вы что, – он сделал вид, что смущён, опустил взгляд, потом снова поднял его, глядя куда-то мимо Лейлы, в сторону тёмного леса на горизонте. – Я просто… я вырос на границе. В Виндхольме. Я с детства видел, что привозят с передовой. Тяжелораненых. Искалеченных. Слышал их рассказы… о стычках, об осадах, о том, как это – ждать атаки. Для вас это, может, новость. Для меня… это реальность, в которой я жил. Просто теперь она пришла ближе».

Он говорил искренне, и в его голосе звучала подлинная горечь. Лейла смотрела на него ещё несколько секунд, затем медленно кивнула, словно удовлетворившись ответом. Она отвела взгляд, но Айвен почувствовал, что она не до конца поверила. Она что-то уловила. Что-то в его новой уверенности, в глубине его глаз, в которых теперь мерцали отголоски древнего озера.

«А что теперь? Учёба… она закончится?» – тихим, дрожащим голосом спросила Лидия. Её вопрос прозвучал так неуместно, так по-детски наивно на фоне всего сказанного, что на лицах даже Тейлора и Френики мелькнуло недоумение.

Но Лейла не рассмеялась. Она резко повернулась к Лидии, и на её лице расцвела самая настоящая, широкая, почти радостная улыбка. Это было так неожиданно, так жутковато, что все невольно отпрянули.

«Ну как же! Конечно же, нет! – воскликнула она, и её голос зазвенел странным, ликующим металлом. – Она только начинается! Настоящая учёба! Полевая!»

«А чего радостного в полевом обучении? – ехидно, растягивая слова, спросил Эштен. Его алые глаза сузились. – Умирать будем учиться?»

Лейла повернулась к нему, и её улыбка не померкла, а стала ещё шире, почти оскалом. «Ну как вам сказать… – она сделала театральную паузу, подходя ближе к группе, её голос стал заговорщически, доверительным. – Но только никому. Ни слова. Ни звука. Это между нами. Каждый из нас, сидящих здесь, по сути – маг. Или обладает потенциалом, очень близким к магу. И наша сила… её можно интегрировать не только в лечение. Её можно направить на создание яда, на усиление тела, на защиту… или…»

«Нападение, – закончил за неё Эштен, и в его глазах вспыхнул тот же странный, хищный огонёк. – Боевая магия».

Лейла кивнула, словно учитель, довольный сообразительным учеником. Все остальные переглянулись. В воздухе повисло смешанное чувство – шок, недоверие, и… поднимающееся, запретное волнение.

«Именно. Боевая магия, – подтвердила Лейла, снова начиная расхаживать, но теперь её походка была энергичной, почти танцующей. – Это высшая форма прикладного применения силы. Маг, сочетающий боевые искусства, тактическое мышление и прямое магическое воздействие. Не просто стрельба огненными шарами из-за укрытия. Синхронность. Скорость. Сила. Именно в этом и будет суть нашей с вами… тренировки».

Она обошла статую, погладила ладонью каменную страницу в руках мага. Всем стало окончательно ясно, почему она собрала их отдельно, втайне от общего построения, гул которого уже доносился с нижних этажей.

«Остальных – всех остальных студентов Академии – будут готовить по стандартной программе военного времени: ускоренные курсы полевой хирургии, массовое исцеление, работа в переполненных госпиталях. Это важно. Это нужно. Но это…» – она скривила губы, – «…скучно. Рутинно. Предсказуемо. А мы… мы будем другим. Особым инструментом. Точечным, острым, непредсказуемым».

Она снова остановилась, заложив руки за спину, и её взгляд снова прилип к Айвену. На сей раз в её глазах читалось не подозрение, а… оценка. Расчёт. Как ремесленник оценивает качество необычного материала.

«Ну что, стоите как вкопанные? Пора присоединяться к общему хаосу. Общее собрание на главной площади академии через десять минут. И помните… – её голос внезапно стал ледяным, и в нём зазвучала неподдельная угроза. – Кто проболтается о нашем… особенном предназначении… о том, что мы обсуждали здесь… тому будет очень, очень не сладко. Это не угроза. Это гарантия. Ваша жизнь и жизни ваших товарищей будут зависеть от умения молчать и делать неожиданное».

Она резко развернулась на каблуках, взмахнула рукой, словно призывая кавалерию в атаку, и направилась к двери. «За мной!»

Все, как заворожённые, поплёлись за ней, волоча ноги. Обменивались взглядами – растерянными, испуганными, но уже с искоркой чего-то нового. Каждый понимал: мир, каким они его знали, рухнул. Но в его обломках Лейла предлагала им не просто выживать, а стать кем-то большим. Кем-то опасным.

Айвен шёл последним. В его голове бушевал вихрь. Война. Отец. Френика рядом, её рука снова искала его. Неожиданное признание Лейлы. Боевая магия. Ответственность. Страх.

И сквозь этот хаос, тихо, но ясно, прозвучал в его разуме голос Лираэль. Тон её изменился. Исчезла ревность, обида. Появилось холодное, ясное понимание. И… странное возбуждение.

«Я ведь тебе сразу говорила, что она не та, за кого себя выдаёт… – проговорила Лираэль, и в её мысленном голосе Айвен уловил ту самую улыбку, которую видел во сне на берегу озера. – Её личность куда глубже, сложнее и… опаснее. Но знаешь что? Она мне стала даже больше нравиться. В ней есть огонь. Направленная воля. И амбиции. С такими… с такими интересно».

Айвен ничего не ответил. Он просто сжал руку Френики и шагнул вслед за остальными в оглушительный гул общего собрания, в гущу запаха страха, пота и металла, в начало своей первой, настоящей войны.

## Глава 11. "Скрежет Стали и Шепот Снега"

Солнце уже давно скрылось за горизонтом, уступив место тяжелым, свинцовым тучам, нависшим над землей подобно похоронному пологу. Они закрывали звезды, будто стыдясь за то, что происходило внизу, и были отголоском недавних боев – дым сожженных деревень и пороха поднялся высоко в небо, чтобы оплакать павших. Но собравшихся на площади перед главным зданием Академии студентов волновало не небо. Их взгляды, полные тревоги, недоумения и юношеской бравады, были прикованы к небольшому балкончику на втором этаже, откуда должны были объявить судьбу.

Айвен стоял на окраине толпы, там, где было проще наблюдать и где меньше давило дыхание сотен собратьев по несчастью. Его группа – Тайлер, Лидия, Эштет и Френика – сбилась кучкой рядом. Лейла, их куратор, заняла позицию чуть впереди, прямая и непроницаемая, как клинок в ножнах. Ее золотистые распущенные волосы, были собранны в тугой узел, не шелохнулись на холодном ветру.

На балкон вышел ректор, Бишоп Хейфорд, человек с лицом, напоминавшим высохшую грушу, и всклокоченными седыми бакенбардами. Рядом с ним, отставив ногу и заложив руки за спину, встал незнакомый мужчина в мундире полевого командира, с нашивками, которых Айвен никогда не видел. Лицо незнакомца было изрезано шрамами, а взгляд, брошенный на толпу, был лишен всякой академической мягкости – это был взгляд человека, видавшего кровь и смерть в количествах, неприличных для мирной жизни.

Хейфорд кашлянул, и его голос, усиленный магией, раскатился по площади, заставив вздрогнуть даже самых стойких.

– Прекратите шуметь! – прогремел он, и в его тоне слышалась непривычная, тревожная резкость. – Внимание всем!

Толпа замерла. Шепотки, перебранки, нервный смешок – все стихло, поглощенное внезапной тишиной. Сотни лиц, бледных от холода и неизвестности, уставились вверх.

– Слушайте и запоминайте, – начал Хейфорд, его голос теперь звучал монотонно, как зачитанная десятки раз бумага. – Повторять не буду. Реальность изменилась. На нашу землю, на земли Четверки, ступила жадная лапа Крадона. И не одна. С юга тоже поступают тревожные сигналы. То, что вы считали игрой политиков и маневров на картах, стало войной. Настоящей.

Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание. Со стороны кто-то всхлипнул. Айвен почувствовал, как у него самого сжалось горло. Он знал о напряжении, слышал рассказы солдат, но чтобы вот так, сразу…

– В связи с этим, – продолжал Хейфорд, – все учебные группы расформировываются. С сегодняшнего дня вы – младший медицинский персонал при армии. Ваша задача – следовать указаниям командиров, оказывать помощь раненым и…

– Это не учения! – резко, хрипло перебил его незнакомый военный. Он шагнул вперед, оттеснив Хейфорда почти к дверям, и его голос, не усиленный магией, но отточенный командами на плацу, резанул воздух с новой силой. – Забудьте свои учебники и теорию. Там, куда вы поедете, рвут кишки, отрывают конечности и сжигают заживо. Вы к этому не готовы. Никто не готов. Но вы – все, что у нас есть.

В толпе пронесся испуганный гул. Хейфорд, поморщившись, потер переносицу.

– Полковник, не надо запугивать… Они и так на грани паники.

– Паника – роскошь для мертвых, – отрезал полковник, не глядя на него. – Лучше пусть напугаются здесь, чем обосрутся от страха там и погубят чужую жизнь. Внимание! Списки распределения будут оглашены через пять минут. Группы отправятся в пункты постоянной дислокации ближайших гарнизонов. Готовьтесь к выезду. Вопросы? – Он окинул толпу ледяным взглядом. Вопросов не нашлось, да? – Тогда разойдись и жди вызова.

Балкон опустел. На площади воцарилась гробовая тишина, которую через мгновение взорвал хаос – крики, плач, судорожные объятия, быстрая, сбивчивая речь. Айвен обернулся к своим. Тайлер сжал кулаки, его рыжие брови были грозно сдвинуты. Лидия, обычно такая собранная, прикусила губу, ее пальцы бессознательно теребили складки платья. Эштет стоял неподвижно, его алые глаза были прищурены, взгляд устремлен куда-то внутрь себя. Френика смотрела на Айвена, и в ее глазах он прочел тот же вопрос, что вертелся у него в голове: «Что теперь?»

Лейла повернулась к ним. Ее лицо было каменной маской, но в уголках глаз Айвен уловил тончайшую паутину напряжения.

– Соберите вещи. Только необходимое: личные обереги, инструменты, сменное бельё, теплую одежду. Остальное оставьте. Ждите вызова у своих общежитий. И желательно побыстрей.

Они разошлись без слов. Каждый шаг по знакомым коридорам отдавался в ушах Айвена глухим стуком. Его комната, еще утром бывшая тихой гаванью учебы, теперь казалась чужой, временной. Он машинально сложил в прочный армейский рюкзак несколько комплектов простой формы, теплые носки и перчатки, отцовские подарки – футляр с клинком и мешочек с травами он засунул в самый низ, нащупал под матрасом небольшой фолиант по основам полевой хирургии. Его пальцы дрожали.

«Война, – тупо повторяла мысль. – Настоящая война».

«Ты не один, – тихо, как шелест опавших листьев, прозвучал в его сознании голос Лираэль. – Мы не один».

Ее присутствие, обычно такое легкое и успокаивающее, сейчас казалось единственной твердой точкой в рушащемся мире. Он мысленно ухватился за него, как за якорь.

– Айвен Аррен! Группа 7-Б! К выходу! – прокричал за дверью голос дежурного.

Дальше все было как в тумане. Построение на том же плацу, только теперь не по академическому принципу, а по новым, военным спискам. Его группа, к его облегчению, осталась в сборе, только к ним присоединились еще несколько незнакомых лиц из других потоков. Лейла по-прежнему во главе. Их погрузили в крытые повозки, тесно, вплотную друг к другу. Запах пота, страха и грубой кожи. Лязг цепей. И долгая, тряская дорога.

Их конечным пунктом оказался полевой госпиталь в сорока километрах от Академию, развернутый у одной из ключевых линий обороны. Когда они прибыли, уже стемнело. Госпиталь представлял собой хаотичное нагромождение больших палаток, обнесенных низким бревенчатым частоколом. Внутри царил контролируемый хаос – контролируемый, потому что за кажущейся сумятицей скрывалась жесткая, отлаженная военная машина.

С первого же дня Айвен понял, что такое «не быть готовым». Учебные манекены и аккуратные разрезы на свиной туше не имели ничего общего с тем, что он увидел. Раненые поступали нескончаемым потоком. Одни кричали, другие стонали сквозь стиснутые зубы, третьи лежали в неестественной, зловещей тишине. Воздух был густым и сладковатым от запаха крови, гноя, дезинфектанта и страха. Звуки – лязг инструментов, короткие, отрывистые команды, сдавленные рыдания санитаров, пытающихся унести очередное тело под простыней.

Айвена определили в «приемную» – большую палатку, где сортировали вновь прибывших. Его задачей было оказывать первую помощь: останавливать кровотечения, накладывать шины, оценивать тяжесть ранений. Первые несколько часов он работал на чистом адреналине и мышечной памяти, которую вбил в него отец и академия. Руки сами знали, что делать. Но когда он впервые заглянул в остекленевшие глаза солдата, у которого вместо живота была кровавая месиво, и понял, что помочь уже нельзя, его вырвало прямо у носилок.

Его отстранили на пятнадцать минут. Он сидел на обрубке бревна за палаткой, трясясь от озноба, хотя на улице было не холодно. Перед глазами все еще стояло это лицо, молодое, обветренное, с щетиной на щеках и пустым взглядом, уходящим в небо.

«Это нормально, – сказал ему старый санитар, проходя мимо с котелком дымящегося чая. – Первый раз всегда так. Попьешь?»

Айвен молча кивнул. Горький, обжигающий напиток вернул его к реальности.

– Спасибо, – хрипло проговорил он.

– Не за что, парень. Держись. Они на нас рассчитывают.

Прошла неделя. Неделя, стершая грани между днем и ночью, между сном и явью. Айвен научился отключать часть сознания, ту, что отвечала за ужас и жалость. Он работал, спал урывками, ел когда приходилось. Он видел, как Тайлер, с его грубоватой силой, стал незаменим при перевязках и переноске тяжелораненых. Лидия оказалась невероятно стойкой – ее тихий, методичный подход успокаивал и раненых, и персонал. Эштет с его алыми глазами видел то, что было скрыто от других – внутренние кровотечения, начинающийся сепсис, трещины в костях. Его диагнозы были пугающе точны и спасли не одну жизнь.

Френика работала рядом с Айвеном. Они редко говорили, но ее присутствие было тихой поддержкой. Иногда, передавая инструмент, их пальцы соприкасались, и этого мимолетного прикосновения хватало, чтобы снять часть накопившейся усталости.

Но фронт гудел, как раненый зверь. Слухи ползли по лагерю: Крадон бросает в бой все новые силы, наша оборона держится, но трещит по швам. Запасы иссякают. И все чаще звучало страшное слово: «отступление».

Однажды вечером, после особенно тяжелой смены, Лейла собрала свою группу в небольшой подсобной палатке, служившей им и столовой, и штабом.

– Садитесь, – сказала она без предисловий. Лицо ее было серым от усталости, но глаза горели холодным, решительным огнем. – Ситуация меняется. Командование просит – а по сути, приказывает – добровольцев для работы непосредственно на передовых пунктах медицинской помощи. Ближе к линии огня.

Тишина в палатке стала густой, как кисель. Тайлер перестал жевать свой паек. Лидия замерла, уставившись в стол. Эштет лишь прищурился.

– Я пойду, – первым нарушил молчание Айвен. Он не думал, слова вырвались сами. Внутри что-то сжалось, но одновременно с этим пришло странное, леденящее спокойствие.

– И я, – тут же сказал Эштет, не глядя ни на кого.

Лейла кивнула, как будто ожидала именно этого.

– Спасибо. Но мой план иной. – Она развернула на столе грубую карту района. – Помимо нас, здесь работает регулярный отряд военного госпиталя. Предлагаю разделиться на три группы и присоединиться к трем самым горячим участкам. На каждом из вас будет ограниченный запас: еда на неделю, базовые зелья, бинты, жгуты, антисептик. Но мы – маги-целители. Наша сила – в магии. Это наше преимущество.

Она говорила четко, безжалостно, расставляя пальцы по карте, как полководец фигурки.

– Тайлер, Лидия – вы со мной на центральный участок, у переправы. Самый стабильный, но и самый интенсивный поток. Эштет, Айвен – вы на северный фланг, к излучине реки Серебрянки. Там позиции наши слабее, давление Крадона сильнее. Френика остается здесь, в резерве, координирует снабжение и эвакуацию с нашего участка.

Айвен увидел, как Френика чуть помертвела, но кивнула, стиснув зубы. Ее взгляд встретился с его, и в нем было столько тревоги, что ему захотелось подойти и обнять ее. Но он не двинулся с места.

– Вопросы? – спросила Лейла.

– Когда выдвигаемся? – спросил Тайлер, его голос был хриплым, но твердым.

– Завтра на рассвете. Сегодня – последняя нормальная ночь. Проверьте снаряжение, отдохните.

Группа молча разошлась. Айвен вышел за пределы лагеря, туда, где частокол сменялся редким кустарником, а дальше уже начиналось поле, изрытое траншеями и воронками. Ночь была тихой, неестественно тихой. Даже стрекот цикад казался приглушенным, будто и насекомые затаились в ожидании бури.

Он нашел небольшой валун и сел, уставившись в темноту. Руки сами собой начали движение – тонкие, невидимые нити магии поплыли из его кончиков пальцев, сплетаясь в сложный, дрожащий узор. Он практиковался каждый раз, когда выдавалась свободная минута. Сейчас в его «ткани» было девятнадцать нитей, и их совокупная длина, если бы их можно было измерить, перевалила бы за сто метров. Он окутал их обратным переплетением, маскируя истинную сложность работы – трюк, которому его научила Лираэль. Со стороны это выглядело как простая, пусть и сильная, целительная аура.

«Айвен, ты как? – голос Лираэль в его сознании прозвучал нежно, но с оттенком беспокойства. – Ты в последнее время неразговорчив. То работаешь, то спишь. Как будто закрываешься».

Айвен вздохнул. Внутренний мир, который они делили, казался сейчас единственным по-настоящему чистым местом.

– Просто… столько всего, – мысленно ответил он, глядя, как его нити переливаются в лунном свете, которого почти не было из-за туч. – Крови. Боли. Я пытаюсь привыкнуть. И все думаю – можем ли мы доверять Лейле? Она… она кажется честной. Но что-то в ней есть. Какая-то тайна.

– Наблюдение верное, – согласилась Лираэль. – Но я чувствую в ней не зло, а… тяжесть. Груз, который она несет одна. Она не такая, как все здесь. Но я верю, что она на нашей стороне.

– Надеюсь, ты права, – прошептал Айвен вслух.

– Ну, уже хотя бы длина отличная, – раздался сзади тихий, успокаивающий голос.

Айвен вздрогнул и обернулся. За ним стояла Френика. Она пришла бесшумно, словно тень. На ее лице, обычно таком серьезном, была легкая, грустная улыбка. Она не заметила сложности его плетения – обратное переплетение делало свою работу.

– Спасибо, – сказал он, распуская нити. Они растворились в воздухе, оставив лишь легкое покалывание в пальцах.

Френика подошла и села рядом на холодный камень, поджав ноги. Она молчала, глядя туда же, куда и он – в темноту, где угадывались контуры разрушенной фермы.

– Что думаешь насчет завтра? – наконец спросила она, поворачивая к нему лицо. В ее глазах, таких же темных, как ночь, отражался тусклый свет далеких костров.

– Думаю, что постараюсь снизить потери, – тихо ответил Айвен. – И военных, и если придется… гражданских. Насколько смогу. – Он помолчал, затем, преодолевая внезапную робость, спросил: – А с кем ты завтра? С Лейлой, да?

Френика кивнула, опустив взгляд на свои пальцы, сплетенные на коленях.

– Да. На центральный участок.

– Понятно, – Айвен почувствовал, как камень тревоги в груди немного сдвинулся, но не исчез. – Тогда… тогда я хоть немного спокоен. Там, с ней, должно быть безопаснее.

Он не удержался и положил руку ей на плечо, мягко приобняв. Френика не отстранилась, а наоборот, чуть прижалась к нему. Они сидели так молча, и в этой тишине было больше понимания, чем в любых словах. Потом заговорили о работе – о рунических схемах для моментального наложения швов, о sigil'ах для остановки кровотечения, которые можно активировать одним касанием, экономя драгоценные секунды в критической ситуации. Это был их язык, их способ не думать о завтрашнем дне.

Просидели они так больше часа. Когда холод окончательно проник под одежду, Френика встала.

– Надо идти. Завтра рано.

– Да, – поднялся и Айвен.

Они пошли обратно к лагерю, но незадолго до ворот Френика свернула в сторону своего барака, а Айвен пошел к своему. Разойтись было безопаснее – лишние вопросы от командования им были ни к чему.

Казарма, когда он вошел, представляла собой длинное, низкое помещение, набированное двухъярусными кроватями. Большинство уже спали, укрывшись серыми армейскими одеялами. Дышалось тяжело – воздух был спертым, пахнущим немытым телом, дешевым табаком и усталостью. Айвен разделся, забрался на свою верхнюю полку и уставился в потолок из грубых досок.

«Как думаешь, мы с Эштеном справимся?» – мысленно обратился он к Лираэль, чувствуя, как тревога снова поднимается комом в горле.

«Не знаю, как Эштен, – ответила она, и в ее голосе впервые за долгое время прозвучала твердая, почти стальная уверенность. – Но ты и я… мы справимся. Выложимся на все сто. На все двести».

Ее слова, как всегда, согрели изнутри.

– Спасибо, – прошептал он.

– А теперь спи. Набирайся сил. Завтра выдвигаемся. Путь неблизкий – день, может, больше. И… – она запнулась. – И я надеюсь, наше подкрепление успеет.

В последней фразе прозвучала та самая, знакомая по прошлым разговорам, древняя грусть. Айвен почувствовал, как Лираэль в глубине его сознания укладывается в свой «кокон» – уютное гнездышко из образов ветвей ивы и тихой воды озера. Он закрыл глаза и почти сразу провалился в черный, без сновидений, сон.

Следующее утро встретило их не рассветом, а плотной, молочной дымкой. Туман стлался по земле, скрывая все дальше двухсот метров. Мир растворился в мутных, серых тонах. Воздух был холодным, обжигающе влажным – поздняя осень отступала, уступая место предзимью. Скоро должен был пойти снег.

Айвен проснулся от скрипа соседней кровати. Он потянулся, кости затрещали.

– Доброе утро, – мысленно бросил Лираэль.

– Доброе… – мысленно зевнул он в ответ. – Который час? Чувство, будто проспал вечность.

– Где-то десять, – ответила она спокойно. – Все спят. В тумане с утренним выдвижением возникли задержки.

Айвен слез с койки и начал одеваться – теплая, стеганая куртка, грубые штаны, прочные ботинки. За пояс заткнул отцовский нож, в карманы – мешочек с травами и несколько заранее заряженных целебных амулетов. Рюкзак, уже собранный с вечера, ждал у выхода.

Эштет проснулся следом и без слов принялся за сборы. Его движения были резкими, экономичными. Они вышли из барака одновременно. Первый выдох Айвена превратился в густое облако пара, которое завороженно повисло в неподвижном воздухе.

Эштет постучал ему по плечу.

– И как давно вы с Френикой так милуетесь? – спросил он с едва уловимой усмешкой.

Айвен покраснел, почувствовав, как жар разливается по щекам.

– Да не так уж и давно! И мы не миловались, я просто… перенапрягся вчера, а она меня успокоила, – затараторил он, отмахиваясь руками.

Эштет покачал головой, его алое око блеснуло насмешливо.

– Ага, ври больше. Твое лицо говорит само за себя. Когда она подошла, у тебя пульс подскочил, как у зайца перед волком. А когда ты ее обнял…

– А ты не подглядывай! – буркнул Айвен, ускоряя шаг. – Тяжело жить с таким всевидящим шпионом!

– Это ты мне? – обернулся Эштет, одна его бровь поползла вверх.

– Нет, это я так… про себя размышляю! – смущенно оправдался Айвен.

– Странный ты, – пожал плечами Эштет, снова поворачиваясь вперед. – Но мне это даже нравится.

«За комплимент спасибо, – игриво ввернула Лираэль. – Но увы и ах, я буду и дальше наблюдать за твоими «похождениями».

«Да ну тебя!» – мысленно засмеялся Айвен и окончательно обогнал Эштета, направляясь к месту сбора.

У уже запряженной повозки их ждали Лейла и Френика. Обе были одеты в утепленную полевую форму, поверх которой были накинуты длинные, серые плащи с нашитым на спине знаком красного креста – отличительный знак полевого лекаря. У Лейлы за спиной виднелась непривычная для нее поклажа – компактный, но явно тяжелый рюкзак.

– Ну что, готовы отбыть на свою первую самостоятельную миссию? – спросила Лейла, ее голос звучал ровно, но в нем не было прежней преподавательской интонации. Это был голос командира. – Тайлер и Лидия уже убыли на свой участок – горный хребет, три дня пути отсюда. Там, по данным, давление слабее.

– Готов как всегда, – отозвался Эштет, переминаясь с ноги на ногу. – Только надеюсь, там будет не скучно. И что-нибудь почитать найдется.

– Готов служить, – четко, почти по-военному, ответил Айвен. Внутри все сжалось, но он держался прямо, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Лейла пристально посмотрела на него, затем кивнула.

– Не надо тут официоза. Мы не на параде. – Она сделала паузу и жестом подозвала Айвена. – Айвен, на минуту. Поговорить.

Френика и Эштет переглянулись. Айвен, сжавшись внутри, последовал за Лейлой. Она отвела его за повозку, в сторону, где их не было слышно. Затем, не говоря ни слова, она провела рукой по воздуху. Айвен почувствовал легкое давление на барабанные перепонки – звуковая завеса, нехитрый, но эффективный барьер.

– Смотри, я сейчас буду предельно откровенна, – начала Лейла, и ее глаза, обычно такие скрытные, стали пронзительными, будто высверливали душу. – Не буду ничего скрывать. Можешь потом задать вопросы. Если останутся силы.

– О чем ты? – попытался выдать недоумение Айвен, но голос предательски дрогнул.

– Не прикидывайся, – отрезала она. – Я вижу. Внутри тебя живет дух. Древний. Очень древний. Твоя метка на руке… – она указала на его запястье, где под рукавом скрывался сложный, похожий на переплетение корней, серебристый шрам – след симбиоза с Лираэль. – Это не просто родимое пятно или артефакт. Это техника. Исцеляющих Нитьей. Утерянная. Запрещенная. Права я?

Айвен почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он замер, не в силах вымолвить ни слова. Как? Как она могла знать?

– Откуда… – прохрипел он.

– Мои глаза, – тихо сказала Лейла. – Они не просто алые, как у Эштета. Они – «Очи Прозрения». Я вижу суть. Вижу, откуда течет твоя сила. Не изнутри, как у всех. Ты черпаешь ее извне. Из мира. Из природы. Не каждый день увидишь такое.

Она шагнула ближе. Айвен почувствовал исходящую от нее мощь – сдержанную, закованную в сталь воли, но от того не менее грозную.

– И что? – выдохнул он, стиснув зубы. – Что ты со мной сделаешь? Доложишь? Сдашь как аномалию?

Лейла вдруг усмехнулась. Это была странная, безрадостная усмешка.

– Ничего. Потому что я такая же. Ну, почти. Я сильная. И ты силен, хотя сам еще не понимаешь, насколько. – Она еще приблизилась и положила руку ему на плечо. Ее прикосновение было твердым, но не враждебным. – Френику я в обиду не дам. Даю слово. А Тайлер и Лидия отправлены на тихий участок намеренно. Я… меня не предупредили о масштабах войны. О том, что это будет за мясорубка. А вас с Эштетом посылают в самое пекло.

Она отступила на шаг, заправив прядь выбившихся темных волос.

– И еще. Никому. Ни слова о природе твоей силы. Пользуйся, но осторожно. Очень осторожно.

Она развела руками, и звуковой барьер исчез с легким хлопком.

– Ладно, иди к своим. – Ее голос снова стал обычным, командирским.

Айвен, все еще потрясенный, кивнул и пошел обратно к повозке. Его разум лихорадочно работал. Она знала. Все знала. И была такой же? Что это значит?

«Лираэль, как думаешь, стоит ей верить?» – отчаянно спросил он внутри.

Ответ пришел не сразу. «Думаю, да, – наконец сказала Лираэль, и в ее голосе звучала глубокая задумчивость. – У нее слишком много своих секретов. От своей же страны. Она не враг. По крайней мере, не наш».

Подойдя к Френике и Эштету, Айвен натянуто улыбнулся и обхватил обоих за плечи, прижимая к себе в дружеском, но нервном объятии.

– Ну что, все готовы? – крикнул он с нарочитой бодростью.

– Ладно, хорош нежничать, – сухо сказала Лейла, подходя. – Садитесь. Пора.

Айвен и Эштет забрались в повозку. Френика осталась стоять рядом с Лейлой, ее взгляд проводил Айвена. Он поймал его и постарался улыбнуться по-настоящему. Она в ответ чуть кивнула.

Повозка тронулась, сливаясь с колонной других повозок и пехоты – тысяча человек, отправленных в качестве подкрепления на аванпост у излучины реки Серебрянки. Туда, где вода уже давно обагрилась кровью – и чужой, и своей.

Они ехали несколько часов. Туман постепенно рассеялся, уступив место хмурому, серому небу. А потом пошел снег. Сначала редкие, осторожные хлопья, затем гуще, плотнее, пока не превратился в настоящую метель. За пару часов насыпало по верхушки сапог. Белое, чистое покрывало укутало израненную землю, пытаясь скрыть шрамы войны, но от этого картина становилась лишь более сюрреалистичной и зловещей. Красота оборачивалась ледяным безмолвием, предвещающим лишь смерть.

Айвен смотрел в щель между брезентовыми пологами. Снег кружился в безумном танце, за которым скрывалось все – и страх, и надежда, и неизвестность завтрашнего дня. Впереди была река, аванпост и пекло, в которое они ехали добровольно. Он глубоко вздохнул, ощутив в кармане холодный металл отцовского клинка и теплое дерево футляра.

Путь только начинался.

## Глава 12. "На передовой тишины"

Аванпост «Серебряный Щит», втиснутый между застывшим дыханием степи и стальным зеркалом реки Серебрянки, был не просто военным лагерем. Это был гигантский механизм, выкованный из страха, дисциплины и необходимости. Его стены, сложенные из грубого местного камня, тянулись вдоль высокого берега, повторяя изгиб реки на протяжении трёх километров. Они не поражали изяществом Нордхольда или инженерным расчетом Тальмарина – они были функциональны, как топор. Двадцать сторожевых башен, похожих на гнилые зубы исполина, впивались в бледное небо, а четыре широких проезда с опускными решётками и подъёмными мостами напоминали раскрытые пасти, готовые либо изрыгнуть войска в степь, либо втянуть их обратно для перегруппировки.

Внутри царила иерархия, выверенная до сантиметра. Ближе к стенам, принимая на себя воображение первого удара, теснились казармы рядового состава – длинные, низкие, дымящиеся дешёвым углём постройки. От них веяло потом, сталью, кожей и постоянной, невысказанной тревогой. Площадь между ними, утоптанная тысячами сапог в кашу из снега, грязи и соломы, кишела жизнью даже сейчас, на рассвете. Десятки солдат, закутанных в серые шинели, отрабатывали приёмы: лязг клинков, свист рассекаемого воздуха, сдержанные выкрики инструкторов. Маги-боевики, отмеченные нашивками с символами слитых с ними хищников, тренировались отдельно. Айвен, бросив беглый взгляд, увидел, как один из них, с лицом, искажённым концентрацией, выпустил из ладони сгусток сизого тумана, который, коснувшись деревянного манекена, мгновенно покрыл его хрустящей коркой инея. Воздух здесь был заряжен не магией жизни, как в святилище Лираэль, а магией подавления, контроля и холодного убийства.

Центром этой вселенной был командный пункт – не цирковой шатёр, как могло показаться издали, а огромная, круглая юрта из специально обработанной, почти непробиваемой шкуры белого медведя, натянутой на каркас из стальных шестов. Её верхушку венчал флаг Четверки – скрещённые ключ и меч на зелёном поле. От неё, как спицы от колеса, расходились утрамбованные дорожки к другим ключевым объектам.

Тыловая же часть, куда прибыла их повозка, представляла собой иной мир. Здесь пахло не порохом и потом, а травами, щёлоком, свежими бинтами и томлёным мясом из полевых кухонь. Лазареты – длинные, хорошо освещённые бараки с высокими окнами – соседствовали со складами провианта и амуниции. Целители, в отличительных синих кафтанах, спешили по своим делам с озабоченными, но более спокойными, чем у бойцов, лицами. Это был островок хрупкой цивилизации внутри стальной машины.

Повозка с новоприбывшими лекарями, среди которых были Айвен и Эштен, въехала в этот тыловой район на закате предыдущего дня. Солнце, огромное и кроваво-красное, садилось прямо в степь, окрашивая лёд Серебрянки в багряные и золотые тона. На противоположной стороне неба, холодная и равнодушная, поднималась бледная луна.

«Вау… – Айвен высунулся из-под брезентового полога, и его дыхание тут же превратилось в облако пара. – Он… огромный. Целый город в чистом поле».

Эштен, сидевший рядом, не выглядел впечатлённым. Он сгорбился, пряча руки в рукава, и его рубиновые глаза, казалось, вбирали в себя не масштаб, а детали – количество дымящих труб, плотность фигур на тренировочной площадке, угрюмые взгляды стражей у ворот. «Только и могу представить, как много здесь людей, – пробормотал он, и в его голосе прозвучала не просто брюзгливость, а глубокая антипатия к массовости, к этому слиянию тысяч индивидуальностей в единый серый организм. – И каждый со своей историей, которую он обязательно захочет кому-нибудь рассказать».

Он был прав. Едва они слезли с повозки и влились в толпу других новобранцев, их уши начали улавливать обрывки разговоров, шепотом произносимых у костров и в очередях за пайком.

«…а он, гад, с когтями, как у медведя, прямо сквозь кольчугу…»

«…в Клеймоне прошлой зимой, мы отсиживались в подвале, а сверху…»

«…говорят, крадонцы теперь с волками новых, ледяных, выводят, от них даже кровь стынет…»

Истории были жуткими, обрывистыми, но в них сквозила горькая правда бывалых людей. Все здесь, от последнего мальчишки-повара до седого сержанта, понимали одну простую вещь: их собственная история может пополнить этот мрачный фольклор в любой момент.

«Лираэль, – мысленно обратился Айвен, чувствуя, как холод и чужая боль сжимают ему сердце. – Как думаешь, что нас ждёт в этом месте?»

Ответ пришёл не сразу. В его сознании возник образ: Лираэль не шагала по воде, а стояла на самом краю своего острова, обняв себя за плечи, и смотрела в тёмную даль своего внутреннего озера. Её обычно безмятежное лицо было серьёзным.

«Это место… оно пропитано ожиданием удара. Как лес перед грозой, когда даже птицы замолкают. Я не думаю, я чувствую – нас ждёт испытание. Не только для твоих рук, Айвен. Для твоей души. Будь осторожен. Здесь твоя пустота, теперь наполненная, может привлечь не тех, кто нуждается в исцелении».

Их построили на плацу перед командной юртой. Холод пробирался сквозь самые толстые слои одежды, заставляя молодых лекарей ёжиться и переминаться с ноги на ногу. На импровизированный помост из ящиков поднялась Ирида Кроус.

Она и вблизи была впечатляющей. Её форма сидела безупречно, подчёркивая стройную, но сильную фигуру. Генеральские звёзды на острых, как лезвия, погонах сверкали в последних лучах солнца. Но больше всего поражали не они, а её лицо. Резкое, с высокими скулами, прямым носом и тонкими, плотно сжатыми губами. И глаза – холодные, пронзительные, цвета стальной крошки. Её бордовые волосы, стриженные под карэ, казалось, вбирали в себя весь угасающий свет, отливая кроваво-красным. За ней, чуть сзади, поднялись ещё несколько офицеров – её штаб. Суровые, внимательные мужчины и одна женщина помоложе, с лицом разведчицы.

Пока она делала паузу, обводя взглядом строй, Эштен, стоявший рядом с Айвеном, слегка наклонился к нему и пробормотал под нос, едва шевеля губами:

«Буфера у неё, между прочим, просто огонь… Видно даже под формой. Прямо под стать характеру».

Айвен едва не поперхнулся собственным дыханием от неожиданности и нелепости замечания в такой обстановке. Он резко локтем ткнул Эштена в бок, пытаясь сохранить каменное лицо.

«Ты когда это их успел заценить?! – прошипел он в ответ, глядя прямо перед собой. – Мы же только что с повозки!»

«Внимательность к деталям, – так же тихо парировал Эштен. – Она на помост поднималась. Время было.»

«Всем внимание!» – её голос не был криком. Он был низким, ровным, металлическим, и он резал вечернюю тишину, как нож масло. Зазевавшиеся моментально вытянулись в струнку. – «Я – генерал Ирида Кроус, командующая Северным Оборонительным Контуром. Здесь, на «Серебряном Щите», вы не студенты, не наследники знатных родов и не гении-самородки. Вы – ресурс. Ценный, но расходный. Ваша задача – сохранять другой, более дефицитный ресурс: жизни солдат, которые держат эту стену».

Она обвела взглядом строй, и Айвену показалось, что её взгляд на долю секунды задержался на нём. Не на его лице, а чуть ниже, на груди, будто она пыталась разглядеть что-то сквозь ткань кафтана. Или почувствовать.

«Вам дано двенадцать часов, – продолжила она. – Разместиться, получить снаряжение, отдохнуть. Завтра в полдень будет общий инструктаж и распределение по отрядам. Расслабляться не советую. Равновесие на границе – вещь хрупкая. Оно может треснуть в любой момент. Кто не готов к этому – можете уже сейчас писать рапорт об отчислении. Но знайте: обратной дороги в академию для слабаков отсюда нет. Только вперёд. Или вниз. Всё».

Она развернулась, и чёрный, как смоль, плащ с меховой оторочкой взметнулся за ней, скрыв от глаз фигуру. Штаб последовал за ней, чётко чеканя шаг.

Толпа зашевелилась, загудела. Айвен обернулся к Эштену, который стоял, скрестив руки, и смотрел вслед уходящей генералу.

«Напряжённая атмосфера, да? – тихо сказал Айвен. – И она… она смотрела прямо на нас. Вернее, сквозь нас».

«Не на «нас», – поправил его Эштен, не отрывая взгляда. – На тебя. И не сквозь. Внимательно, как хищник, оценивая дичь. Что касается её спутников… Видишь того, что шёл слева от неё? С седыми висками и шрамом через бровь?»

«Ну?»

«Это полковник Варг. Говорят, он тридцать лет служит на границе и чувствует подвох крадонцев, как старый волк – запах раненого оленя за пять вёрст. Если он здесь, значит, Кроус ждёт не просто стычек. Она ждёт чего-то крупного».

Они медленно пошли к своему бараку, отходя от расходящейся толпы.

«И всё-таки, – не удержался Айвен, – «буфера»? Серьёзно? У нас тут войной пахнет, а ты…»

«А что? – Эштен пожал плечами. – Если завтра начнётся, смотреть будет уже не на что. Надо успеть красоту жизни оценить. Да и она… не простая женщина. Такая деталь многое говорит о дисциплине и ресурсах здесь. Всё – информация, друг мой. Даже такая.»

Айвен лишь покачал головой, но в глубине души был вынужден признать, что странная «внимательность к деталям» Эштена иногда давала неожиданные поводы для размышлений. Даже если эти поводы были крайне двусмысленными.

Их медицинский барак оказался в самой глубине тыловой зоны, в ста шагах от новейшего, хорошо оборудованного лазарета. Комнаты, как и обещали, были аскетичными: койка, тумбочка, шкаф для личных вещей, стол и стул у крошечного окошка. Всё дерево было грубо отёсано, без намёка на красоту. У двери – рукомойник с жестяной миской.

«Минимализм в его самой суровой форме, – констатировал Айвен, бросая свою сумку на койку. – Всё для быстрого сбора и выхода. Прямо как в казарме».

«Радуйся, что койка не на троих, – проворчал Эштен из соседней комнаты. – И плевать на обстановку. Меня беспокоит не это».

«А что?»

В дверном проёме возникла тень Лираэль в сознании Айвена, но её голос прозвучал наяву только для него: «Её взгляд, Айвен. Он был не просто оценивающим. Он был… изучающим. Как будто она что-то знает. Или подозревает».

Айвен вздрогнул. «Ты тоже это почувствовала?»

«Я чувствую больше, чем ты можешь увидеть. В её ауре нет страха. Есть холодная, расчётливая решимость. И острый, как игла, интерес. Будь начеку».

Эштен, услышав только половину диалога, высунул голову из своей комнаты. «Кому «начеку»? Опять про нашу ледяную генеральшу?»

«Да, – коротко кивнул Айвен. – Ладно, давай сначала разместимся, потом поужинаем. Через двенадцать часов нам уже светит её приказ».

Пока Эштен удалился к себе, Айвен начал распаковывать нехитрый скарб. Он разложил бельё в шкаф, поставил на тумбочку флягу с водой и небольшой мешочек с личными травами от отца. Его взгляд упал на стол. Кроме предусмотренной уставом чернильницы, песочницы и пачки грубой бумаги, на столе лежал ещё один предмет – небольшой, в потрёртом кожаном переплёте, блокнот. Он явно не относился к казённому имуществу.

«Та-а-ак, – протянул Айвен, беря находку в руки. – А это что такое? Откуда?»

Он перелистнул несколько страниц. Бумага была тонкой, плотной, желтоватой. Текст был написан угловатым, чуждым почерком. Айвен узнал некоторые символы – это был один из диалектов Крадона. Среди строчек мелькали непонятные схемы, пометки, цифры. Сердце у Айвена сжалось. Крадонский предмет. В его комнате. На передовой.

Он сунул блокнот в карман штанов, чувствуя, как тот будто жжёт ему бедро через ткань. «Завтра, – прошептал он сам себе. – Завтра разберусь. Сейчас надо делать вид, что всё в порядке».

Вечером, в столовой, атмосфера была не лучше. Просторное помещение гудело голосами, но это был не весёлый гул таверны, а сдержанный, деловой гомон. Солдаты ели быстро, почти не разговаривая. Лекари и интенданты – чуть более расслабленно, но и на их лицах лежала печать усталости и ответственности.

Айвен, отстояв в очереди, получил скромный паёк: миску густой похлёбки с мясом и крупой, ломоть чёрного хлеба и кружку горячего, горького чая. Он огляделся и увидел Эштена, уже сидящего у окна и с яростью набрасывающегося на свой пайок, словно мстя еде за все неприятности дня.

Айвен подсел напротив. «Слушай, мне вот что любопытно, – начал он, разминая застывшие пальцы над паром от похлёбки. – Почему ты всегда такой… собранный? Пунктуальный? Как будто у тебя внутри метроном».

Эштен оторвался от тарелки, его алые глаза сузились. «Вырастешь в семье, где опоздание на обед приравнивается к невыполнению приказа, и поймёшь. Особенно если ты – старший сын, и на тебя смотрят как на будущего командира роты». Он отпил чаю и поморщился. «Но академия показала, что командовать можно не только криком и уставом. И что есть силы, против которых строевая выправка бессильна». Он бросил многозначительный взгляд на Айвена, а затем отвернулся к окну, где мимо маршем проходил ночной патруль.

«Ты это… на меня намекаешь?» – Айвен отложил ложку.

«Я не намекаю, я констатирую, – Эштен повернул к нему лицо, и в его глазах не было насмешки, только холодный анализ. – Ты прикидываешься. Прикидываешься тем, кому нужно десять раз повторить базовое заклинание. Ты тренируешь продвинутые техники циркуляции энергии по меридианам во сне, Айвен. На третьем курсе этим единицы владеют. Я видел, как у тебя светились кончики пальцев, когда ты спал в повозке. Это не уровень «пустой оболочки» или старательного троечника».

Айвен почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он думал, что скрывает это достаточно хорошо. «Возможно, ты прав, – тихо сказал он, отводя взгляд. – Но ты ведь тоже не из простых. Твои глаза видят не только раны, но и потоки энергии. Ты мог бы стать великим диагностом, а не просто полевым лекарем».

Эштен фыркнул. «Диагносты сидят в тылу. Моё место здесь. Видеть проблему – полдела. Надо ещё суметь её решить, пока она не решила тебя». Он закончил есть и отодвинул тарелку. «Кстати, про проблемы. Ты так и не сказал, что с той книжонкой?»

Айвен опустил руку в карман и вытащил маленький, потрёпанный кожаный блокнот. Положил его на стол между ними. «Она здесь. Я не понимаю, откуда она в моей комнате. И я почти уверен – она крадонская».

Эштен насторожился. «Почему?»

«Материал. Бумага. Нам на лекциях по материальной культуре говорили. В Крадоне основной писчий материал – тонкий, плотный хлопковый пергамент. В Веррании и у нас – лён или конопля. Это – хлопок. И переплёт… видишь шов? Он сделан не нитью, а тончайшей жильной струной. Типичная крадонская техника, чтобы книга не размокала в походных условиях».

Эштен медленно протянул руку, но не прикоснулся. «И что в ней?»

Айвен осторожно открыл блокнот. Страницы были исписаны плотным, угловатым почерком, но не на общекальдонийском, а на одном из диалектов Крадона. Среди текста мелькали схемы, пометки, цифры. «Я не силён в их языке, но… вот это, кажется, обозначения частей тела. А это… температуры? Или дозировки? Смотри, тут повторяется символ – перечёркнутый треугольник. Похоже на алхимический знак яда».

Оба на мгновение замерли, осознав тяжесть находки. Крадонский предмет, связанный, возможно, с ядами, в личной комнате лекаря на передовой.

«Его могли подбросить, – тихо сказал Эштен, его глаза стали совсем тёмными, почти чёрными. – Чтобы скомпрометировать. Или… как сообщение».

«Или как предупреждение, – добавил Айвен, с силой закрывая блокнот. – В любом случае, это пахнет большой бедой. Надо быть осторожнее, чем когда-либо».

Эштен встал, его тень упала на стол. «Завтра. Завтра с этим разберёмся. Сейчас – сон. Тебе он нужен, гению скрытой тренировки, больше, чем мне.».

«Спокойной ночи. И да… если наша грозная главнокомандующая снова будет оценивать «ресурсы», постарайся не краснеть. Она это заметит.»

Айвен в ответ лишь закатил глаза, но лёгкая улыбка тронула его губы. В этом ледяном, напряжённом месте, такая глупая, живая шутка была, как ни странно, маленьким якорем нормальности.

«И тебе», – ответил Айвен, глядя, как его друг растворяется в полутьме столовой. Он сунул блокнот обратно в карман, чувствуя его вес, как вес гири.

Вернувшись в свою каморку, он разложил скудные пожитки, но мыслями возвращался к генералу Кроус, к ледяному взгляду, к таинственной книге. Лёг в койку, но сон не шёл. Он чувствовал присутствие Лираэль – тихое, обеспокоенное, как страж у изголовья.

«Ты не один, – прошептал её голос в темноте его разума. – Я здесь. И я буду смотреть, пока ты спишь».

Это принесло слабое утешение. Айвен закрыл глаза, слушая, как за стеной воет степной ветер, шурша ледяными иглами по стенам аванпоста. «Серебряный Щит» спал чутким, тревожным сном. И где-то за его стенами, в бескрайней, тёмной степи, назревало что-то, что должно было проверить на прочность не только камень укреплений, но и души тех, кто за ними укрылся.

## Глава 13. "Тени"

Утро встретило Айвена не мягкими лучами солнца, а резким, пронизывающим свистом. Ветер, словно невидимый великан, гулял по крепости, завывая в щелях между камнями, раскачивая деревянные вывески и срывая с зубчатых стен редкие клочья полузамерзшего мха. Погода была ясной, но обманчиво – небо сияло холодной, бездушной лазурью, от которой лишь сильнее чувствовался ледяной воздух. Он пробирался сквозь щели в ставнях, заставляя Айвена инстинктивно кутаться в одеяло.

Его разбудил не свет, а звуки – отдаленные, но четкие голоса патруля за стеной, лязг оружия, мерный топот шагов по каменной мостовой. Мир за стенами его маленькой комнаты уже проснулся и завел свою суровую, военную машину.

И тут – стук. Твердый, нетерпеливый, по дереву двери.

– Айвен, нам пора! – раздался голос Эштена, приглушенный толщиной дуба, но не теряющий своей резкой, слегка надменной интонации.

Айвен застонал, зарывшись лицом в подушку, все еще влажную от ночного пота. Его сознание цеплялось за обрывки снов – золотые нити, шепот листьев, спокойный голос Лираэль.

– Куда? – пробормотал он, голос хриплый от сна. – Нам же до подъема еще целых полтора часа!

Он потянулся, кости похрустывали. В комнате царил полумрак, лишь слабая полоса света пробивалась под дверью.

За дверью Эштен, судя по звукам, нервно переминался с ноги на ногу. Его голос снова донесся, на этот раз более тихий, но оттого еще более тревожный:

– Ты не представляешь, как меня подняли! Посыльный от самой Кроус, лицо белее полотна! Поднимайся, там что-то назревает. Не просто тревога, а что-то… большее.

И тут, тише шелеста мыслей, в самой глубине его сознания прозвучал другой голос – мягкий, как прикосновение лепестка, и бесконечно знакомый.

– Поднимайся, Айвен. Его слова – не просто паника. Воздух пахнет грозой, которую еще не видно.

Айвен резко открыл глаза. В полумраке комнаты ему почудилось легкое, фосфоресцирующее сияние – отражение того, что жило в нем.

– Ты всю ночь не спала? – мысленно спросил он, сбрасывая с себя одеяло и садясь на кровати. Пол под босыми ногами был ледяным.

– Сон для меня – иное понятие. Я наблюдала. Чувствовала. И сейчас чувствую… напряжение. Как струну, которую натягивают все туже.

За дверью Эштен разразился монологом, полным возмущения и обрывков информации: «…и этот верзила даже не извинился, просто ткнул бумагой под нос! «Командующий ждет, немедленно!» Я, понимаешь ли, еще чай не успел…»

Айвен встал, пошатываясь от остатков сна, и потянулся к сложенной на стуле форме – темно-синей, практичной, с нашивками медицинского креста на рукаве и груди.

– Сейчас, я оденусь и выйду, – сказал он голосом, в котором неожиданно для него самого прозвучала непривычная твердость. Он как будто ждал этого. Ждал, когда тишина и относительный покой его ученичества лопнут под давлением настоящего дела.

– Можешь подождать меня снаружи! – крикнул он, натягивая штаны и заправляя в них рубаху.

Пока пальцы застегивали пряжки на груди и затягивали ремень, в его сознании снова зазвучал голос Лираэль, на этот раз таинственный, полный скрытого значения.

– Айвен… слушай. Пока мы одни, я расскажу тебе кое-что. Маленький секрет, который может пригодиться в темноте или среди деревьев. Ты можешь… чувствовать их. Растения. Более того, ты можешь с ними говорить. Нет, не словами. Энергией.

Айвен замер, пальцы застыли на последней пряжке. Он медленно поднял голову, уставившись в пространство перед собой.

– В смысле? – произнес он вслух, и тут же схватился за рот, оглядываясь на дверь, как будто кто-то мог подслушать. – Как так? Управлять? – уже мысленно, сконцентрировавшись, повторил он вопрос, сердце забилось чаще.

– Да, это возможно. Магия этого мира не только в людях и артефактах. Она в самой земле, в воде, в каждом ростке. Твоя сила, наша сила, – сила истока, жизни. Ты можешь протянуть к ней нити. Просто прикоснись к земле. Не просто рукой, а вниманием. Представь корни, которые тянутся из твоего центра, из того места, где покоится озеро. Опусти их в почву, почувь вибрацию, пульс. Каждое дерево, каждый куст, даже травинка – они все живут, дышат. Их жизнь тиха, но она есть. И ты можешь стать ее частью, услышать ее шепот, увидеть мир их… нет, нашими глазами.

Айвен, все еще стоя посередине комнаты, медленно опустился на колени. Каменный пол был холодным и шершавым. Он положил ладонь на него, закрыл глаза, отбросив сомнения.

– Расслабься. Не заставляй. Попроси. Представь, как из твоей ладони, из твоего запястья, где лежит наша связь, струится мягкий, теплый свет. Он уходит в камень, в щели, глубже, к земле под фундаментом…

Айвен дышал ровно, пытаясь уловить то, о чем говорила Лираэль. Сначала – ничего. Только холод камня и собственное быстрое сердцебиение. Потом… легкая дрожь. Едва уловимое покалывание в кончиках пальцев. Не в физической руке, а в чем-то ином, в энергетическом ее двойнике. И он увидел. Нет, не глазами. Внутренним взором, ясным и четким.

От его запястья, от того места, где под кожей пульсировал золотистый узор-татуировка, похожий на сплетение ветвей ивы, потянулись тончайшие, светящиеся нити. Они устремились вниз, просочились сквозь камень, как вода сквозь песок, и достигли влажной, живой земли под крепостью. И там… там был целый лес! Невидимый, подземный лес корней, мицелия, тысяч мельчайших жизней. Он почувствовал их – древние, могучие импульсы дубов, чьи корни уходили глубже стен; трепетную, быструю жизнь полевых трав у самого основания крепости; даже сонное присутствие мхов на северной стороне.

И затем его сознание… расширилось. Как круги по воде. Он не видел картинку в цвете, скорее, ощущал присутствие, форму, жизненную силу. Он «увидел» стену вокруг себя, не как преграду, а как холодную, плотную массу, прерывающую поток жизни. Он почувствовал стражу на стене – два теплых, ярких пятна человеческой энергии, движущихся размеренным шагом. Он ощутил, как далеко тянется лес за стеной, его густую, зеленую пульсацию.

Звуки доносились иначе. Шепот ветра в кронах деревьев за стеной он слышал ясно, как будто стоял среди них. Он уловил писк полевки под камнем в двадцати метрах, шуршание насекомого в трещине. Но звуки, исходящие от людей, от построек, были приглушенными, искаженными, будто доносящимися сквозь толщу воды. Разговоры из казарм – невнятный гул. Но вот из командного центра, что в двухстах пятидесяти метрах, не доносилось вообще ничего. Там была… тишина. Не естественная, а сдавленная, будто наброшенное покрывало. Полупрозрачный барьер не только для глаз, но и для слуха, созданный магией.

– Вот видишь, – прозвучал в его голове довольный голос Лираэль. – Ты понял. Но будь осторожен. Эта связь – палка о двух концах. Тебя тоже можно почувствовать, если кто-то настроен на ту же волну. И… смотри.

Айвен открыл глаза и взглянул на свою руку. От запястья до локтя, а затем и выше, под рукавом, по коже ползли, словно живые, тонкие золотисто-зеленые линии. Они складывались в изящный, постоянно меняющийся узор, повторяющий очертания ветвей и листьев. Свет исходил из-под кожи, мягкий, но в полумраке комнаты – несомненный. На деревянной ножке кровати, в месте, где она касалась пола, появился крошечный, ярко-зеленый росток, пробившийся сквозь щель между плитами.

Он резко отдернул руку от пола. Свет под кожей мгновенно погас, оставив после себя лишь легкое, теплое воспоминание. Росток замер, но не исчез.

– Его видно, когда ты это делаешь, – с легким смущением добавила Лираэль. – Твой браслет, вернее, то, что он скрывает… оно проявляется. Это наша печать. Красиво, но… заметно.

Айвен вскочил на ноги, чувствуя прилив странной энергии – смесь восторга от открывшейся возможности и леденящего страха перед ее последствиями.

– Так-так! – проворчал он себе под нос, тряхнув головой, чтобы прогнать остатки головокружения от нового опыта. – Нас там уже наверняка заждался Эштен, а я тут корни изучаю.

Он накинул последнюю деталь формы – короткий плащ-накидку, подпоясался, сунул в карманы несколько маленьких флаконов с базовыми эликсирами и выскочил из комнаты.

Эштен ждал его, прислонившись к противоположной стене коридора. Он был уже полностью одет в свою, более строгую и темную форму, волосы идеально уложены, а на лице застыла маска преувеличенного страдания.

– Наконец-то ты выполз! – фыркнул он, отталкиваясь от стены. – Собираешься, как клуша на насест! Я уже успел бы позавтракать, а теперь на инструктаж придется идти с урчащим животом!

– Прости, прости, – Айвен машинально потрепал его по плечу, пытаясь скрыть свое возбуждение. – Я поделюсь с тобой своим обедом! Всеми своими обедами!

– Отпусти! – взвизгнул Эштен, вырываясь и с драматичной серьезностью поправляя воображаемую прядь. – Прическу испортишь! Она сегодня идеальна, несмотря на это варварское пробуждение!

Айвен лишь усмехнулся, и они зашагали по длинным, холодным коридорам крепости. Через десять минут они стояли перед массивными, окованными железом дверями командного центра. Здесь, в самом сердце обороны, воздух казался гуще, пахнул маслом для лат, сталью, старым пергаментом и человеческим напряжением.

Их путь преградили четверо стражников. Это были не обычные часовые. Их латные доспехи, покрытые тонкой гравировкой в виде волн и щитов, сияли даже в тусклом свете факелов. Подвижные части защищала кольчуга из темного, почти черного металла, звенья которой были мелкими и плотными. В руках они держали не алебарды, а длинные, хорошо сбалансированные копья с широкими, листовидными наконечниками. Их лица были скрыты за опущенными забралами, но позы говорили о предельной собранности. Элита гарнизона.

Прежде чем Айвен или Эштен успели что-то сказать, одна из дверей приоткрылась. Из нее вышел человек. Высокий. Очень высокий – на три головы выше Айвена. Он был облачен в длинный балахон из плотной белой ткани, скрывавший фигуру, а лицо его было спрятано в глубоком капюшоне. От него веяло холодом, и не просто физическим.

– Можете проходить, – произнес он. Голос был монотонным, низким, лишенным каких-либо интонаций, словно звучал из глубины колодца. – Мы вас заждались.

Он отступил, пропуская их вперед. Айвен невольно задрал голову, чтобы разглядеть скрытые черты, но увидел лишь темноту под капюшоном.

– Обалдеть… Вот это громадина, – прошептал он Эштену, слегка опуская голову, как перед чем-то грозным и непостижимым.

– Не бойся его роста, Айвен, – тут же успокоила Лираэль. – Он… пустой. Вернее, почти пустой. Сила в нем есть, но она тусклая, спящая, словно тлеющий уголек. Больше похож на крепко сбитого человека, чем на мага или воина с мощной душой. Его опасность – не в магии.

Это немного успокоило Айвена, но странное ощущение не покидало. Они вошли внутрь.

Командный центр представлял собой огромное, круглое помещение с высоким куполообразным потолком. В центре, на низком каменном постаменте, располагался главный стол – гигантская, идеально ровная песчаная карта всей округи, включая Виндхольм, окрестные леса и извилистый синий ручеек, обозначавший реку Серебрянку. Фигурки из темного дерева и светлого камня обозначали войска, форпосты, предполагаемые позиции врага. Воздух был густ от запаха песка, дерева и напряжения.

По периметру зала стояли стойки с оружием и доспехами – не массовым ширпотребом, а уникальными, магически усиленными образцами: клинки с мерцающими прожилками, луки из гибкого, темного дерева, латы, покрытые руническими насечками. Три тяжелые двери вели в смежные помещения – штабные комнаты и, возможно, личные покои командующего. Одна из них была приоткрыта, и оттуда доносился приглушенный гул голосов.

Вокруг стола теснилось человек восемь. Генералы в походных мундирах, советники в темных мантиях, несколько младших офицеров со свитками в руках. И в центре этого созвездия власти – она.

Ирида Кроус. Командующий обороной Виндхольма. Женщина лет сорока, с лицом, изрезанным не морщинами, а шрамами – от тонкой, почти изящной полоски у левого виска до грубого следа от ожога на щеке. Ее темные, коротко остриженные волосы, под карэ, были седыми у висков. Она не носила пышных мундиров – только практичный, серый камзол, перетянутый широким кожаным поясом, с которого свисали ключи, печать и короткий, тяжелый боевой нож. Она стояла, опершись ладонями о край стола, ее взгляд, острый и быстрый, как у хищной птицы, скользил по карте, перемещая фигурки.

И этот взгляд поднялся и нашел Айвена и Эштена. В ее серых, холодных глазах мелькнула искорка – не радости, а скорее, расчета, оценки ресурсов.

– О-о-о! – ее голос, хрипловатый от многолетних команд, прозвучал на удивление живо, почти игриво, но это была игривость кошки перед прыжком. – Вот и пожаловали наши козырные фигурки. Подходите-подходите, не стесняйтесь.

Айвен и Эштен, чувствуя, как под тяжестью восьми пар взрослых, опытных глаз сгибаются их спины, подошли к столу. Атмосфера была гнетущей. Все лица вокруг были серьезны, напряжены, в некоторых читалась усталость, в других – холодная решимость. От карты веяло не теорией, а реальной, близкой кровью.

Ирида выпрямилась, ее пальцы постукивали по краю стола.

– Значит, так, – начала она, и игривость исчезла, сменившись стальной, режущей ясностью. – Сегодня, с рассветом, наши дозорные на дальних рубежах засекли необычную активность крадонцев. Не открытое выдвижение, нет. Тишина. Слишком большая тишина на участке в пять километров к северу от заставы. И следы… странные следы. Не отрядов, а небольших, быстрых групп. Они прощупывают нашу оборону, ищут слабину. Нам нельзя ждать, пока они ее найдут.

Она ткнула пальцем в карту, в точку далеко за Серебрянкой, в глубь территории, которую на карте обозначали как «нейтральная полоса», но все знали – это уже предполье Крадона.

– Ваша задача, Айвен, Эштен, – ее взгляд скользнул по ним, – в составе группы передовой разведки проникнуть в этот район. Не просто посмотреть. Узнать. Состав, вооружение, есть ли среди них маги-звери, артиллерия, осадные машины в тылу. Оценить их намерения. Тише воды, ниже травы. Полк разведки ждет вас у четвертого западного выхода. Выступаете через три часа. Назад – через трое суток, с четким, подробным отчетом. Не с пустыми руками и не с фантазиями. Есть вопросы?

Она закончила, слегка откинув голову, и на ее губах, шрам от ожога дернулся, имитируя улыбку. Она переместила две маленькие, черные фигурки на карте – в самое сердце условной территории врага.

Айвен почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это была не учебная тревога. Это был приказ, пахнущий сырой землей, холодным потом и реальной опасностью.

Он сделал шаг вперед, заставляя голос не дрожать.

– Есть… маленький вопрос, командующий.

– Говори.

– Какой полный состав человека в разведгруппе? Кроме нас.

Ирида склонила голову набок, оценивая.

– Всего двенадцать. Вы двое, как наши лучшие (пока что в потенциале) медики и… маги, – она сделала ударение на последнем слове, глядя прямо на Айвена, – и десять бойцов из отряда «Теней». Лучшие в скрытном проникновении и диверсиях. Более крупные силы, и особенно маги, остаются здесь, на случай, если эта тишина – отвлекающий маневр перед прямым ударом на стены.

«Так, значит, мы – разменная монета. Ценный, но все же разменный», – промелькнула в голове Айвена горькая мысль.

– Никаких вопросов не имею, – четко сказал он и обернулся к Эштену. – А ты, Эштен?

Тот стоял бледный, но подбородок его был поднят. Рубиновые глаза горели не страхом, а холодным, сфокусированным огнем.

– Никак нет! – отбрил он, отдавая честь.

Ирида кивнула, и ее взгляд снова упал на карту. Разговор с ними был закончен.

– Тогда можете идти. Удачи. Не подведите.

Последняя фраза прозвучала как формальность. Как будто она уже мысленно переместила их фигурки с карты в ящик с потерянными единицами. Айвен резко развернулся и вышел, не глядя назад. Сердце стучало где-то в горле.

– Не думай об этом, – тут же зазвучал в его голове спокойный голос Лираэль. – Не о ее взгляде, а о задаче. Это испытание. И для тебя, и для нашей связи. Ты сможешь использовать то, чему только что научился. Лес станет твоими глазами и ушами. Это большая сила.

Ее слова, наполненные не холодным расчетом, а теплой, искренней верой, согрели его изнутри. Глаза Айвена на мгновение затуманились. Он сглотнул комок в горле и выпрямил плечи.

За ним, оглядываясь через плечо на неподвижную фигуру Ириды, следовал Эштен. Выражение ее лица не изменилось – все то же сосредоточенное, безразличное к судьбам отдельных солдат лицо полководца, обсуждающего тактику на карте из песка.

Айвен зашагал быстро, почти бежал, протискиваясь сквозь поток бегущей куда-то пехоты. Солдаты, груженные амуницией, не обращали на него внимания. Один, промчавшись, задел его плечом, но Айвен даже не пошатнулся, лишь скорректировал движение. Его цель была теперь ясна – четвертый западный выход. Эштен, отстав, наконец догнал его, схватил за локоть и повернул к себе.

На лице парня с алыми глазами не было и следа прежнего испуга. Только тревога, сконцентрированная, острая.

– Эй, перестань! – почти прошептал Эштен, тряся его. – Ничего же еще не случилось! Соберись!

Айвен взглянул на него, и его собственное напряжение немного ослабло, увидев беспокойство в глазах товарища.

– Ты прав, – выдохнул он, останавливаясь и переводя дух. Вдох-выдох. – Все будет хорошо. Это же разведка, а не лобовая атака. Надо мыслить логически. Сначала – подготовка, потом – выполнение.

Эштен перестал его трясти, но не отпустил локоть.

– Именно. Логически. А логика говорит: сначала нужно найти этот самый «четвертый выход» и своих новых «друзей».

Отделение передовой разведки «Тени» располагалось не в парадных казармах, а в тени высоких крепостных стен, рядом с узкой, почти незаметной в мощной кладке калиткой – тем самым четвертым выходом. Это было скромное поселение из пяти прочных, промасленных шатров, сливавшихся цветом с каменной стеной.

Перед центральным шатром, в почтительной тишине, стояла группа из десяти человек. С первого взгляда было ясно – это не обычные солдаты. Не было ни громких разговоров, ни лишних движений. Они стояли расслабленно, но в этой расслабленности чувствовалась пружинистая готовность. Их экипировка была легкой, функциональной: темные, облегающие камзолы из плотной ткани, усиленные на груди, плечах и предплечьях тонкими, матовыми пластинами; пояса, увешанные мешочками, флягами, кинжалами; компактные, но грозные арбалеты за спиной или короткие мечи у бедра. Лица были скрыты капюшонами или масками, но в позах читалась профессиональная холодность.

И во главе них – человек, который не нуждался в скрытности лица. Это был мужчина средних лет, с жесткими, выгоревшими на солнце чертами, коротко стриженными седыми волосами и спокойными, серыми глазами, которые видели, кажется, все и сразу. Холодного оружия на нем видно не было, но на правом бедре, в специальном чехле, лежал не меч, а массивный, старый кожаный фолиант с металлическими застежками. Артефакт. Айвен почувствовал от него легкое, сдержанное энергетическое поле – не агрессивное, но плотное, как стена.

Когда Айвен и Эштен приблизились, все десять пар глаз синхронно повернулись в их сторону. Ни враждебности, ни дружелюбия – просто оценка.

– Айвен и Эштен, – сказал Айвен, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Прибыли в распоряжение разведгруппы в качестве лекарей.

Они произнесли это почти хором, отработанной фразой.

Человек с фолиантом сделал шаг вперед. Его движения были экономными, точными.

– Приятно с вами познакомиться. Меня зовут Шелли Крэйгер. Все называют Шелл. – Его голос был низким, хрипловатым от многолетнего шепота в ночных засадах. – Это мои ребята. Готовы. Вам нужно переодеться и собрать свой скарб. Второй шатер, там все приготовлено. Осмотритесь, переоденьтесь, потом поговорим конкретнее.

– Хорошо, – кивнул Айвен. – Тогда мы пойдем готовиться.

Они прошли в указанный шатер. Внутри пахло кожей, воском и сушеными травами. На двух походных кроватях аккуратно разложили два комплекта формы. Она отличалась от их обычной. Более легкая, но не менее прочная. Основу составлял темно-зеленый, почти черный комбинезон из плотной, бесшумной ткани. На грудь, спину, плечи и голени крепились пластины из какого-то матового сплава, не бликовавшего на свету. Все подвижные части – суставы, подмышки – были защищены не кольчугой, а особой тканью, в которую, как объяснила позже Лираэль, были вплетены микроскопические стальные нити, способные остановить скользящий удар или стрелу.

– Вот это да, – оценил Эштен, надевая комбинезон. – С такой можно пережить парочку неприятных сюрпризов. Легкая и вроде бы крепкая.

– От колющего удара, если он прямой, пластины, возможно, и спасут, – заметил Айвен, примеряя свой комплект. Он сидел идеально, не стесняя движений. – Но сила удара все равно передастся. Ушибы, переломы… внутренние повреждения от контузии. Защита есть, но беспечность – наш главный враг.

На небольшом столе в центре шатра лежали девять компактных санитарных сумок из вощеной кожи – по числу бойцов, не считая их самих и Шелла. В каждую предстояло укомплектовать стандартный набор полевого медика: жгуты, стерильные бинты и марлевые салфетки, иглы с хирургической нитью, пинцеты, небольшие склянки с антисептиком, обезболивающими и стимулирующими эликсирами быстрого и моментального действия. Последние были самыми ценными – крошечные флаконы с густой, мерцающей жидкостью, активированной магией, способной в критический момент стабилизировать состояние или дать бойцу последние силы для отхода.

Работа закипела. Они действовали слаженно, как на тренировках: Айвен раскладывал и объяснял, Эштен – проверял и упаковывал. Пока Айвен говорил о порядке наложения жгута, отличиях артериального кровотечения от венозного, Эштен параллельно проводил беглый осмотр бойцов, которые по одному заходили в шатер за своим набором.

Алые глаза Эштена светились в полумраке. Его радужки, подобные каплям свежей крови, пульсировали легким внутренним светом, а вокруг зрачков расходились концентрические кольца более темного, почти черного цвета, в некоторых местах образуя сферы разного диаметра. Это был его «взгляд» – дар диагностики, видящий болезнь не в симптомах, а в искажениях энергетического поля и физиологических процессов.

– У тебя, – тихо сказал он одному из разведчиков, мускулистому мужчине с лицом, скрытым маской, – легкое воспаление в левом коленном суставе. Старая травма? Не перегружай его на привале. Дай мазь.

Другому, более юному на вид: – Связки на правом запястье потянуты. Будь осторожен с рывками. И спину держи прямо, идет зажим в грудном отделе.

Бойцы молча кивали, принимая и наборы, и лаконичные диагнозы, без тени сомнения. Профессионалы ценили профессионалов.

Через полчаса все было готово. Отряд в полном составе – двенадцать теней и два светильника (как мысленно окрестил их Айвен) – выстроился перед Шеллом. Тот окинул их беглым взглядом, кивнул, и без лишних слов группа тронулась в путь. Калитка в стене бесшумно отворилась, пропустив их в серые предрассветные сумерки, и так же бесшумно закрылась.

Они двинулись не по дороге, а сразу углубились в лес, идущий вдоль стены. Шли быстро, но бесшумно, обходя сухие ветки, ступая на мох и мягкую землю. Айвен, идя в середине колонны, чувствовал, как его новая форма не стесняет движений, сливается с окружающей мглой. Он прислушивался к лесу уже не только физически, но и той новой частью себя, что связывала его с Лираэль. Лес отвечал ему тихим, постоянным гулом жизни – безопасным, пока что.

Через несколько часов напряженного марша, уже в глубине чащи, Шелл поднял руку. Отряд замер. Они вышли на небольшую, скрытую от посторонних глаз поляну в естественном углублении между холмами. Идеальное место для скрытого лагеря.

Работа началась без команд. Бойцы рассредоточились. Часть принялась расчищать площадку от валежника, другие бесшумно исчезли в зарослях, чтобы установить периметр наблюдения. Шелл достал свой фолиант, раскрыл его на определенной странице, испещренной сложными геометрическими фигурами, и начал тихо нашептывать, проводя пальцем по пергаменту.

Айвен наблюдал, как от книги потянулись невидимые, но ощутимые им теперь нити энергии. Они поползли по земле, по стволам деревьев, сплетаясь в сложную, невидимую сеть вокруг поляны. Воздух над лагерем слегка задрожал, исказился, словно над раскаленными камнями. Это была иллюзия, печать скрытности – для случайного взгляда, даже для многих магических сканирований, это место теперь выглядело как просто густая, непроходимая чаща, полная диких зверей и опасностей.

Пока разведчики ставили малозаметные палатки-укрытия и готовили походную кухню без дыма (используя разогревающие руны), Айвен и Эштен занялись своим делом – окончательной подготовкой медицинских пунктов и осмотром группы после марша. Никаких серьезных проблем Эштен не выявил, лишь усталость и мелкие ссадины, которые были обработаны.

Спустя еще час, когда лагерь был готов и по периметру заступили первые дозоры, Шелл собрал всех в центре поляны, под сенью огромного старого дуба. Сумерки сгущались, превращаясь в полноценную ночь. Зажгли одну магическую лампу-светлячок, дававшую мягкий, не рассеивающий иллюзию свет.

– Так, – начал Шелл, его голос был тихим, но слышным каждому. – Первая часть пройдена. Мы на нейтралке. Завтра с рассветом начнется главное. Наша цель – район вот здесь. – Он ткнул пальцем в наскоро развернутую кожаную карту. – По данным, тут должен быть временный лагерь их разведки или даже передовой командный пункт. Наша задача – наблюдать, считать, запоминать. Никаких контактов, если можно избежать. Айвен, Эштен – вы наша страховка. Если что-то пойдет не так, и придется уходить быстро, или если кого-то засекут и ранят – вы первые, кто в деле. Понятно?

– Понятно, – хором ответили они.

– Вопросы? – Шелл обвел взглядом собравшихся.

Один из разведчиков, тот, что был помоложе, поднял руку.

– Шелл, а что насчет их магов? Если будут сканировать местность?

– Иллюзия, которую я поставил, держится на моей силе и на энергии этого места, – ответил Шелл, похлопав по коре дуба. – Она должна выдержать обычное сканирование. Но против направленного пробива или если наткнемся на их засаду с чувствительным магом… тогда полагайтесь на скорость, тишину и на удачу. И на то, – он кивнул в сторону Айвена и Эштена, – что они смогут заглушить наш след или создать помехи. В теории.

Все взгляды снова обратились к ним. На этот раз в них читалось не просто оценка, а надежда. Надежда на то, что эти двое юнцов, эти «козырные фишки» командования, действительно стоят того, чтобы их взяли в такую вылазку.

Айвен встретил эти взгляды, и в его груди, рядом с холодком страха, разгорелся маленький, но упрямый огонек ответственности. Он кивнул, не говоря ни слова. Эштен же лишь сжал губы, и его алые глаза в свете светлячка горели, как тлеющие угли.

– Тогда отдыхайте, – закончил Шелл. – Смена дозора каждые два часа. В четыре утра – подъем, легкий завтрак и выдвигаемся. Спокойной ночи. Если она вообще возможна в пасти у волка.

Собрание разошлось. Айвен ушел к своему скромному укрытию, но сон не шел. Он сидел, прислонившись к дереву, и смотрел в темноту леса, чувствуя его дыхание, его скрытую жизнь, и тихий, успокаивающий голос в глубине души, который напоминал ему, что он здесь не один. Что впереди – не просто опасная миссия, а первый настоящий шаг на пути, где ему предстояло научиться быть не просто сосудом, но и мечом, и щитом, и глазами для тех, кто теперь доверил ему свою жизнь.

Главная часть операции начиналась завтра. А ночь, полная тайн и шепота в ветвях, только начиналась…

## Глава 14. "Ночной дозор"

Ночь пьянила своим беззвучием и спокойствием. Воздух в горном ущелье, где расположился временный лагерь отряда, был кристально чистым и холодным, словно вырезанным из темного льда. Над головой раскинулся бескрайний звездный полог – мириады мерцающих точек, таких ярких и близких, что казалось, будто можно протянуть руку и зачерпнуть горсть этого холодного сияния. Луна, еще не достигшая зенита, висела в небе бледным серпом, отбрасывая призрачный свет на заснеженные вершины, окружавшие лагерь словно молчаливые стражи.

Весь лагерь был погружен в глубокий, заслуженный сон. После дневного перехода через перевал люди выбились из сил. В палатках, аккуратно расставленных полукругом вокруг потухшего костра, слышалось ровное дыхание спящих, изредка прерываемое чьим-то сдавленным стоном или бормотанием. Даже кони, привязанные к растянутой между деревьями веревке, стояли, опустив головы, лишь изредка вздрагивая кожей да переступая с ноги на ногу.

Кроме пары караульных, которые готовились к пересменке.

У потухшего костра, где теперь тлели лишь угли, издавая слабый терпкий запах гари, сидели двое – Даррен и Келлан. Они кутались в толстые плащи, но холод ночных гор все равно просачивался сквозь шерсть, заставляя их ежиться и потирать окоченевшие руки. Их лица в свете звезд казались бледными, глаза – усталыми, но бдительными. Они уже отстояли свою смену – четыре долгих часа пристального вглядывания в темноту, прислушивания к каждому шороху, каждому треску ветки. Теперь их ждала теплая палатка и несколько часов драгоценного сна.

– Еще пятнадцать минут, – тихо сказал Даррен, глядя на песочные часы, стоящие на плоском камне рядом с ним. Песок медленно, неумолимо пересыпался из верхней колбы в нижнюю. – Потом пойдем будить смену.

Келлан лишь кивнул, уставившись на тлеющие угли. Он уже почти дремал, его голова клонилась к груди, но каждые несколько секунд он вздрагивал и выпрямлялся, с силой растирая лицо ладонями.

– Черт, холодно, – пробормотал он. – Кажется, уши вот-вот отвалятся. Надо было шапку надеть.

– Шапка не спасет, если крадонский разведчик подкрадется сзади, – с легкой усмешкой заметил Даррен, но в его голосе не было веселья. Все здесь помнили, что они в двух километрах от вражеского лагеря. Что ночь – не время для расслабления.

Наконец, последние песчинки упали в нижнюю колбу. Даррен вздохнул, поднялся, потянулся так, что кости хрустнули, и кивнул напарнику.

– Пора. Идем будить наших героев.

Они направились к одной из палаток, стоящей чуть в стороне. Даррен осторожно откинул полог и заглянул внутрь. В слабом свете звезд, проникавшем сквозь ткань, было видно две спящие фигуры.

– Вставайте, пора меняться, – тихо, вполголоса, произнес Даррен.

Из глубины палатки послышалось сонное бормотание, затем шорох.

– Хорошо, хорошо! Сейчас встаем, – произнес голос, прерываясь зевотой. Это был Эштен. Он сел на своем спальном мешке, протирая глаза. Его необычные алые глаза в полумраке казались темными, почти черными.

Вторая фигура – Айвен – лишь глубже зарылась в подушку, обняв ее крепче.

– Фрэника-а-а-а-а… – прошептал он сквозь сон, и имя это прозвучало так нежно, так трогательно, что Даррен и Келлан невольно переглянулись, и на их усталых лицах мелькнули улыбки.

– Вот герой-любовник! – тихо фыркнул Келлан. – А ну, живо вставай!

Эштен, уже почти одетый, наклонился к Айвену и выдернул у него из-под головы подушку.

– Эштен, что ты делаешь?! – Айвен резко вскочил на колени, скидывая с себя одеяло. Его пепельные волосы торчали в разные стороны, лицо было помятым от сна, а в широко раскрытых глазах плескалась смесь непонимания и возмущения. Затем его взгляд упал на стоящих в проеме палатки Даррена и Келлана, и осознание ситуации наконец прояснило его мысли. – А вы что здесь делаете… А-а-а, мы же должны были поменяться! Простите меня за неподобающее поведение.

Он быстро встал на ноги, отряхнулся, поправил сбившуюся рубаху. В его движениях еще чувствовалась сонная вялость, но взгляд уже стал собранным, острым.

– Ну что, пора вставать на пост, – произнес Айвен, выходя из палатки в прохладную ночь. Холодный воздух ударил ему в лицо, и он вздрогнул, но тут же выпрямился. – А вы, парни, можете спать до рассвета!

Эштен вышел следом, уже полностью одетый и вооруженный. Он лишь кивнул Даррену и Келлану, те в ответ пожелали удачи и направились к своим спальным мешкам, мечтая о тепле и сне.

Палатка за их спинами закрылась, и через пару секунд свет внутри погас – кто-то задул висящий на шесте светлячковый фонарь.

Айвен и Эштен направились к центру лагеря, к тому месту, где днем горел костер, а теперь лежала груда потухших углей. Здесь, на небольшой возвышенности, открывался лучший обзор на все подходы к лагерю и на сами палатки.

– Эштен? – тихо спросил Айвен, слегка замедляя шаг. Его голос в ночной тишине звучал особенно четко. – Твои глаза… они и правда могут видеть в темноте?

Эштен кивнул, не глядя на него. Его алые зрачки, казалось, впитывали скудный лунный свет, делая его взгляд пронзительным.

– Могут, но не так далеко, – ответил он задумчиво. – Примерно… на пятьдесят метров. Дальше все сливается в однородную серую массу. А днем, на ярком свету, мне, наоборот, приходится щуриться или носить затемненные очки. Не самый удобный дар, если честно.

Они подошли к потухшему кострищу. Айвен наклонился, разгреб угли кончиком сапога, обнажив еще тлеющие сердцевины. Они светились тусклым багровым светом, словно глаза спящего дракона.

– Да и к тому же, – продолжил Эштен, садясь на одно из бревен, служивших сиденьем, – я не так хорош, по мнению Лейлы, как ты.

Айвен, садясь рядом, насторожился. – О чем ты?

– Она частенько общалась со мной в лагере снабжения, – пояснил Эштен, глядя на угли. – Расспрашивала о моих глазах, о том, как я воспринимаю мир. Говорила, что такой дар – огромная ответственность и что я использую его лишь на десятую долю потенциала. – Он вздохнул, и в этом вздохе слышалась не только усталость, но и горечь. – А еще… она обучила меня кое-чему. Скрытному перемещению.

– Вау! – в голосе Айвена прозвучал неподдельный интерес. Он повернулся к Эштену, и в его серебристо-голубых глазах вспыхнули искорки любопытства. – Как это работает? Это что-то вроде шага теней? Или иллюзии?

Эштен на мгновение задумался, подбирая слова. Тем временем Айвен достал из сумки у пояса небольшую восковую свечу, чиркнул кресалом, и мягкий желтый свет озарил их лица, отбрасывая длинные, пляшущие тени на землю.

– Всё дело в том, – начал Эштен медленно, как будто впервые формулируя это вслух, – что я могу перенаправлять ману. Обычно маги концентрируют энергию в ладонях, в сердце, в голове для заклинаний. А я… я направляю ее в глаза. Когда я это делаю, мир вокруг меня меняется. Цвета пропадают, все становится оттенками серого, но зато… зато я вижу тепло. Вижу живые существа по их энергетическому следу, даже сквозь тонкие преграды. Вижу потоки магии, если они активны. И одновременно с этим, когда мана течет к глазам, она как бы… усиливает мои меридианы. Все тело становится более восприимчивым. Я чувствую вибрации земли, легчайшие движения воздуха, могу уловить шорох ползущей по коре жука за два десятка шагов. А если сконцентрироваться, то могу перенаправить часть энергии в ноги – тогда мои шаги становятся совершенно бесшумными, а движения – плавными, обтекаемыми. Это не телепортация, нет. Это… повышенная осознанность и контроль над собственным телом.

Айвен слушал, завороженный. Он представлял себе мир, каким его видел Эштен – монохромный, но наполненный невидимыми для других энергетическими потоками, живыми аурами. Это было поразительно.

– Ясненько, – наконец произнес он шепотом, потирая предплечье. От ночного холода, а может, от волнения, по коже бегали мурашки. – Весьма интересно узнать что-то новое и полезное. Твой дар… он идеален для разведки, для наблюдения.

– А что насчет тебя? – неожиданно спросил Эштен, и его алые глаза пристально уставились на Айвена. – У тебя навряд ли только целебная магия. Уж больно ты ловок в использовании зелий на растительной основе. И иногда… иногда такое ощущение, будто ты знаешь всё наперед. Чувствуешь опасность до того, как она станет очевидной.

Айвен слегка отстранился, его пальцы непроизвольно сжали рукав куртки на том самом предплечье, которое он потирал.

– Что у тебя с рукой? – тут же подметил Эштен, его взгляд стал еще более пристальным, анализирующим.

– Да ничего особенного, – быстро ответил Айвен, но голос его дрогнул. – Просто… мне об этом нельзя говорить налево и направо.

Он отвернулся, глядя на темный лес, окаймляющий лагерь. В его голове зазвучал тихий, знакомый голос – мелодичный, как шелест листвы над озером.

Что думаешь, Лираэль? – мысленно спросил он, обращаясь к тому тихому, теплому присутствию, что всегда было с ним. Стоит ли ему рассказать? Он уже открылся нам. И у него… у него нет мотивов нас выдавать.

Внутреннее пространство, где жила его связь с духом озера, озарилось мягким золотистым светом. Перед его внутренним взором предстал знакомый образ – бескрайняя водная гладь, отражающая звезды, и на берегу, с ногами, погруженными в воду, сидела она. Лираэль. Ее каштановые волосы с медными искрами были распущены, а глаза цвета весенней листвы смотрели на него с бездонной нежностью и… пониманием.

Можешь, – прозвучал ее голос, нежный, но твердый. Он уже доверился тебе. Он видит тебя не как угрозу, а как союзника. Но… – она сделала паузу, и в ее тоне появилась легкая тревога, – только не говори ему обо мне. Не сейчас. Пусть думает, что это твоя сила. Твоя врожденная, но поздно пробудившаяся способность. Знание обо мне – это слишком опасный груз для него.

Затем ее голос стал тише, задумчивее, словно она говорила не только с ним, но и сама с собой. Айвен, ты един с природой. Она любит тебя и зовет. Ты ее дитя и ты ее продолжение. Так ли нужно бездействовать, когда сила может спасти множество жизней и пролить забытую правду?

В реальном мире Айвен глубоко вздохнул. Холодный воздух обжег легкие. Он снова мысленно обратился к ней, глядя на звезды, будто ища среди них ее отражение.

Я хочу спасать людей, Лираэль. Но у меня нет полноценного контроля над силой. Я не могу опираться лишь на это бездонное озеро внутри меня. И не хочу взваливать всю ношу переживаний за будущее континента на одну тебя… Поэтому мне бы хотелось разделить это бремя. Как я и обещал тогда, при совершении ритуала. Я дал тебе свое слово.

Внутренний пейзаж изменился. Он снова стоял на берегу Озера Изумрудных Снов. Ветер играл его волосами, а к его правой руке, словно живые существа, поднимались и обвивались нежные, гибкие лозы ивы, сияющие изнутри мягким зеленовато-золотым светом. Он повернулся и увидел Лираэль, стоящую совсем рядом. На ее лице играли сложные эмоции – смущение, гордость, беспокойство и та самая древняя, глубокая нежность.

Болван, – мысленно улыбнулась она, и этот образ улыбки отозвался в его сердце теплой волной. Поступай как считаешь нужным. Я всегда буду рядом. Так что… я согласна. С тобой.

Она сделала шаг и обняла его, но не физически – это было ощущение тепла, света и абсолютной защищенности, разливающееся по всему его существу.

В реальности прошло лишь несколько секунд. Эштен все так же смотрел на Айвена, ожидая ответа.

– Айвен? – тихо позвал он. – Что с твоей рукой? И… что это?..

Эштен отпрянул, его алые глаза расширились от изумления. Айвен посмотрел вниз и увидел, что его предплечье, которое он потирал, теперь было окутано слабым, но заметным золотисто-зеленым сиянием. Из-под рукава куртки выползали тонкие, изящные лозы, похожие на молодые побеги ивы. Они медленно извивались вокруг его руки, не причиняя боли, ощущаясь как прохладная, живая кожа.

Айвен замер, затем медленно, осторожно поднял руку. Лозы последовали за движением, обвивая его пальцы.

– Это… это моя сила, – наконец произнес он, и в его голосе прозвучала странная смесь гордости и смирения. – Я владею силой природы. Вернее… она владеет мной.

– Но… подожди, – Эштен вскинул руки, его лицо выражало полнейшее недоумение. – Как такое возможно? Существуют маги элементов – огня, воды, земли, воздуха. Но даже они не могут вот так… призывать растения, управлять ими напрямую. Это… это что-то из древних легенд. Сила друидов, духов леса…

Айвен глубоко вздохнул. Свеча в его руке дрогнула, отбрасывая трепетные тени. Он сосредоточился, и лозы медленно отступили, втянувшись обратно под кожу, словно никогда и не было. Свечение угасло, оставив лишь обычную, бледную кожу.

– Я пустой сосуд, Эштен, – тихо начал он. – Ты знаешь результат моей Проверки. Во мне не было ни капли дара. Но была… емкость. Огромная, чистая емкость. И сильные меридианы. – Он сделал паузу, собираясь с мыслями. – Я получил эту способность, когда заблудился в Мглистой Чаще. Мне стало дурно, я упал в обморок у одного древнего, странного места. А когда очнулся… я почувствовал, как во мне что-то изменилось. Как будто во внутреннюю пустоту хлынула целая река. И тогда, когда я впервые после этого коснулся раненого… я исцелил его. Без зелий, без мазей. Просто прикосновением. И на моей руке появились эти узоры, эти лозы.

Он говорил плавно, опуская детали о самом святилище, о Лираэль, но сохраняя суть. Это была полуправда, но сказанная с такой искренней болью и облегчением, что в ней не могло быть лжи.

– Уххх… – выдохнул Эштен, меняя позу с напряженной на более расслабленную. Он смотрел на Айвена не с подозрением, а с новым, глубоким уважением. – Не просто тебе, наверное, пришлось. Держать такое в себе… И при этом еще и учиться в Академии, скрывая это.

Айвен кивнул, чувствуя, как камень с души сваливается. Было страшно признаваться, но и невыразимо легко.

– Кстати, – вдруг вспомнил он, меняя тему, – я захватил из лагеря снабжения этот дневник. – Он наклонился к своему походному рюкзачку, стоявшему у бревна, и достал оттуда книгу в темно-красном переплете с бордовым корешком, украшенным тонкой золотой нитью по краям. – Все-таки, по моему нескромному мнению, он крадонский. Нам бы как-нибудь пробраться в их лагерь и незаметно изучить их архивы. Может, найдем что-то полезное.

Эштен взял дневник, осторожно перелистал несколько страниц, покрытых аккуратным, угловатым почерком на незнакомом языке, и схематичными картами.

– Да, это было бы неплохо, – согласился он, но голос его стал озабоченным. Он постучал пальцем по странным буквам. – Вот только есть одна проблема…

Айвен вопросительно посмотрел на него.

– Мы не полиглоты. Мы не знаем крадонский, – чуть громче шепота сказал Эштен, и в его тоне звучала досада.

Айвен тяжело вздохнул, потер переносицу. – Да-а-а… Как же так. Нам бы такого полиглота…

– Я слышал, вам, негодникам, нужен полиглот? – раздался позади них спокойный, чуть хрипловатый голос.

Айвен и Эштен вздрогнули так, что оба чуть не подпрыгнули на месте. Они резко обернулись, и их глаза – серебристо-голубые и алые – широко распахнулись от изумления. Из темноты, бесшумно, как призрак, вышел капитан Шелл. На его лице играла легкая, довольная ухмылка. Он был одет в свой обычный потертый кожанный доспех, а на плече небрежно висела короткая плащ-накидка.

– КАПИТАН! – выдохнули они почти хором, и их брови поползли вверх.

– Да это я, – Шелл хлопнул каждого по плечу своей широкой, мозолистой ладонью. – Уже минут двадцать за вами наблюдаю. И все понять не могу, почему вы меня, старого волка, не позвали на такой интересный разговор.

Он присел на бревно рядом с Эштеном, с видимым удовольствием потянулся, заставив суставы похрустеть.

– Вам что, Лейла не говорила, что мы с ней из одной… организации? – произнес он с театральным придыханием, подбрасывая в еще тлеющие угли несколько сухих веток. Они тут же вспыхнули, озарив лица троицы теплым, живым светом.

Айвен закатил глаза, покачал головой. – Вы от Лейлы? Тогда понятно, почему вы приняли нас так радушно и тепло! Надо было догадаться… Она всегда говорила о каких-то «старых связях», но никогда не называла имен.

– Слушайте, так мы нашу авантюру не решим, – вмешался Эштен, его взгляд перебегал с Айвена на Шелла. В его голосе появилась деловая резкость. – Нужно действовать. До рассвета осталось меньше четырех часов. Нам хотя бы надо понять, в каком направлении двигаться и куда идти. И вообще – где их лагерь?

Он произнес эти слова так серьезно, с такой сосредоточенной интенсивностью, что Шелл, только что собиравшийся бросить в огонь еще одну ветку, замер на мгновение. Даже Айвен почувствовал, как холодок пробежал от затылка до кончиков пальцев ног. Вопрос висел в воздухе, тяжелый и неумолимый.

Шелл медленно бросил ветку в огонь, проследив, как языки пламени жадно облизывают сухую древесину. Затем он повернулся к Айвену. Его взгляд, обычно насмешливый и усталый, стал острым, оценивающим.

– Ну, нам ведь нужен сыщик, – протянул он. Его глаза метнулись к Айвену. – Давай, парень. Покажи нам, на что ты способен. Твоя «сила природы». Может, она и вправду что-то да видит.

Айвен заколебался. Прямо сейчас? Здесь? Использовать свою связь с Лираэль, чтобы прощупать местность? Это было рискованно. Он мог выдать себя, истощиться… Но взгляд Шелла не оставлял выбора. В нем читался не просто приказ, а вызов. И доверие.

– Хорошо, – тихо сказал Айвен. – Попробую.

Он встал, отошел от костра на пару шагов, туда, где земля была не утоптана. Затем опустился на колени и приложил ладони к холодной, покрытой инеем почве. Он закрыл глаза, отбросил все лишние мысли – страх, сомнения, усталость. Внутри себя он нашел то тихое, сияющее место – берег озера, где всегда ждала его Лираэль.

Помоги мне, – мысленно попросил он. Дай увидеть.

Ответ пришел немедленно – волна тепла, разлившаяся из центра груди по всему телу, наполнив его живительной силой. Он сконцентрировался, представил, как его собственная мана – а вернее, сила Лираэль, текущая через него, – спускается по рукам, проникает сквозь кожу ладоней в землю. Он не просто посылал энергию – он становился ее частью, продолжением.

И мир вокруг него ожил. Но не тот, что видели обычные глаза.

Под его ладонями он почувствовал не просто грунт. Он почувствовал мириады тончайших корней, сплетенных в сложную, бесконечную сеть. Он почувствовал глубоко спящие семена, медленное течение грунтовых вод, микроскопическую жизнь в почве. Его сознание, усиленное и направленное силой духа озера, начало растекаться по этим каналам, как вода по трещинам в камне.

Браслет на его правом запястье – тот самый, что всегда был простым кожаным ремешком, – вдруг засветился изнутри мягким зеленым светом. Свет этот не был статичным – он пульсировал, и из браслета стали выползать тонкие, светящиеся нити, похожие на волокна мицелия или корни. Они поползли по его руке, окутывая ее до самого плеча, проступая даже сквозь ткань куртки, создавая на ней призрачный, движущийся узор.

Шелл присвистнул от удивления. Эштен, уже видевший нечто подобное, все равно замер, пораженный масштабом происходящего.

Айвен не видел их. Его восприятие ушло вовне. Он чувствовал пространство. Сначала в радиусе нескольких десятков метров – каждое дерево, каждый куст, спящих под корнями зверьков, даже насекомых в их укрытиях. Затем его «взор» пополз дальше, питаемый неиссякаемым источником силы Лираэль. Километр. Полтора.

Лес был густым, древним. Он чувствовал мощные, вековые стволы, глубоко уходящие в землю корни, переплетения ветвей. Чувствовал небольшие перепады высот – холмы, поросшие соснами, овраги, заполненные валежником.

И вдруг, примерно в двух километрах к северу, он наткнулся на… пустоту. Нет, не пустоту. На зону неестественного, болезненного нарушения. Там, где должен был шуметь густой, живой лес, царила мертвая тишина. Он почувствовал не сон, а смерть растений. Свежие пни, вывороченные с корнем великаны, землю, перепаханную и залитую чем-то едким, чуждым. Массовую вырубку.

И посреди этой мертвой зоны – скопление жизни. Но не лесной, не природной. Человеческой. Организованной, дисциплинированной, агрессивной. Он чувствовал тепло множества тел, сгруппированных в прямоугольные, упорядоченные структуры – казармы. Чувствовал холод металла – оружия, доспехов, машин. Чувствовал слабые, но многочисленные всплески чужой, дисциплинированной магии – вероятно, магов-зверей Крадона или их охранные чары.

Внутри Айвена что-то сжалось, а затем вспыхнуло холодным, чистым пламенем. Это была не его ярость. Это была ярость самой земли, природы, оскверненной и растоптанной. Это был гнев Лираэль. В его сознание ворвался ее голос, но не нежный, а громовой, полный древней, накопленной за века скорби и жажды мести.

ОНИ… ОНИ УБИВАЮТ! – пронеслось эхом в его душе. МОИ ДЕТИ… ДЕРЕВЬЯ ЗОВУТ НА ПОМОЩЬ! ОНИ ВОЗЗВАЮТ К ТЕБЕ, АЙВЕН! К НАМ!

Ее эмоции были настолько сильны, что едва не выбили его из транса. Он с трудом удержал связь, сжав зубы. Растения в мертвой зоне, на самом краю вырубки, действительно звали. Их тихий, отчаянный шепот – не слова, а чистые волны боли и страха – достигал его, усиливаемый силой Лираэль.

– Айвен? Ну что, ты что-нибудь нашел? – услышал он голос Эштена, звучавший будто из-за толстого стекла.

Айвен не ответил сразу. Он сконцентрировался, усилил поток. Ему нужно было не просто почувствовать присутствие, а увидеть. Увидеть глазами земли.

Он открыл глаза в реальном мире. Но они были уже не его глазами. Зрачки светились ярким золотисто-зеленым светом, а вокруг них, по радужке, расходились и сходились к центру сложные узоры, напоминавшие переплетение ветвей в венке. Он смотрел в сторону севера, но его взгляд был пустым, невидящим – он был там, в двух километрах отсюда.

Шелл наблюдал за ним, и на его обычно непроницаемом лице отразилось неподдельное восхищение, смешанное с осторожностью. Он видел, как растения вокруг Айвена – пожухлая трава, мелкие кустики – вдруг выпрямились, налились жизнью. Снег в радиусе нескольких шагов от него растаял, обнажив темную, влажную землю. А вокруг самого юноши вибрировала легкая, теплая дымка, будто аура.

– Вот это сила, – тихо произнес Шелл, не обращаясь ни к кому конкретно. – По одной ауре можно сказать, что он необыкновенен. Даже мой парез, который я случайно себе заработал, когда ставил эту проклятую палатку, сейчас… зажил. Хотя он меня и не касался.

Он потер предплечье, где еще утром ныла старая травма, и на его лице мелькнуло удивление.

Тем временем Айвен «вглядывался» в обнаруженный лагерь. Его восприятие, направляемое волей и подпитываемое Лираэль, проникало сквозь стены бараков, сканировало территорию. Картина складывалась в его уме с поразительной четкостью – как будто он смотрел на огромную, детализированную карту, оживающую у него перед внутренним взором.

– Я нашел, – наконец произнес он, и его голос звучал странно – эхом, будто доносился издалека. – Это не просто лагерь. Это целый военный гарнизон. Временный, но мощный.

Эштен, стоявший рядом с Шеллом, быстро достал из кармана небольшой блокнот и карандаш. Его алые глаза внимательно следили за Айвеном.

– В нем больше тридцати казарм, – продолжил Айвен, говоря медленно и четко, чтобы Эштен успевал записывать. – В каждой… от ста до ста пятидесяти человек. Они больше наших. Построение… оно кольцевое. – Он поморщился, пытаясь перевести ощущения в слова. – Сначала идут боевые казармы, расположенные по внешнему периметру. Потом внутрь – медицинские пункты, столовые, склады. И в самом центре… одно трехэтажное здание. Каменное, основательное. Должно быть, их командный центр.

Он сделал паузу, «проводя» своим внутренним взором вдоль рядов палаток и бараков.

– Охрана… не слишком плотная, но дисциплинированная. Вдоль каждого прохода, между рядами палаток, ходят дозорные. По двое-трое. Вооружены копьями, в тяжелых, но практичных доспехах. Магии от них почти не исходит… навряд ли они одаренные. Но чем ближе к центральной башне… – он замолчал, сосредоточившись. – Там больше дозорных. И их шаги увереннее. Возможно, элита. Или маги.

Еще одна пауза, более долгая. Лицо Айвена омрачилось.

– Но есть одно место… которое защищено сильнее остальных. Хотя выглядит оно… совсем неприметно. Как простой сарай, склад. Деревянный, одноэтажный, стоит чуть в стороне, у подножия одного из холмов. Но вокруг него… я чувствую чары. Несколько слоев. И дозорные там ходят чаще, по особому маршруту.

Закончив, он с силой оторвал ладони от земли, словно разрывая невидимые нити. Светящиеся узоры на его руке мгновенно потухли, свернувшись обратно в простой кожаный браслет. Свечение в его глазах угасло, оставив лишь усталое, бледное лицо и обычные серебристо-голубые зрачки, в которых теперь плавала боль и истощение. Айвен резко качнулся, едва не потеряв равновесие, и оперся рукой о ближайшее бревно.

– Ты как? – Эштен отреагировал мгновенно. Он не побежал – он просто исчез с места и появился рядом с Айвеном, подхватив его под руку с такой плавностью, что это было похоже на движение тени. Техника скрытного перемещения, которой его научила Лейла.

– Жить буду, – хрипло пробормотал Айвен, опираясь на Эштена и с силой моргая, чтобы прогнать черные пятна из глаз. – Просто потратил больше сил, чем планировал. Это… это как пробежать десять миль с полной выкладкой, не переводя дух.

Он выпрямился, сделал несколько глубоких вдохов, затем взглянул на Шелла. Капитан потирал свою седую щетину на подбородке, его взгляд был прикован к северу, туда, где, как он теперь знал, находился враг.

– Говоришь, здание похожее на сарай, верно? – спросил он, и в его голосе прозвучала не привычная насмешка, а глубокая, сосредоточенная вдумчивость.

– Да, все так, – подтвердил Айвен, переводя дух. Пульсация в висках понемногу утихала, сменяясь приятной, хотя и изматывающей, пустотой. – Так какие наши дальнейшие действия, командир?

– Как далеко это отсюда? – уточнил Шелл, его пальцы продолжали теребить щетину, будто он что-то высчитывал.

– Примерно два километра на север, – ответил Айвен. – Кстати, о расположении. Гарнизон стоит в своеобразном котловане – окружен с трех сторон двумя холмами и одной скалой. Все подступы хорошо просматриваются с вышек, которые я… почувствовал по краям периметра.

Шелл медленно кивнул. В его глазах загорелся знакомый Айвену огонь – холодный, расчетливый, опасный. Огонь старого солдата, составляющего план.

– Решено, – тихо, но отчетливо произнес он. – Будем всех. Мы устроим им… что-то вроде ночного бунта. Подожжем их зернохранилища, склады с боеприпасами… Они ведь расположены в противоположной стороне от этого самого «сарая», верно?

Айвен, еще слабый, но уже собравшийся с мыслями, кивнул. – Так точно. Склады – на юго-восточном краю лагеря. «Сарай» – на северо-западном, у холма.

– Идеально, – на губах Шелла появилась жесткая, безрадостная улыбка. – Создадим шум, панику на одном конце. Пока они будут тушить и собираться, мы проскользнем к другому. Посмотрим, что они так тщательно прячут.

Он перевел взгляд с Айвена на Эштена, потом снова на Айвена. Его выражение стало серьезным, почти суровым.

– Вы знаете, что это за здание? – спросил Айвен, уперевшись в него пристальным взглядом. В его тоне звучало не просто любопытство, а предчувствие. То, как Шелл отреагировал на описание «сарая», было слишком красноречивым.

Шелл тяжело вздохнул, подошел ближе к костру и сгреб в горсть немного теплого пепла, разминая его в пальцах.

– Догадываюсь, – наконец сказал он, и в его голосе прозвучала тяжесть, которой Айвен раньше не слышал. – В старые времена, до того как Крадон стал той военной машиной, которой является сейчас, у них были… иные методы ведения войны. Более изощренные. Более грязные. Это здание, эта усиленная охрана вокруг неприметного склада… это пахнет лабораторией. Или тюрьмой для… особых пленников. Или и тем, и другим сразу.

Его слова повисли в холодном ночном воздухе, обрастая леденящими душу предположениями.

Тем временем Эштен, кивнув в ответ на невысказанный приказ Шелла, бесшумно растворился в темноте. Он перемещался от палатки к палатке, будил людей негромкими, но настойчивыми касаниями, шепотом передавая приказ быть готовым к выдвижению. В лагере, еще минуту назад погруженном в сон, началось тихое, но быстрое движение. Слышался шепот, звон оружия, быстрые шаги.

Через несколько минут Эштен вернулся к костру и встал рядом с Айвеном и командиром. Его лицо в свете пламени было сосредоточенным, алые глаза горели решимостью. За его спиной, из темноты, один за другим появлялись другие бойцы отряда – бледные, сонные, но уже собранные, с оружием в руках. Они смотрели на свою троицу у костра, ожидая приказа. Ночь, еще недавно такая тихая и безмятежная, теперь была наполнена напряженным ожиданием и тихим гулом готовящегося к действию отряда.