Академия наук на службе России
Составитель А. Замостьянов

Издано при финансовой поддержке Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

© Замостьянов А., сост., 2024

© ООО «Алисторус», 2024

* * *

К читателям

300 лет назад, 8 февраля 1724 года, Правительствующий сенат опубликовал указ об учреждении «Академии, или Социетета художеств и наук», выполняя волю императора Петра I.

В допетровские времена светские науки в России почти не развивались, почти всю современную технику приходилось закупать – и первого императора это не устраивало. Во время Великого посольства он с восхищением наблюдал за «чудесами» химических лабораторий, изучал обсерватории, а потом стал почетным членом Французской академии наук – и не просто так, а за составление детальной карты Каспийского моря и его побережья. Собеседником и советчиком русского монарха стал выдающийся ученый, математик и философ Готфрид Лейбниц. Правда, после путешествия по Европе идею создания Российской академии наук пришлось отложить. Страна вела напряженную войну со Швецией, прорывалась к Балтийскому морю, строила порты и корабли.

Первое заседание Санкт-Петербургской академии наук

Царь-реформатор верил во власть знаний. В допетровской России не было, да и быть не могло системно обустроенной науки – кроме богословия. Всю современную технику приходилось закупать. Наш первый император не собирался смиряться с таким положением дел.

Мысль создать в России высшее научное учреждение возникла у Петра давно. В 1718 году один из иноземных сподвижников императора, Герман Фик, вызвался представить проект «О нетрудном воспитании и обучении российских младых детей, чтобы оных в малое время в совершенство поставить». На докладную записку Петр наложил резолюцию: «Сделать академию, а ныне приискать из русских, кто учен и к тому склонность имеет, также начать переводить книги юриспруденции». А спустя три года, когда Парижская академия избрала Петра своим членом, он ответил: «Мы ничего больше не желаем, как чтоб через прилежность, которую мы будем прилагать, науки в лучший цвет привесть…» Академия была открыта в конце 1725 года, уже после смерти Петра, и начала работать на основе утвержденного им Положения. Вначале она называлась Академией наук и художеств, а в 1803 году была переименована в Императорскую академию наук. С 1836 года Академия стала называться Императорской Санкт-Петербургской, в период с февраля 1918 года по 1925 год – Российской АН, а с июля 1925 года – АН СССР.

Петр Великий и Лейбниц

Первым президентом академии стал придворный лекарь Петра – Лаврентий Блюментрост, сын саксонского медика, переехавшего в Москву. Нет, он занял столь высокий пост вовсе не по высокой протекции и не только потому, что самодержец безоговорочно доверял ему. Блюментрост был человеком решительным и умел доводить до ума самые смелые прожекты. Первыми учёными, работавшими в Петербургской академии, конечно, были иностранцы, преимущественно немцы. Иначе и быть не могло. Среди них блистали такие таланты, как математики-швейцарцы Леонард Эйлер и Даниил Бернулли, но, конечно, в Россию ринулись не только гении. Молодых учёных из германских университетов в первую очередь привлекали высокое жалованье и государственная поддержка научных опытов, которую предоставлял Санкт-Петербург. Пётр считал, что иностранцы сравнительно быстро воспитают первое поколение русских учёных. Известно его высказывание: «Я предчувствую, что россияне когда-нибудь, а может быть, при жизни нашей пристыдят самые просвещённые народы успехами своими в науках, неутомимостью в трудах и величеством твёрдой и громкой славы». Но для этого потребовалось не одно десятилетие – и конфликты между «немцами» и «природными русскими» тоже вошли в историю Академии XVIII века.

Лаврентий Блюментрост

В своём проекте Академии Пётр не копировал ни одно из учреждений, существовавших к тому времени в Европе. Ему представлялось нечто грандиозное, достойное необозримых просторов России. Пётр надеялся, что Академия станет не только центром теоретической науки, но и средоточием просвещения, штабом экспедиций, которые откроют нам богатства Русского Севера и Дальнего Востока. И – крупнейшим издательством. Словом, возлагал на это начинание немалые надежды. И самое удивительное, что, несмотря на скорую смерть императора, который не успел увидеть воплощение своего замысла, всё почти так и случилось. И в годы правления Екатерины I, которая благословила первое торжественное заседание Академии, и во времена Петровой дочери Елизаветы, которая придала Академии статус императорской, государство в России покровительствовало наукам. В елизаветинскую эпоху Михайло Ломоносов открыл при академии первую в России химическую лабораторию, в которой совершил немало открытий, он же создал «Риторику», открывал законы физики и слагал оды, в которых прославлял мирное и просвещённое развитие империи.

Ломоносов поднял Академию на историческую высоту. Подчас он боролся за свою правду не только с помощью элоквенции и стихосложения, но и кулаками, которые весили не меньше, чем ломоносовские ямбы. Но недруги преувеличивали горячность русского просветителя. Историк Сергей Соловьёв писал, рассуждая о елизаветинской эпохе: «У современников была привычка дурно отзываться об Академии, говорить, что она наполнена иностранцами. Забывали, что в Академии находится русский учёный, который один стоит многих-многих других и которого знаменитая деятельность неразрывно была соединена с Академией. Ломоносов без Академии, Академия без Ломоносова были немыслимы». Он оказался сильнее и судьбы, которая по рождению приговорила его к северному рыбацкому промыслу, и немецкой академической партии, которая не принимала задиристого русского учёного.

XIX век – не прошедший попусту для русской науки – для Академии был не лучшим временем. Всё большую роль играли университеты и императорские общества, в которых развивались различные науки – география, история, энтомология и так далее.

Высшей несправедливостью в истории Академии наук остаётся неизбрание её действительным членом Дмитрия Менделеева, который так и остался членом-корреспондентом. В конце XIX столетия на много лет во главе Академии встал великий князь Константин Константинович – не только генерал, но и поэт, и ценитель литературы. При нём в Академии появился «разряд изящной словесности» и почётными академиками были избраны Лев Толстой, Антон Чехов, Владимир Короленко…

Учёные в большинстве своём с воодушевлением приняли Февральскую революцию и с ужасом – Октябрьскую, но золотым временем Академии наук стало советское время. Социализм – это централизация всего и вся плюс вера в науку, которая заменила религию. Сергей Вавилов, Мстислав Келдыш, Анатолий Александров, право, были не менее важными фигурами в нашей советской истории, чем председатели Верховного Совета СССР. Каждый школьник знал их фамилии, миллионы людей знали президентов Академии в лицо. Да, это и впрямь была «страна мечтателей, страна учёных». Кстати, не самых лояльных и управляемых людей для любой власти. Но с ними считались – даже с ершистыми, с несговорчивыми. Разумеется, это не распространялось на Андрея Сахарова в ту пору, когда он стал откровенным противником советской власти и освистывал любое её решение – да так, чтобы непременно было слышно в Вашингтоне. Но и его никто не мог лишить академических регалий.

Москва, Ленинский проспект, Академия наук

АН СССР стала наиболее независимой институцией в стране. Власть понимала это и не просто оказывала знаки внимания Академии, а гордилась ею, гордилась своей причастностью к научным победам советских физиков, химиков, биологов, лингвистов…

Замечательный историк науки Владимир Губарев рассказывал, как однажды в кулуарах какого-то важного приёма Брежнев увидел Келдыша. Он не просто подошёл к нему и учтиво, с поклоном, поздоровался, но и дождался, пока то же самое не сделают все присутствовавшие там члены Политбюро. И в этом не было фальши. Для Брежнева, для Косыгина Келдыш был едва ли не главным человеком в стране. И действительно: в стенах Академии в те годы было сделано многое. Эпитетов не хватит, чтобы подчеркнуть грандиозность замыслов и размах практической работы, которая оказалась достойной самых смелых мечтаний. Достаточно вспомнить о нашем атомном ледокольном флоте, о создании лазерных установок или об академических собраниях сочинений того времени – не только писательских. Нельзя недооценивать и вклад академических институтов в успех космической программы, в создание современного вооружения.

Академии и сегодня необходима не только финансовая, но и идеологическая государственная поддержка. Мы должны хорошенько понимать, что наука – дело важнейшее, чужим умом не прожить, а Российская академия, вступающая в свой четвёртый век, – это наше будущее. И надежд на просвещение сегодня не меньше, чем во времена Петра или Брежнева.

В этой книге мы собрали бесценные свидетельства разных веков, связанные с историей Академии. Их дополняют материалы современных исследователей.

Арсений Замостьянов,

заместитель главного редактора журнала «Историк»

Михаил Ломоносов
Всенижайшее мнение о исправлении Санкт-Петербургской Императорской Академии наук

1

Е. и. в. всемилостивейшия государыни нашея о благополучии наследного государства попечение и великодушная щедрота простирается как всеобще чрез целое отечество, равным образом и на каждое из государственных дел отправлению учрежденное место; кроме многих других, свидетельствует императорская Академия Наук, которую, дабы востановить от прежнего испорченного состояния и мало полезного поведения, матерним милосердием и щедролюбием движима, прибавлением великой суммы оную снабдеть и регламентом утвердить всемилостивейшее попечение возыметь благоволила.

Успехи толь великодушного и беспримерного снабдения весьма бы должны быть через семь лет чувствительны и очевидны.

Михаил Ломоносов

Правда, что некоторые вначале стали было оказываться, однако так малы, что не токмо толь великой сумме не могут соответствовать, но и в сравнении с уронами, с другой стороны приключившимися, едва ли оные наполнить могут. Словом, по оказании толь высокой и бесприкладной милости е. в. академическое состояние ни мало не исправилось, но больше прежнего к падению и конечному разрушению приближилось, что необходимо требует наискорейшего исправления. Сие как бы в дело произвести с желаемым успехом,

1-е, должно рассмотреть самые недостатки и упадку.

2-е, показать оного упадку и недостатков происхождение и причины.

3-е, дать способ к оных отвращению и к исправлению всего корпуса.

1. Главное дело и самое основание и начало к происхождению ученых россиян – Гимназия пришла в худшее состояние, нежели прежде. Ясное сему есть доказательство, что по сие число в семь лет ни един школник в достойные студенты не доучился. Аттестованные приватно прошлого года семь человек латинского языка не разумеют, следовательно, на лекции ходить и студентами быть не могут, что на экзамене в собрании оказалось.

2. Набранные из синодальных школ – из Спасской, Новогородской и Невской студенты 1748 года ни единого не чинят Академии преимущества перед набранными прежде нового штата в 1732 и 1736 годех. Для всех лекции только на время начинались и без продолжения прекратились, всех происхождение и произведение есть равное.

3. Академические собрания были полнее и порядочнее. Ныне для недостатка нужных профессоров весьма неполны и беспорядочны, ибо нет высшего математика, географа, физика, ботаника, механика.

4. Печатание книжное и торг едва может ли с прежним худым сравниться.

5. Старых долгов не токмо многие тысячи не заплачены, но и вновь беспрестанно прирастают, а особливо неплачение обещанного награждения чужестранным членам, что именным е. в. указом особливо повелено было.

6. Библиотека и Кунсткамера имеет расположение толь же худо, как и прежде. Не упоминаю о недостатках, которые воспоследовали от пожара, крайним небрежением воспоследовавшего.

7. Художества, а особливо грыдорование немалое имеет приращение. Однако не токмо положенная на то в регламенте чрезвычайно великая сумма исходит, но и сверх оной вся прибыль, что от художеств собирается, употреблена бывает, что в рассуждении несравненной пользы, от Академии и от Университета ожидаемой, весьма непропорционально.

Сии недостатки никогда бы не были столь велики и никаким бы партикулярным пристрастием или интересом желанное приращение наук не могло бы пресекаться и приходить в непорядок, когда бы в Академическом регламенте узаконения были на все случаи довольны и утверждены толь неподвижно, чтобы их никто не мог переменять или толковать по своему произволению.

Правда, что Академический регламент апробован и подписан высочайшею е. и. в. рукою, и ради того почитать должно оный свято и во всех академических поведениях ему согласоваться, но 1-е, многие примеры не токмо вне, но и внутрь России имеем, что премудрые государи, усмотрев лучшее, узаконения свои отменяли; 2-е, в последнем пункте Академического регламента позволяется президенту чинить отмены, из чего явствует, что оный регламент за совершенный не признается; 3-е, что в оном о учреждении университетского регламента и Гимназии ничего не содержится, что необходимо нужно и медления отнюд не терпит; не упоминаю, что он без предписания высочайшего титула е. и. в. напереди, как все прочие регламенты и узаконения; 4-е, яснее всего доказывают сие многие важные отмены пунктов в разных случаях. Сие рассуждая и видя, что толикое множество казны е. в. без желаемого успеха исходит, а паче всего высочайшее благоволение и матернее намерение и желание по надлежащему не исполняется, по всеподданнической моей должности и по усердной любви к отечеству приемлю дерзновение предложить: 1) недостатки Академического регламента, 2) как он исправлен и в требуемое совершенство приведен быть может.

2

Для всякого предприемлемого важного дела должно полагать наперед непоколебимые основания и предписывать неложные правила, дабы в произведении оных не подвергнуться каким преткновениям, не просмотреть ничего нужного и не употребить бесполезного. Учреждение императорской Академии Наук простирается не токмо к приумножению пользы и славы целого государства, но и к приращению благополучия всего человеческого рода, которое от новых изобретений происходит и по всему свету расширяется, о чем внешние академии довольно свидетельствуют. Того ради, приступая к оному, должно положить в начале общие основания, на которых утвердить и расположить всю сего великого государственного и полезного учреждения систему, ибо без оных все должно быть зыблемо и к старому падению и разрушению склонно.

Оные основания в следующих пунктах кратко предлагаются.

Регламент академический таким образом сочинен и расположен быть должен, чтобы он всегда имел свою силу и всякому будущему времени был приличен и согласен и везде полезен. Того ради не должно смотреть на лицо, заслуги и недостатки тех, которые находятся в Академии при нынешнем состоянии, ниже на поведения и поступки или обстоятельства.

Дабы Академия не токмо сама себя учеными людьми могла довольствовать, но размножать оных и распространять по всему государству.

При сочинении регламента должно прилежно смотреть на учреждения славных академий в других государствах, из давных времен процветающих, как добрые примеры, выключая то, что с прочими узаконениями Российского государства не согласуется.

Между равными, а особливо между вышними чинами была бы всегда дружба и согласие, от нижних к высшим – пристойное почтение, от по[д]чиненных к начальникам – законное послушание. Все сие к беспрепятственному приращению наук и к приобретению от народа к ним почтения и любления необходимо нужно.

Дабы добрые имели одобрение, а злые – страх, должно определить по мере заслуг награждения, по мере преступлений наказания, но так, чтобы излишеством воздаяний не привести к высокоумию и лености, безмерным истязанием – к подлости и отчаянию.

Дабы Академический регламент был наблюдаем строго и порядочно, для того положить учреждения, никогда и никем не отменяемые без высочайшего монаршеского повеления, по примеру других команд, и предписать точно пределы, до которых главные командиры в потребных обстоятельствах отмену учинить могут и что с общего членов согласия, что сами собою.

Дабы в произведении и содержании разных академических департаментов и наук было полагаемо равномерное попечение и наблюдалась бы надлежащая пропорция. В противном случае будет Академия подобна некоторому безобразному телу, которое от болезни, неровное питание в членах производящей, имеет те части больше и тучнее, которые в здравом состоянии должны быть равны или еще и меньше.

3

Сочинитель апробованного Академического регламента, о котором профессоры не знали, при начинании оного не имел пред собою таковых необходимо нужных оснований, что из следующих ясно усмотреть можно.

1. Большая часть штата расположена по бывшему прежде в Академии, до прибавления суммы, по большей части испорченному состоянию. Например:

В департаментах

1. Канцелярия вовсе излишна. В других государствах отнюд их нет при таковых корпусах. Однако была и затем не токмо оставлена, но и больше власти получила к уничтожению профессорского достоинства.

2. Российского собрания, нужного весьма учреждения, тогда не было; следовательно, в регламенте и не упомянуто.

В персонах

1. В астрономическом классе положен калкулатор только для того, что был тогда профессор Вин[с]гейм, который только к тому и способен. В других академиях и имени того нет.

2. Ректором университета положен историограф, то есть профессор Миллер, затем что он тогда был старший. И если бы Миллер был юрист или стихотворец, то конечно и в штате ректором был бы положен юрист или стихотворец. После переменен и сделан ботаник.

3. Историографу придан переводчик китайского и манжурского языка, то есть переводчик Россохин. Но если бы он знал вместо китайского и манжурского языка, н[а]пр[имер], персидский и татарский, то бы конечно положен был в штате переводчик персидского и татарского языков.

4. В Канцелярии члены положены советник и асессор, которые в науках и в языках некоторое понятие имеют, то есть Шумахер и Теплов. Но если б оба они были люди великого учения и Теплов бы был уже тогда советником, то б конечно в стате положены были в Канцелярии два советника, в высоких науках весьма искусные.

5. В европейских государствах, которые ради отдаления меньшее сообщение с азиатическими народами имеют, нежели мы по соседству, содержатся при университетах профессоры ориентальных языков. Но в академическом стате оный не положен, затем что тогда его в Академии не было.

В жалованье

1. Каждая наука в Академии имеет равное достоинство, и в каждой может быть равенство знания и неравенство. Итак, вообще рассуждая, должно всем положить в штате равное жалованье, ибо для неравности положенного жалованья студенты больше будут стараться о тех науках, где профессору больше жалованья положено, что уже и примером оказалось, ибо, ведая что и высшему математику жалованья положено 1800 рублев, а химику – 860, и притом алгебраист, сидя в своей камере или в саду, может свое дело исправлять, а химик, напротив того, должен в дыму, в пыли и вредных парах обращаться, все лучшие студенты к математике прилагают старание, от химии удаляясь. Причина сего, что сочинитель в определении жалованья, положенного в штате, смотрел на тогдашние обстоятельства. И алгебраисту положено жалованье 1800 рублей для Ейлера или Бернуллия, астроному – 1200, чтоб славного человека приласкать в Россию, анатомику – 1000 рублей для Бургава, прочим – по 860 и по 660 рублев не по достоинству и трудности самой науки, но по обстоятельствам особ, которые тогда оные профессии имели. Однако если бы Ейлер (или Бернулий) был таков химик, каков он математик, то без сомнения было бы химику положено жалованья в штате 1800 рублев.

Из сих примеров явствует, что академический штат сочинен, по большей части, взирая на персоны и обстоятельства тогдашнего времени. Следовательно, во все будущие времена служить не может, что весьма противно первому основанию.

2. Основание о произведении и размножении ученых людей в России не токмо весьма мало наблюдаемо было, но и совсем оному в противность поступано быть кажется. Например:

1) Во всех европейских государствах позволено в академиях обучаться на своем коште, а иногда и на жалованье всякого звания людям, не выключая посадских и крестьянских детей, хотя там уже и великое множество ученых людей. А у нас в России при самом наук начинании уже сей источник регламентом по 24 пункту заперт, где положенных в подушный оклад в Университет принимать запрещается. Будто бы сорок алтын толь великая и казне тяжелая была сумма, которой жаль потерять на приобретение ученого природного россиянина, и лучше выписывать! Довольно бы и того выключения, чтобы не принимать детей холопских.

2) Профессоры в других государствах, не взирая на их великое довольство, имеют, во-первых, чины знатные и всегда выше или по последней мере равно коллежским асессорам считаются, второе, ободряются к прилежному учению не токмо произведением в чины, но и возвышением в знатное дворянство, так что нередко бывают за особливое достоинство произведены по первому в тайные советники, по второму в фрейгеры или в бароны. Здесь правда, что ободрение от произведения по высочайшей милости е. в. с радостию видим, однако, что до первого надлежит, капитанские чины профессорам малы, а адъюнктам и никаких нет, о чем в регламенте и в штате не токмо по прежнему оставлено, но и почти вся надежда отнята к их происхождению в высшие чины по 10 пункту. Напротив того, канцелярским членам и другим чинам положены пристойные ранги к унижению профессорского достоинства и, следовательно, и к помешательству в размножении учения. Сие также немало препятствует, что дворяне больше записывают детей своих в кадеты, нежели в Академию, ибо, положив многие труды и годы на учение, не имеют почти никакой надежды произойти как только до капитана, да и то с трудом, есть велик.

3) Каждому академику положено упражняться в своей профессии, а в чужую не вступаться (16). Сие ограничено весьма тесно, ибо иногда бывает, что один академик знает твердо две или три науки и может чинить в них новые изобретения. Итак, весьма неправильно будет, ежели когда астроному впадет на мысль новая физическая махина или химику труба астрономическая, а о приведении оной в совершенство и описании стараться ему не позволяется и для того о том молчать или другому той профессии уступить и, следовательно, чести от своего изобретения лишиться принужден будет. Сие немало распространению знаний может препятствовать и для того некоторыми правилами изъяснено быть должно.

4) Больше всего препятствует приращению наук и размножению людей ученых весьма малое число студентов и школников в рассуждении толь великой суммы, на Академию положенной, и беспропорциональное разделение студентов и школников, ибо всех их только 50 человек, которых число по примеру кадетских корпусов много больше быть должно. Сверх сего школьников много меньше, нежели студентов, что совсем противным образом быть должно, затем что не всякий школник произотти может в студенты, как не всякий студент – в профессоры. Посторонние вольные школьники тому не замена, затем что должны быть и студенты вольные и посторонние, безжалованные.

5) Таковые студенты числятся по университетам в других государствах не токмо стами, но и тысячами из разных городов и земель. Напротив того, здесь почти никого не бывает. Причина сего весьма видна и явственна, ибо здешний Университет не токмо действия, но и имени не имеет. Но когда бы здешнему Университету учинена была инавгурация, то есть торжественное учреждение, как то в других государствах водится, и на оном бы программою всему свету объявлены были вольности и привилегии, которыми Университет пожалован: в рассуждении профессоров, какую имеют честь, преимущество и власть и какие нужные науки преподавать и в какие градусы аттестовать и производить имеют, в рассуждении студентов, какие имеют увольнения, по каким должны поступать законам, как могут происходить в градусы и какие преимущества обученные в Университете перед неучеными в произвождении иметь будут, – все сие когда б учинено было, то конечно Университет санктпетербургский был бы доволен и вольными студентами, которые купно с содержащимися на жалованье могли вскоре не токмо Академию удовольствовать, но и по другим командам распространяться.

3. Хотя из вышеписанных уже ясно видеть можно, что при сочинении Академического регламента и стата мало смотрено на достохвальные учреждения академий и университетов в чужестранных государствах, однако еще немало других есть сего доказательств.

1) В европейских государствах университеты разделяются на 4 факультета: на богословский, юридический, медицинский, философский. Здесь, хотя богословский оставляется Святейшему Синоду, однако прочих трех порядочное учреждение необходимо нужно: 1) для обучения студентов прав вообще, так же европейских и российских, для умножения в России российских докторов и хирургов, которых очень мало, для приумножения прочих ученых, которые в философском факультете заключаются; 2) для порядочного произведения в градусы, чтобы произведенный в Санктпетербургском университете порядочным и обыкновенным у других образом, например доктор медицины, признаваем был за доктора во всех государствах, 3) чтобы в трудных судебных, медицинских и других делах можно было в другие команды из Академии требовать по факультетам мнения, как то обыкновенно в других государствах трудные судебные, медицинские и другие дела по академиям и университетам для совета сообщаются. О сем нужном и полезном учреждении в академическом штате и регламенте ничего не упомянуто.

2) В университетах ректорам как велика власть дается, так и недолго поручается. Ректор имеет власть живота и смерти над студентами и на всякую полгода переменяется по избранию. Здесь должно или имя оное оставить или учинить по иностранному, однако из сих ни одного не сделано. Я предложу о сем в другой части, что и с иностранными обыкновениями сходствовать и российским узаконениям не противно будет.

3) О произвождении в градусы, о публичных экзерцициях студентов и о лекциях профессорских в регламенте ничего не предписано, что, однако, необходимо нужно и, в других государствах происходя порядочно, великое ободрение наукам и честь приносит.

4) Академический корпус составляется, 1) ради того чтобы изобретать новые вещи, 2) чтобы об них рассуждать вместе с общим согласием. Но рассуждения быть общие не могут, ежели о достоинстве изобретения один только знание имеет. Например, во всем собрании только один ботаник, следовательно, что он ни предложит, то должно рассудить за благо, как бы оно худо ни было; затем что один только ботанику разумеет. Следовательно, и собрания академиков тщетны. Итак, в других академиях каждая профессия имеет в одной науке двух или трех искусных, чего в новом регламенте отнюдь не упомянуто и ни самого дела, ниже примеров в рассуждение не принято.

4. Штат академический хотя сам положенной суммы не превосходит, однако для недостаточных узаконений и для данной великой свободы оные переменять по произволению к тому дали причину, что не токмо без нужды набранными людьми сумма отягощена, а годных положенного числа нет, но и старые долги не выплачены и новые прирастают. Что ж до прибыли надлежит, которая от художеств, а особливо до Типографии надлежит, о том, как умножить, расположить и получать великую пользу, нет в регламенте никаких учреждений. Коль великая государственная от сего прибыль, польза и слава оставлена в небрежении, о том в учреждении Академии Художеств. Имея одну Типографию во всем государстве, могло бы много остаться суммы в 7 лет: хотя бы по 10 000, было б уж 70 000.

5. Для неумедлительного наставления учащих и учащихся должно быть надлежащее расположение в Гимназии школ и классов, довольное и порядочное число учителей и множество школников, частые экзамены. В Университете на всякую полгода профессорские лекции печатным листом объявлять и оные предлагать действительно; студентам иметь на каждой месяц публичные диспуты и проч. по примеру европейских гимназий и университетов.

1) Но при Академии Наук, в Гимназии верхних классов учителей уже много лет не было, а когда и были, то почти недостойные.

2) Напротив того, в нижних классах учители за излишком, а почти все негодные, у которых школьники время теряют.

3) Некоторые учители приняты из милости и, получая немалое жалованье, никого в Гимназии не обучают, а живут при детях знатных господ.

4) Многие учители были и ныне есть в латинской школе, которые российского языка не искусны и учат школьников по латыни с немецкого. Для того принуждены они прежде учиться по-немецки. В чем ради беспорядка потеряв много лет, к латинскому языку уже устарев приступают и затем оного не выучаются.

5) Всего недостатка причина в том состоит, что в Академическом регламенте о гимназическом учреждении и поведениях ничего не упомянуто.

6) Университетский регламент не сочинен, хотя много на то трудов профессорских и времени положено.

Против 6 основания

Для дружбы, для повелительства, для послушания, должен служить: 1) всегда взаимно соответствующие и общими силами производимые труды; 2) известные каждому ранги и команды; 3) члены и другие служители, всяк в своем деле искусные.

В Академическом регламенте положено, что профессору одной профессии нет дела до другой. Сей пункт разрушает общество академических конференций: 1) в советах и рассуждениях, 2) в трудах тех профессоров, которые больше, нежели одну науку, знают; ибо ежели астроном знает физику или химию или ботанику, не должен сочинять диссертаций физических, химических или ботанических, хотя что новое найдет, затем что по сему пункту могут по зависти тех наук профессоры спорить, отчего ссоры и препятствия в распространении наук; 3) малое число профессоров: по одному в науке. Что скажет, то и ладно, как бы худо не было.

Александр Андреев
Ломоносов и астрономические экспедиции Академии наук

В научной жизни Европы в 1761 г. прохождение Венеры через Солнце явилось событием, привлекшим к себе большое внимание. К наблюдениям этого редкого явления готовились заранее Французская Академия Наук и Английское Королевское Общество. Об этой подготовке сообщал конференц-секретарю Петербургской Академии Наук Г. Ф. Миллеру почетный член ее (с 1756 г.) аббат Лакайль (de la Caille): в письме от 29 ноября 1759 г., полученном Миллером 3 января 1760 г., он уведомлял, что член Парижской Академии астроном Жантиль (1725–1792) предполагает ехать в Ост-Индию для наблюдения прохождения Венеры через Солнце. Находя полезным и необходимым для России принять участие в деле, которому научные круги Европы придавали большое значение, Миллер сообщил о письме Лакайля президенту Академии Наук графу К. Г. Разумовскому. Последний, вполне одобряя мысль Миллера, предполагал вначале отправить для наблюдения в мае 1761 г. астронома Академии А. Н. Гришова, но тяжкая болезнь не позволяла тому принять поручение. Для наблюдений в России прохождения Венеры через Солнце Гришов советовал выписать кого-либо из французских астрономов. Отвечая Лакайлю, Миллер сообщал 5 марта 1760 г., что Петербургская Академия готовится к наблюдениям, но у нее нет опытных астрономов. В новом письме Лакайль отвечал, что астрономы могут быть присланы из Франции, если русское правительство обратится к французскому через посланника последнего при русском дворе; в том же письме он называл Шаппа д’Отероша, изъявлявшего готовность ехать в Россию.

Предложение Лакайля было сообщено Миллером 26 мая 1760 г. Конференции, и академики одобрили приглашение астронома из Франции. «И тогда я, – писал позднее в феврале 1761 г. Миллер, – оное письмо оригинальное сообщил Канцелярии советнику г. Тауберту, который обще с г. Эпинусом старался исходатайствовать позволение о выписывании астрономов из Парижа, – токмо как оное позволение не воспоследовало, то в том деле больше ничего не учинено, и от меня ни к кому об отправлении сюда астрономов не писано».

Михаил Ломоносов у «ночезрительной трубы»

Между тем в Петербурге был получен очередной том «Мемуаров» Французской Академии Наук, в котором, между прочим, сообщалось, что Парижская Академия с своей стороны отправляет в Сибирь для наблюдения прохождения Венеры уже упомянутого выше аббата Шаппа д’Отероша.

Это известие произвело большое впечатление. 23 октября 1760 г. президент Академии Наук Разумовский писал в академическую Канцелярию: «Намерение Французской Академии [послать в Сибирь Шаппа д’Отероша] показалось мне для Санктпетербургской ее императорского величества Академии весьма предосудительно. Чего ради не меньше совершенная польза в мореплавании и других по астрономии объяснениях, как честь и слава Академии Санктпетербургской требует того, чтоб сие произвести дело самим без помочи французских ученых», Президент находил необходимым отправить во что бы то ни стало для наблюдения прохождения Венеры две экспедиции и в одну из них назначить молодого тогда русского астронома С. Я. Румовского (1734–1812), ученика Л. Эйлера, очень высоко ценимого своим учителем; с 1753 г. Румовский состоял адъюнктом Академии и к 1760 г. был уже автором нескольких трудов по математике и астрономии. Письмо Разумовского заканчивалось следующими словами: «Что же принадлежит до вспоможения к сему предприятию, то послать немедленно о том доношение в Правительствующий Сенат. А между тем господа члены Канцелярии и партикулярно имеют просить господ сенаторов моим именем, чтоб сие полезное предприятие втуне оставлено не было».

Письмо президента было заслушано в заседании Конференции Академии 13 ноября; в обсуждении плана экспедиции приняли деятельное участие Эпинус и Миллер; Ломоносов на этом заседании не присутствовал.

Но он тогда же откликнулся на распоряжение президента: сохранилась его записка к академику Я. Я. Штелину, состоявшему вместе с ним советником в Канцелярии Академии Наук:

«Мое мнение относительно двух экспедиций в Сибирь есть, что в них должны быть два обсерватора: Попов и Румовский. Хотя у меня есть важная причина сомневаться, чтобы астрономия была такая легкая наука, которой такой человек, как Румовский, мог бы обучиться в полгода, и притом так, чтобы мог быть употреблен при редчайших и трудных наблюдениях. Не худо бы ему было придать товарища, и даже старшаго. Впрочем, я подам мнение письменно».

Написал ли Ломоносов мнение, остается неизвестным, но он принял деятельное участие в выполнении распоряжения президента.

Биографы Ломоносова и историки Академии Наук, рассказывая об участии Академии Наук в наблюдениях прохождения Венеры через Солнце в 1761 г., пока слабо осветили роль Ломоносова в этом научном предприятии, когда Петербургская Академия впервые за 35 лет своего существования выступала уже наряду с Парижской Академией Наук и Английским Королевским Обществом.

Распоряжение президента от 23 октября 1760 г. о немедленной посылке Академией в Сенат доношения об экспедициях, возможно, подсказанное ему академиком Эпинусом, было выполнено через месяц: 27 ноября 1760 г. за подписями советников Канцелярии Академии Наук М. В. Ломоносова, И. И. Тауберта и Я. Я. Штелина было отправлено в Сенат доношение о необходимости посылки в Сибирь двух экспедиций во главе с «обсерваторами» профессором Н. И. Поповым и адъюнктом С. Я. Румовским (см. прилож. 1).

Доношение Академии поступило в Сенат 27 ноября, когда Сенат обсуждал поставленный Академией в доношении от 23 октября 1760 г. вопрос о посылке двух географических экспедиций с целью собирания данных для географического описания России; новое доношение Академии о посылке еще двух новых экспедиций, причем в обоих случаях в числе обсерваторов намечался проф. Попов, естественно потребовало объяснений, и хотя Сенат утвердил предложение Академии о посылке двух географических экспедиций, но по поводу двух новых астрономических экспедиций пожелал, видимо, получить дополнительные данные; ввиду этого на заседание Сената 11 декабря был приглашен Ломоносов, в присутствии которого и состоялось решение о посылке двух астрономических экспедиций в Сибирь…

В фонде Сената, помимо протокола Сената с решением о посылке двух астрономических экспедиций, оказалось также особое дело, которое Канцелярия Сената озаглавила: «По словесному Академии Наук профессора коллежского советника Ломоносова и по челобитной профессора Попова 1760 г. декабря 11 о чине надворного советника».

Дело начинается (л. 436) запиской, написанной рукою, вероятно, одного из канцеляристов Сената; в ней кратко повторено содержание пунктов доношения Академии Наук от 27 ноября 1760 г. (см. прилож. 2, пункты 1–3), а в заключении было написано: «4. Астрономии профессору господину Попову для ободрения его и российских ученых людей и за его десятилетнюю службу наградить произведением в надворные советники»; за этой запиской в деле имеется также челобитная Попова, где он дает сведения о себе. Из сопоставления этой записки с доношением Академии 27 ноября 1760 г. очевидно, что, будучи приглашен на заседание Сената 11 декабря, Ломоносов хлопотал о благоприятном разрешении вопроса об астрономических экспедициях: доношение о них было не только подписано, но, вероятно, и составлено им, а в дополнение к нему Ломоносов лично просил о призводстве Попова в чин надворного советника. Хлопоты Ломоносова в Сенате увенчались полным успехом: было решено послать две экспедиции, и одного руководителя экспедиций, за которого просил Ломоносов, проф. Попова, Сенат произвел в надворные советники.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.