Виктор Михайлов
Стражи Студеного моря

© Михайлов В. С., 2025

© Михалев А. М., 2025

© ООО «Издательство Родина», 2025

* * *

Виктор Михайлов. Стражи Студеного моря

Посвящается морякам-пограничникам Заполярья

Глава 1. Утро делового человека

Ровно в десять часов утра кельнер кухмистерской «Мейсен» приготовил столик – кофейный прибор, бисквит, рюмку анисовой и свежие газеты.

– Доброе утро, господин Адам фон Винерт! – приветствовал он своего постоянного клиента.

– Славный денек, мой старый, верный Мэрке! – неизменно, как и все эти девять лет, отозвался фон Винерт.

Оба, посетитель и кельнер, расцвели улыбкой. Мэрке предупредительно подставил кресло под округлый зад гостя и, как художник делает последний мазок кистью, провел салфеткой по столу.

Фон Винерт вынул из кармана письма, полученные только что на почте, автоматическую ручку «Пеликан» и карманный реестр.

Начиналось утро делового человека.

Этот столик, отгороженный от остальных посетителей кадками цветущих олеандров, Адам фон Винерт занимал изо дня в день. Ровно в десять часов утра Винерт тормозил свой «фольксваген» возле кухмистерской «Мейсен». Он работал, прихлебывая крепкий кофе. В двенадцать Мэрке приносил завтрак и телефонный аппарат, включавшийся здесь же, у столика. Следовал деловой разговор по телефону, и ровно в час, оставив марку для кельнера, фон Винерт отбывал в Харбург, где в уютном домике «Парадиз» его дожидалась Ева.

Круг деятельности Адама фон Винерта ни для кого не был секретом: он был посредником в деликатных вопросах коммерции при помощи любви и брака. По-немецки это кратко именуется «эйнхейрат».

Всегда оживленный и деятельный, коммерсант был погружен в свои мысли. Рюмки анисовой ему обычно хватало до завтрака, а сегодня он выпил ее залпом.

«У Винерта что-то стряслось», – подумал Мэрке и заменил опустевшую рюмку полной. Старый кельнер был наблюдателен и знал людей.

Фон Винерт всегда открывал газету на полосе, где печатались объявления о браках. Но вот уже который раз среди деловых предложений «эйнхейрат» появляется одно извещение, вызывающее у Винерта чувство потери равновесия.

Осторожно, словно клецку из горячего супа, Винерт взял газету «Ди Вельт» и развернул на третьей полосе. Его взгляд привычно остановился на объявлении:

СИМПАТИЧНАЯ ДАМА СРЕДНИХ ЛЕТ ПРЕДЛАГАЕТ «ЭЙНХЕЙРАТ»

НА КОЛБАСНО-ВЕТЧИННОМ ПРОИЗВОДСТВЕ

(50 РАБОЧИХ). НАЛИЧНЫЙ КАПИТАЛ

100 000 МАРОК.

ПЯТЬ СОБСТВЕННЫХ АВТОМОБИЛЕЙ.

«Где-то у меня имеется вдовец колбасник, – подумал Винерт и пододвинул к себе реестр. – Кажется, на „Б“… Да, да, Блауман… Фриц Блауман…»

Он провел отточенным ногтем по алфавиту, но против воли его внимание снова привлекло извещение, набранное крупным готическим шрифтом:

ТРАДИЦИОННОЕ ГЕРМАНСКОЕ ТОВАРИЩЕСТВО

6-й ГОРНО-ЕГЕРСКОЙ АЛЬПИЙСКОЙ ДИВИЗИИ

«ЭДЕЛЬВЕЙС»

просит откликнуться всех доблестных фронтовиков

ОФИЦЕРОВ И СОЛДАТ ДИВИЗИИ!

Вице-президент товарищества – доктор Макс Хоффе. Эрфурталлее, 46. Гамбург, т. 37521.

Машинально Винерт открыл реестр. С фотографии на него смотрел колбасник Фриц Блауман, квадратный человек с закрученными кверху усами, низким лбом и глубоко сидящими, острыми, как сапожные шила, глазами. «Подобный тип мужчины нравится некоторым „симпатичным дамам“!» – подумал Винерт, взял лист чистой бумаги и начал с обращения:

«Глубокоуважаемая, очаровательная…»

Но внимание его было раздвоено, и мысленно Винерт снова вернулся к товариществу «Эдельвейс». Можно было понять беспокойство столь уравновешенного делового человека, зная о том, что гитлеровский план вторжения на Кольский полуостров, известный под шифром «Голубой песец», должен был осуществиться не без участия тогда еще Клауса Винклера – блистательного капитана абвера[1].

Клаус Винклер из Мейсена. Этим объясняется его пристрастие к кухмистерской «Мейсен». Маленький городок Саксонии был известен старинной фарфоровой мануфактурой, готическим собором XVI века, замком Альбрехтсбург на высоком берегу Эльбы и кондитерской Карла Винклера. Говорят, что любители трубочек с ванильным кремом, не считаясь с расстоянием, ездили из Дрездена в Мейсен. На втором этаже, над кондитерской, среди густых запахов шафрана, корицы и ванили, родился и вырос единственный отпрыск Винклера – Клаус. Затем мальчик превратился в мужчину, он носил студенческую шапочку и, наконец, украсил свое лицо первым шрамом корпорантской дуэли. А в 1931 году Клауса подхватила «коричневая» волна штурмовых отрядов и донесла на своем гребне до Мюнхена. Когда штурмовики подготавливали приход Гитлера к власти, Клаус Винклер был в числе доверенных лиц, он снятым молоком надписывал избирательные бюллетени и, выявив таким способом оппозицию, с восторгом участвовал в ее уничтожении. В сорок четвертом году, значительно опережая свою дивизию, Клаус Винклер удирал, сперва с Черной Брамы, а затем и из Печенги. Но друзья из СС не забыли Винклера, и после краткого отдыха в Мейсене он гауптштурмфюрер – заместитель начальника шталага на острове Рюген. Получив гитлеровский приказ «Кугель»[2], Винклер отличился тем, что уменьшил количество заключенных ровно наполовину, за что был награжден офицерским крестом 2-го класса. Однако орден так и не был вручен гауптштурмфюреру: фронт приблизился к острову Рюген. Ночью на охранном катере Винклер бежал с мыса Аркон и высадился в Макленбургской бухте.

В Гамбурге Клаус Винклер появился в качестве Адама фон Винерта, беженца из Саксонии! Удачный брак на вдове полковника Шлоссера принес ему оборотный капитал, виллу «Парадиз» в районе Харбурга и Еву Шлоссер – желчную, худую, еще не старую, но уже поблекшую женщину.

Когда старые эсэсовцы начали появляться из небытия, Адам фон Винерт решил, что незачем начинать сначала. Он жил спокойно. Избранная им профессия приносила верный доход, тем более что все было неустойчиво и холодные ветры денацификации еще могли подуть с прежней силой. Когда же он понял, что история повторяется и можно сделать неплохую игру, поставив на старую нацистскую лошадку, было поздно. На политической сцене важно не только уйти вовремя, но и своевременно появиться.

Теперь это извещение войскового товарищества. Все было бы ясно, если бы не доктор Макс Хоффе! В сорок третьем году, когда части дивизии «Эдельвейс» на полуострове Рыбачьем застряли под Муста-Тунтури, приехал майор Хоффе инспектировать абвер. Его предписание было выдано управлением «Иностранные армии Востока» за подписью Герхарда Веббера. Ни для кого не секрет, что Веббер – человек генерала Галена[3] и сейчас руководит одним из отделов разведывательной службы в военном министерстве Бонна.

«Круг замыкается – Хоффе служил у Веббера, следовательно, – пришел к заключению Адам фон Винерт, – Хоффе интересуют дела абвера… О, стоит только Хоффе до меня добраться, он камня на камне не оставит от моей коммерции!..»

Что верно, то верно! Отдел разведки неохотно расстается со своими людьми. Редко, очень редко разведчики умирают своей смертью, еще реже выходят на пенсию и доживают свой век где-нибудь в Шварцвальде, поливая из лейки настурции на садовой клумбе. Винерт знал это и многое другое, он слишком много знал для того, чтобы оставаться спокойным.

В совершенстве владея приподнятым эпистолярным стилем, Винерт написал письмо хозяйке колбасно-ветчинного производства, закончив в высоком стиле. Но состояние неизвестности мучило его по-прежнему. Он должен был узнать, что нужно Хоффе, что скрывается за этим объявлением товарищества «Эдельвейс».

Пять рюмок крепкой анисовой настойки помогли фон Винерту преодолеть присущую ему осторожность. Вместо номера Фрица Блаумана он набрал 37521 и с превосходством анонима, знающего, с кем он разговаривает, спросил:

– Доктор Хоффе?

– Одну минутку! – не то ответило, не то пропело мягкое сопрано, затем отозвался лающий, знакомый голос:

– Макс Хоффе слушает!

– Скажите, пожалуйста, господин доктор, – с вкрадчивой вежливостью начал Винерт, – если мне не изменяет память, в тысяча девятьсот сорок третьем году на полуострове Рыбачьем майор Хоффе инспектировал абвер дивизии «Эдельвейс»…

– Кто говорит?! – рявкнул Хоффе.

– Мне бы не хотелось тревожить тени прошлого… – От ощущения своей полной безнаказанности ему было весело.

Если бы Винерт знал, что последовало за его неопределенным ответом, настроение коммерсанта изменилось бы.

Хоффе нажал кнопку специального сигнала – и обладательница сопрано по другому телефону связалась с отделом секретной службы телефонной станции и назвала пароль.

Пока из своего кабинета Хоффе вел, всячески затягивая, бессмысленный диалог с Винертом, была получена исчерпывающая справка: «На линии – аппарат 74315. Кухмистерская „Мейсен“. Вестенштрассе, 12».

Закончив свои дела, в отличном настроении, Адам фон Винерт положил на столик пять марок – расточительность, ему несвойственная, – и уже собрался уходить, когда появился доктор Макс Хоффе и плюхнулся в кресло рядом. Хоффе понюхал рюмку, брезгливо наморщил нос и рявкнул подскочившему Мэрке:

– Коньяк, два раза!

За четырнадцать лет Хоффе обрюзг и постарел. Беспокойная профессия наложила свой отпечаток. Что же касается коммерсанта Винерта, то старый разведчик без труда узнал в нем барский, улучшенный вариант того самого Клауса Винклера, которого он инспектировал на Муста-Тунтури.

– За эти годы, Винклер, из суконного зайца вы превратились в плюшевого льва! – покровительственно заметил Хоффе.

Кельнер подал две большие рюмки коньяку и кружочки лимона, пересыпанные сахарной пудрой.

Они молча выпили.

Сложив пополам дольку лимона, Хоффе высосал мякоть и шкурку бросил на блюдечко.

Винклер почему-то сравнил себя с этой долькой лимона в руках Хоффе, и по его спине пробежал холодок.

Подозвав кельнера, Хоффе снова заказал коньяк.

– Если бы вы знали, Винклер, как мучительно долго я вас разыскивал, – начал он. – Я даже ездил в Мейсен, но опоздал. Старый кондитер умер, а его преемник ничего не знает о сыне. Ваш милый звонок по телефону – большая удача! Пейте, Винклер, я вас угощаю!

Вторая рюмка коньяку и пять предшествующих анисовой все-таки сыграли свою роль.

– Ловко я вас разыграл по телефону? – ухмыляясь, спросил Винклер.

– Очень! – охотно согласился Хоффе и с затаенной угрозой добавил: – Веббер расскажет об этом доктору Шнейдеру, шеф умрет от смеха.

«Доктор Шнейдер» – псевдоним генерала Гелена, об этом Винклер отлично знал, и ему вспомнилось прочитанное в «Альгемайне Цейтунг»: «…Опаснейший человек Запада!»… «Серый кардинал старого канцлера[4]».

С таким трудом воздвигнутое здание коммерческого благосостояния рушилось в одно мгновение. Винклер посмотрел на Хоффе и, утратив последнее мужество, заказал кельнеру коньяк.

Спустя минут сорок они вышли на тихую Вестенштрассе.

Под предлогом, что Винклер не очень твердо стоит на ногах, Хоффе «поддерживал» его под руку. По крайней мере, так казалось со стороны. Но даже чувствуя на своем локте тяжелую руку Хоффе, Винклер сделал попытку улизнуть из-под его опеки, шагнув в сторону своего «фольксвагена».

Хоффе подтолкнул его к черному «мерседесу», пояснив:

– Вы пьяны, Винклер, выпьем у меня по чашечке кофе.

«Мерседес» остановился возле чугунной ограды. В глубине разросшегося сада был виден небольшой особняк.

Хоффе ввел его в просторный кабинет, обставленный громоздкой мебелью мореного дуба. Миловидная женщина, слишком самоуверенная для того, чтобы быть горничной, и слишком вульгарная для жены, подала им кофе и вышла, плотно закрыв за собой дверь.

Когда они остались одни, Хоффе сказал:

– Вы знаете, Винклер, увиливать нечего. Нас не интересуют обстоятельства, при которых гауптштурмфюрер Клаус Винклер превратился в коммерсанта Адама фон Винерта. Но вам придется восстановить в памяти все события, предшествующие седьмому октября тысяча девятьсот сорок четвертого года. Ваши ответы записываются, потрудитесь быть кратким и точным. – Хоффе нажал сигнальную кнопку. – Начальник абвера дивизии «Эдельвейс» майор Клюгге был убит шестого октября. Абвер принял капитан Винклер, – напомнил Хоффе. – Утром седьмого октября началось наступление русских. Где в это время находился архив абвера?

Винклер вынул платок, пахнущий крепкими духами, и протер очки. Он хотел выиграть время.

– Я предупреждаю вас, Клаус Винклер, этот вопрос интересует лично доктора Мурера и всю службу разведки штаба НАТО, – подчеркнул Хоффе.

– Архив абвера в двух металлических контейнерах находился в естественном укрытии на высоте четыреста двенадцать…

Не сводя с него острого, немигающего взгляда, Хоффе быстро спросил:

– Местное название Черная Брама?

– Кажется…

– Дальше!

– Когда русские отрезали нас со стороны моря, форсировали Западную Криницу и закрепились на берегу, я дал команду сжечь архив…

– Как сжечь?! – Хоффе схватил его за плечи.

Винклер понял вопрос буквально:

– Фельдфебель Бергман плеснул в контейнеры горючую смесь и…

– Идиот! Вы сожгли весь архив?!

– Нет, господин майор, согласно инструкции «ОС/15» оцинкованный ящичек я приказал…

– Вы проследили за выполнением? – перебил его Хоффе.

– Я приказал, но в это время дым от горящего архива заполнил укрытие, и, задыхаясь, я выбрался на воздух…

– А ящик?

– Спустя несколько минут фельдфебель Бергман доложил, что приказание выполнено.

– Дальше!

– Когда мы спустились к подножию, я вспомнил об укрытии. Русские вели прицельный огонь, но я приказал Бергману взять людей, подняться на высоту, завалить камнем вход в укрытие и хорошо замаскировать… Тогда я еще верил в то, что мы вернемся…

– Меня не интересуют ваши переживания! – зло крикнул Хоффе. – Дальше!

– Русские захватили укрытие и оказали отчаянное сопротивление. Но отделение фельдфебеля Бергмана задание выполнило с честью!

– Бергман жив?

– Несколько позже, во время выравнивания фронта, Бергман был убит в районе Печенги…

Винклер увидел через окно, как прямо в аллею сада въехала большая машина незнакомой марки.

Хоффе вскочил, выключил записывающий аппарат и только тогда выругался.

Женщина внесла еще одну чашку кофе.

– Это вы, Берта, сообщили полковнику? – резко спросил Хоффе.

– Я, господин подполковник, – с улыбкой ответило ему сопрано.

В кабинет вошел Герхард Веббер.

Винклер быстро поднялся с кресла и, привычно вскинув руку, крикнул:

– Хайль!

Глава 2. В море

Пограничный сторожевой корабль «Вьюга» находился в дозоре.

На горизонте раннее солнце позолотило узкую, едва заметную гряду облаков, а над кораблем еще смыкалась тьма полярной ночи.

Командир корабля Иван Арсентьевич Поливанов спустился с ходового мостика.

Посасывая давно погасшую трубку, Поливанов зашел к штурману и окинул взглядом его библиотечку. Среди десятка книг по основам кораблевождения на полке стоял старенький томик Тургенева. Как и когда попал этот томик на корабль, никто не знал, но «Записки охотника», как говорил замполит, поступили на штурманское вооружение.

Иван Арсентьевич взял с полки томик и раскрыл на закладке.

В это же время в каюте на верхней палубе замполит капитан-лейтенант Футоров тоже склонился над книгой.

«…Вестибулярный аппарат играет важную роль в обеспечении равновесия тела в покое и движении…» – прочел Футоров и задумался. Трудно разобраться в вопросе, требующем специальных познаний, трудно, но необходимо. За плечами Герасима Родионовича Футорова немалый жизненный опыт – война застала его на Старогрозненских нефтяных промыслах, где он работал слесарем-наладчиком эксплуатационного отдела. С кошелкой, набитой инструментом и запасными частями, Герасим изо дня в день мерил версты по холмам Терско-Сунженских предгорий. На промыслах ни одного человека. Только звенели цикады и монотонно скрипели эксцентрики качалок. По-над взгорьем курчавился чертополох и желтел молочай – солнцегляд. В небе застыли редкие облака. Зной и безлюдье.

Одиночество сделало Герасима мечтателем и прожектером. Однажды он явился в управление промыслов с проектом повышения дебита скважин нагнетанием воды, но… С одинаковым успехом он мог бы изобрести конный тарантас! То, что далось ему ценой большого напряжения, оказывается, было давно изобретено и испытано на практике. Неудача Герасима не обескуражила, он понял, что необходимы знания, и решил во что бы то ни стало овладеть наукой. Огневым шквалом войны разметало людей по всей советской земле. Герасима занесло на Амурскую флотилию, потом старшина Футоров служил на Тихоокеанском флоте, а закончил войну в морской пехоте на полях Маньчжурии. После войны – Высшее военно-морское училище в Ленинграде, пять лет службы на Балтике, затем снова учеба, курсы переподготовки, и вот… седое Баренцево море.

В дверь постучали.

Получив разрешение, в каюту вошел уже немолодой офицер с красным, обветренным лицом.

– Старший лейтенант медицинской службы Варенов, – доложил он. – Прибыл по вашему приказанию!

Футоров поднялся навстречу, поздоровался и приветливо сказал:

– Садись, Яков Филиппович, поговорим запросто.

Сам он сел напротив, поставив локти на стол, и внимательно, словно впервые, посмотрел на Варенова.

Заметив на столе раскрытый том энциклопедии, фельдшер сообразил, о чем будет разговор «запросто», и, часто моргая, отвел глаза в сторону.

Варенов служил на флоте лет двадцать, считался хорошим практиком. Как-то на «Вьюге» приняли срочный сигнал о помощи с норвежского траулера «Тромс». Это было в Варангер-фьорде. Когда подошли к «норвежцу», выяснилось, что на судне тяжело заболел капитан Гундерсен. Фельдшер безошибочно поставил диагноз – приступ острого аппендицита. Медлить было нельзя, и, несмотря на штормовую погоду, Варенов отлично сделал операцию. С тех пор, встречаясь с «Вьюгой» у кромки двенадцатимильной полосы, «Тромс» Гундерсена поднимает флаги приветствия. За Вареновым прочно установилась слава первого эскулапа Студеного моря, и фельдшер немного заважничал, если не сказать больше – загордился.

– У тебя партбилет, Яков Филиппович, при себе?

Футоров заменял секретаря парторганизации, находившегося в отпуске.

– Как же? Только у меня, Герасим Родионович, за последний месяц взносы не плачены, – сказал Варенов. Отстегнув на внутреннем кармане булавку, он достал партийный билет, положил на стол и полез в карман за деньгами.

Футоров взял документ, не спеша перелистал, принял партвзнос, дал Варенову расписаться в ведомости и положил билет на стол.

– Наблюдаю я за тобой, Яков Филиппович, и удивляюсь: испортила тебя слава, – сказал замполит. – Стал ты, как бы это сказать… чиновником от медицины, что ли… – В ответ на протестующий жест Варенова он поднял ладонь своей большой жилистой руки: – Погоди, Яков Филиппович, не ершись. Я тебе это серьезно говорю. Замечаю я, охладел ты сердцем. Для медика это негоже, для коммуниста, прямо скажу, – недопустимо. Без настоящего огня наше дело мертво.

– Не понимаю, Герасим Родионович, о чем ты? – часто моргая и прикладывая к глазам платок, спросил Варенов. Веки у него припухли и покраснели: одолевали фельдшера ячмени.

– Показывал мне Иван Арсентьевич твой рапорт. Прочел я и ахнул. Люди новые звезды открывают в космосе, а старший лейтенант медицинской службы Варенов на военном корабле открыл новую неизлечимую болезнь…

– Не я открыл, Герасим Родионович, до меня постарались. Этиология и патогенез[5] морской болезни… – Как многие практики, фельдшер любил козырнуть латинскими словечками.

– Ты, доктор, погоди, – перебил его Футоров. – Речь идет о Нагорном, Лаушкине и Тулупове, которых ты предлагаешь списать с корабля.

– В данном случае налицо преобладание вагусной возбудимости! Кроме того, состояние вестибулярного аппарата… – попытался вставить фельдшер.

– Вестибулярный аппарат проверяют при поступлении в спецшколу, а морской болезни подвержен каждый человек. Правда, со временем все привыкают и…

– Адмирал Нельсон всю жизнь плохо переносил море! – напомнил Варенов.

– Но не терял работоспособности и был выдающимся флотоводцем! – отпарировал Футоров и усмехнулся. – Приведись тебе, товарищ Варенов, в тысяча семьсот семидесятом году быть корабельным врачом брига, ты бы, пожалуй, списал адмирала Нельсона по случаю морской болезни, и англичане по твоей милости, чего доброго, не выиграли бы Абукирского сражения.

– Какого же Нельсона имеешь в виду? Не Лаушкина, случаем? – усмехнулся Варенов.

– По-разному раскрываются люди, – сказал замполит, сделав вид, что не понял иронии фельдшера. – По-разному, – повторил он. – Только поддерживать человека надо на трудных дорогах жизни.

Наступила пауза. Варенов взял со стола свой партбилет, положил в карман и зашпилил булавку.

– В кают-компании висит портрет Владимира Нагорного…

– Владимира я знал, – оживился Варенов. – Геройский был парень!

– Героем он стал не сразу. Для подвига его воспитала партия, коллектив… Андрей Нагорный занял место брата. Хороший, честный, искренний парень. Комсомолец. Мы все уверены, что из Андрея выйдет моряк и воин. Парню трудно, море бьет его, но такого не согнешь, Яков Филиппович, помяни мое слово. Советую тебе: пойди к командиру, извинись за рапорт, скажи, что погорячился, и возьми бумажку обратно. Надо бережно, как подобает коммунисту, относиться к людям.

Футоров встал и протянул фельдшеру руку:

– Пришли; пожалуйста, ко мне мичмана Ясачного.

Варенов разыскал боцмана и передал вызов замполита. Затем, решив разом покончить с неприятным делом, поднялся по трапу, приоткрыл дверь и заглянул в рубку – командир сидел за штурманским столом, склонившись над книгой. Фельдшер тихо притворил дверь, подумав: «Не стоит беспокоить командира. Доложу позже».

Иван Арсентьевич был действительно увлечен книгой. Здесь, за Полярным кругом, еще бушевала метель, на полубаке намерзали сталактиты льда. Дыхание моря, холодное и влажное, проникало сквозь тонкие переборки. А с тургеневских страниц струилась полуночная сухая теплынь и с необыкновенной силой доносился запах полыни, сжатой ржи и гречихи.

Поливанов отложил книгу, включил радио и прислушался:

«…Утром в Мурманске было тридцать, в Апатитах сорок, в Мончегорске сорок три градуса мороза. Резкое похолодание по всему Кольскому полуострову объясняется вторжением масс арктического воздуха из района Карского моря…»

«Надо ждать тумана», – подумал Иван Арсентьевич и недовольно поморщился.

– Товарищ капитан третьего ранга, по курсу справа десять – судно! – доложил вахтенный офицер.

Поливанов приник лбом к резиновому тубусу радиолокатора и увидел за бегущей световой разверткой очертания полуострова и искрящуюся точку цели. До неизвестного судна, которое шло параллельным с «Вьюгой» курсом, было семьдесят два кабельтова.

Поливанов приказал изменить курс, и «Вьюга» пошла на сближение.

Ветер стих. Это внушало тревогу: резкая разница температуры моря и воздуха могла вызвать парение.

– Товарищ командир, дистанция увеличивается! – доложил штурман.

– Полный вперед! – приказал Поливанов.

Над морем поднялись желтоватые клочья, они быстро смыкались в плотные, стелющиеся облака. Спустя несколько минут перед кораблем встала непроницаемая стена тумана.

Миновав северо-восточную оконечность полуострова, неизвестное судно повернуло и вошло в двенадцатимильную полосу советских территориальных вод.

«Что это? – подумал Поливанов. – Сейнер, идущий в Мурманск, или „иностранец“, избравший кратчайший путь в порт?»

Надо было опознать неизвестное судно. Но на экране радиолокатора вдруг возникли помехи.

Поливанов раскурил трубку и вернулся на ходовой мостик. Глубоко засунув озябшие руки в карманы реглана, привычно покачиваясь с носков на пятки, он всматривался в плотную стену тумана.

На мостик поднялся штурман:

– Товарищ капитан третьего ранга, видимость упала до нуля. Может быть, уменьшим обороты?

– Нет! – коротко отрезал Поливанов и, решительно перебросив рукоятки машинного телеграфа на «Самый полный», добавил: – Передайте помощнику: сообщить в штаб, что идем на сближение с неизвестным судном, наш курс, координаты места и видимость.

Повторив приказание, штурман спустился с ходового мостика.

– Как на радиолокаторе? – вынув пробку переговорной трубки, спросил командир.

– На экране радиолокатора помехи.

Прошло еще несколько минут.

На мостик поднялся и встал рядом с командиром его помощник капитан-лейтенант Девятов, высокий, сутулый человек в короткой стеганке с капюшоном.

Девятов видел в профиль лицо командира с неизменной трубкой в углу рта, прямой нос с широкими, подвижными ноздрями и острый взгляд светло-карих, резко очерченных глаз. Это было лицо сильного, волевого человека, скупого на слова, быстрого в решениях.

Семь лет назад Девятов окончил Высшее военно-морское училище в Ленинграде. Получив назначение в пограничные войска, он испытал горькое чувство разочарования. Рухнула мечта о службе на большом корабле. Девятов представлял себе, что его ожидает маленькое суденышко, несколько человек команды, скучное прибрежное плавание, досмотры грязных рыбачьих шхун. С этим настроением он и прибыл в базу, если так можно назвать свайный пирс и два десятка деревянных домиков, прижатых сопками к самой бухте. «Вьюга» стала первой суровой школой Девятова, а Поливанов – терпеливым и требовательным его командиром. Все, что Девятов теперь знал, было результатом большой и вдумчивой работы этого, казалось, черствого и сухого человека. И теперь он отлично понимал всю глубину ответственности командира в сложившейся обстановке.

Корабль без предупреждающих сигналов шел полным ходом в тумане. Неизвестное судно, не отвечая на запросы, скрывалось за непроницаемой белой завесой…

Вынув изо рта трубку, Поливанов повернулся к помощнику и молча указал на север.

Девятов прислушался и уловил слабое дуновение ветра. Если северный ветер усилится, туман исчезнет так же быстро, как и появился.

В хорошую погоду, когда с моря виден полуостров, его берега кажутся необитаемыми. Пологие сопки покрыты плотным, слежавшимся снегом. Но это впечатление обманчиво. В занесенной снегом сторожке – пункт наблюдения. Вооруженный стереотрубой и морским биноклем, стоит на посту пограничник и зорко всматривается в даль.

Вот порыв ветра, словно занавес, чуть приподнял над морем туман, затем навалился на него во всю свою крепнущую силу, и на крутых перекатах зыби стали видны золотистые блики рассвета. И вдруг юго-восточнее сторожки на большом удалении пограничник увидел коммерческое судно.

Спустя четверть часа вахтенный офицер «Вьюги» вручил командиру корабля радиограмму:

«Неопознанное судно без флага прошло курсом сто шестьдесят по пеленгу сорок три в трех милях юго-восточнее ПН-5».

Поливанов спустился в штурманскую рубку и, определив по карте местонахождение неизвестного судна, назвал новый курс.

Самым полным ходом «Вьюга» спешила к заливу Трегубому. Все более и более крепнущий ветер срывал барашки с короткой крутой волны.

Пологие сопки полуострова показались в двадцати семи кабельтовых справа по борту. «Вьюга» находилась мористее неизвестного судна.

Скрылся за кормой маяк.

Прошло еще несколько томительных минут, и сигнальщик доложил:

– Цель справа тридцать! Дистанция сорок кабельтовых!

На ходовой мостик поднялся замполит капитан-лейтенант Футоров.

Рассматривая судно в бинокль, Девятов докладывал:

– Судно без флага. Сухогрузное. Две мачты. Четыре лебедки. Идет с малым грузом.

– Маркировка? – спросил командир.

– Труба желтая, полосы черная, зеленая и красная.

– Маркировка судов пароходной компании «Канберра-Ландорф-Гамбург», – дал справку штурман.

– Набрать сигнал по международному своду «Поднимите свой национальный флаг»! – приказал Поливанов.

– Не отвечает, – волнуясь, сказал штурман.

– Напишите ему! – распорядился Поливанов.

Вспыхнул прожектор, и узкий слепящий луч, направленный на неизвестное судно, писал: «Точка, точка, точка… Точка, точка, точка… Внимание! Внимание! Внимание! Пишу по международному своду сигналов! Поднимите свой национальный флаг! Внимание! Внимание! Внимание!»

Наступила напряженная пауза.

Но вот на гафеле грот-мачты «коммерсанта» медленно, как бы нехотя, поднялся черно-красно-желтый флаг…

Корабли сблизились настолько, что, пользуясь биноклем, можно было прочесть на корме транспорта: «„Ганс Вессель“. Гамбург».

– Товарищ капитан третьего ранга, дистанция двадцать три кабельтова, – доложил штурман.

– Сообщить в штаб отряда: в наших территориальных водах останавливаю для осмотра торговое судно «Ганс Вессель» водоизмещением шесть тысяч тонн, приписанное к Гамбургскому порту, – приказал Поливанов.

Девятов спустился с мостика.

– Товарищ капитан третьего ранга, – осторожно сказал штурман, – совершенно ясно – «коммерсант» идет кратчайшим путем, он имеет на это право. Остановим судно, потом неприятностей не оберешься…

– Неприятностей бояться – в море не ходить, товарищ старший лейтенант! – усмехнулся Футоров.

Заметив, как покраснел штурман, Поливанов примиряюще сказал:

– Ничего, Изюмов, я не возражаю против осторожного штурмана! – И закончил: – Сигнальщику поднять вымпел свода и сигнал «Покой», а чтобы они не ссылались на плохую видимость, включить два зеленых огня.

В ответ на сигналы «Вьюги» коммерческое судно прибавило ход.

Прозвучал колокол громкого боя. Экипаж корабля занял свои места по боевому расписанию.

Прошло еще несколько минут. Вахтенный сигнальщик доложил:

– «Коммерсант» застопорил машину!

«Вьюга» шла самым полным ходом, ее команда наблюдала за «Гансом Весселем», растущим на глазах по мере того, как они подходили все ближе и ближе.

Это было большое сухогрузное судно. Его команда, человек тридцать, столпилась у поручней левого борта.

Несколько минут хода на полных оборотах, затем рука командира легла на рукоятку машинного телеграфа – и гул двигателей сразу оборвался.

– Осмотровой группе приготовиться! Шлюпку номер один к спуску! – приказал командир.

Когда между кораблями оставалось не больше шести кабельтовых, Поливанов спустился на шкафут, где выстроилась осмотровая группа. Возглавлял ее капитан-лейтенант Девятов.

– Проверьте судовую роль, людей и груз! Будьте особенно бдительны: судно большое, а осмотровая группа немногочисленна, – поставил командир задачу.

Вскоре шлюпка с «Вьюги» подошла к судну, преодолев сильную волну, пристала к нему, и люди поднялись на борт по штормтрапу.

Капитан «Ганса Весселя», полный, обрюзгший человек, представился Девятову:

– Капитан коммерческого судна Вальтер Шлихт. Идем по фрахту из Киля в Мурманск с грузом запасных частей к рефрижераторам, – сказал он по-немецки, не вынимая изо рта сигареты.

– Русский язык знаете? – спросил Девятов.

Шлихт пожал плечами.

– Хорошо, – согласился Девятов, – будем разговаривать по-английски.

– Я буду жаловаться! – сказал Шлихт по-английски. – «Ганс Вессель» идет точно по фарватеру! Наконец, мы везем груз в русский порт! Это безобразие! – закончил он, неожиданно перейдя на визгливый крик.

– Это не фарватер, господин Шлихт, – спокойно заметил Девятов. – Вы находитесь в двенадцатимильной морской полосе, в стороне от фарватера. Взгляните на вашу карту, откройте лоцию, и вы убедитесь в этом сами.

В штурманской рубке на отлично выполненной английской карте они определили местонахождение судна.

Вынув пачку «Кэмел», Шлихт любезно предложил сигарету. Поблагодарив, Девятов отказался.

– Да, теперь я вижу, что мы сбились с курса, – неохотно согласился Шлихт. – Но в этом нет ничего удивительного. Видимо, компас врет.

– Да, компас иногда врет, – сочувственно сказал Девятов и приказал сопровождавшему его старшине Хабарнову проверить компас.

Девятов увидел, как беспокойно дрогнули короткие, покрытые рыжим пухом пальцы Шлихта. Но в светлых, навыкате, с красноватыми белками глазах его нельзя было прочесть ничего: они были непроницаемы.

– Прошу судовые документы, – потребовал Девятов.

– Судовые документы? – переспросил Шлихт и, указывая дорогу, двинулся вперед. – Прошу, господин капитан, в мою скромную каюту.

«Скромная каюта» была обшита панелью красного дерева и обставлена мягкой кожаной мебелью. К кабинету примыкала спальня лимонного дерева с кроватью такой ширины, словно господин Шлихт путешествовал с супругой. На маленьком круглом столике стояли бутылки коньяку, рому и ваза с фруктами.

– Прошу, по морскому обычаю! – пригласил Шлихт, разливая коньяк. – Французский «Мартель»!

– Благодарю, не пью, – отказался Девятов.

– Вы меня обижаете!

– Я прошу вас, господин капитан, предъявить судовые документы, – настаивал Девятов.

Шлихт достал прикрепленную к брюкам связку ключей на длинной цепочке, не спеша выбрал один с затейливой бороздкой, открыл им несгораемый шкаф и вручил Девятову конторского типа досье…

Делая вид, что изучает судовую роль, Девятов внимательно рассматривал содержимое пепельницы – несколько догоревших сигарет и два окурка папирос «Беломорканал». Оба мундштука были одинаково смяты.

«Сигареты Шлихта. Кто же курил „Беломор“? – подумал Девятов и бросил взгляд на подвижной столик-сервант, загроможденный грязной посудой. – Слишком много тарелок для одного человека. Интересная деталь – такой же окурок папиросы в кофейной чашке!»

Тем временем на «Вьюге» все расчеты оставались на боевых постах. Вахтенный сигнальщик наблюдал через оптический прибор за тем, что делалось на «коммерсанте». Командир и замполит стояли на мостике. Они были совершенно спокойны, так, по крайней мере, казалось штурману.

Это внешнее спокойствие давалось Поливанову с трудом. Анализируя причины, побудившие его остановить иностранное коммерческое судно, Поливанов мысленно возвращался к фактам.

«Даже пользуясь международным правом идти кратчайшим курсом, – думал он, – „коммерсант“ не должен был заходить в залив Трегубый. Попытка сбить „Вьюгу“ со следа сетью активных радиолокационных помех свидетельствует о том, что здесь, в наших территориальных водах, „Ганс Вессель“ выполнял какую-то определенную задачу».

– Как на локаторе? – спросил Поливанов.

– Радиолокация работает нормально. Цель справа сорок. Дистанция шесть кабельтовых, – доложил радиометрист.

Поливанов вскинул бинокль. Он видел, как, поднявшись на полубак «коммерсанта», старшина 2-й статьи что-то докладывал Девятову. Затем с прожекторной площадки Хабарнов передал на «Вьюгу»:

«УМЫШЛЕННЫЙ ЗАХОД В ЗАЛИВ ТРЕГУБЫЙ КАПИТАН ОТРИЦАЕТ. КУРС СУДНА ПРОЛОЖЕН ПО ФАРВАТЕРУ. ДЕЙСТВИТЕЛЬНОЕ МЕСТО СУДНА И ГЛУБИНА ПОД КИЛЕМ С КУРСОМ НЕ СОВПАДАЮТ. МЕСТО, ОПРЕДЕЛЕННОЕ РАДИОЛОКАТОРОМ, НАХОДИТСЯ В ЗАЛИВЕ ТРЕГУБОМ. В НАКТОУЗЕ КОМПАСА ОБНАРУЖЕН НЕЗАКРЕПЛЕННЫЙ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЙ МАГНИТ».

Командир перевел ручку машинного телеграфа, и «Вьюга» пошла на сближение.

Команда «Ганса Весселя» была собрана в кубрике. В дверях кубрика с автоматом в руках встал комендор Нагорный. Неуправлявшееся судно дрейфовало. Ветер свежел. Непривычная, с длинными периодами бортовая качка вызывала у Нагорного головокружение. Напрягая силы, комендор старался перед этими чужими людьми ничем не выказать своей слабости.

Когда в кубрик вошел Девятов в сопровождении капитана судна, команда собралась у большого, крытого линолеумом стола.

– Заверяю вас, господин капитан, – казалось, искренне говорил Шлихт. – Состав моей команды двадцать восемь человек. На судне нет ни одного лишнего человека! Вы можете не утруждать себя проверкой.

– Не так давно, господин Шлихт, вы уверяли меня в неисправности магнитного компаса, – усмехнулся Девятов.

– Я до сих пор не понимаю, как это случилось… Злой умысел! Я взял на борт в Киле несколько человек по рекомендации комитета профсоюзов…

По судовому списку и фотографиям на мореходных книжках Девятов тщательно проверил состав команды. Все люди, двадцать восемь человек, включая капитана, были налицо.

– Кто-нибудь из вас курит? – неожиданно обратился Девятов к команде.

Несколько человек услужливо предложили ему сигареты.

– Благодарю, но сигарет я не курю, – отказался он.

– К сожалению, папиросы у нас никто не курит, – ответил за всех помощник капитана.

Поднимаясь за Шлихтом на верхнюю палубу, Девятов думал: «Надо полагать, что человек, куривший за утренним завтраком папиросы, скорее всего находится в трюме…»

– В какой упаковке груз? – спросил он Шлихта.

– В деревянных ящиках…

Капитан-лейтенант подошел к штормтрапу и вызвал со шлюпки матросов.

– Вы хотите осматривать груз? – забеспокоился Шлихт.

Не отвечая, Девятов приказал отдраить трюмные люки.

– Позвольте, – запротестовал Шлихт. – Но детали в заводской упаковке! По договору с фирмой я обязался доставить груз…

– Мы гарантируем, господин Шлихт, что никаких претензий к поставщику не будет! – перебил его Девятов, спускаясь по узкому трапу в трюм.

Вдоль бортов трюма с обеих сторон были принайтовлены ящики.

«Зачем понадобилось фрахтовать такое большое судно для перевозки нескольких десятков тонн груза? – подумал Девятов и вспомнил: – По основному фрахту для датской фирмы „Ганзель и Бек“ судно должно было взять в Мурманске пять тысяч тонн апатита».

– Проверять будем выборочно, – решил Девятов. – Каждый третий ящик справа налево!

Сняв найтовы, пограничники спустили верхний ящик на палубу трюма и поставили стоймя, затем отвалили набок второй и вскрыли третий. В ящике лежали тщательно упакованные в промасленную бумагу детали рефрижератора.

– Господин капитан! – обратился Шлихт к Девятову. – Это непорядок! Ящики надо класть так, как они лежали. Погрузка производилась в присутствии поставщика…

– Господин Шлихт, ни на одном ящике я не вижу маркировки «Не кантовать»! – возразил Девятов. – Прошу вас не мешать осмотру!

Когда проверка груза подошла к концу, Девятов взглянул на часы: пограничники находились на судне уже третий час. Отлично зная, как волнуется на корабле командир, он хотел было поручить осмотр оставшегося груза старшине и подняться на палубу, чтобы связаться с Поливановым, как вдруг…

– Товарищ капитан-лейтенант, – тихо доложил старшина. – Из первого ящика, что мы поставили на попа, слышен чей-то стон.

С видом человека, утомленного скучной формальностью, Девятов подошел к вертикально стоящему ящику, прислонился к нему и, вынув блокнот, сделал вид, что пересчитывает груз.

Глаза Девятова встретились с глазами Шлихта. На лице капитана уже не было бессмысленного выражения уснувшего морского окуня. Взгляд стал настороженным и колючим, а грузное, раньше казавшееся рыхлым тело вдруг напружинилось, словно приготовилось к броску.

Терпеливо вслушиваясь, капитан-лейтенант ждал. Внешне спокойный, он пересчитал ящики и сделал запись в блокноте. Вдруг Девятов ясно услышал идущий из ящика глухой и протяжный стон.

В трюме было сыро и холодно, но на лбу капитана Шлихта выступили крупные капли пота. Он вынул пачку сигарет и закурил. Пальцы его дрожали.

– Вскрыть ящик! – приказал Девятов.

– Я протестую! – порывисто вмешался Шлихт. – Вы сказали, каждый третий…

– А теперь я приказываю осмотреть каждый первый! – улыбаясь, сказал Девятов и добавил: – Кроме того, господин Шлихт, своим подчиненным я отдаю приказания на русском языке, которого вы не знаете…

Сняв с ящика верхнюю крышку, пограничники увидели ноги, обутые в кирзовые сапоги.

Перевернув ящик набок, извлекли человека.

Он был в бессознательном состоянии. Длительное, в течение нескольких часов, пребывание в ящике, видно, не пошло на пользу этому пассажиру.

У Шлихта отвисла губа с прилипшей к ней сигаретой. Он вытер платком лоб и, беспомощно разводя руками, пробормотал:

– Не понимаю… Не знаю, как это случилось… Этого человека я никогда раньше не видел… Первый раз…

– Господин Шлихт, вы утверждаете, что пять дней перехода от Киля этот человек находился в ящике без пищи и воды? – спросил Девятов.

– Нет, я этого не утверждаю, но… – Шлихт замолчал, увидев, что Девятов достал из ящика пехотную лопатку и вещевой мешок.

В карманах кожаной теплой тужурки пассажира, так неудачно сделавшего стойку на голове, были пачка папирос «Беломорканал» фабрики имени Урицкого, удостоверение, выданное Петрозаводским геологическим институтом руководителю геологоразведочной партии Василию Васильевичу Благову, и паспорт на то же имя.

– Судя по документам, Благов является советским гражданином, – не скрывая иронии, сказал Девятов. – Мы снимем его с вашего судна. Тем более что он нуждается в неотложной медицинской помощи.

Шлихт беспомощно развел руками.

Обвязав «геолога» пеньковым концом за туловище, его, словно мешок, подняли из трюма на палубу.

– Подпишем, господин Шлихт, протокол осмотра! – пригласил Девятов.

Они молча пошли к трапу. Девятов видел, как у поднимавшегося перед ним Шлихта тяжелый пистолет оттопыривал клапан заднего кармана.

Когда они вышли на верхнюю палубу, за кормой «Ганса Весселя» с наветренной стороны, придерживаясь дистанции двух кабельтовых, покачивалась на волне «Вьюга». А по носу слева Девятов увидел приближающийся знакомый силуэт небольшого судна.

К месту происшествия спешил быстроходный штабной катер.

Глава 3. Коргаева Салма

Получив указание штаба, «Вьюга» пошла в базу.

Ранним утром следующего дня корабль подходил к Коргаевой Салме. Штормовой ветер сменился штилем. Над заливом курился туман. Мерно вздымались крупные валы наката. Нос корабля то поднимался над валом, то опускался в межвалье.

У гюйсштока впередсмотрящим стоял матрос Андрей Нагорный. Качка вызывала у него чувство непреодолимой тоски. Туго затянув ремень и упрямо сжав губы, он всматривался в белесую мглу тумана.

Бывало, в учебном отряде ротный командир, распекая за нерадивость, пугал его:

– Погодите, Нагорный, вот кончите школу, попадете в Коргаеву Салму! Будете знать, почем фунт лиха!

Позже Андрей узнал о Коргаевой Салме от мичмана Ясачного, прибывшего из Заполярья, чтобы сопровождать призывников к месту назначения. Вспомнился синий дорожный чайник мичмана, ожигающий руки, чай в эмалированной кружке и беседа под монотонный перестук вагонных колес.

Нестерпимо захотелось выпить чаю, погреть о кружку озябшие руки.

Тогда, в поезде, испытывая тревожное чувство неизвестности, он узнал, что корга – небольшой каменистый остров, а салмой в Заполярье называют пролив, отделяющий остров от материка.

Протяжно и грустно басили ревуны буев, подавая сигналы в тумане, им вторил тифон корабля. Медленно, словно на ощупь, огибая Коргу, «Вьюга» входила в бухту.

Из мглы выплывал красный конус нордового буя.

Предупредив двумя свистками, Нагорный передал на мостик через мегафон:

– Вижу слева по носу буй!

Прозвучал предупреждающий сигнал ревуна.

Малым ходом корабль подходил к узкому фарватеру Коргаевой Салмы.

Помощник командира отдал команду:

– По местам стоять! На якорь и швартовы становиться!

Нагорный занял свое место на полубаке.

Мигнул зеленый огонек у южной оконечности пирса. Отрабатывая правой машиной, корабль медленно привалился к стенке. С носа взметнулся бросательный конец, и вот уже петля троса заведена за большой пал причала. Борт мягко прижал подставленный кранец, и «Вьюга» подвалила к пирсу кормой…

Коргаева Салма!

В учебном отряде Коргаева Салма представлялась Нагорному чем-то таинственным и страшным, теперь он с нетерпением ждал каждого возвращения в базу. Казалось бы, здесь, в Коргаевой Салме, ничего не менялось в жизни матроса, он оставался на корабле, по-прежнему жил в кубрике, трудился так же, как и в море, дышал тем же влажным, просоленным морозным воздухом, и все же в базе Андрей Нагорный больше чувствовал свою связь с людьми и домом… Причиной этому было то изнуряющее недомогание, которое он испытывал в море. И конечно, почта – маленькая комната за железной дверью, пахнущая сургучом, штемпельной краской и фруктами, – здесь в ожидании возвращения адресатов с моря подолгу лежали посылки с дарами юга.

На почте Нагорный получал до востребования письма из дому, голубые конверты Светланы…

Конечно, и Коргаева Салма была сейчас уже не тем поселком, который семь лет назад впервые увидел Девятов. За эти годы здесь выросли большие благоустроенные дома, клуб, хлебозавод, немногочисленные, но такие опрятные улицы, что, прикурив папиросу, было неловко бросить на мостовую спичку.

Поселок живописным амфитеатром прилепился к сопкам. По бухте деловито сновали посыльные катера и буксиры.

Отпуская Нагорного на берег, замполит спросил:

– Как самочувствие, комендор?

– Нормальное, товарищ капитан-лейтенант, – ответил Нагорный, и на его лице появилось мальчишеское, упрямое выражение.

Парень упорно стремился к достижению своей цели.

На пирсе Нагорному казалось, словно он идет по палубе корабля в штормовую погоду.

Восемь дней он был в плавании. Море не щадило – холодные северо-восточные ветры обжигали лицо, тяжелый и непривычный матросский труд изнурял, но в то же время Андрей из каждого плавания приходил с новым сознанием своей силы.

Навстречу Андрею попалась женщина с веселой стайкой ребятишек. Он узнал Футоровых. Жена замполита и четверо ребят шли на пирс встречать главу дома. Отступив в сугроб, Нагорный поздоровался.

Снег уже потемнел и стал ноздреватым, как всегда весной. В это время года в Москве уже продают подснежники.

«Будут ли от Светланы письма? Сколько? Одно, два, а быть может, три?» – думал Нагорный.

Андрею вспомнилась осень позапрошлого года. У военкомата дожидался автобус. Нетерпеливо поглядывая на часы, вороша ногами опавшие желтые листья, он ходил по аллее парка. Света пришла взволнованная и растерянная. Прощаясь, она притянула Андрея к себе и поцеловала в губы. Ощущение этого первого поцелуя живет и сейчас. Уже у калитки Андрей оглянулся и увидел Светлану с косынкой в беспомощно опущенной руке.

Туман редел. С бухты доносился жалобный крик чаек. Птицы спорили с мощными звуками рояля – трансляционный узел клуба передавал урок гимнастики. Казалось странным, что в этот день и час и в Москве, и в родной Кашире, так же, как и здесь, в Заполярье, звучат одни и те же звуки рояля… Только сейчас Нагорный сообразил, что еще очень рано, а почта открывается в десять часов.

Он медленно пошел к старому причалу. Здесь швартовались сухогрузные баржи, буксиры, катера, «касатки», прозванные так за высокие мореходные качества.

Нагорный прислонился к штабелю бревен. По другую сторону бухты в редеющем тумане высился силуэт «Вьюги». Узкие, словно бойницы, порты фальшборта, гордая форма приподнятого носа, чуть скошенная назад труба. Вытянутый, длинный корпус сторожевика выглядел даже здесь, у стенки, настороженным, сильным и готовым к стремительному движению вперед.

И Андрей подумал, что это его корабль, что с ним он связан крепким, выстраданным чувством привязанности.

Мороз крепчал, пробираясь под стеганку, ноги застыли. Нагорный решил вернуться на корабль. Он шел быстро и, поднимаясь по трапу, чувствовал, что идет в свой дом, где его ждут тепло обжитого кубрика, знакомые шумы, запахи, а главное – люди, так же как и он, познающие законы северных морей.

На корабле шла приборка: матросы скалывали лед, драили медные части, щетками смывали морскую соль с надстроек и палубы.

Захватив ветошь, Нагорный поднялся на полубак.

– Ты что же так скоро? – спросил его старшина 2-й статьи Хабарнов.

– Почта еще закрыта, – ответил Андрей.

– По дому соскучился, – понимающе сказал Хабарнов. – На что мой дом близко, из поморов я, мезенский, а веришь, ночью в кубрике лежишь, о доме думаешь – душу греешь…

Отжимая швабру, Хабарнов оглядел проясняющийся горизонт и сказал:

– Юго-западный ветер идет. У нас, у поморов, его шалоником называют. – Сгоняя через шпигат воду с полубака, Хабарнов рассмеялся: – Слышал, паря, как помор в старину ветер на таракана гадал? Мне отец сказывал. Ходили тогда под парусом. Ветра нет – трески нет. А «тресшоцки» не поел – худо помору, весь день голодный. Берет тогда помор большого черного таракана, за борт бросает, на таракана смотрит да приговаривает:

У встока[6] да обедника[7]
Женка хороша!
У запада, шалоника,
Женка померла.
Встоку да обеднику
Кашу наварю,
А западу, шалонику,
Блинов испеку.

Куда таракан головой повернется, с той стороны и ветер будет. Вот, паря, посмотрел бы мой дед, что тараканом счастья пытал, на каком корабле его Тихон в море ходит – второй раз от зависти концы отдал бы!

– Он от старости помер? – спросил рыжеватый матрос, надраивая на палубе медные таблички с номерами шпангоутов.

– Нет, от водки, – помрачнел Хабарнов. – Фактория у нас была английская, поморов спиртом спаивала. Мой дед поболее того раза в два выпил, что человеку на всю жизнь спиртного положено, – ну и помер раньше времени.

Буксир подтянул к борту «Вьюги» наливную баржу с горючим, затем интендант подвез на грузовике продукты. Только после обеда дежурный по кораблю разрешил Нагорному снова сойти на берег.

Четыре письма получил Андрей: от мамы, Фомы Лобазнова, друга с пограничной заставы, и два от Светланы.

Письмо матери, как всегда, было полно тревоги за него. Здесь, в этом краю, в сорок четвертом году, в боях за Большую Криницу погиб ее первенец Владимир. Мать всегда не замечает того, как мужают ее дети, и Андрей для нее оставался ребенком. Длинными ночами, одинокими и бессонными, она писала ему обо всем, что беспокоило материнское сердце.

«Андрюша, у нас уже теплые ветры и на улице стаял снег. На тополях налились почки, – писала она. – В тех местах, где ты служишь, скоро быть весне, но ты не доверяйся первой весенней весточке, она обманчива, ноги держи сухими и в тепле. Я тебе шерстяные носки связала, завтра соберу посылку. Денег, сыночек, мне хватает. Сегодня у меня была Светлана, славная девушка, и любит она тебя. Береги, Андрюша, это хорошее, чистое чувство…»

Ночь стояла непривычно тихая. Электроэнергию корабль получал с базы. Корабельные двигатели отдыхали, словно набирались сил. Было слышно, как билась о пирс волна. Комендор не спал. Его койка была верхней, и у самого изголовья горела сильная электрическая лампа под колпаком из молочного стекла. Накрывшись одеялом, Нагорный лежал на боку и – в который раз! – перечитывал письма.

«Друг Андрей! – писал Лобазнов. – Вот ведь как получилось. Я уже скоро год как служу на границе, а ты, закоперщик, всего только шестой месяц. Помнишь, как мы с тобой еще мальчишками клялись друг другу всегда и везде быть вместе? Теперь дело прошлое, но, когда я узнал в военкомате, что ты уезжаешь в учебный отряд, а я в Мурманск, такая обида меня взяла, что я чуть не разревелся. Теперь мы с тобой близко и далеко. Служим на одной границе, а свидимся неизвестно когда. Ты пишешь о трудностях, а где их нет? Мечтая с тобой о будущем, разве мы искали легких путей? Помнишь, мы говорили о романтике, о полной приключений пограничной службе? Мы представляли себе погоню, борьбу, перестрелку, смертельную схватку с врагом. А на деле? За целый год службы я еще ни разу не видел нарушителя. И если пораскинуть мозгами, так в этой службе нужно больше мужества, чем в схватке с врагом. Обязанности у нас с тобой маленькие, а делу мы служим большому. Легче совершить подвиг, чем все время, всегда и везде быть готовым к этому подвигу. Ты скажешь: „Ну вот, опять наш Фома – горе от ума!“ Что сделаешь, Андрюшка, у тебя сердце коренник, а башка за пристяжную, у меня мой котелок коренником ходит…»

Услышав за спиной тяжелые шаги боцмана (мичман дежурил этой ночью по кораблю), Нагорный спрятал письмо под подушку.

Мичман обошел кубрик, подоткнул свесившееся с матросской койки одеяло, остановился возле Нагорного и спросил:

– Почему, комендор, не спите?

Нагорный приподнялся, чтобы ответить, и письмо упало к ногам боцмана. Ясачный нагнулся, поднял голубой конверт и, положив его под подушку комендора, сказал:

– Понятно, от Светланы. И все же после отбоя матросу положено спать.

Ясачный включил ночное освещение. В голубоватом свете ночника лицо боцмана показалось Нагорному мягче и приветливее. Это был человек большой физической силы и неистребимого жизненного оптимизма.

Как бы в раздумье боцман постоял у трапа, ведущего из кубрика, затем вернулся к Нагорному и тихо, чтобы не разбудить спавшего рядом матроса, сказал, вынув из кармана флакон с драже (витамином):

– Возьмите, Нагорный. Это аскорбиновая кислота. Приказал передать старший лейтенант медицинской службы. В море, когда будет худо, разгрызите таблетку и держите за щекой – станет легче.

– Спасибо, товарищ мичман! – поблагодарил Нагорный.

– И вот еще что, комендор. Ты, верно, слыхал, – неожиданно перешел боцман на «ты», что всегда служило у него признаком расположения к собеседнику, – море любит сильных. Тут речь идет о силе человеческого духа. Понял? У тебя, Нагорный, упрямства хватит, моряк из тебя получится.

Боцман вышел из кубрика, но уснуть Андрей не мог. То, что сказал ему сейчас Ясачный, перекликалось с письмом Светланы – она тоже верила в него.

Три года назад они впервые встретились в девятом классе школы. Хрупкая, словно тоненькое деревцо на ветру, с жиденькими льняными косичками, вздернутым носиком и пухлыми, чуть приоткрытыми губами, она не понравилась Андрею. Он прозвал ее «фитюлькой», и это прозвище пристало к ней, как ириска к нёбу. Девушка взяла по отношению к Андрею покровительственный тон. Она подсказывала ему на уроках, приносила понравившиеся ей книги, хотя он и не просил ее об этом. Обвертывала его учебники в красивую цветную бумагу, меняла перья на его ручке. Она опекала его бережно и в то же время требовательно до тех пор, пока распаленный насмешками сверстников Андрей не взбунтовался. Они поссорились. Тогда свое неукротимое стремление к заботе и опеке Светлана перенесла на Тихона Жевакина. Этот тихоня, его так и звали Тихоней, не только терпеливо сносил опеку, но и быстро приспособился к новым обстоятельствам, требуя, чтоб Светлана приносила ему в школу завтрак. Однажды Нагорный встретил Жевакина на Оке – это было весной на рыбалке – и так его отдубасил, что Тихоня два дня не ходил в школу. Андрей был наказан, а Светлана демонстративно пересела за парту к Жевакину.

Зимой следующего года, когда они уже были в десятом классе, умер отец Андрея.

Василий Иванович Нагорный был преподавателем географии в каширской школе-семилетке. Умер он во время урока в классе – подошел к карте, поднял указку и… упал, словно скошенный пулей.

Оглушенный горем Андрей был дома один, когда пришла Светлана. Со дня их ссоры прошло больше года; за это время они не сказали друг другу ни слова. Девушка молча сняла свою рыженькую шубку, повесила ее на вешалку, вымыла посуду, прибрала комнату, так же молча села рядом с Андреем и взяла его за руку. Вечерело. Наступили холодные серые сумерки. Стекла окна, разрисованные морозным узором, пропускали совсем мало света.

– Если бы ты знал, Андрюша, как я тебя люблю… – неожиданно сказала Света и громко, навзрыд заплакала на его плече.

От этих слов и от простого искреннего признания стало так хорошо и тепло, что Андрей сказал то, чего, быть может, ни за что не сказал бы еще несколько минут назад:

– Мне отец оставил письмо. Хочешь, Света, прочитаем его вместе?

Письмо отца, начатое давно, еще в сорок шестом году, писалось им долго, до пятидесятого года. Хранилось оно в большом самодельном конверте, в углу которого было написано:

«Моему меньшому сыну Андрею в день его совершеннолетия».

Это было большое письмо, вернее, даже не письмо, а краткая история жизни Владимира Нагорного, старшего брата Андрея. В конверте лежал и Указ о посмертном награждении Владимира, фотоснимок памятника, на котором можно было прочесть: «Советским воинам – освободителям Печенги».

Они читали письмо сидя рядом у окна, дожидаясь, пока каждый из них закончит последнюю строчку, чтобы перевернуть страницу.

С тех пор они никогда не говорили друг с другом о своих чувствах, но в этот, именно в этот вечер они оба выросли и возмужали…

Осторожно, чтобы не разбудить соседа, Андрей спустился с койки, сунул ноги в холодные, пропитанные сыростью сапоги, накинул шинель, надел шапку и поднялся на верхнюю палубу.

Было морозно. В чистом, звездном небе рассыпался изумрудными искрами всполох.

Андрею стало холодно, и он спустился в кубрик. Постель еще не успела остыть. Прямо перед ним огонь ночника освещал множество маленьких рундуков, похожих на ящики библиотечной картотеки. Вспоминалась встреча со Светланой в городской библиотеке. «Что мы искали тогда в картотеке? Какую книгу?» – пытался вспомнить Андрей, но, так и не вспомнив, уснул.

Глава 4. Серый конверт

Воскресный день на корабле начинается позже будничных, но по привычке Нагорный проснулся в шесть. Кубрик, освещенный ночником, был погружен в голубоватый сумрак. Только Федя Тулупов, встав чуть свет, гладил белую тужурку вестового кают-компании. Накануне он проиграл Лаушкину в шашки и расплачивался теперь утюжкой.

Андрей повернулся на бок, нащупал под подушкой письмо, закрыл глаза и попытался представить себе, что сегодня будет делать Света. Зимой в выходные дни Светлана и он уходили на лыжах. Для прогулок у них были свои любимые места на берегах Оки. А теперь весна. Стало быть, синяя спортивная шапочка и свитер до времени сложены в бабкин сундук, пересыпаны нафталином, а лыжи лежат на шкафу в сенях. Причудливый свет в сенях – фрамуга над дверью забрана разноцветными стеклами. На стене, высоко, у самого потолка, висят пучки трав – мяты, ромашки и багульника, отчего во всем старом доме Расторгуевых стоит особый пряный запах. Андрей ощущает этот запах и сейчас, словно рыжая шубка Светы прикасается мехом к его лицу.

Открыв глаза, Андрей увидел Тулупова. Высунув от усердия язык, Федя старательно водил утюгом по распластанной на рундуке тужурке вперед-назад. Андрей снова закрыл глаза… Света протирает окна – весна! Гонимое ветром белое облако мчится по темному небу. Тряпка скользит по стеклу вперед-назад, вперед-назад… Но вот в беспомощно опущенной руке смятая газовая косынка. Парк. Осень. Медленно, вороша ногами желтые листья, Андрей идет по аллее парка. Прощаясь с ним, Света поднимает руку, какая-то забавная пичуга доверчиво садится на ее ладонь и заливается звонкой песней…

Не сразу доходит до сознания Андрея звук корабельной дудки.

Подражая мичману Ясачному, напевно вытягивая последнюю ноту, дежурный свистит побудку. Заливисто поет дудка:

– Команде вставать! Койки убрать!..

Девять часов. Горн играет «Большой сбор».

Экипаж выстраивается по правому борту корабля.

Торжественные минуты тишины.

– На флаг, смирно! – звучит команда.

Слышно, как сердце отсчитывает секунды.

– Флаг поднять!

И вот на свежем морозном ветру затрепетал бело-зеленый пограничный флаг.

После команды «Разойдись», предоставленный самому себе, Нагорный вновь почувствовал знакомую неуверенность в ногах и легкое головокружение. Без всякой цели он спустился на ют. Возле обреза – надвое распиленной бочки – курили матросы и слушали Даниила Панкова – первого корабельного балагура. Слушали его с недоверчивой, скептической улыбкой, но слушали: весело человек врет!

Левой рукой Даниил изображал разбушевавшуюся стихию, коробок спичек в правой был кораблем, застигнутым штормом.

– Такой мордотык[8]! – рассказывал Панков. – Такая волна – полундра! Корабль зарылся с пушкой по мостик – ни тпру ни ну… Полный назад! – приказывает командир. – Нос из волны вытащил и па-а-шел! Это, говорит, разве шторм?! Вот раньше бывал шторм так шторм!

Не дослушав Панкова, Андрей открыл дверь в надстройку. Из камбуза пахнуло аппетитным запахом жареной трески. Нагорный прошел до носового кубрика, снял шинель, шапку и спустился вниз. Осторожно, чтобы не смять отглаженную форменку, достал из рундука серый конверт.

Когда море бывало особенно враждебным и чувство недомогания поселяло в Андрее неуверенность в своих силах, он обращался к этому письму, черпал в нем силу и мужество.

В кубрике было шумно: редколлегия готовила очередной номер стенной газеты. Тулупов пытался отыграться в шашки у Лаушкина, старшина Хабарнов с мотористом разбирали шахматную партию.

Заметив в руках Андрея конверт, Хабарнов спросил:

– Ты что, комендор, письма хочешь писать?

– Да, хотел… – нерешительно ответил Нагорный.

– Хочешь, пущу в машинное? – предложил моторист.

– Хорошо бы…

– Ну пойдем, – сказал моторист и поднялся из кубрика.

В машинном отделении непривычно тихо. У конторки, освещенной дежурной лампочкой, вентиляционная труба. Покрытая пробковой крошкой и выкрашенная белой краской, труба похожа на заиндевевший ствол дерева.

Тишина.

Андрей развернул письмо. На первой странице вклеена фотография: вооруженный автоматом бронзовый воин указывает рукой на запад. Фигура матроса в движении, ветер развевает полы шинели, ленточки бескозырки. Это памятник тем, кто в крови и огне сражений освободил Печенгу – искони русскую землю – от фашистской нечисти, тем, кто остался жив, и тем, кто пал в этой борьбе.

«Моему меньшому сыну…» – прочитал Андрей. Строчки письма волновали его и сейчас так же, как в тот холодный, памятный вечер, когда он и Светлана впервые вскрыли серый конверт.

«Сынок, тебе было два года, когда Владимир ушел в армию, – писал Василий Иванович. – Придет день, и ты, Андрейка, уйдешь из дому с повесткой военкомата.

Вчера вечером спустился я покурить во двор. Ты, Андрей, со своим дружком Фомой забрался в кузов грузовой машины. Оба вы вслух мечтали о будущем, и, конечно, пределом вашей детской мечты был этот старенький, полуразбитый грузовик. Вы хотели водить машину так, „чтобы ветер свистел в ушах“… Вам обоим по девять лет. Перед вами много путей-дорог, но, выбирая свою, Андрейка, не ищи легкую и проторенную. Не бойся трудностей. Самая большая радость, когда, преодолевая препятствия на своем пути, человек достигает большой цели.

Мне, Андрей, уже много лет, и не знаю, сумею ли я помочь тебе выбрать жизненный путь. Но не только поэтому я решил обратиться к тебе с письмом. На эту мысль меня натолкнуло еще одно обстоятельство: написал мне друг Владимира – на стапелях Ленинградской верфи заложен сторожевой корабль „Вьюга“. Корабль назван так по морской традиции в честь погибшего в сорок втором году сторожевика, на котором служил комендором твой старший брат Владимир. Пройдет несколько лет, и новый корабль станет нести сторожевую службу в водах Баренцева моря, только комендора Нагорного не будет в его экипаже.

Я люблю раздумье. Ты знаешь, мать в шутку называет меня „доморощенным философом“, но кажется мне, что в некоторых традициях заключается неистребимая сила жизни. Подумай, сынок, над этим.

В то время как ты получишь письмо, быть может, многое изменится в твоей жизни. Прочти все то, что мне удалось собрать из писем, воспоминаний однополчан Владимира, из фронтовых газет, присланных комиссаром полка. Володя писал часто, но я отобрал из его писем лишь те, что были вехами на его пути. Вот они.

«17 марта 1941 года. Коргаева Салма.

Дорогой отец!

Это письмо я посылаю тебе на школу, чтобы не огорчать маму. Надо, отец, посоветоваться. Видишь, появилась у меня думка: хочу я остаться на сверхсрочную.

Вчера после отбоя сон долго не шел, разговорились мы. Один парень – он из-под Рязани и лицом похож на поэта – сказал: „Скоро отслужу срок, поеду в Рязань. Будь он неладен, этот Мурманский край! Сопки и тундра, болота и топи, чахлая рябина, карликовые березки…“

Слушаю я его, а сам думаю: „Наш этот край, наш!“

Ты знаешь, отец, я люблю родную Каширу: ее старенькие дома на крутых косогорах улиц, пруды, затянутые зеленой кувшинкой, парк, песчаные берега, быстрые воды Оки, смоляные запахи барж, протяжные гудки буксиров. Но мне кажется, нигде я не увижу таких рубиновых закатов, какие бывают здесь, на Баренцевом море! Суровой и красивой природы, ярких цветов тундры, грибного раздолья, лютых штормов и необыкновенной тишины на морских просторах!

Служба здесь нелегкая, но край этот наш, и кому же нести здесь службу, если не нам – молодым и сильным!

Что скажешь, отец, о моей думке?

Буду с нетерпением ждать твоего письма.

Целую. Владимир».

«29 июня 1941 года.

Дорогой отец!

Получил твое письмо. Читаю, и как-то не по себе, в каждой строчке холодное раздумье, а ствол моего орудия еще не успел остыть – вели огонь по врагу.

Война.

Теперь и думать нечего. Мое место здесь.

Присматриваюсь к товарищам, таким же, как я, двадцатилетним. За эти несколько дней мы все изменились, стали строже к себе самим. Мы на переднем крае, за нами Родина. Слово-то какое! Мы и раньше часто говорили – Родина, но только теперь все мы и каждый по-своему прочувствовали и поняли все, что входит в это понятие.

Спешу: через несколько минут уходит почтовый катер.

Пиши мне по новому адресу.

Завтра отправлю подробное письмо маме, знаю, она не спит по ночам, волнуется.

Целую. Твой Владимир».

Газета Карельского фронта «За Родину» от 15 декабря 1941 года.

«Мужество матроса Нагорного

На корабле был получен приказ высадить разведгруппу в глубоком тылу противника.

Ночью, пользуясь непогодой – с утра бушевала пурга, – наш корабль скрытно вошел в залив. Бесшумно спущена на воду шлюпка. Тихо. Не слышно всплеска весел, дыхания гребцов.

В густой снежной пелене смутно вырисовывается скалистый берег. Шумит прибой, набегая на камни.

Казалось, перегруженная шлюпка стоит на месте, теперь все мы видим быстро приближающиеся скалы.

Вдруг сильный толчок – это шлюпка с полного хода врезается в отмель. До берега метров десять. Снег начинает редеть. Слышно, как в темноте переговариваются гитлеровцы. Через равные промежутки времени взлетают осветительные ракеты и, вспыхнув тусклым светом, гаснут на снегу.

Время идет. Шлюпка перегружена, и киль плотно заклинился в камнях отмели. Разведчики не могут сойти в воду: впереди немалый путь, их ноги должны быть сухими.

Минутное состояние растерянности.

Не дожидаясь приказа, матрос Нагорный прыгает в ледяную воду и, ощупывая ногами дно, направляется к берегу. Местами вода достигает пояса. Вскоре Нагорный возвращается к шлюпке и, посадив на закорки, выносит разведчика на берег. Семь раз возвращается Нагорный к шлюпке и семерых разведчиков выносит на берег.

Приказ командования выполнен».

«21 февраля 1942 года. Карельский фронт.

Дорогой отец!

Пятые сутки шторм. Крупные и жесткие, величиной с горох, крупинки снега летят с такой силой, словно каждая горошина пущена из рогатки. Погода под стать моему настроению.

Я еще был мальчишкой, когда в нашем поселке у Панкратовых сгорел дом. Старик рвал на себе рубаху и выл, раскачиваясь из стороны в сторону. Впору и мне от горя завыть.

Случилось это с неделю назад. Мы конвоировали английский транспорт. За сутки отбили семь налетов „юнкерсов“. Только успел я снять каску и вытереть лоб, как услышал команду: „Воздух!“ На этот раз „мессеры“. Не прошло и минуты, сигнальщик доносит: „Рубка подлодки! Справа пятьдесят!“

Об этом, отец, не напишешь. „Мессеры“ пикировали двадцать три раза. Вспышки огня слепили нас. Фонтаны разрывов вставали сплошной стеной. Торпеду сигнальщики заметили вовремя, и можно было от нее уйти, но за нами по борту слева шел английский транспорт с военным грузом. Спасая „англичанина“, мы подставили борт своего корабля…

Корабль затонул в несколько минут. Я слышал, как кипела вода, охватывая раскаленный ствол орудия.

Только двух человек подобрал транспорт.

Погибли такие люди… Такие люди… Вот они как живые передо мной!..

Впору выть от горя и бешенства!

Зачислен я в морскую пехоту – „черную смерть“, как говорят гитлеровцы.

Помнишь, отец, я писал тебе о пареньке из Рязани? Его фамилия Облепихин, жив и он, нас вместе подобрал транспорт.

Пиши, отец, по новому адресу.

Твой Владимир».

Прошел 1942 год.

Зачастую по нескольку месяцев мы не имели от Володи никаких вестей, потом приходило сразу несколько заветных треугольников.

Домой, чтобы не тревожить маму, Владимир писал веселые, добрые письма. Со мной делился всем, что его волновало.

Мы были готовы к самому худшему, но известие о тяжелом ранении Владимира оказалось для нас неожиданным ударом. В апреле 1943 года мы получили письмо из Мурманска.

«Мои дорогие!

Не знаю, разберете ли вы мои каракули, пишу левой рукой: правая в гипсе.

Что ни говорите, удачливый я: в море тонул – не утонул, взрывной волной меня о скалу шваркнуло, думали, лепешка будет – нет, жив остался! Теперь я верю в свою счастливую звезду. До ста лет проживу, не меньше!

В госпитале я не задержусь, подремонтируюсь – и в часть. Пишите мне на Мурманск. Если что – перешлют. Здесь есть медсестра Даша. Вот ведь какое хорошее русское имя – Дарьюшка! Почему-то раньше мне не встречалось такое ласковое имя. Так вот она, Дарьюшка, и перешлет мне ваше письмо, где бы я ни был.

Целую вас, мои родные, привет Андрейке!

Ваш Владимир».

«8 августа 1943 года. Карельский фронт.

Грозился, что все равно сбегу. Два раза комиссовали, наконец вырвался.

Снова я среди своих друзей, и матрос Облепихин, помните, рязанский, сосед мой по нарам, тоже здесь. Мы с ним в одной землянке.

Теплынь. Море тихое, голубовато-серое. Небо чистое, без облаков. Чайки и глупыши кружатся низко над водой. Над берегом речки еще цветут желтые маки, манят розовым цветом мытники, голубым – полярные незабудки.

Не верится, что взрывы и сейчас сотрясают землю и падают люди, сраженные насмерть.

Что-то я, родные мои, сердцем оттаял. Вот что сделала со мной Дарьюшка.

Если она вам напишет, отвечайте как родной. У нее нет никого, кроме нас, все погибли на Смоленщине.

Целую. Ваш Владимир».

«21 сентября 1944 года. Карельский фронт.

Мои родные!

Повеяло свежим ветром! Во всем чувствуется подготовка к большому, решительному наступлению. Кончаются будни позиционной войны, кажется, дождались и мы праздничка!

Каждый новый день приносит радость победы. Войска Карельского и Ленинградского фронтов разгромили финскую армию. Два дня назад Финляндия подписала соглашение о перемирии. В каждой землянке, везде, где только соберутся два-три человека, идет речь о наступлении.

Вперед! На запад! – это то, чем живет сейчас армия.

Дарьюшка прислала мне свою фотокарточку, а вам?

Целую всех вас, дорогие!

Передайте Андрейке: скоро приеду и привезу ему трофейный тесак, Фома Лобазнов лопнет от зависти!

Ваш Владимир».

Газета Карельского фронта «За Родину» от 11 октября 1944 года.

«Черная Брама (высота 412)

Решительное наступление войск Карельского фронта в Заполярье началось утром 7 октября.

На участке реки Западная Криница в обороне была 6-я горно-егерская дивизия гитлеровцев „Эдельвейс“. Гитлеровское командование считало, что глубоко эшелонированная оборона на этом рубеже, созданная за сорок месяцев позиционной войны, неприступна и может отразить любые атаки.

Главный удар нашими войсками наносился южнее озера Ропач. На правом фланге, в направлении Большая Западная Криница, наступали части полковника Равенского.

Температура воздуха упала до пятнадцати градусов мороза. Всю ночь сильный северо-восточный ветер гнал мелкий, колючий снег. Пользуясь темнотой и непогодой, на исходных рубежах удалось сосредоточить необходимые плавсредства, технику и подготовленные к наступлению войска.

После мощной артиллерийской подготовки наши части в стремительном броске форсировали Западную Криницу. Сильный минометный и орудийный огонь противника вынудил бойцов залечь. Наступление захлебнулось.

Надо было вызвать точный прицельный огонь нашей артиллерии по батареям противника.

Над укрепрайоном 6-й горно-егерской дивизии фашистов господствует высота 412. Выступающая вперед клином и похожая на поднятый нос барки, гранитная скала называется Черной Брамой.

Старшина 1-й статьи Нагорный и радист Облепихин добровольно вызвались в артразведку. Перед разведчиками была поставлена задача: обойти укрепрайон, с высоты 412 разведать батареи тяжелых минометов и артиллерии противника и скорректировать огонь наших орудий.

Старшина Нагорный подполз к парторгу роты и молча передал аккуратно сложенный листок бумаги. Затем сбросил каску и, надев бескозырку, пополз в сторону колючей проволоки. Облепихин последовал за ним.

Когда разведчики скрылись за снежным пологом, парторг развернул переданный Нагорным листок и прочитал:

„Если погибнем, просим считать нас коммунистами.

Владимир Нагорный,

Антон Облепихин“.

Эти слова были написаны химическим карандашом на листке, вырванном из тетради в косую линейку.

На пути разведчиков девять рядов колючей проволоки, их надо преодолеть под плотным огнем противника, выйти к берегу, по грудь в ледяной воде обойти укрепрайон и с тыла подобраться к подножию Черной Брамы.

Прошел час.

Наши бойцы отбивали третью, самую яростную контратаку альпийских стрелков, когда на КП получили донесение:

„Заняли пост наблюдения на высоте 412. Дивизион тяжелых минометов – квадрат 187. Артиллерийская батарея – квадрат 191–193. Пятый“. („Пятый“ был индекс Нагорного.)

Сорок минут бушевал огненный шквал. Все это время разведчики корректировали огонь нашей артиллерии. Снаряды ложились точно в цель, вздымая глыбы гранита и обломки вражеской техники.

Батареи противника были подавлены!

В наступательном порыве бойцы полковника Равенского прорвали вторую линию укрепления, связались с частями, наступающими южнее озера Ропач, и, преследуя гитлеровцев, успешно форсировали губу Тимофеевку.

Первый же день наступления североморцев был ознаменован значительным боевым успехом.

Бойцы коммунисты Владимир Нагорный и Антон Облепихин, выполнив свой воинский долг, в значительной степени способствовали успеху боевой операции.

Вечная слава верным сынам Родины, павшим в боях за Отчизну!»

«Карельский фронт.

20 октября 1944 года.

Дорогие Варвара Тимофеевна и Василий Иванович!

Ваш сын Владимир героически пал в бою за Родину. Он посмертно награжден орденом Красного Знамени.

О подробностях не пишу, так как несколько дней назад я послал Вам вырезку из фронтовой газеты.

На следующий день после памятного боя, точнее, 8 октября, группа бойцов вернулась к высоте 412 для того, чтобы разыскать тела погибших героев и с почестями предать их земле.

Тело Антона Облепихина мы нашли и похоронили у подножия Черной Брамы, так называют поморы эту скалу. Тело Вашего сына Владимира Нагорного, обнаружить не удалось.

Все бойцы и командиры части приносят Вам свое соболезнование. Мы будем свято чтить светлую память Владимира Нагорного.

Парторг части капитан-лейтенант И. Дудоров».

На этом, Андрей, заканчивается история жизни и смерти твоего старшего брата.

Я уверен, что, если бы Володя был жив и ему вновь предстояло решить свое будущее, он выбрал бы снова прежний путь, какие бы он ни сулил ему трудности.

Твой брат был сильным, мужественным человеком.

Я не хочу, сынок, влиять на твое решение. Верю, что, выбирая свою дорогу в жизни, ты будешь руководствоваться благородной целью.

Счастливого пути, Андрейка!

Твой отец.

Кашира. 1956 год».

Глава 5. Позывные «Гермес»

«Ганс Вессель» был отведен в порт, где Шлихт подписал протокол, но в пункте четырнадцатом сделал оговорку.

«Я – капитан коммерческого судна, – писал Шлихт. – Мое дело – выгодный фрахт и честное выполнение обязательств перед фирмой. Репутация капитана дальнего плавания Вальтера Шлихта безупречна! Дополнительный магнит в ноктаузе компаса и неизвестный мне человек в трюме судна – звенья одной цепи: у меня, как у всякого честного человека, много врагов!»

Надо было видеть «честного человека», когда он подписывал протокол. Светлые навыкате глаза Шлихта источали «добропорядочность».

После осмотра содержимого рюкзака и оформления протокола «геолог» был доставлен быстроходным катером на аэродром. Самолет оторвался от земли и лег курсом на юго-восток.

По паспорту Благову было сорок четыре года, но выглядел он старше. Нездоровый землистый цвет кожи, сеть глубоких морщин на лице свидетельствовали о нелегкой, полной лишений жизни.

Подняв свесившуюся с носилок руку Благова, капитан Клебанов увидел на его ладони следы рубцов и годами натруженные мозоли. Синеватое пятно на лбу, похожее и на давнюю татуировку, и на след порохового ожога, напомнило Клебанову что-то знакомое…

«Такие метины бывают на лицах шахтеров, – вспомнил он, – когда при травме в ранку попадает угольная пыль. Метина так же, как татуировка, остается на всю жизнь».

Проверив пульс Благова, врач занялся приготовлением шприца для инъекции.

Под крылом самолета проплывала тундра.

– Как вы думаете, Артемий Филиппович, – спросил Клебанов врача, – «неотложка» уже на аэродроме?

Набирая в шприц камфару, врач утвердительно кивнул головой.

Катер с Благовым на борту еще только отвалил от «коммерсанта», а из Мурманска уже были отправлены телеграфные запросы в Петрозаводск и Ленинград. Миновав Гудим-губу, самолет лег курсом на юг, а в это время в Ленинграде по улице Белинского к дому № 5, где, по паспортным данным, проживал «геолог», подъехал на мотоцикле оперативный работник.

Сделав разворот над аэродромом, самолет пошел на посадку. Спустя сорок минут, позвонив из кабинета главврача, Клебанов доложил своему начальнику полковнику Раздольному о выполнении приказа.

– Как его состояние? – спросил полковник.

– Тяжелое. В самолете пришлось дважды делать инъекцию камфары. Сознание затемненное.

– Сейчас приеду! – сказал полковник. Это прозвучало так: «Сейчас я приведу его в чувство!»

Прошло не больше десяти минут, и машина полковника, скрипнув тормозами, остановилась у подъезда госпиталя.

Раздольный – высокий, грузный человек – легко выбрался из машины и в сопровождении Клебанова поднялся на второй этаж, где находился кабинет главного врача полковника медицинской службы Гаспаряна.

– Докладывайте, капитан, ваши соображения, – сказал полковник, как только Клебанов закрыл дверь.

– Товарищ полковник, – начал капитан, – думается, что так называемый Благов незадолго до переброски через границу занимался тяжелым физическим трудом. Можно предположить, что он длительное время работал в шахте…

Вошел главврач, поздоровался с Раздольным за руку – они были знакомы – и кивнул головой Клебанову:

– Это второй случай!

– В вашей практике? – спросил Раздольный.

– Нет, в истории цивилизации, – подкрутив короткие темные усы, засмеялся Гаспарян. – Да, да, второй случай. В прошлом году один предприимчивый американец выставил свою кандидатуру в губернаторы штата и, чтобы снискать популярность у избирателей, три часа простоял на голове в центре городской площади.

– Ну и как, выбрали? – поинтересовался Раздольный.

– Нет, забаллотировали. Видимо, боялись, что, став губернатором, он и деловую жизнь штата поставит с ног на голову. Случай с этим Благовым, как видите, второй. Американец был крепче. Простояв три часа на голове, он повел своих избирателей пить пиво. Благову не до пива, и с допросом, Сергей Владимирович, придется подождать до завтра…

– Мне нужно хотя бы пять минут…

– Ни одной минуты. Больной…

– Больной?! – перебил его Раздольный.

– Да, Сергей Владимирович, тяжелобольной. Организм подношен, сердце расширено на четыре пальца, старый очажок в легких, все признаки силикоза – профессиональной шахтерской болезни…

Полковник Раздольный бросил быстрый взгляд на Клебанова.

– В нашей стране, – продолжал Гаспарян, – это явление редкое, на западе силикоз – бич. Кроме того, я думаю, ящик все-таки тряхнули, налицо симптомы легкого сотрясения мозга.

– Мы ему дадим путевку в санаторий за счет профсоюза! – усмехнулся Раздольный.

– Да! – вспомнил главврач. – Товарищ капитан, очевидно, это вас разыскивает начальник караула?

– Разрешите идти? – спросил Клебанов и, получив разрешение полковника, вышел из кабинета.

Гаспарян проводил капитана до порога, плотно закрыл за ним дверь и только тогда ответил на ироническую реплику Раздольного:

– У тебя, Сергей Владимирович, удивительная манера казаться хуже, чем ты есть на самом деле.

– Например?

– Я знаю тебя не первый год. Ты гуманный человек и отлично знаешь, что Благов болен и…

– Ваграм Анастасович, ты понимаешь, сколько человеческих жизней можно сберечь, зная задачу и цель этой переброски? А если он не один? Если одновременно с ним, но другим путем к нам уже заброшены или готовятся к заброске несколько подобных благовых? Дорога каждая минута. И я спрашиваю вас, товарищ полковник медицинской службы, когда можно подвергнуть допросу задержанного – нарушителя границы?

– Завтра вы сможете приступить к допросу, – ответил Гаспарян. – Вас это устраивает?

– Странный вопрос! – пожал плечами Раздольный и пошел к двери. – До завтра! – бросил он уже от порога и вышел из кабинета.

Рано утром следующего дня были получены ответы из Петрозаводска и Ленинграда.

Дежурный по отделу позвонил полковнику Раздольному на квартиру. Через несколько минут после звонка полковник приехал в управление и вскрыл пакет.

Из Петрозаводска сообщали:

«В городе геологического института нет. В Карельском филиале Академии наук СССР (улица Урицкого, 92) имеется отдел геологии, в функции которого посылка геологоразведывательных экспедиций не входит. Путем опроса сотрудников геологического отдела Академии наук установить личность геолога Благова Василия Васильевича не удалось. Указанный Благов никогда в отделе не работал и никому из геологов не известен».

Полковник вскрыл пакет, полученный из Ленинграда:

«Паспорт указанной вами серии и номера действительно выдан 5-м отделением милиции города Ленинграда 4 февраля 1952 года гражданину Благову Василию Васильевичу, русскому, 1913 года рождения.

Гражданин Благов В. В. проживал в городе Ленинграде по адресу: улица Белинского, дом № 5, квартира 74.

16 января прошлого года в 23 часа 30 минут гражданин Благов В. В. был подобран на улице Сенной и доставлен машиной скорой помощи в больницу, где, не приходя в сознание, скончался от инфаркта сердца. Никаких документов при покойном не оказалось. Личность Благова была установлена путем опознания спустя несколько дней после его смерти.

Вдова Благова Вера Андреевна и дочь Благова Татьяна проживают по указанному адресу.

Последние двенадцать лет Благов В. В. работал старшим провизором гомеопатической аптеки.

Фотография Благова В. В. при этом прилагается».

Полковник открыл паспорт задержанного Благова на странице «Особые отметки». Здесь был оттиск круглой печати с места работы: «Петрозаводский геологический институт». Посмотрев на просвет страницу, Раздольный при помощи лупы обнаружил след прежней печати, смытый с профессиональной ловкостью. Оттиск круглой печати был тот же, что и на командировочном удостоверении. Фотография подлинного Благова на паспорте была искусно заменена фотоснимком «геолога». Тиснение малых печатей в верхнем и нижнем углах фотографии и мастичный оттиск большой гербовой печати не вызывали никаких сомнений.

Полковник сделал запись в блокноте и, захватив протокол осмотра вещественных доказательств, спустился этажом ниже в комнату, где его ожидал капитан Клебанов. Здесь на большом столе были аккуратно разложены одежда, обувь задержанного и содержимое рюкзака.

– Что нового? – спросил Раздольный.

– В каблуке левого сапога обнаружен шифр, но самое интересное – записка, написанная, видимо, наспех на клочке немецкой газеты. По частично уцелевшему заголовку можно предположить, что это «Куксхафенер рундшау». Записка написана карандашом по-русски: «Готовят для переброски… Кличка Лемо… Проходил ту же, что и я, подготовку… Опять проклятый счетчик… Шраммюллер… Кингсбери – „Хиросима“…»

– Ясно, что «Благов» проходил специальную подготовку где-то возле Куксхафена…

– Основание?

– Трудно предположить, чтобы выписывали газету из маленького провинциального городка земли Нижняя Саксония. Куксхафен расположен в устье Эльбы. Морской порт. По переписи пятидесятого года – сорок семь тысяч жителей.

– Так, продолжайте.

– Видимо решив явиться с повинной, «Благов» в доказательство своей искренности хотел сообщить все, что известно ему об агентурной школе…

– Или?

– Не понимаю, товарищ полковник…

– Или записка – страховой полис на случай провала.

– Товарищ полковник, «Благов» работал в шахте, с ладоней его рук еще не сошли профессиональные мозоли… Вряд ли его успели развратить до такой степени…

– Такая горячность делает вам честь, капитан, но снижает объективность оценки, – перебил его Раздольный. – К этому вопросу мы еще вернемся. В одежде и обуви задержанного больше ничего не обнаружено?

– Нет, товарищ полковник.

– Хорошо. Начнем по порядку. Сухой паек?

– Сухой паек по количеству калорий – нормальный рацион для одного человека на срок восемь – десять дней. Таково заключение специалиста. Консервы – американского происхождения, концентраты – немецкого.

– Мы знаем из опыта: норма сухого пайка на всякий непредвиденный случай выдается в двойном размере. Можно предположить, что по характеру полученного им задания «Благов» в течение четырех-пяти суток не мог восстановить запаса продуктов. Следовательно, он должен был находиться вдали от населенных пунктов. Эго подтверждается появлением «Ганса Весселя» в заливе Трегубом. Пишите, капитан, будем формулировать кратко: высадка «Благова» намечалась вдали от населенных пунктов, возможно, на побережье залива Трегубого. Записали?

– Да, товарищ полковник.

– Дальше?

– Аптечка, – докладывал Клебанов, – Содержимое: фенамин, морфин в таблетках и ампулошприцах, хлорамин, кровоостанавливающая вата и бинты.

– Можно сделать вывод: задание требовало от исполнителя большого нервного и физического напряжения сил. Об этом свидетельствует наличие в аптечке фенамина – сильнодействующего возбуждающего средства. Болеутоляющий морфин и кровоостанавливающая вата говорят о том, что выполнение задания связывалось с опасностью и возможностью ранения. Хлорамин – средство антисептическое. Пишите, капитан…

– Я записал: задание, полученное «Благовым», связано с риском для жизни и требует большого напряжения сил.

– Акт экспертизы по оптике и фотоаппарату у вас? Читайте.

Пропустив вводную часть и описание объекта экспертизы, Клебанов читал заключение:

– «Правая, зрительная труба бинокля служит: а) для наблюдения далеко отстоящих предметов; увеличение 8-кратное, диаметр объектива 40 мм с повышенным углом поля зрения; б) для определения удаленности объекта по сетке, нанесенной на фокальной плоскости объектива; в) для визуальной наводки на фокус левой трубы, представляющей собой светосильный телеобъектив с просветленной оптикой…»

– Следовательно, съемочная камера снабжена только одним объективом? – спросил Раздольный.

– Ниже, товарищ полковник, есть специальное заключение по фотокамере: «Размер коробки 10×7. Пленка 16 мм. Затвор работает от пружины часового механизма. Кассета позволяет сделать 320 кадров. Затвор имеет пять скоростей. Камера легко крепится к объективу при помощи артиллерийского захода. Можно предположить, что оптика и фотокамера западногерманского происхождения, но клеймо фирмы отсутствует», – прочитал Клебанов.

– Всему свету по секрету, – усмехнулся Раздольный. – Конструкция фотобинокля позволяет сделать некоторые обобщения. Как думаете, капитан?

– Отсутствие сменной оптики… – в раздумье сказал Клебанов, – оснащение камеры телеобъективом свидетельствует, по-моему, о том, что фотосъемка объектов, которыми интересуются шефы «Благова», возможна только с дальнего расстояния.

– Логично. Сформулируйте кратко, – сказал Раздольный и занялся осмотром радиостанции, смонтированной вместе с питанием в небольшом плоском ящичке. – Приемно-передаточная аппаратура для двусторонней связи. Станция коротковолновая, мощность ее небольшая, диапазон ограничен. С таким ящичком мы уже, помните, встречались в чемодане «Сарматова»! Очевидно, серийный. Вот здесь, видите, Клебанов, – полковник указал на след фабричного клейма, – еще можно прочесть: «Вер-ке…». Короче, сделано в Западной Германии. И последнее…

Постучав, в кабинет вошел дежурный:

– Товарищ полковник, звонили из госпиталя – можно приступить к допросу «Благова».

– Хорошо. Позвоните в гараж.

– Разрешите идти?

– Идите.

Дежурный вышел.

– Что у нас осталось? – спросил полковник Клебанова.

– Компас, карта побережья, пистолет с глушителем, сорок тысяч советских рублей и бытовые мелочи: папиросы, спички, кружка эмалированная, котелок алюминиевый, солонка с солью, вилка и ложка комбинированные, дорожные, нож консервный, мыло, полотенце, – доложил Клебанов.

– К этому мы вернемся после допроса. Где ваша запись?

Клебанов передал запись полковнику.

Вчитываясь в краткие записи о результатах осмотра вещественных доказательств, полковник делал заметки у себя в блокноте. От первого допроса задержанного зависит многое, а времени, так необходимого для подготовки к допросу, нет. Обстоятельства требуют решительных оперативных действий.

Клебанов попросил разрешения и закурил, приоткрыв форточку. Сизые голуби, усевшись на наличнике окна, затеяли шумную возню. По-весеннему теплый ветер шевелил оконные занавески. За главным корпусом управления в эти несколько дней вырос новый, восьмой этаж жилого дома. Левее, теряясь в легкой туманной дымке, уходили все дальше и дальше к горам стрелы башенных кранов… Взбираясь на холмы предгорий, город строился, год от года становился все богаче и краше, а здесь… Клебанов невольно окинул взглядом шпионское «хозяйство», лежащее на столе, и… день, показалось ему, утратил свою ясную, весеннюю свежесть.

Когда они приехали в госпиталь, дежурный врач, встретив их в вестибюле, предупредил:

– В связи с тяжелым состоянием больного главный врач просил вас, товарищ полковник, уложиться в десять минут.

Полковник помрачнел и, не ответив, направился к сестре-хозяйке. Халата большого размера не оказалось. Стянутый на спине тесемками, узкий, едва достигающий лопаток халат стеснял Раздольного и усиливал чувство раздражения.

Когда в сопровождении капитана Раздольный вошел в палату, внешне он был совершенно спокоен и полон решимости в течение предоставленных ему десяти минут получить от нарушителя все необходимые сведения.

Высоко приподнятый на подушках «Благов» полусидел. Его большие, натруженные руки с короткими пальцами лежали поверх одеяла.

Взгляд блеклых, когда-то голубых глаз вяло скользнул по лицу полковника.

– Покурить бы… – сказал он.

С разрешения полковника Клебанов протянул ему коробку «Казбека».

«Благов» взял папиросу, размял негнущимися пальцами, прикурил и, глубоко затянувшись, закрыл глаза.

– Я хочу, чтобы вы твердо уяснили свое положение, – сказал полковник. – Вы задержаны на судне, приписанном к Гамбургскому порту. В списке команды и пассажиров судна ваша фамилия не значится. Командировочное удостоверение, выданное Петрозаводским геологическим институтом, фальшивое: такого института в Петрозаводске нет. Что касается паспорта, то он настоящий, но для вас было бы лучше, если бы он был поддельный. Паспорт похищен у Благова шестнадцатого января прошлого года при обстоятельствах, усугубляющих тяжесть вашего положения. Вот фотография настоящего Благова Василия Васильевича. – Полковник показал фотографию. – Я предупреждаю вас, что всякая попытка уклониться от правды и запутать следствие ни к чему не приведет, но значительно ухудшит ваше и без того скверное положение. Вы будете отвечать?

– Буду… – сказал нарушитель после паузы.

– Ваши настоящие имя и фамилия?

– Непринцев Ефим Захарович. Еще одно имя дали мне «благодетели»… Условное…

– Кличку?

– Пусть… Кличка… как собаке. Мне теперь все равно. Они дали мне кличку Пауль.

Клебанов вел протокол допроса.

– Год и место рождения?

– Село Высокое, Николаевского района… Родился в тысяча девятьсот восемнадцатом году…

– Вам тридцать девять лет? – с недоверием переспросил полковник.

– Тридцать девять лет, – горько повторил Непринцев. – Жизнь… Только за последние шесть месяцев в школе господина Лермана я немного пришел в себя. Восемь лет я не видел солнца. Когда я шел в шахту, солнце еще не всходило, когда возвращался, его уже не было. Начал в Шарлеруа, и, кажется, нет ни одной шахты, где бы я не работал.

Непринцев говорил торопливо, как человек, который боится, что ему не хватит времени сказать самое главное, сокровенное, о чем больше нельзя молчать.

– В пятьдесят четвертом я заболел, и компания выгнала меня на улицу. Три года я питался тем, что удавалось добыть на городской свалке или в мусорных ямах. Все эти годы на чужбине я только и думал о том, чтобы вернуться на родину. Я пошел на вербовку потому, что хотел вернуться домой. Знаю, теперь вы мне не поверите. Если бы меня не нашли в трюме, я пришел бы сам и рассказал всю правду…

– Поверим мы или не поверим, – сказал полковник, – это будет зависеть от искренности ваших показаний. Какое и от кого вы получили задание?

– Задание я получил от доктора Лермана. В школе, в дни учебы, при помощи специального телевизионного устройства Лерман наблюдал за каждым моим шагом, но я его никогда не видел, только слышал скрипучий голос. Даже фамилию шефа я узнал случайно – проговорился сопровождавший меня на аэродром Шраммюллер. Шефа я звал доктором, и это все, что мне о нем известно. Они не очень-то мне доверяли. – Непринцев горько усмехнулся. – Поэтому и задание я получил, как сказал шеф, нарастающее. Шлихту было поручено высадить меня на побережье залива Трегубого. Руководствуясь компасом и картой, я должен был выйти к высоте 412. Эту высоту называют Черной Брамой.

Раздольный и Клебанов обменялись быстрыми взглядами – Черная Брама за короткий срок не впервые приковывает к себе их внимание.

– Здесь в полночь, – продолжал Непринцев, – я должен был по рации в течение пятнадцати минут, через разные интервалы времени, передавать мои позывные «Гермес», затем переходить на прием. Это было первое задание. Второе я должен был получить по рации. Выполнив второе задание, я получил бы третье.

– В чем состояли второе и третье задания?

– Не знаю. Однажды я спросил об этом, но мне ответили, что я, очевидно, соскучился по завтраку на помойке. Больше вопросов я не задавал…

– К чему вас готовили?

– Меня учили приему и передаче на рации, шифровке и дешифровке. Я проходил тайнопись, ориентировку на местности, фотосъемку удаленных объектов специальной камерой. Часами я просиживал в зарослях боярышника на одном из Фризских островов и фотографировал все проходящие корабли. Однажды меня отправили на рыбачьем траулере в открытое море, и я, лежа под брезентом в подвешенной на талях шлюпке, фотографировал учебные стрельбы военных кораблей. Этой тренировке уделялось большое внимание, но особое значение шеф придавал обучению работе со счетчиком Гейгера…

– О счетчике Гейгера расскажите подробнее, – сказал полковник.

– Меня высаживали на острова через некоторое время после учебного обстрела их военными кораблями. Я должен был при помощи счетчика Гейгера определять остаточную радиацию. Этой тренировкой руководил американец. Я узнал его фамилию в последний день… Сейчас я вспомню… Как подумаешь – не забыть бы, обязательно забудешь… Я записал…

– Кингсбери? – спросил Клебанов.

Непринцев с удивлением посмотрел на капитана.

– Совершенно верно – Кингсбери. Мысленно я звал его «Хиросима». Я знал несколько поляков. Они строили макеты на атомном полигоне. Безработица и голод толкнули их на это. Много раз люди умирали у меня на глазах – война, лагеря смерти, шахты, бараки перемещенных лиц, но поляки… Они умирали от лучевой болезни… Всякий раз, когда я брал в руки этот чертов счетчик, страх, словно мороз, пронизывал меня до костей, я ничего не мог сообразить, и подлец «Хиросима» бил меня по чему попало… Однажды Кингсбери ударил меня в пах…

Непринцев откинулся на подушку и вытер выступившие на лбу крупные капли пота.

– Что представляет собой счетчик Гейгера, с которым вам приходилось работать?

– Со слов Кингсбери я запомнил немного… Счетчик с самостоятельным разрядом, несамогасящийся, снабжен регистрирующим прибором. По виду он похож на авиабомбу, только на месте хвостового оперения кольцо для крепления якоря. Надо определить глубину лотом, установить длину якорного канатика и сбросить прибор в море. Этот же счетчик может быть использован и на суше…

– Странно, вас обучали обращению со счетчиком и в то же время не дали с собой ни одного прибора.

– Мне тоже это показалось странным, но на мой вопрос Кингсбери грубо ответил: «Узнаешь в свое время!»

– Где вас тренировали?

– Последний месяц где-то на севере. Мне было сказано, что эти природные условия схожи с природными условиями Кольского полуострова.

– Как вы попали на «Ганс Вессель»?

– Самолетом меня перебросили в Киль. На «Вессель» привезли ночью. Команда была отпущена на берег. Во время перехода Шлихт не выпускал меня из своей каюты. Ящик со снаряжением находился в трюме на случай задержания судна в советских водах. Из каюты Шлихта был тайный трап в трюм.

– На каком языке составлена шифровка при получении задания?

– На русском. Я плохо знаю немецкий язык. Шифр находится в каблуке левого сапога. Передача на частоте 12 400 килогерц. Позывные «Гермес»…

– В случае провала позывные меняются?

– В случае провала надо прибавить «я»: «я» – «Гермес»…

В палату вошел полковник Гаспарян, проверил пульс Непринцева и прекратил допрос.

Клебанов собрал листы протокола, прочитал их вслух и дал на подпись Непринцеву.

Вернувшись в управление, Раздольный позвонил начальнику пограничного отряда полковнику Крамаренко.

– Остап Максимович, привет! – поздоровался он. – Приезжай ко мне, появилось кое-что новое.

Крамаренко застал полковника в кабинете.

Раздольный положил перед ним папку с протоколом допроса Непринцева:

– Прочитай, Остап Максимович.

Крамаренко открыл папку и углубился в чтение.

Раздольный звонил в отделы управления, отдавал краткие, как телеграфное письмо, приказания.

Покончив с чтением допроса, полковник захлопнул папку:

– Опять Черная Брама?!

– Да, Остап Максимович, опять! Мне кажется, в свете допроса Непринцева следует восстановить в памяти дело «Нестера Сарматова», – сказал полковник Раздольный, открыл сейф и достал объемистую папку.

Перелистывая подшивку, зачастую на память, изредка приводя выдержки из документов, полковник вспомнил все обстоятельства дела…

Небольшое каботажное товаро-пассажирское судно «Кильдин», водоизмещением в сто пятьдесят тонн, совершало регулярные рейсы между портами Кольского полуострова. Раз в неделю судно заходило и в порт Георгий.

С его приходом в порту бывало особенно оживленно – рыбаки собирались у пирса, на «Кильдине» возвращались старожилы из отпусков, проведенных на Большой земле, изредка показывались и новые люди, приехавшие в Заполярье, как говорят, попытать счастья.

Поэтому никого не удивило, когда в два часа дня – «Кильдин» пришел в двенадцать – за одним из столов ресторана «Чайка» расположился никому не известный человек в роговых очках, выше среднего роста, коренастый, на вид лет сорока. Приехавший снял и повесил на вешалке брезентовый плащ с капюшоном. Одет он был солидно: в серое бобриковое полупальто, свитер и грубошерстные брюки, заправленные в густо смазанные касторовым маслом бахилы. Стоявший рядом со стулом его большой новый чемодан свидетельствовал о достатке.

Обслуживала приезжего Таисия Маслакова, женщина не первой молодости, как она сама говорила, «неустроенная», но влюбчивая и доверчивая. Таисию привез в этот край Евграф Маслаков, механик траулера «Зубатка». Познакомились они в столовой гурзуфского дома отдыха, где служила Таисия официанткой, а спустя два года Евграф умер от перитонита. Осталась Таисия одна. Жизнь казалась ей полустанком: сидит она на узлах и ждет проходящего поезда…

Человек в бобриковом полупальто заказал три порции яичницы с колбасой, пять порций кулебяки с рыбой и чайник чаю – аппетит отменный! Ел он с жадностью, словно голодал целую неделю, был словоохотлив, шутил, прибаутками так и сыпал. Скоро все, от буфетчицы до посудомойки, знали его историю.

Приезжий был из Одессы. Звали его Нестер, по фамилии Сарматов. Служил он машинистом крана в Одесском порту. Все бы хорошо, да случилась беда – жена ушла от него к мотористу «Славы».

– Женщины, они до славы народа падкий, – с горечью пошутил приезжий. – Собрал я какое ни на есть барахлишко, уложил в чемодан и подался на Север. Жизнь заново строить на новом месте легче…

Напившись чаю, он расстегнул полупальто и вытер платком лоб.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Абвер – военная разведка и контрразведка гитлеровской армии.

Вернуться

2

«Кугель» – приказ гитлеровского верховного командования о расстреле военнопленных «при попытке» к бегству.

Вернуться

3

Генерал Гален – Рейнхард Гелен, бывший гитлеровский генерал, ныне руководитель «бундеснахрихтендинст» – федеральной разведовательной службы, подчиненной непосредственно Аденауэру.

Вернуться

4

Старый канцлер – речь идет о Конраде Аденауэре, канцлере ФРГ.

Вернуться

5

Этиология, патогенез – учения о причинах возникновения и развития болезненного процесса в организме.

Вернуться

6

Всток – восток (поморск.).

Вернуться

7

Обедник – юг (поморск.).

Вернуться

8

Мордотык – ветер, дующий в нос кораблю.

Вернуться