Феодосий Вишнивецкий, Яков Сикорский
Тридцатая застава

© Вишнивецкий Ф. Ф., 2025

© Сикорский Я. П., 2025

© ООО «Издательство Родина», 2025

* * *

Часть первая
Необъявленная война

Тревога

1

Капризная, непостоянная зима на юге. В середине февраля, когда на солнечных склонах холмов уже обозначились черные проталины и разомлевший от теплого дыхания весны снег в оврагах начал оседать под собственной тяжестью, вдруг задул порывистый северо-западный ветер. Затвердела снеговая корка, растаяли еще вчера струившиеся в воздухе весенние запахи. Серая пелена сплошных туч заволокла небо, завихрились в воздухе мелкие снежинки. Подхваченные ветром, они пробивались во все щели, слепили глаза, жгли лицо, руки.

– Лютый и есть, как называют этот месяц на Украине, – вслух подумал начальник заставы старший лейтенант Кольцов. – Ишь, как метет…

Войдя в кабинет, он разделся, потер озябшие руки и занялся неотложными делами.

«И надо же было угодить сюда в такое время», – подумал старший лейтенант, тревожно прислушиваясь к завываниям метели за окном.

Хотя метель к вечеру разыгралась вовсю, но, собственно, не это его беспокоит. Кольцов не новичок в пограничной службе, знает, что в дальневосточной приамурской тайге, на голых островах Тихого океана, в холодных лесах на финской границе, на берегах, затянутых льдом северных морей, – там куда тяжелее приходится пограничникам. Беспокоит другое: как покажут себя новички, его воспитанники из маневренной группы, прибывшие два дня тому назад на тридцатую? Ведь сегодня они впервые вышли в наряд. А вокруг все тонет в молочно-белой вихревой пыли – многочисленные холмы, кустарники, редкие деревца. Нужно хорошо знать границу, чтобы сориентироваться в снежной круговерти. От этих мыслей трудно сосредоточиться на главных вопросах текущей работы. Узкие, словно прищуренные темно-коричневые глаза начальника заставы все чаще отрываются от разбросанных по столу бумаг на заснеженные окна – хоть бы какой-нибудь просвет… Вспомнились слова комиссара отряда Шумилова после назначения:

«Смотрите в оба, старший лейтенант, участок трудный… Не повторите ошибки своего предшественника».

Комиссар мягко назвал ошибкой беззаботность прежнего начальника заставы. Вооруженные до зубов диверсанты под прикрытием тумана проскочили на рассвете Збруч и прорвались в тыл. Поднятая по тревоге группа во главе с политруком вышла на перехват и вынуждена была принять бой. Нарушителей, конечно, задержали, но дорого за это заплатили пограничники: ранены два бойца и политрук. После того и принял Кольцов заставу. Вместе с бывшим начальником отозвали и его помощника. Тяжелораненый политрук – в госпитале, и все сложное хозяйство заставы с ее мелкими и большими заботами свалилось на плечи одного человека. «Хорошо, что старшина здесь парень толковый, авось управимся, пока пришлют политрука», – утешал себя Кольцов.

Ознакомившись с планом работы на ближайшее время, старший лейтенант задумался: на завтра назначена беседа с красноармейцами-новичками о боевой истории заставы. «А что я им скажу, если и сам здесь новичок? Придется попросить старшину…»

2

Пока начальник заставы размышлял над неотложными делами, старшина Алексей Федорович Тимощенко, взяв с собой новичка Кирилла Великжанова, проверял наряды. Нелегко в такую погоду ходить на лыжах: на глазах наметает сугробы.

«А каково-то нарядам? – волновался старшина. – Выдержат ли новички?»

Особенно беспокоил его правый фланг, стык с двадцать девятой заставой. Чертовски невезучее место! Именно там и происходили последние события. Это он, старшина, вот так при поверке обнаружил следы и поднял тревогу. До сих пор в душе такое чувство, будто виновен перед ранеными товарищами. Если бы нарушителей обнаружили при переходе речки, ничего бы не случилось. Года два тому назад кто-то из ребят, увлекавшийся повестями Гоголя, шутя бросил в сушилке после наряда: «Это и есть то самое заколдованное место, которое описал Николай Васильевич. Не верите?» Пограничники посмеялись, а название прижилось. С тех пор между собой так и называли правый фланг: «заколдованное место». За все годы там чаще всего происходили нарушения границы.

Совершенно другие мысли у Кирилла Великжанова, который шел впереди. К лыжам, как все сибиряки, с детства привык, к метелям тоже. Да что там! И похуже случалось. А вот на такое ответственное задание впервые пошел. Три месяца служит, а границы до сих пор так и не видел.

«Эх, задержать бы шпиона! Будет о чем написать брату! А к письму приложить вырезку из газеты – ведь в таком случае обязательно напишут… „Молодой пограничник Н-ской заставы Кирилл Великжанов оказался храбрым и мужественным защитником Родины, достойным сыном своего отца, отдавшего жизнь за революцию… В страшную пургу пограничник Великжанов вышел в наряд на охрану рубежей СССР и в жаркой схватке, не щадя своей жизни, задержал опасного диверсанта… Командование наградило Великжанова…“».

Чем его могли наградить, Кирилл не успел придумать: при спуске с очередного холма лыжи «запороли», обо что-то стукнулись, и боец зарылся головой в снег.

«Вот тебе и награда, растяпа, – мысленно обругал себя Кирилл, отряхиваясь и искоса поглядывая на старшину. – Сейчас начнет пилить…»

– Надо точно по лыжне идти, внимательно смотреть перед собой, – спокойно сказал старшина, когда боец встал на тропу.

– Так метет же, глаза залепляет… – попытался было оправдаться Кирилл, но тут же подумал: «Ведь метель и старшину не жалует», – и проглотил язык.

Тимощенко промолчал и пошел медленнее, пристально всматриваясь в еле различимые кусты вдоль линии границы.

Его невысокая, но плотная, широкоплечая фигура двигалась по холмистой поверхности ровно и, казалось, без всяких усилий.

– Когда же мы на границу выйдем, товарищ старшина? Все холмы да кусты…

– Это она и есть. Вон столб за кустарником – видишь? А за ним речка, – ответил старшина шепотом.

Но сколько ни всматривался Кирилл в снежную пыль, ничего не заметил. Пригнувшись, сделал несколько шагов к контрольно-следовой полосе, прикрыл ладонью глаза от метели, но и это не помогло. Ага, вон что-то темное обозначилось. Боец облегченно вздохнул: наконец он увидел границу! Может, там уже притаились нарушители и выжидают удобного случая, чтобы перебраться на нашу сторону?

За спиной послышался шорох. Кирилл вздрогнул и, круто повернувшись, схватился за винтовку. Перед ним стоял старшина. Он нагнулся и озабоченно осматривал маленький кустик.

«Что он колдует над ним? Кустик как кустик, – удивился боец. – Тысячи их тут…»

– Ты? – указывая на сломанную веточку, спросил Тимощенко.

– Вот еще! Нужна мне веточка, как…

Старшина ткнул лыжной палкой в кустик, и вторая ветка треснула.

– Видишь? А говоришь, не ты. Если не ты, то кто? Сама по себе не могла сломаться. Пройдет наряд, заметит. На границе всякую мелочь надо замечать, запомни! И сразу тревога: кто сломал? А вдруг нарушитель здесь прошел? Куда скрылся? Понятно? Учись ходить по-солдатски, не выноси далеко в сторону палки…

Все это было сказано тихо, ровным, спокойным голосом. Кирилл окончательно смутился: «Уж лучше бы выругал… Гляди, еще на вечерней поверке всей заставе расскажет…»

Кирилл чувствовал себя наказанным. Стыдно было в глаза смотреть.

«Вот тебе и веточка… Конечно ж, это я сломал. Эх, а еще собирался шпионов ловить… – скептически размышлял он, когда тронулись дальше. – Вон оно какое дело – на границе служить! Какая-нибудь никчемная веточка, и ту надо оберегать…»

Идти становилось труднее. Винтовка, гранаты, подсумок с патронами – все как-то потяжелело, мешало двигаться. В двух шагах прошел мимо лежавших в снегу повара Денисенко и инструктора служебных собак Селиверстова и не заметил их.

– Вот это и есть наш правый фланг, – тихо сказал старшина, возвращаясь к месту, где залег наряд. – А теперь отдохнем малость – и на заставу…

– Що це ти, Кирюша, наче курча в дощ? – насмешливо пробубнил украинец Денисенко. Старшина сердито хмыкнул, покосился на него, и тот прилип глазами к биноклю, усердно осматривая свой сектор.

Когда подходили к заставе, начало темнеть. Дорога шла на подъем. Великжанов напрягал последние силы, чтобы не отстать, хотя старшина, казалось, совсем не спешил.

3

Пока Великжанов приводил себя в порядок, с трудом передвигаясь на ногах. Тимощенко уже строил людей на боевой расчет. По его подтянутой фигуре, твердому, уверенному голосу незаметно было, что он перед этим несколько часов шел по занесенной снегом тропке, пробивая лыжню.

Приняв рапорт от старшины, Кольцов произвел боевой расчет и отпустил пограничников – не любил длинных поучений. Да и о чем говорить, когда сам еще не разобрался в хозяйстве.

Старшина решил заглянуть домой, успокоить жену: после недавних событий ей все чудятся диверсанты, извелась вся. Такова судьба жены пограничника – вечное ожидание, постоянные тревоги. А у старшины день не регламентированный. Вот и сейчас задержал начальник.

– Зайдем ко мне, Алексей Федорович, – пригласил его Кольцов и направился в кабинет.

Подавив недовольство, Тимощенко пошел за ним. «Снова придется выслушивать упреки Маринки…»

– Понимаете, на завтра по плану назначена беседа политрука с новичками о боевой истории заставы, – закурив папироску, начал Кольцов дружеским тоном. – Не хотелось бы начинать с нарушения порядка, но я не могу, сами понимаете… Может, вы проведете занятия?

В тоне начальника не чувствовалось намека на приказ, но Тимощенко по вкоренившейся уже привычке к дисциплине вытянулся, щелкнул каблуками и отчеканил:

– Есть подготовиться к беседе!

– Да вы садитесь, ведь намаялись… А каково состояние политрука, не справлялись?

– Плохо, товарищ старший лейтенант. Знать, не скоро вырвется из госпиталя…

Кольцов поморщился: тяжело будет одному.

– Я вас больше не задерживаю, товарищ старшина. Идите и готовьтесь к беседе.

Старшина козырнул, четко, как на учении, повернулся и вышел. Это понравилось начальнику заставы – любил строевую выправку.

«С таким приятно служить», – подумал он, оставшись один в кабинете.

4

Выйдя от начальника, Тимощенко наведался в сушилку, на кухне проверил, горяч ли ужин для прибывающих из наряда бойцов, и подошел к комнате, где ребята чистят оружие. За дверью смех. Прислушался. Хорошо, когда бойцы вот так смеются. А там неугомонный Денисенко отпустил какую-то шутку по адресу Великжанова. Но и тот не остался в долгу. «Тоже герой выискался! Зарылся в снег, как боров в солому, и лежит. Побегал бы ты за старшиной, как я… Вот человек! Я уже без ног, а ему хоть бы хны, прет и прет сквозь метель, как паровоз…»

«Ну вот, теперь начнут меня прорабатывать», – с улыбкой подумал старшина и тихонько отошел от двери – не стоит смущать ребят. Он знал, что бойцы относятся к нему с уважением (а это самое главное на службе), и направился к ленинской комнате: надо готовиться к занятиям. Ему не впервые подменять старших командиров. Такова обязанность старшины.

В ленинской комнате уже никого не было: измучила метель, отдыхают. «А каково ночным нарядам!» – сокрушенно вздохнул Алексей Федорович, доставая из шкафа толстую тетрадь в потертой обложке. Буквы на ней, нарисованные когда-то красным карандашом, уже выцвели от давности, и кто-то обвел их синими чернилами.

«Боевая история заставы», – вслух прочитал старшина и задумался. Каждая строчка в этой книге ему знакома. Ее писали не ученые, не писатели, а непосредственные участники событий. Простые, иногда неуклюжие слова, а сколько в них раздумий, страданий, сомнений, радостей… И не одна смерть притаилась здесь между строк.

Последнюю запись о недавних событиях делали вдвоем с секретарем комсомольской организации. Грустные события…

…Мирный Рижский договор 1920 года застал части Красной армии, громившие белополяков, на речке Збруч, по которой была установлена государственная граница с Польшей. Несколько эскадронов чекистов Дзержинского да отдельные подразделения Железной Самарской дивизии и образовали Збручский пограничный отряд. Это были закаленные воины, прошедшие много дорог на фронтах гражданской войны. В 1936 году отряд был награжден первым орденом Боевого Красного Знамени.

Тридцатая застава располагалась возле села Лугины и занимала участок границы от селения Колокольня, на стыке с двадцать девятой заставой, до селения Варваровка, примыкая левым флангом к соседнему погранотряду.

Участок тяжелый. Высотки, овраги, балки, поросшие кустарником, – все как будто нарочно создано для удобств нарушителям границы.

Лугины делятся рекой на две части. Бывший помещик Кравецкий бежал на правый берег и все годы натравливает оттуда банды белогвардейцев, петлюровцев.

Однажды эти бандиты прорвались в село, увели родителей председателя сельсовета Симона Голоты, зверски замучили их, а головы отрубили и перебросили на нашу сторону.

В другой раз в неравном бою с диверсантами погибли храбрые бойцы-пограничники Григорий Карташов и Василий Лопатин. А сколько раз поджигали дома, усадьбы молодых колхозов, обстреливали из пулеметов левобережье!

Старшина уже в который раз осматривает портреты на стенах. Вот улыбается ему первый начальник заставы капитан Кузнецов. Рядом с ним первый политрук Евгений Байда. А дальше – Григорий Карташов, старшина Федор Аршинов…

В ряду портретов на видном месте выделялся один. Жилистая шея в расстегнутой косоворотке, густые волосы откинуты небрежно назад. На портрете они кажутся черными. Глаза пристально смотрят на тебя – пытливые, строгие и добрые. Под портретом слова: «Герой – это тот, кто творит жизнь вопреки смерти, кто побеждает смерть…»

Даже не читая, каждый с первого взгляда узнает всемирно известного и любимого писателя, буревестника революции.

В октябре 1932 года Алексей Максимович Горький был зачислен в списки части как почетный пограничник. Этим безмерно гордились ребята.

В альбоме почетных гостей хранится и фотография героя полярной эпопеи Папанина. Вот об этих людях, которые смотрят с портретов на старшину, и расскажет он завтра новичкам.

Дверь распахнулась, в комнату вошел Кольцов.

– Ухожу на поверку. Вы остаетесь за меня. Выделите кого-нибудь из старослужащих – пойдет со мной. Лучше бы этого… как его? Семенов, кажется, комсорг. Он, говорят, из местных, хорошо знает границу…

– Да, Николай Семенюк, товарищ старший лейтенант, – это наш комсорг. Он знает здесь каждую тропку. Пожалуй, лучшего напарника вам и не найти, но он недавно из наряда, сейчас отдыхает…. И прошлой ночью…

– Ничего, потом отоспится. Хороший пограничник ко всему должен быть готовым…

Тимощенко очень не хотелось будить комсорга, но он в то же время понимал, что лучшего помощника для ночной поверки не найти. Он не только выносливый и сметливый боец, но и хорошо знает всех ребят. Кому, как не ему, сопровождать нового командира в такую метель?

Скрепя сердце послал дневального за пограничником. Ничего не поделаешь, интересы службы превыше всего.

Через несколько минут Николай Семенюк в полном боевом снаряжении докладывал начальнику:

– Товарищ старший лейтенант! Боец Семенюк прибыл по вашему приказанию.

По собранности, манере держаться он очень походил на старшину, разве что чуть повыше ростом да поуже в плечах. В его широко расставленных глазах еще заметны следы недавнего сна, но нет в них ни удивления, ни неудовольствия, только готовность к выполнению любого задания. Кольцов вспомнил совет комиссара отряда: «Пока пришлем политрука, ты присмотрись хорошо к комсоргу… Это настоящий солдат, на него во всем можно положиться…»

«Действительно молодец! – похвалил про себя Кольцов Семенюка. – Видно, жизнь на границе выработала в нем эту внутреннюю собранность, приучила к дисциплине».

Через минуту Кольцов и Семенюк ушли в ночь и скрылись в снежном вихре.

5

За заставой Кольцов пропустил Семенюка вперед.

– Держите направление на высотку, как там у вас ее называют? Кажется, «Груша?» Оттуда повернем на левый фланг.

Перед выходом звонили из штаба отряда, предупреждали о сигналах от соседей слева:

– Будьте начеку… Сопредельная сторона что-то замышляет. Усильте наблюдение на южном стыке…

«Неймется им, прощупывают то справа, то слева, спешат использовать погоду. Да оно и понятно. Среди этих холмов в такую вьюгу под носом может проскочить – и не заметишь…» – думал Кольцов, стараясь ближе держаться к ловко лавирующему среди холмов Семенюку.

От «Груши» повернули на юг. Идти стало легче: ветер подгонял сбоку, меньше мешал снег. Пошли тише, зорко всматриваясь в кустики и снежный покров вдоль контрольно-следовой полосы. Да что заметишь, если лыжня следом за идущим заносится поземкой.

Поверяемые наряды были на месте, никто не обнаружил нарушения границы. И вдруг километрах в трех от левого фланга Семенюк с ходу остановился и пригнулся у следовой полосы. Кольцов немедленно осветил фонариком место, куда всматривался боец. За кустиком, который немного задерживал поземку, заметно обозначились отпечатки лыж. К границе через следовую полосу и на восток к Лугинам вздувались, как вены на старческих руках, бугорки.

– Лыжник, товарищ старший лейтенант. И прошел недавно. Свои здесь не могли ходить. Но куда направился? – он еще раз осмотрел след, осторожно сделал несколько шагов в сторону границы и уверенно доложил: – К нам! Это точно! Разрешите преследовать? – Его крепкая фигура подалась вперед, напряглась, как у бегуна на старте.

– Отставить! Дайте сигнал вызова тревожной группы, а сами оставайтесь здесь. Прибудет группа – пусть следует за мной. Я иду по следу.

Вспыхнули над головой ракеты, а когда погасли, фигура начальника заставы уже еле различалась сквозь снежную пыль.

Лучше бы вдвоем идти на преследование, старший лейтенант понимал это, но нарушитель мог для страховки оставить здесь напарника. Да и раздумывать некогда, и так след еле заметен.

Кольцов спешил, он был хорошим лыжником и, возможно, настиг бы нарушителя. Но невдалеке от Лугинской МТС, которая разместилась в бывшем имении помещика Кравецкого, след совершенно затерялся. Мысли рвались к тревожной группе – собаку бы скорее сюда!

Идти вслепую бесполезно, поспешил к конторе МТС. Сторож открыл кабинет директора – надо немедленно сообщить в отряд. Разговор со Збручском был короток и неприятен. Выслушав доклад о случившемся, комиссар Шумилов, временно исполнявший обязанности начальника отряда, сдержанно пробасил:

– Вас же предупреждали! Вот так солдат… Сейчас выезжаю на место. Возвращайтесь на заставу и организуйте поиск. Да свяжитесь с соседями, чтобы птица не перелетела… Впрочем, отставить соседей. Сам свяжусь с ними… На помощь высылаю взвод маневренной группы…

Горько и обидно. Не за «солдата», конечно. Иногда эта любимая поговорка старшего политрука произносилась таким добродушным, ласковым басом, что на сердце становилось тепло. Обидно, что с первых дней проворонил нарушителя.

«Скорее на заставу! Может, еще не все потеряно», – утешал себя Кольцов, но это не успокаивало.

Тревожная группа застала озябшего Семенюка у куста, где обнаружен след нарушителя.

– Селиверстов! Рекса на след! – приказал командир отделения.

Но тот следа не взял. Поеживаясь от холода, он с недоумением поглядывал на своего хозяина.

– Ищи, друг, ищи! – торопил проводник.

И вдруг Рекс нервно пошевелил ушами, потянул носом и насторожился. Потом дернул поводок и взял наискосок от следа в сторону границы. Селиверстов устремился за ним. У самой речки собака остановилась, принюхиваясь. Шерсть на загривке стала дыбом.

– Ну же, Рекс, ну! – уговаривал проводник, подталкивая собаку, и она рванулась к торчавшей невдалеке ветке и начала лапами разрывать снег.

– Что там? – нетерпеливо спросил старший группы поддержки.

– Черт его знает… Вот – какой-то прутик… – Селиверстов подал подобранную Рексом ветку.

– Ветка как ветка. Но что это? Снег? – старший присветил фонариком, и теперь все заметили, что к нижнему концу ветки что-то привязано тряпкой. Передав фонарик Селиверстову, он осторожно начал разворачивать комок, согревая его своим дыханием. Под тряпкой оказалась засаленная бумага, а в ней остатки бутерброда. Видимо, нарушитель специально подготовил этот своеобразный «подарок», чтобы отвлечь собаку от следа, если его обнаружат советские пограничники.

– Дивн-но! От i снiданок для Рекса, – не стерпел балагур Денисенко, но его шутки никто не поддержал, а командир отделения недовольно покосился на пограничника.

– Нечего зубы скалить… Все это неспроста, хитро задумал, подлец. На границе случайностей не бывает, – наставительно произнес он и, спрятав в карман «собачий завтрак», стал разглядывать при свете фонарика измятую бумажку.

С большим трудом удалось разобрать прыгающие буквы, написанные вкривь и вкось простым карандашом.

Видно, автор писульки не очень дружил с русскими буквами и писал не за столом, а на ходу, в спешке.

«О дзесентой године к вам пролезе недобри человек, ворог. Верьте, я ваш пшиятель».

– Нашелся приятель! Провокатор он, запутать хочет, – зло произнес кто-то из пограничников.

– Почему провокатор? А след? Надо разобраться… – возразил Семенюк.

– Отставить разговоры! – оборвал бойцов старший группы. – С «пшиятелем» без нас разберутся, а наша задача – перехватить нарушителя…

Разбившись на группы по два, пограничники ушли на преследование в направлении вероятных путей прорыва.

На рассвете метель утихла. Удрученные бесплодными поисками бойцы возвратились на заставу. Здесь их встретил комиссар отряда Шумилов. На этот раз его живые, немного насмешливые глаза под белесыми бровями глядели мрачно. Могучая фигура ссутулилась, словно сжалась в объеме.

После донесения Кольцова старший политрук сейчас же дал указания маневренной группе и коменданту участка капитану Птицыну, а сам вызвал машину и выехал из Збручска на тридцатую.

– Докладывай, солдат… Может, ложная тревога? – потребовал Шумилов, перехватив Кольцова у ворот заставы. Он все еще надеялся, что произошла ошибка или недоразумение. Ведь еще недели не прошло после попытки диверсантов прорваться на правом фланге.

– След в нашу сторону точно обнаружен, товарищ комиссар. А вот и предупреждение… – Кольцов передал Шумилову странное письмо.

– Интересно знать, кто этот таинственный «пшиятель». И можно ли ему верить? – задумчиво проговорил комиссар, прочитав записку. – Десять часов – это по нашему времени около двадцати четырех. На лыжах нарушитель мог далеко забраться… – Увидев старшину, укоризненно покачал головой: – Как же это могло случиться, Алексей Федорович, а? Ну, ничего не поделаешь… Немедленно кормите людей, и будем продолжать поиск. Да и меня не забудьте. А вы, старший лейтенант, свяжитесь с маневренной группой, что там у них? Может, нарушитель уже задержан…

Поиски маневренной группы ничего не дали.

Тревога на тридцатой заставе продолжалась.

Гость из Берлина

1

Если бы все, о чем будет повествоваться ниже, было известно пограничникам, совершенно по-иному развивались бы события на заставе. Но в том и заключается главная сложность пограничной службы, что очень трудно, а зачастую и невозможно предвидеть замыслы сопредельной стороны.

Потребовались годы, чтобы разгадать и понять скрытые пружины тайных происков немецкой разведки, которые так или иначе отразились на судьбах героев повести. Многое удалось выяснить после освобождения Западной Украины, а кое-что стало известно только в начале войны, после нападения гитлеровцев на нашу страну.

Местечко Ольховое, как и большинство поселений Западной Украины, ютилось в долине. Среди крестьянских крытых соломой хат кое-где виднелись черепичные крыши домиков разного ремесленного люда, обедневших шляхтичей, мелких торговцев. Покосившиеся от старости хаты хмуро посматривали подслеповатыми окнами на белый двухэтажный дом помещика Фишера, расположившийся на возвышенности у левого берега Днестра. За Днестром – Румыния. Километрах в двадцати, за Збручем, – другая страна, особенно ненавистная Леопольду Фишеру: оттуда, из России, проникают всякие «бредовые идеи», как говорит его сосед пан Кравецкий, большая часть имения которого так и осталась на той стороне Збруча. Сам Фишер тоже пострадал от большевиков: добрая половина его леса оказалась у Советов. А тут как раз приехал гость из Берлина, племянник известных владельцев химических заводов. Карл Шмитц интересуется лесом. У него, говорят, солидная мебельная фабрика. Вот и пригодился бы тот лес…

Деловой разговор отложили на завтра. Оно и понятно: гость устал с дороги, поднимется поздно. К тому времени надо все обдумать.

Но хозяин ошибался. Только посерело в окнах, как гость уже был на ногах и усердствовал над выполнением гимнастических упражнений. Четкая военная выправка гостя больше напоминала офицера вермахта, нежели торгового агента или фабриканта. Правда, небольшая мебельная фабрика у Карла Шмитца была, и он скрупулезно следил за ее работой. Но сейчас его мысли далеки от хозяйственных забот. О подлинной цели приезда в Ольховое знали лишь шефы из абвера[1].

Официально переброска его из Италии в этот медвежий угол считалась среди разведчиков повышением – лестно работать на самом ответственном участке и сознавать, что прокладываешь пути к осуществлению великих планов фюрера.

Однако Шмитц воспринял это новое назначение без особой радости: не по душе ему было то новое направление в деятельности абвера, о котором столько говорил полковник Штольце при последней встрече. По договоренности между Польшей и рейхом до сих пор обе стороны лишь в высших сферах координировали разведывательную работу против Советского Союза, а теперь предлагалось установить личные контакты с польскими разведчиками. А он, чистокровный ариец, терпеть не мог поляков и, откровенно говоря, не доверял им. К тому же Шмитц хорошо знал, какая судьба готовится этим новым «друзьям» в недалеком будущем. Но абвер не считается с личными симпатиями и антипатиями своих сотрудников. Придется надевать маску доброжелательности, одновременно готовя удар в спину.

С такими мыслями Шмитц спустился на первый этаж, где хозяева уже ждали его к завтраку.

– Доброе утро, герр Шмитц! Как отдыхали? А мы вот вспоминаем наше знакомство в Италии… – радушно встретил его хозяин, приглашая к завтраку.

И они принялись с присущими немцам деловитостью и аккуратностью священнодействовать за обильным столом.

2

Договорившись с хозяевами об осмотре леса, Шмитц после завтрака поднялся к себе, предусмотрительно закрыл на ключ дверь, достал свой дорожный несессер и занялся делами, о которых знал только он, кое-что – поручик дефензивы[2] Морочило и совсем ничего не знал хозяин леса Фишер.

Шмитц улыбнулся, мысленно перечислив свои должности: агент торговой фирмы (для Фишера и ему подобных), военный советник польской армии (для официальных властей) и руководитель имперского отделения разведки (только для абвера).

Он разложил на столе топографическую карту, определил расстояние до советской границы – двадцать километров – и задумался. Потом шагнул циркулем на ту сторону, за Збруч, к узловой железнодорожной станции Раздорожье, отмеченной на карте Штольца вопросительным знаком.

«Большевики, – напутствовал Карла полковник Штольце перед отъездом в Польшу, – говорят, что заперли границу на прочный замок. Но нет такого замка, чтобы немецкий мастер не подобрал к нему ключа. Верно? И ключ этот на вашем участке есть! Подобрал его сам Александер!»

Полковник положил перед Шмитцем досье резидента Южного – Владимира Иосифовича Фризина-Ярченко.

«А не заржавел ли этот ключ? Ведь сколько времени прошло», – про себя подумал разведчик, слушая шефа.

«Вам помогут работники двуйки[3] – это уже согласовано. Наш человек в дефензиве – поручик. Морочило. У них под руками достаточно нужных людей – украинские националисты, белогвардейцы и разные сочувствующие нам элементы. За деньги они сделают все…»

Он тут же вручил Шмитцу увесистый пакет и дружески похлопал по плечу. «Да помогут тебе бог и наш фюрер! Знай: недалек день, когда немецкий солдат станет на горло всем этим славянским выродкам, разным сербам, чехам, полякам и… Понятно?»

И вот сейчас майор Шмитц углубился в детальное изучение «нужных людей». С фотокарточки на него смотрит круглое, почти безбровое лицо молодого человека с плотно сжатыми тонкими губами. Тусклые глаза ничего не выражают.

Много времени прошло с тех пор, как Александер фотографировал его. Теперь по фотографии и не узнать. Разве что сохранилась родинка у самой мочки левого уха…

А может, уже давно подох этот помещичий сын Владимир Фризин? Все может быть. А если и жив, то под какой фамилией числится инженер-путеец на станции Раздорожье? За прошедшие годы многое могло измениться в его отношениях с большевиками.

«Игра вслепую. Одни шанс из тысячи…» – заключил про себя Шмитц и достал фотографии агентов, рекомендованных ему двуйкой.

С первой глянула на него физиономия с узким лбом и массивным подбородком.

«Ну и тип! С такой мордой вышибалой в публичном доме служить, а не в разведку лезть. Еще и усы отрастил… Но для других дел – в самый раз…» – подумал и вспомнил анкетные данные: «Дахно Яким Филиппович, уроженец села Лугины. Бывший капитан царской, а потом Белой армии.

Ярый враг большевиков, связан с ОУН»[4].

Шмитц знал о планах седьмого отдела абвера, возлагавшего большие надежды на оуновцев в деле организации диверсий на Украине, но, откровенно говоря, не очень верил этой затее. Главное – создать резидентуру. А такие, как Дахно, для этого не годятся.

«Стар ты, господин экс-капитан, и ОУН здесь не поможет…»

Фотография отложена в сторону. Та же участь постигла и Коперко-старшего, бывшего владельца кожевенной фабрики в Екатеринославе. И лишь на третьей кандидатуре оживились глаза разведчика.

«Вот с тобой мы наверняка поладим, господин Коперко-младший, если…» – он щелкнул ногтем по фотокарточке и спрятал ее отдельно, припоминая полученные от Морочило сведения об агенте.

Во дворе послышался громкий разговор, кто-то резко кричал на рабочих.

«Это, видимо, он и есть, управляющий Фишера…» – решил Шмитц и подошел к окну. Но сквозь заиндевевшее стекло ничего нельзя разобрать. Набросив на плечи куртку, он вышел во двор.

Перед толпой рабочих стоял плотный человек в лыжном костюме и отдавал какие-то приказания.

– Что пану угодно? – спросил он по-польски, повернувшись к гостю.

Цепкие глаза разведчика несколько секунд ощупывали управляющего. Потом Шмитц вежливо улыбнулся и ответил по-польски:

– Если господин управляющий сможет уделить мне два-три часа, то я с удовольствием воспользуюсь вашей любезностью, чтобы ознакомиться с таким прекрасным имением. Как представитель торговой фирмы интересуюсь лесом, господин Коперко.

Управляющий молча кивнул головой. Затем, отпустив рабочих, подошел к крыльцу.

– Если угодно, господин агент торговой фирмы, мы можем пройтись на лыжах… Увидите, как говорится, товар лицом.

– О! Лыжи – это чудесно! – вдруг на чистом русском языке воскликнул Шмитц… Коперко от неожиданности вздрогнул, услышав когда-то родную ему речь. Гость спокойно продолжал: – Если у вас найдется лишняя пара, я с удовольствием прогуляюсь с вами.

– Тогда одевайтесь, лыжи будут, – тоже по-русски ответил Коперко.

Так состоялось первое знакомство, цель которого для Шмитца была одна: отыскать затерянный «ключ».

3

Роман Коперко смутно помнит, когда он беззаботно бродил в гимназической форме по широким улицам Екатеринослава. Отец и старший брат Григорий по уши завязли в делах фабрики, а его эта работа не интересовала, он считал ее «грязной», мечтал о блистательной карьере горного инженера, о красивой и богатой жизни…

Но отроческие мечты сгорели в каком-то огненном потоке[5]. Он плохо помнит, как это произошло. События тех революционных лет представляются ему словно в тумане или кошмарном сне. Очнулся здесь, в этой заброшенной между холмов и лесов Ольховке. Отец и мать погибли от тифа, как говорит старший брат, устроившийся бухгалтером в имение этого жирного немца Фишера. Григорий и этому рад: есть угол и кусок хлеба.

А каково ему, Роману, с его юношескими мечтами о блестящей карьере? На тридцатом году жизни добиться с помощью брата должности управляющего, блюстителя чужих богатств, – слишком мало. За последние годы в поисках своего пути в жизни сталкивался с разными людьми, которые, подобно ему, чувствовали себя здесь, в Польше, словно транзитные пассажиры на узловой станции, когда неизвестно, будет ли нужный поезд. Среди них возникали всевозможные группы и группки, именовавшие себя партиями, организациями, комитетами спасения. Кого и что спасать – едва ли сами организаторы понимали. Все это было видимостью политической деятельности. В одну из таких организаций, созданных из осколков петлюровской армии и разных банд, вовлекли и Романа Коперко. О подлинных целях главарей ОУН он мало знал. Не увлекали его планы создания «самостийной Украины». Какое ему дело до Украины, когда от фабрики его отца за эти годы, должно быть, и следа не осталось?

Однако его честолюбивой, экспансивной натуре нравились смелые, как ему казалось, действия оуновцев против Советов. Он и сам несколько раз участвовал в бандитских налетах на приграничные советские села, усматривая в этой видимости политической борьбы даже что-то романтичное.

После убийства польского министра и суда над Степаном Бандерой случай свел Романа с поручиком Морочило, а затем и с работниками двуйки. Оказалось, что польские паны тоже претендуют на Украину, спят и видят Речь Посполиту «от моря до моря». С кем же ему идти?

Этого Коперко не в состоянии был решить и теперь сам себе не мог объяснить, кому служит. И уж совсем не мог допустить мысли, что поручик из дефензивы является агентом немецкой разведки. И когда тот предупредил вчера о предстоящей встрече с представителем немецкой торговой фирмы, Роман насторожился, смутно догадываясь о подлинных целях этой фирмы. Однако внешне ничем не выражал своей озабоченности, ждал большого разговора. И разговор состоялся. Невинный, на первый взгляд, даже немного игривый. Однако…

Оба настороженно прощупывают друг друга, стараясь определить меру возможной откровенности в предстоящем разговоре.

– Вы прекрасно ходите на лыжах, господин Коперко, – по-русски сказал Шмитц, останавливаясь и вытирая вспотевшее лицо.

– Как и положено бывшему инструктору лыжного спорта, деланно безразличным голосом ответил Роман на немецком языке, бесцеремонно разглядывая гостя.

– И не менее прекрасно владеете немецким языком…

– Как вы русским, между прочим.

Оба рассмеялись. Ледок настороженности начал таять.

– Как вам понравился лес? Какие породы интересуют фирму? – с явной иронией спросил Коперко, напрашиваясь на откровенность.

Но Шмитц не спешил. Надо продумать, разобраться в первых впечатлениях.

– Лес прекрасный. Заходите вечером, тогда и потолкуем о лесе. Вы очень интересный собеседник, господин Коперко. Ауфвидерзейн!

Управляющий пришел точно в семь. И столковались они быстро. Через неделю после этого разговора на левом фланге тридцатой и были обнаружены лыжные следы и странная записка неизвестного «пшиятеля».

Начальник польского пограничного кордона Болеслав Щепановский, недавно получивший первый офицерский чин, не увлекался высокой политикой. Трудный путь от рядового жолнера пограничной стражи к офицерскому положению не способствовал развитию его воинского честолюбия, о генеральском жезле в ранце не мечтал. Частые провокации на границе считал бессмысленной и ненужной затеей. Они только обостряют отношения между соседями, вызывают дипломатические осложнения, запросы в сейме…

«Черт знает, что делается… И кому это нужно?» – подумал он и на этот раз, получив из штаба пограничной стражи приказание обеспечить условия для прохода человека на другую сторону Збруча.

А когда встретил после этого в приграничной зоне незнакомого немца в сопровождении поручика Морочило, подумал, что это и есть тот человек. Не зная закулисной игры разведок, возмутился и решился на поступок, который при его служебном положении считался тягчайшим преступлением. Однако молодой человек не считал это преступлением против своей совести и своего народа. Никаких планов, никаких особых намерений у Щепановского не было. Просто поступил именно так, а не иначе по неясному, точнее – неосознанному велению сердца…

Руководитель имперского отделения разведки с помощью Морочило разработал план операции до мельчайших подробностей. Появление в поместье жандармов и «арест» Романа Коперко обеспокоил и немного напугал хозяина. По мнению Фишера, политикой балуются только бездельники. А старший брат Романа Григорий совсем опечалится:

– Ни за что схватили Ромася, – жаловался он соседям. – Там и замордовать могут…

– А то ведомо, пан Коперко. Им только попадись в лапы…

Но больше всех тревожился Яким Дахно: если Романа арестовали за недавний инцидент на границе, то его, Дахно, тоже могут схватить, ведь они вместе готовили диверсию…

Пока старший Коперко оплакивал брата, а Дахно до полуночи ворочался на постели, раздумывая над неожиданным арестом управляющего: тот, используя метель, проскочил границу и, минуя Лугинскую МТС, повернул на юго-восток.

Где-то на полдороге к Збручску пришлось пролежать минут двадцать в снегу: со стороны города показался прыгающий свет автомобильных фар – шла машина.

«И кому в такую свистопляску понадобилось пробиваться к границе? Неужели заметили?» – напугался Роман и нажал на лыжи, когда проскочила машина.

Рассвет настиг его за Збручском. Так и планировали они со Шмитцем. Остановка в городе исключена. Рано или поздно чекисты обнаружат следы и поставят на ноги всех своих работников. Этот майор, видно, собаку съел в подобных делах. Да и он, Роман, за последние годы многому научился. Главное – как можно дальше уйти от границы, запутать следы.

Зарыв в снегу лыжи и накидку, Коперко вышел на дорогу. Уже совсем рассвело. Ветер немного притих. Идти тяжело, ноют ноги, спина, сумка с каждым шагом тяжелеет. Позади и впереди – ни души.

«Скверно, – подумал Роман. – Слишком заметен одинокий путник в поле. И укрыться негде…»

Несколько минут спустя оглянулся и вздрогнул: примерно в километре шел за ним грузовик, разбрасывая в стороны рыхлый снег. Бежать поздно. Сошел на обочину и поднял руку.

– Куда? – крикнул шофер, выглянув из кабины.

– На Раздорожье…

Взглянув на пустой кузов, Коперко успокоился, но следил за каждым движением молодого парня, залезая в теплую кабину. Шофер молча смотрел вперед, не проявляя никакого интереса к случайному попутчику. В Раздорожье прибыли задолго до наступления темноты. Машина остановилась против буфета. Коперко начал рыться в кармане, поглядывая на шофера, но тот отрицательно покачал головой.

– Здесь можно погреться и перекусить, – подмигнул он Роману, когда тот легко выпрыгнул из кабины. – Жаль, некогда, а то бы и я составил компанию.

Машина умчалась, а Коперко проводил ее глазами и поспешил к рыночной площади. Здесь легче затеряться средь базарной сутолоки.

«Ну, господин Фризин, или как там тебя величают, встречай нежданного гостя… – Немного подумал и сам себе возразил: – Почему нежданного? Раз в таком деле увяз, должен каждый день, каждую минуту ожидать весточки от хозяина. И так до смерти. А вот смерть твоя действительно может наступить неожиданно… – Криво улыбнулся, вспомнив наставления Шмитца. Да и без наставлений знал, что ожидает агентов, выбывающих из „игры“ вопреки воле хозяина. – Великодушия в нашей игре ни от кого не жди».

Потолкавшись между разношерстной публики, Коперко уже в сумерки побрел к вокзалу. Здесь полно людей. Одни толпятся у касс, другие с узлами, мешками, чемоданами расположились в залах ожидания, даже в проходах. Шум, гам, сутолока, смешались прибывающие и отъезжающие пассажиры. Протискиваясь между ними, обошел все помещения, приметил, где находится диспетчерская: по данным Шмитца, там и следует искать Фризина-Ярченко.

Когда началась посадка на очередной поезд, толпа хлынула на перрон, торопливо растекаясь вдоль прибившего состава. В такой суматохе Коперко незаметно пробрался к южному крылу вокзала, завернул в коридор и остановился перед дверью с табличкой: «Старший диспетчер. Вход посторонним воспрещен».

Прислушавшись, он резким движением дернул на себя дверь, вошел в комнату и сразу повернул ключ в замке. Не выпуская из рук сумки, ждал, пока освободится диспетчер.

За столом стоял Фризин-Ярченко (это не вызывало никакого сомнения у Коперко) и разговаривал с кем-то по телефону, прижав к левому уху трубку. Его глаза с характерным прищуром вопросительно смотрели на вошедшего. Окончив разговор, повесил трубку и, не садясь, сухо спросил:

– Что вам угодно?

Теперь у самой мочки левого уха четко выделялась извилистая родинка. Значит, ошибки быть не может.

– «Надо переадресовать багаж. Помогите», – раздельно и многозначительно произнес Роман каждое слово пароля, не спуская глаз с диспетчера. Тот даже бровью не повел, словно не понял, к кому обращается посетитель.

– Вы ошиблись, дорогой товарищ, – промолвил все тем же бесстрастным, сухим тоном. – Здесь не багажная касса. Обращайтесь туда…

«Завидная выдержка, – подумал Коперко. – Не такой уж он пентюх, как с виду кажется». И, приблизившись к столу, с улыбкой упрекнул:

– Не годится так встречать гостей, господин Фризин… Именно к вам у меня дело, Владимир Иосифович.

И на этот раз ничем не выдал себя диспетчер, только подошел к двери, чтобы повернуть ключ, но она оказалась закрытой. Пытливо осматривая гостя, Фризин-Ярченко многое перетряхнул в памяти за эту минуту. Столько лет ожидал посланца из того мира, уж и надежду потерял, думал, забыли. В годы коллективизации в самый бы раз ему явиться – не дождался.

А теперь – не то время.

– Так что же вам от меня нужно?

– Лично мне – сущие пустяки: какая-нибудь работенка поблизости от границы. А полковнику Александеру от Южного…

– Об этом потом. Здесь нельзя оставаться ни минуты. Вот вам ключ. Запомните адрес… – Он назвал улицу и номер дома и, порывшись в кармане, передал ключ. – Это недалеко, разыщите. Если из соседей кто поинтересуется – вы из Одессы, родственник покойной жены. И запомните: хозяин дома, то есть я, Афанасий Семенович. Фамилию знаете. Буду, – он взглянул на большие настенные часы, – в семь. Идите.

Говорил спокойно, чеканя каждое слово, как передают приказ. Оно так и было. Резидент приказывал своему агенту. Коперко слушал с явным удовольствием. Именно таким должен быть разведчик. Не торопясь, он бесшумно открыл дверь и исчез.

5

Молодой инженер-путеец Владимир Иосифович Фризин, единственный отпрыск обрусевшего немца-колониста, в революцию лишился имения в Приднепровье и считал себя кровно обиженным большевиками. Когда в восемнадцатом году пришли на Украину кайзеровские оккупанты, он без особых колебаний пошел к ним на службу, надеясь таким образом возвратить богатое наследство. Революция в Германии и последовавшее за ней бегство оккупантов разрушили эти надежды. Пытался бежать с немцами, но его шеф, лейтенант Александер, начинавший тогда свою карьеру разведчика, решил по-иному.

– Оставайтесь в Раздорожье, устраивайтесь на работу и ждите. Придет человек с паролем – «надо переадресовать багаж, помогите» – даст необходимые инструкции. И помните: Фризин для всех, кроме нас с вами и человека с паролем, умер или… Одним словом, нет. Южный – это для нас. А для себя подберите что-нибудь попроще, чтобы звучало по-местному, не вызывало подозрений. Скажем, к примеру, Кравченко, Ярченко… Здесь, я заметил, много подобных фамилий…

Они быстро договорились. Так «умер» Владимир Иосифович Фризин и появился на свет в Раздорожье путеец Афанасий Семенович Ярченко. Под личиной скромного служащего на шумной узловой станции он терпеливо ждал, но человек с требованием «переадресовать багаж» не появлялся.

Шли годы. На работе он был аккуратным, исполнительным и через восемнадцать лет достиг, если судить по теперешним временам, приличного положения – старший диспетчер на таком важном узле! Его ценят, уважают, даже фотографию поместили на Доске лучших людей. Что ни говори, приятно. Если жизнь не удалась, надо добиваться хотя бы спокойной, обеспеченной старости. Но глубоко в душе жил в нем прежний Фризин, готовый кому угодно зубами перегрызть горло, чтобы вернуть утерянное. Продолжал ждать – и дождался, наконец!

Выпроводив посетителя, диспетчер занялся привычным и изрядно надоевшим ему делом, но все делал автоматически.

Все его мысли устремились в будущее. Он мог бы уйти вместе с Коперко, без него здесь справятся, но хотелось побыть наедине с этими мыслями. Да и осторожность в таком деле нужна…

Сногсшибательная карьера безродного немецкого ефрейтора давно заинтересовала Фризина, и в последнее время он все чаще мысленно совершал путешествия в прошлое, бередя старые раны, растравлял давние обиды. Что ефрейтор, замахнувшийся на всю Европу, не оставит в покое Россию, это несомненно. А что из этого выйдет, трудно предвидеть.

«Опоздал ты малость, господин ефрейтор, опоздал. Мужик окреп, теперь он горой станет за Советы… Взять хотя бы мой Базавлук. На кого там можно рассчитывать, кроме старого Барышника?»

Может, не стоит рисковать? Отделаться от них, плюнуть на журавля в небе и держать синицу в руках?

Он не был трусом, хотя и особой храбростью не отличался. Просто рассуждал, что выгоднее. За годы службы в Раздорожье диспетчер Ярченко ничем не согрешил перед властью, хоть и ненавистной ему. А грехи Фризина в восемнадцатом поросли быльем. Простят за давностью лет.

«Что, если сейчас явиться в органы и выложить перед ними выкуп в виде этого шустрого посланца лейтенанта, ныне полковника?»

Сначала это показалось даже заманчивым, подобие улыбки промелькнуло на его тонких губах. Но слишком долго он носился с мечтой, слишком долго ждал, чтобы вот так необдуманно разрушить мечты собственными руками.

Нет, надо выведать, какая обстановка, узнать, что от него требуется.

Взглянув на часы, Фризин закрыл кабинет и поспешил к себе. У дома остановился, взглянул на окна – ставни открыты, света нет.

«Предусмотрительный, шельмец!» – с удовлетворением подумал об агенте и тихо постучал. Дверь быстро распахнулась, будто гость стоял у порога и сторожил появление хозяина.

Коперко действительно сторожил. Он понимал, какой опасности подвергается, если резидент вздумает выйти из игры, и на всякий случай приготовил боковое окно для отступления.

Фризин молча разделся, старательно закрыл ставни, включил свет и, заметив настороженность гостя, ворчливо процедил:

– Итак, начинаем с недоверия…

– Что вы, Афанасий Семенович! Обычная осторожность. В нашем деле ко всему надо быть готовым…

– Пожалуй, вы правы. Вот и давайте о деле. Вы, я вижу, обо мне достаточно информированы. Мне тоже надо знать…

– Понимаю. Доверие прежде всего. – И Коперко коротко сообщил о себе то, что резиденту положено знать. – Как видите, земляки и, можно сказать, товарищи по несчастью. Хотя ваша земля никуда не денется, а от моей фабрики, должно быть, и следа не осталось.

– Так что же от меня требуется?

– Я уже говорил: прежде всего пристроить где-нибудь вашего покорного слугу. Скажем, хотя бы в Збручске…

– Это исключено, – перебил Фризин. – Пограничная зона.

– Но это необходимо…

– Ваша профессия?

– Инструктор лыжного спорта, боксер, по совместительству бухгалтер. Могу преподавать немецкий язык…

– Не выйдет. Можно попытаться парикмахером или по торговой линии.

– И прекрасно.

– Но не сейчас. Вам оставаться здесь нельзя. Поезжайте в Одессу, к моим знакомым, и ждите вызова. Без специального разрешения в Збручске не появляться. Из Одессы советую съездить в Базавлук. Запомните: Барышник Моисей. Присмотритесь к нему. Может пригодиться…

До полуночи длилась беседа. Разрабатывался план действий, явки, связи. Коперко достал из чемодана портативную рацию, передал шифр.

– Старшему диспетчеру известно движение разных эшелонов, в том числе и военных. Все это очень интересует шефа. Ну и дислокация, численность приграничных гарнизонов…

– Насчет гарнизонов трудно.

– Ничего, сумеем подсчитать и солдатиков, и пушечки, и танки с самолетами. Только не задерживайтесь с вызовом.

Так началась тайная работа, результаты которой сказались через много лет. Пока Фризин писал письмо к своим знакомым в Одессу, гость составлял текст первой радиограммы. Он был предельно краток и безобиден: «Братья здоровы. Готовим багаж. Южный Виталий».

– Передадите дней через пять…

А недельки через две в парикмахерской Збручска появился новый мастер – Юрий Таратута.

Чернотроп – опасное время

1

То затухая временами, то вспыхивая с новой силой, метель продолжалась почти до конца месяца. Поисковые группы сбились с ног, но обнаружить хоть какие-нибудь следы нарушителя не удалось. Никаких утешительных сведений не поступило и от оперативной группы второго эшелона. И жизнь в маленьком гарнизоне заставы проходила в постоянном напряжении.

А время бежало. На смену метелям наступили теплые солнечные дни с небольшими заморозками по утрам. Сугробы снега таяли, расползались ручейками, образуя тихие лужи в колдобинах, что очень затрудняло и без того нелегкую службу.

Приближался чернотроп – самый опасный период для пограничника. И в эти дни наконец обнаружили след нарушителя: в поле, невдалеке от Збручска, нашли лыжи и маскировочную накидку. Значит, враг, перехитрил, прорвался-таки той метельной ночью и где-то уже вершит свои черные дела…

Старший лейтенант Кольцов и старшина Тимощенко допоздна засиделись в кабинете, разрабатывая план охраны границы в условиях чернотропа. За этот месяц Сергей Васильевич от служебных забот, от мыслей о семье, которая все еще почему-то задерживается в Кольчугине, хотя все условленные сроки давно минули, осунулся, потемнел.

И политрука до сих пор нет. Кольцов почти ежедневно звонил в комендатуру капитану Птицыну и в штаб отряда Шумилову, но каждый раз слышал успокаивающие ответы:

– Еще немного продержись, солдат. Скоро все станет на свое место…

И он держался. Март был уже на исходе, а обещания так и оставались обещаниями. Вчера стало известно, что раненого политрука после госпиталя не то отчислили в запас, не то перевели на другую, более спокойную работу.

– Вам, старшина, пора отдыхать. Поверять наряды перед утром пойду я с комсоргом. А после поверки проскочу в комендатуру. Надо решать что-то с политруком. Сколько можно тянуть?

Не заезжая на заставу, Кольцов и Семенюк после поверки направились в комендатуру. Утро выдалось тихое, прозрачное. Лошади шли шагом, косясь на придорожные кусты, где из-под слежавшихся листьев уже пробилась нежная зелень. Кольцов любил верховую езду, любил вот такие минуты, когда можно отрешиться от всех забот и отдохнуть. Уже собирался сделать небольшой привал на полянке между кустами, как из-за леска, на повороте, показалась знакомая тачанка.

«Никак комиссар… И кто-то рядом с ним. Неужели политрук?» – обрадовался Кольцов и поспешил навстречу.

Тачанка приближалась, уже можно различить лица сидящих в ней. Рядом с Шумиловым знакомый пожилой человек – секретарь Збручского райкома партии Аркадий Никанорович Батаев.

Передав коня Семенюку, Кольцов отрапортовал комиссару, поздоровался с Батаевым. Шумилов потеснился, освобождая место для начальника заставы.

– Ты куда это, солдат, путь держал? Нас вырядился встречать?

– К коменданту собрался… Все по тому же вопросу…

– Опять о политруке?

Шумилов достал из планшета две бумажки.

– Вот, познакомься. Только что из оперативного отдела.

Кольцов прочитал расшифрованное донесение Южного и недоуменно уставился на комиссара: при чем здесь застава?

– Не понял? «Багаж» уже не только подготовлен, но и, надо полагать, отправлен по назначению. Кто он, отправитель? Не кажется ли тебе, что это и есть та «рыба», которую вы упустили?

Шумилов замолчал, углубился в свои мысли. С диверсиями проще, грубая работа двуйки понятна. А здесь есть о чем подумать.

– Кстати, Петр Алексеевич, что тебе известно о наших соседях за Збручем? – поинтересовался Батаев.

– Известно-то известно, а что толку? В правобережных Лугинах помещик Кравецкий, ополяченный украинец. Левее, у Днестра, Ольховое. Там какой-то Фишер, немец. Оба эти имения, как и жандармские участки, используются двуйкой для организации шпионажа и диверсий против нас. К ним мы уже привыкли. А это, – он взял у Кольцова перехваченную шифровку, – не тот почерк. Почти месяц бились наши оперативники над расшифровкой…

Взглянув на помрачневшее лицо Кольцова, Шумилов поспешил подбодрить начальника заставы:

– О политруке не волнуйся, старший лейтенант, уже едет. И знаешь кто? Брат Евгения Байды, первого политрука тридцатой. Он недавно закончил училище, а мы с Аркадием Никаноровичем и попросили… Доволен? Готовься к встрече. Да и в отряд скоро хозяин прибудет – назначен начальником майор Кузнецов. Вот это, скажу тебе, солдат!

Слово «солдат» в устах комиссара приобретало разные оттенки в зависимости от того, к кому оно относилось, – от шутливо-насмешливого до восторженно-уважительного.

Батаев молча слушал командиров, думая о своем. Его очень тревожила создавшаяся обстановка. Район пограничный, всего можно ожидать. Если действительно, как говорит Шумилов, здесь обосновался резидент вражеской разведки, надо всем миром помочь пограничникам. Потому и едет в Лугины, чтобы посоветоваться с людьми, разобраться на месте.

– Думается мне, Петр Алексеевич, – обратился он к Шумилову, – что вам надо энергичнее привлекать к своей работе местное население. В Лугинах, например, есть очень дельные ребята. Один председатель сельсовета Симон Голота чего стоит! Говорят, старый пограничник.

– Знаю его, даже успели подружиться. Как вы с ним, старший лейтенант, дружно живете? К его мнению надо прислушиваться. Старый коммунист, настоящий солдат!

– В общем, ничего… – ответил Кольцов.

– А ты не в общем, а конкретно: что вы сделали за это время?

Начальник заставы покраснел: конкретно ничего не мог сказать. Он прекрасно понимал, какое значение имеет помощь местного населения, но за короткое время пребывания на заставе да еще в такой тревожной обстановке ничего не успел сделать.

«Это дело политрука», – подумал он, но не стал высказывать свои соображения.

– Поезжайте на заставу, старший лейтенант, подготовьте все материалы по охране границы. Время опасное… А мы заглянем к Симону Сергеевичу, посоветуемся…

– Мне нужно в МТС заглянуть, встретимся в сельсовете, – предупредил Батаев, останавливая тачанку.

2

Симону Сергеевичу Голоте, председателю сельсовета, уже далеко за пятьдесят, а назови его стариком – обидится. Какой он старик?

Правда, годы гражданской войны, борьба с разными бандами да диверсантами в первые годы мирной жизни оставили немало отметок на его крепком, жилистом теле. Но ни годы, ни раны не согнули кряжистой фигуры. Лишь на больших, как у Буденного, усах да на голове густо проступила, словно соль на солончаке, предательская седина.

Когда райвоенком вызвал его, чтобы сделать в военном билете пометку: «Снят с военного учета по достижении предельного возраста», – старый конник сначала растерялся, потом возмутился:

– Предельный возраст? Какой такой предельный возраст? В обоз меня спихиваете, товарищ военком? Не нужен стал Симон Голота?

Да что поделаешь? Пришлось смириться. Должно быть, таковы здесь порядки. Возвратившись домой, достал из сундука красноармейскую форму и снаряжение, подаренное ему в те незабываемые времена самим командармом, и до поздней ночи шагал по хате в грустных раздумьях. После того печального события он редко доставал эти священные реликвии из сундука – только в торжественных случаях… А обидная запись в военном билете забылась, как забывается все неприятное в нашей жизни.

Увидев из окна подъезжающую тачанку, Симон Сергеевич расправил седые усы и степенно вышел на крыльцо.

– Оце добре, шо ти завiтав до нас. Петро Олексиевич! Здравия желаю! Прошу до нашей хаты! – издали закричал он, узнав Шумилова, потом энергично пожал его широкую ладонь.

Оба несколько мгновений ощупывают друг друга глазами, словно проверяют, не изменились ли со времени последней встречи. И, очевидно, оставшись довольны осмотром, радостно посмеиваются.

– Заглянул, чтобы порадовать тебя, Симон Сергеевич: скоро приедет к нам Кузнецов! Ты так много наговорил мне о нем…

– Петро? Наш боевой начальник заставы?!

– Он самый… – Лицо Шумилова посуровело, радостная улыбка растаяла в его глазах. – Вот и расскажешь ему, как ты здесь хозяйничал… – Уже в комнате он продолжал: – Как ты мог допустить такое, боевой красный командир? Враг проскочил у тебя под носом… Не ожидал, Симон Сергеевич…

– Ругай, ругай, Петро Олексиевич! Что правда, то правда, виноват. Думал, после того боя не скоро рискнут. Это он, Дахно! Побей меня бог, он, бандит!

Комиссар знал, о ком говорил Голота. Белогвардеец Яким Дахно еще в гражданскую войну зверствовал в этом селе, а потом замучил родителей красного конника. Не миновать бы ему карающего клинка, будь тогда Голота в селе.

Ушел. Теперь он там, на той стороне реки. И близко, и далеко.

– Мне кажется, что в данном случае ты ошибаешься. Здесь почерк не Якима, а более хитрого и опасного врага… Да и едва ли рискнет Дахно забираться в тыл, ведь ты сам говорил, что здесь его каждая собака знает. А мы вот своих соседей за рекой плохо знаем. В Ольховом, например, какой-то немец, помещик…

– Фишер? Знаком с ним по двадцатому году. Счастье его, что убег за Збруч. Думаю, он и меня добре запомнил… Что он, что Кравецкий – два сапога пара. У обоих, считай, половина земель осталась на нашей стороне, вот и злятся, и пакостят. Он же, Фишер, и приютил у себя эту белогвардейскую шкуру Дахно, присобачил его каким-то начальником, чуть ли не старостой в Ольховом. Обидно. Петро Олексиевич. Они злобствуют, кидаются на наши села, как бешеные собаки. Сколько людей загубили на моей памяти! А мы не смей и дохнуть на ту сторону…

– Что же, по-твоему, нам пример с них брать? Ты же коммунист, должен понимать, что мы первое в мире социалистическое государство…

– Вот и не должно забывать социалистическое государство своих братьев на той стороне. Ведь там живут наши кровные…

– Такие вопросы не нам с тобой решать, дорогой Симон Сергеевич. Об этом думают люди повыше нас… А вот и Аркадий Никанорович.

В комнату сельсовета вошли Батаев и директор МТС, невысокий молодой человек. Разговор переключился на хозяйственные заботы – весна не ждет, дорога каждая минута.

– Мы надеемся, товарищ комиссар, что ваши пограничники в эту страдную пору помогут колхозам в свободное от службы время, – обратился директор МТС к Шумилову.

– Помогать колхозам – прямая обязанность советского солдата. Но вы не забывайте, что у нас тоже началась страдная пора – чернотроп. Мы тоже надеемся на вашу помощь. Вот давайте и обмозгуем…

– Ты не уговаривай нас, как парубок дивчину, – перебил Шумилова Голота. – Своей работы у нас по уши, то верно, но и граница для нас не чужая, охранять ее мы должны сообща. Только…

Симон Сергеевич замолчал, видимо, не решаясь до конца высказать перед секретарем райкома все, что наболело.

– А ты не темни, договаривай, – подбодрил его Батаев.

– И скажу! Как же это случилось, что вы, руководители, до сих пор не даете на заставу политрука? Пока он был, мы всегда знали, что делается на границе, и помогали, чем могли. А теперь начальник новый, мы его почти не видим…

– Не туда гнешь, Симон Сергеевич, – недовольно поморщившись, перебил его Шумилов. – Кому, как не тебе, старому коммунисту, подсказать Кольцову? Командир он дельный, знающий, поймет…

– Хорошо.

На следующий день была создана группа содействия пограничникам, а присланные директором МТС тракторы вспахали контрольно-следовую полосу на всем участке заставы.

Вечером, прощаясь с Голотой и Кольцовым, Шумилов напомнил обоим:

– Надеюсь, вы найдете общий язык, тебя не учить, Симон Сергеевич, не первый год на границе. А политрук скоро прибудет…

– Вы не удельные князья с Кольцовым, – добавил Батаев. – Главное – полный контакт во всей работе. В этом ваша сила.

3

Первые донесения Южного обрадовали Карла Шмитца: резидент начал действовать. Теперь, наконец, прояснится обстановка за Збручем. Польская разведка уже давно сообщает, что большевики вдоль границы возводят укрепления, но что они представляют из себя, ничего не известно. Изучение на месте стратегических объектов и было одной из главных задач Романа Коперко. Однако вскоре Южный не вышел на связь в установленное время и надолго замолчал. Что случилось? Провал Коперко или предательство Фризина?

А вермахт требует от абвера точных данных, его не удовлетворяют довольно расплывчатые сообщения двуйки. Предстояли неприятные встречи в Берлине. Что он скажет своим шефам? Посоветовался с Морочило, но поручик дефензивы ничего не смог добавить к уже известным сведениям. С тяжелым сердцем ехал Шмитц в столицу рейха. Так удачно начавшаяся деятельность на восточной границе вдруг повернулась к нему такой неприятной стороной, что недолго потерять авторитет разведчика и уж нечего думать о наградах и повышении в звании. Конечно, интересы рейха превыше всего, но это не мешает его берлинским друзьям пользоваться милостями фюрера, продвигаться по служебной лестнице.

По прибытии в Берлин Шмитца сначала принял начальник отдела «Иностранные армии. Восток» генерал Гелен, потом состоялась беседа с заместителем начальника второго отдела полковником Штольце.

Разговор с ним был особенно тягостным для Шмитца. Его обвиняли в том, что до сих пор фактически не налажена связь с резидентом, что слишком слабо используется местная агентура в Польше и Румынии против России. На прощание Штольце посоветовал:

– Идите к Эриху Геллеру, там подберете людей. Я ему позвонил…

Эрих Геллер – его давнишний друг. В свое время оба командовали штурмовыми отрядами, потом вместе начинали работу в разведывательной школе, которую тот сейчас возглавляет. С ним можно отвести душу.

Школа находилась вблизи главного вокзала. По вывеске можно было подумать, что в ней обучаются будущие квалифицированные железнодорожники – машинисты, путеукладчики, слесаря депо. Никому, кроме посвященных, и в голову не могло прийти, что именно здесь готовятся диверсанты и шпионы.

Шмитц недолго работал в этом заведении, но многие сотрудники еще помнили его. Ссылаясь на разрешение Штольце, он попросил дела воспитанников, так называемого «русского» отделения. То, что шеф разрешил самому выбрать нужных людей, немного развеяло неприятные впечатления от последнего разговора с ним: не каждому работнику абвера разрешают заглядывать в святая святых этой кухни. Он отложил три дела, записал себе в книжечку фамилии будущих агентов и направился к начальнику школы.

Полковник Геллер уже знал о неприятной беседе Шмитца с Геленом и Штольце и приветливо встретил бывшего друга.

– Что, злятся шефы? Не обращай внимания, это их обычная манера. Рассказывай, дорогой Карл. Нам, работникам центра, очень полезно общение с такими опытными практиками, как ты. Там, на месте, виднее, что нужно для успеха дела… – Склонив белокурую голову, Эрих старался быть любезным, внимательным, но в то же время каждым своим жестом и покровительственной улыбкой подчеркивал свое превосходство над бывшим другом.

Шмитц пытливо всматривался в голубые глаза Геллера, пытаясь разгадать, что кроется за этой внешней любезностью. Дружеские чувства? Но он хорошо знал, что дружба сейчас – это рекламная этикетка, которую легко заменить в зависимости от направления ветра. Когда-то Штольце тоже считался другом…

– Работая на участке красной России, я убедился, что мы очень мало знаем об этой ужасной стране. Да-да, не удивляйся! Мы все меряем на старый аршин, смотрим на русских сквозь очки, изготовленные при блаженной памяти императора Вильгельма. А между тем сейчас во всех странах чувствуется дыхание Кремля. Тучи большевизма, как говорит Черчилль, сгущаются над Европой. А он не дурак, Черчилль. Действительно, красные всюду вырываются вперед. Смешно говорить – даже в шахматах бьют европейских чемпионов… А бесконечные провалы на границе? Что мы можем противопоставить красным чекистам? Вот трое ваших питомцев, – он заглянул в блокнот, – Брауниц, Буц, Стручковский. Они в состоянии проникнуть в секреты военной техники, авиастроения, танкостроения? Смогут разобраться в тех укреплениях, которые возводятся за Збручем и Днестром? Сомневаюсь…

– Многого захотел, дорогой Карл, – жестом руки Геллер остановил разговорившегося друга. – Инженеры нам нужны для других целей… И напрасно ты сомневаешься в способностях отобранных тобой людей. Это вполне надежные и проверенные парни…

Шмитц понял, что затеянный им откровенный разговор не получился. Приветливая дружеская маска на лице Геллера вдруг заменилась туманным пятном, за которым можно предполагать что угодно, только не сочувствие и понимание.

О подлинных планах, разрабатываемых вермахтом и абвером, одобренных фюрером, Шмитц мог только догадываться по характеру получаемых заданий. Одно было несомненно: вермахт готовится к крупным событиям на Востоке.

Геллер вызвал отобранных агентов, Шмитц условился с ними о встрече и в тот же день выехал в Польшу, увозя с собой неприятное ощущение отчужденности в отношениях с недавними друзьями.

4

Мысли Карла Шмитца о разрушении дружественных связей на его родине может дополнить история одного из питомцев шпионской школы. Нацизм разрушал не только дружественные, но и семейные связи.

Так случилось в семье железнодорожника Петера Брауница. Крикливые колонны в коричневых рубашках, шагавшие по улицам Берлина, заманчивая романтика военизированных походов вскружили голову сыну Петера Гансу. Молодежь легко поддавалась гипнозу громких слов о будущем величии арийской расы и прежде всего немцев. Никакие здравомыслящие доводы не могли противостоять обольстительным речам фюрера и его подручных из ведомства Геббельса.

– Нам, рабочим, не по пути с ними, сынок, – осторожно говорил Гансу отец. Сам коммунист, он кровно связал свою жизнь с революционным рабочим классом, лично знаком был с Карлом Либкнехтом и свято хранил воспоминания о нем. – Не топчи в грязь нашу рабочую честь!

Старшая сестра Ганса Луиза открыто и зло издевалась над увлечениями брата муштровкой и фашистскими лозунгами:

– Не понимаю, как ты можешь дружить с этими бездельниками, кретинами!

– Вы сами кретины! – яростно отбивался Ганс. – Что вы сделали для будущего могущества великой Германии? Такие, как вы, недостойны называться истинными немцами!

– А что вы делаете? Горланите да с факелами по улицам носитесь, как ненормальные… – наступала сестра.

– Мы делаем то, что делаем, и история оправдает нас! – повторял юноша подслушанные на митинге чужие слова.

– И что ты пристаешь к мальчику? – вмешивалась в разговор мать. – Придет время – сам разберется, что к чему. А горя еще успеет хлебнуть…

Но «мальчик» так и не разобрался. Его засасывало постепенно, как засасывает увлекшегося охотника предательская трясина, пока не очутился в школе Геллера. Когда неожиданно арестовали отца и сестру, он очень напугался, знал, что с родственниками арестованных не церемонятся, и так удачно, как ему казалось, начавшаяся карьера может оборваться в самом начале. Не родственные чувства к отцу и сестре, а именно это беспокоило Ганса. Его вызвали в гестапо, долго расспрашивали об арестованных, и он «честно» рассказал о своих семейных стычках с ними, не усматривая в этом ничего предосудительного – ведь все это делал из преданности к фюреру. Правда, при этом оговорился, что в поведении отца и сестры не замечал никаких преступных действий. Каковы бы ни были отношения между ними, ему не хотелось видеть их в тюрьме, чтобы и на него не падала тень подозрений.

В гестапо на этот счет были свои соображения, известные только тайной полиции да абверу. Однако Ганса не арестовали, не исключили его и из школы. Видимо, повлияло его «чистосердечное» признание. И кто знает, может, это признание стало единственным аргументом против отца и сестры…

Как бы там ни было, они остались в Старом Моабите, а его отпустили в школу, предупредив:

– Мы знаем о вашей преданности фюреру, Брауниц, верим вам. Если будете честно работать, ничего плохого с вашими родными не случится. И не забывайте: Германия превыше всего!

Он не забывал и усердно готовился. Получив приказание отправиться в распоряжение Карла Шмитца, отпросился на несколько дней домой. Надо же узнать, что с отцом и сестрой, и успокоить мать. Видно, не до конца выветрились из его сердца родственные чувства.

Мать встретила сына со слезами горя и радости. Ее сердцу одинаково близки и те, которые сидят неизвестно за что, и этот.

– Успокойся, мама, все будет хорошо. Я уже закончил школу, устраиваюсь на работу, а там и отец с Луизой вернутся домой…

– Дай-то бог… И ты берегись, сынок, не попадайся им в руки. Наше дело – работать, кусок хлеба нужен человеку… Вот и пригостить тебя нечем…

– Все поправится, мама, это просто недоразумение… – как мог, утешал мать, а она, исстрадавшаяся, все смотрела на сына и не могла насмотреться.

Мать искренне верила, что он будет работать на железной дороге, как его отец, и очень радовалась этому. А когда Ганс выложил перед ней небольшую пачку марок, даже возгордилась – кормилец!

На второй день Ганс пошел в Старый Моабит на свидание с родными. Ожидать пришлось долго. Он знал, кем гестапо набивает эту тюрьму. Сюда заключены коммунисты, антифашисты, разные недоброжелатели фюрера. И вдруг острая мысль сверкнула в голове:

«Неужели и отец?.. А сестра?»

До сих пор подобные вопросы не возникали в его сознании. Чтобы Петер Брауниц, тихий, спокойный дядюшка Петер, как называли его рабочие депо, а тем более Луиза имели какое-то отношение к коммунистам, к этим открытым врагам великого фюрера?

И вот они стоят перед ним, отделенные железной решеткой. И как спросить их об этом в присутствии надзирателя?

– Здравствуй, отец! Здравствуй, Луиза! О матери не беспокойтесь, она здорова, держится бодро… Мы надеемся, что это недоразумение скоро выяснится…

– О каком недоразумении ты говоришь, сынок? – иронически спросил отец.

– Да все это… – Его взгляд мечется между отцом и сестрой, пытаясь угадать правду, но ничего не может прочесть на их измученных лицах, ничего не выражают глубоко запавшие глаза, кроме страдания.

– А как ты? Все с ними? – строго спросил отец, и сын понял, кого он подразумевает под «ними».

– Я закончил школу… Устраиваюсь на работу…

– На какую работу? – допрашивает отец, не отрывая взгляда от лица сына.

– Где удастся… – неопределенно отвечает сын, пряча глаза.

Заключенных увели. Растерянный Ганс не спеша возвращается домой. По тому, как вели себя отец и сестра, он понял их вину. Что же делать?

Не в состоянии решить этот вопрос, он через два дня отбыл к месту «работы».

5

Адаму Стручковскому и Василию Буцу – в правобережных Лугинах его знали как племянника пана Кравецкого – было проще: семейные неурядицы не омрачали их сознания.

Один после свидания со Шмитцем уехал в Тернополь, а другой к дядюшке в Лугины.

Отец Адама служил кассиром на вокзале. Единственный сын его с юношеских лет отбился от рук, часто пропадал бог знает где по году и больше, а когда появлялся дома, то лишь для того, чтобы вытянуть из скудных родительских карманов как можно больше злотых. Он никогда не интересовался, как добываются эти злотые, а тратить их научился с необыкновенной легкостью. На этот раз сын появился прилично одетым и даже с собственными деньгами в карманах. Старый Стручковский очень обрадовался, что его непутевый Адась прибился наконец к берегу трудовой жизни и даже, говорит, закончил какую-то школу в самом Берлине, стал специалистом. Исконная национальная неприязнь к «швабам» поблекла, в его отношении к ним появилась некоторая доля уважения.

– Что ни говори, а немцы – люди деловые. Вы слышите? Даже из моего Адася человека сделали! – хвастался старик перед сослуживцами. – Специалистом стал сынок!

Жизнь в родной семье, где учитывался каждый злотый и долго обсуждался вопрос, как его истратить, не удовлетворяла «специалиста». Погостив два дня дома, он заявил родителям, что едет к месту службы, и отправился в поместье Фишера, как условился со Шмитцем.

Дерзкий, нахальный, склонный к авантюризму молодой человек рвался к делу, чтобы скорее воспользоваться своей долей жизненных благ – этим единственным, по его мнению, мерилом человеческих радостей. Такие понятия, как родина, долг, совесть, уже давно не тревожили его сознания, выветрились, не оставив никаких следов ни в сердце, ни в голове.

Шмитц по достоинству оценил моральные качества агента – такой пойдет хоть к дьяволу в подручные, если увидит в этом личную выгоду.

Стручковского он ценил еще и потому, что тот был лично знаком с Коперко, в свое время обучался у него лыжному спорту и боксу. Лучшего связного и придумать нельзя.

– Надо торопиться, пан Адам. Поручик Морочило подскажет вам, где и когда проскочить границу.

Опытный разведчик понимал, что торопливость не лучшее качество в такой работе, но обстоятельства подпирали: резидент просит «племянника», значит, нужны новые шифры, а центр настойчиво требует заняться глубинной разведкой. А для этого надо во что бы то ни стало восстановить связь с Коперко и проверить лояльность Фризина. В этом и заключалась главная задача, от выполнения которой многое может измениться и в его, Карла, личной судьбе.

Через два дня после беседы с шефом Адам приготовился к своей первой операции. Погода благоприятствовала, ночи настали темные, с плотной облачностью. Где-то в южном направлении едва слышно погромыхивает. Возможно, гроза дотянется и сюда. Это было бы очень кстати.

Здравствуй, граница!

1

Антон Байда прощался с родным селом. Все ему здесь знакомо, дорого, каждая тропка исхожена еще детскими ногами, каждое дерево в большом колхозном саду помнит прикосновение заботливых рук юноши. Память ворошит пережитые здесь радости и горести, но почему-то все это в его воспоминаниях предстает очень туманно, словно минувшие события происходили во сне.

С восьми лет мечтал о границе Антон, завороженный рассказами старшего брата Евгения. Потом неясные мечты превратились в неодолимое желание, и оно привело его в пограничное училище. Прошли напряженные годы учебы, и вот после кратковременной побывки в родном селе он наконец едет на границу.

В последний вечер его потянуло за село, к садам, где в былые времена по вечерам собиралась молодежь. Но сейчас здесь пусто, тихо. Перед его мысленным взором постепенно вырисовывается все то лучшее, что скрашивало нелегкие детские, а потом и юношеские годы.

Сознательная жизнь для Антона началась в тот трудный год, когда он сбежал от кулака Барышника на рудники Криворожья. Там, в рабочей среде, зародилось и окрепло чувство собственной полноценности, там он стал полноправным членом шумной комсомольской семьи.

Во время массовой коллективизации Антон возвратился в родное село и вскоре стал вожаком молодежи. Этот период оставил самые яркие следы в его жизни. Может, потому, что в эти годы он пережил первые тревоги сердца. Детская дружба с Машей Барышник, которая не без его влияния отреклась от отца-кулака и пошла с комсомолом строить новую жизнь, могла вырасти в большое чувство. Но обстоятельства сложились так, что они остались только добрыми друзьями. Уезжая в совпартшколу, Антон полушутя-полусерьезно попросил своего друга Данилу Коняева: «Ты, Данило, береги Машу, не давай ее в обиду. Знаешь, как ей трудно приходится сейчас…» Годы разлуки сделали свое, и теперь между Машей и Коняевым сложились отношения более прочные, чем обыкновенная дружба.

«Оно и к лучшему», – думал Антон.

Наутро Лина Прокофьевна, жена старшего брата, хлопотливо готовила деверя в дальнюю дорогу.

– Береги себя, Антось, не лезь в лапы проклятущим шпионам. Они, окаянные, и убить могут…

– Для них это раз плюнуть, – шутит Евгений, подмигивая Антону.

– А ты не дури! – сердится Анна на мужа. – Человек на границу едет не для гулянки, беречься надо. Старые люди говорят, что береженого и бог бережет…

Детей у нее не было, и Анна относилась к Антону, словно к родному сыну.

– Шучу, Аннушка. Мы-то с Антоном знаем, что такое граница. Беречься, конечно, надо, но главное, браток, – беречь границу. Ты почаще обращайся к старшим за советом, пока наберешься опыта…

Он смущенно взглянул на жену и умолк.

На станции провожали родные и друзья.

2

В дороге вспомнился командир учебного дивизиона училища майор Кузнецов, один из тех людей, встреча с которыми оставляет глубокие следы в душе на всю жизнь.

Как-то он в первый раз проводил занятия с курсантами по прыжкам на лыжах с трамплина. Заглядывая в снежную пропасть, все вздрагивают и смущенно пятятся к задним рядам – никто не осмелится прыгнуть первым.

– Не узнаю будущих пограничников. Неужели среди вас не сыщется смельчак, чтобы показать пример? – он пробежал взглядом по рядам курсантов.

– Разрешите мне! – решительно шагнул вперед Антон.

Набрав скорость, он с замиранием сердца полетел над пропастью. На месте приземления кувыркнулся и потонул в снежном облаке. Наблюдавшие за прыжком курсанты ахнули: без ног останется! Но через несколько минут, напрягая все силы, чтобы не хромать на ушибленную ногу, Антон выбрался наверх.

– Разрешите вторую попытку!

Какое-то мгновение командир молчал, видно, колебался: в излишне звонком голосе курсанта послышалось ему что-то неладное, но глаза Антона просительно смотрели на командира, и он разрешил. По-разному можно воспитывать смелость.

Вторая попытка была удачной, и никто так и не узнал, чего она стоила Антону.

Так был выдержан первый экзамен на смелость. Вспомнился и другой экзамен, не менее трудный.

…Это произошло перед окончанием училища. Обычно такие встречи называют случайными. А мало ли в нашей жизни случайностей?

Нина приехала из Москвы в Ленинград к брату. Встреча действительно произошла случайно, в кино. А то, что из этой встречи выросла крепкая дружба, совсем не похожая на его отношения с Машей, нельзя назвать случайностью. Образ девушки после первого знакомства так глубоко врезался в душу, что и сейчас, глядя из окна вагона на пробегающие назад перелески, он четко видит каждую черточку на ее лице, вспоминает каждое слово, сказанное тихим, застенчивым голосом, каждый взгляд доверчивых глаз. После окончания училища была встреча в Москве, уже не случайная. О многом переговорили, но о том, что больше всего волновало его сердце, так и не осмелился сказать девушке.

«Ничего, вот только приеду на границу, в первый же день напишу все», – принял окончательное решение.

В Киев прибыл рано утром, и, как условились с однокурсником Николаем Лубенченко, друзья встретились на Владимирской горке. Смеясь и поддразнивая друг друга, однокашники долго бродили по городу. Дружба между ними была особенной. В училище они постоянно спорили, иногда, как говорится, до зубов, но если бы кто-нибудь отважился обидеть одного из них, другой так же до зубов защищал бы его. Их споры носили чисто теоретический характер и нисколько не мешали крепкой курсантской дружбе. Именно так они понимали обязанности друга: не прощать близкому человеку ни малейшего вывиха в поведении.

Споры их обычно заканчивались вничью, но оба чувствовали, как в этой полемике обогащается и обостряется их ум, накапливаются познания жизни.

На этот раз им было не до дискуссий. Много накопилось личных дел, о которых можно говорить только с самым близким другом, да и то не всегда.

– С Юлией встречался? Как она там? – осторожно спросил Антон. Николай нахмурился, глаза его забегали по вывескам магазинов. Говорил неохотно, сдержанно.

– Все то же… Заладила свое: закончу учебу, а потом, мол, будем говорить. Я понимаю, – заспешил он, – учиться, конечно, надо, так разве замужним воспрещено?

– А может, она и права. Вот моя Нина, например, тоже решила заканчивать институт, и я ничего не имею против, даже наоборот. Потом, не откладывая в долгий ящик, сразу и поженимся… – без зазрения совести сочинял Байда, потому что об этом они с Ниной и словом не обмолвились. Только вот собирался писать, когда прибудет на место службы. – И знаешь – на прощанье поцеловал! Правду говорю! Она даже заплакала, только не понял: от радости или от обиды…

– Если заплакала, то не от обиды. От обиды девушка либо по уху заедет, либо отругает. А скорее, сразу то и другое…

Антон кое-что знал о трудной любви кубанца к ворошиловградке Юлии Дубровиной, но никак не мог понять его страданий.

«Ведь любовь – это же счастье! Ну учится девушка, и что же? Разве занятия могут быть помехой в любви? Не будет же она вечно учиться».

Ничего этого он не сказал другу, зная, что тот сейчас напомнит слова майора Кузнецова, – мол, граница не терпит командиров-холостяков. Чепуха! Он готов не то что год – хоть и пять лет ждать. Он еще не знал, как отнесется Нина к его планам, но твердо был убежден, что все закончится хорошо. Главное – верить человеку, верить своему чувству. Нельзя начинать новую жизнь с недоверия и сомнений.

3

Солнце изрядно припекло, когда молодые политработники, побродив по городу, добрались наконец до штаба округа. Получив пропуска, направились в политотдел пограничных войск.

Надолго остаются в памяти те волнующие минуты, когда впервые ждешь назначения на самостоятельную работу. Сидишь или стоишь и вздрагиваешь при каждом случайном звуке. Вот, кажется, сейчас позовут к начальнику, и он молча, одними всевидящими глазами скажет:

– А покажись, покажись, голубчик, какой ты есть, на что способен…

И когда работник отдела вежливо произнес:

– Вас приглашают, товарищ, проходите…

Антон шагнул в открывшуюся перед ним дверь большого кабинета.

– Товарищ бригадный комиссар! Политрук Байда прибыл для дальнейшего прохождения службы! – залпом выложил заранее приготовленные слова, глядя в глаза пожилому командиру.

– Вот и хорошо, что прибыл, садитесь, товарищ Байда, – как-то по-домашнему спокойно и приветливо произнес бригадный комиссар, бегло оглядев политрука. – На границе не служили? Ничего, привыкнете, оботретесь и, надеюсь, полюбите свою работу…

– С детства мечтал о границе, товарищ бригадный комиссар! – вскочил Антон.

– Приятно слышать. Во всяком деле без любви к нему не жди проку. Без любви и, конечно, без знаний. – Говорил он неторопливо, ненавязчиво. Упомянул о задачах политического воспитания, о тревожных международных событиях, о революционной борьбе в Испании, об угрозе фашизма…

Все это было знакомо политруку, примерно то же говорили на последнем собрании в училище после присвоения званий, но известные слова, произнесенные в дружеской беседе, казались весомее, глубже западали в душу. Оставалось услышать главное: куда направят? О его желании, понятно, не спросят: командир Красной армии не выбирает себе места службы. Однако в глубине души теплилась маленькая искорка надежды – послужить в тех местах, где служил брат. Об этом он как-то намекнул Кузнецову задолго до выпуска, а здесь не осмелился и заикнуться о своем желании. И когда узнал, что его направляют в Збручский Краснознаменный отряд, в распоряжение Кузнецова и Шумилова, вспыхнул от радостного возбуждения, вскочил со стула и, забыв служебные условности, выпалил:

– Спасибо! Очень рад!

– За что же благодарить? – удивился начальник политотдела. – Граница – везде граница, одинаково дорога для нас…

– В этом отряде служил мой брат, – смущенно объяснил Байда.

– Тем лучше, – пряча улыбку, заметил бригадный комиссар: он из рассказа Кузнецова знал о желании политрука и не возражал против такой семейной преемственности.

Байда плохо помнит, как пожимали ему на прощанье руку, как вышел из кабинета. То, что придется служить под начальством Кузнецова, не могло не радовать. Из писем брата знал, что и его давнишний наставник Батаев тоже где-то в Збручске. Чего же лучше?

Часа через два, получив служебные и проездные документы и все прочее, что полагалось отбывающим к месту службы командирам, друзья отправились на вокзал. Оказалось, что и Лубенченко назначен в тот же отряд. Не было сомнений, что и здесь «виновником» являлся Кузнецов: он знал об их закадычной дружбе. Можно представить радость друзей.

– Вот и закончилась наша курсантская жизнь!

– Здравствуй, граница!

4

Кузнецов был довольно опытным чекистом, чтобы неудачи на границе в последние месяцы приписывать оплошности отдельных лиц или каким-то особым приемам вражеской агентуры. Правда, деятельность ее заметно активизировалась, но и пограничники работают с небывалым напряжением. В этом убедился сам. Вдвоем с комиссаром проверили все комендатуры, побывали на каждой заставе. В чем же дело? Видимо, надо менять саму систему работы.

– Мы тут с комиссаром обсудили создавшееся положение и пришли к некоторым выводам, – говорил он после проверки на совещании штабных командиров совместно с комендантами участков. – Придется, товарищи, менять установившийся в наших служебных обязанностях ритм и даже привычки… Нам кажется, что резервные заставы на участках и маневренная группа в отряде используются не в полную силу, от случая к случаю, когда создастся особенно сложная обстановка. А ведь они должны стать надежным вторым эшелоном по охране границы… Тесное взаимодействие всех звеньев охраны границы образует непробиваемую стену для нарушителей…

Потом выступил Шумилов. Некоторым участникам неприятно было слушать резкие слова комиссара, но от правды никуда не скроешься.

– Откровенно признаться, с некоторых пор мы, работники штабов, обленились. Занимаемся проверкой низовых подразделений, а лично очень редко возглавляем наряды. Как же мы можем учить подчиненных? Скажу о себе: даже не помню, когда последний раз выходил на охрану в обычном наряде. – Все понимали, что комиссар наговаривает на себя. При каждом посещении заставы он обязательно нес службу наравне с рядовыми пограничниками. Но некоторые работники штаба просто пренебрегали этой первейшей обязанностью. – Как думаешь, Петр Сергеевич?

– Виноват! Спасибо, что напомнил, Петр Алексеевич, – улыбнулся Кузнецов. Он хорошо понял своего комиссара. – К стыду своему, должен признать, что скоро месяц, как я здесь, а еще ни разу не ходил в наряд. А ведь каждый из нас прежде всего солдат…

На совещании не произносили громких слов, призывов, но каждый участник сделал для себя вывод.

И уже на следующий день в тылу линейных застав, на опасных участках располагались дополнительные наряды.

В ближайшие дни начальник отряда тоже пошел в глубинный наряд пятого погранучастка. Как в далекие годы, когда был начальником тридцатой заставы, лежит он в кустарнике, чутко прислушиваясь к ночным звукам.

Рядом старший лейтенант Чемерыс, начальник резервной заставы.

Коротка летняя ночь. Вот уже прорезывается рассвет в густой темноте. Собиравшаяся гроза прошла стороной. Клонит ко сну, знать, годы не те. А может, отвык? Вспомнил разговор с комендантом участка.

О Чемерысе заботится: плох здоровьем, а уходить с работы не хочет.

Да и жаль отпускать опытного командира. Найти ему работу полегче, что ли?

– Думаем, старший лейтенант, перевести вас на другую работу, – заговорил шепотом, тронув локоть Чемерыса. – Есть одна вакантная должность. Работа сложная, но в городе врачи под рукой, сможете подлечиться…

Сигнал переднего наблюдателя прервал разговор:

– Вижу неизвестного… Левее стога сена…

На фоне посветлевших туч смутно вырисовывалась человеческая фигура. Широко шагая, неизвестный спешил к стогу сена.

– Разрешите проверить?

– Не торопитесь. Продолжайте наблюдение. Может, случайный прохожий. А я постараюсь выяснить. На заставах не должны не заметить…

И Кузнецов поспешил в Збручск. В штабе его встретил взволнованный Шумилов.

– Вот! Полюбуйся! И это после всех предупреждений, после совещания… Двадцать девятая доносит: «Обнаружен след. Продолжаем поиск нарушителя». Что скажешь?

– Ну и пусть продолжают, – усмехнулся Кузнецов. – А как же? Сами проворонили…

– Ты как будто рад этому? – поразился обескураженный таким безразличием комиссар.

– Рад? Черт этому рад! – серьезно заговорил Кузнецов. – Ты не волнуйся, Петр Алексеевич. Нарушитель под надежным наблюдением, но на заставе знать об этом не должны – пусть ищут. Это будет хорошей наукой… А знаешь, нелегко в нашем возрасте в секрете лежать. И все-таки нужно.

– Нужно, Петр Сергеевич. Нам еще рано в тираж выходить…

Стручковский целый день пролежал в сене. Теперь для Чемерыса было ясно, кто этот «случайный прохожий».

С наступлением темноты он выбрался из укрытия и подался к дороге на Збручск. Однако на дорогу не выходил, шел в сторонке, не подозревая о следовавших за ним пограничниках.

Утром следующего дня старик-пастух из пригородного колхоза остановил Адама: что-то не понравилось ему в этом высоком, немного сутуловатом парне с крючковатым носом.

Обеспокоенные пограничники, заметив, как пастух преградил путь нарушителю, вскочили на попутную подводу и как ни в чем не бывало проехали мимо.

– Стойте! Стойте, товарищи, эгей! – закричал старик, размахивая длинной палкой.

– В чем дело, дедушка? – поинтересовался Чемерыс, соскочив с остановившейся подводы и направляясь навстречу пастуху.

– Да вот этот парень… Не нравится он мне, треба прощупать, – зашептал он, поглядывая на нарушителя.

Чемерыс подозвал переминавшегося с ноги на ногу парня.

– Откуда и куда путь держишь, земляк? – вежливо спросил, доставая папироску.

– Та з Невирцив я… До миста йду. В нас батько дуже захворилы. Ось и рецепт до аптекы, – искусно подражая местному говору, объяснял Адам, показывая бумажку. – А воны чогось прычепылыся…

Старший лейтенант внимательно осмотрел рецепт – все как следует. И подпись неразборчива, как у всех врачей… Даже сомнение закралось: может, и впрямь упустили настоящего нарушителя? Когда же это могло случиться? Кажется, с глаз не спускали… Он еще раз попытался разобраться в рецепте, но что поймешь в этих латинских названиях? Сам не раз получал подобные бумажки. «Ловко сделано! И легенда подходящая…»

– Идите, гражданин, болезнь не ждет, – возвращая рецепт, промолвил Чемерыс. – А вам, дедушка, спасибо за бдительность, правильно делаете, но это свой парень…

Радостно вздохнул порядком перетрусивший Адам, когда наконец очутился в городе. Он действительно зашел в аптеку, заказал лекарство и, чтобы окончательно запутать следы, начал бродить по улицам.

Но этого уже не видели пограничники – они спокойно отдыхали после почти двухсуточного преследования. Все дальнейшие события развивались под наблюдением чекистов местного отделения НКВД. На заставах лишь кое-что узнали через неделю, когда Стручковский на обратном пути у Збруча был ранен и задержан.

Кузнецов, конечно, знал все подробности похождений агента, и это внесло некоторую ясность в запутанную обстановку. Оказывается, опекаемый работниками НКВД нарушитель встретился с парикмахером Таратутой, потом вдвоем пробрались ночью из Збручска в местечко Подлесное, что в нескольких километрах от Раздорожья, где и состоялась у них встреча со старшим диспетчером станции Раздорожье Ярченко. После встречи Стручковскнй повернул к границе.

Таратута в Збручск не вернулся, а через несколько дней на ближайшей от Казатина станции появился новый буфетчик Григорий Герцис.

Старший диспетчер Ярченко остался на прежнем месте…

Задержанного допрашивал Кузнецов в присутствии начальника УНКВД. Стручковский упорно держался своей легенды:

– Шел в аптеку… Лекарства нужны… Для больного батька…

– Где проживаете?

– В селе Невирцы, что на Збруче.

– Сколько нам известно, вы там не проживаете и не проживали, – Кузнецов повертел в руках бумажку, будто там было подтверждение местных властей.

– Простите, паны-командиры, я забыл сказать, что живу в правобережной части, в польской, а батько в левобережной, – выкручивался Адам. – В Польше трудно достать лекарства, вот и пошел на такой риск…

– А зачем вам понадобился парикмахер Таратута?

– Парикмахер? – удивился Стручковский. – Фамилии его не знаю, просто зашел побриться, пока готовили лекарство.

– С кем вы встречались в Подлесном? – вмешался начальник УНКВД. – Вы узнаете этих людей, себя?

Он показал снимок.

– Это какое-то недоразумение… В Подлесном никогда не был, никого там не знаю…

– Что вы передали в Подлесном диспетчеру Ярченко и Таратуте? Кто вас послал? – продолжал допрос Кузнецов. – Откровенное признание смягчит вашу вину.

Нарушитель помрачнел, но упрямо стоял на своем. Только защитная маска наивного селюка в его поведении начала таять.

– Что ж, дадим вам возможность подумать, а тем временем и с вашим батькой познакомимся…

Поняв, что дальше притворяться бессмысленно, Адам побледнел: такого хода он меньше всего ожидал.

– Хорошо… Буду говорить правду… – На этот раз он совершенно отбросил маску наивного селюка и заговорил на чистом, немного книжном русском языке. – Меня действительно послали. В Ольховом, у помещика Фишера, живет некий немецкий майор, кажется, Шмитц его фамилия. Познакомился я с ним недавно в Тернополе. Он и попросил передать Таратуте какие-то инструкции, может быть, и шифры. Конечно, за приличное вознаграждение. Вот я и согласился по легкомыслию. Знаете, жизнь дорожает, а заработки при наших польских порядках низкие…

Эту легенду он сочинил без ведома шефа на крайний случай.

– Откуда вы знаете Таратуту? Кто здесь еще на связи у этого Шмитца?

– С Таратутой я знаком давно, он обучал нас лыжному спорту. Потому я и встрял в такое дело. А о связях немца мне ничего не известно…

– Хорошо. Мы подождем, пока вы вспомните, – прервал его начальник УНКВД. Когда задержанного увели, он приказал Кузнецову и начальнику следственного отдела майору Стусю: – Допрос продолжать. Агент, видно, не очень опытен и уже дал трещину. Нам очень важно знать характер связи Шмитца с Ярченко и Таратутой. Последних пока не трогать, продолжать неослабное наблюдение. О перехваченных шифрограммах немедленно докладывать мне…

5

И потекли на границе дни ожидания. Все понимали: не дождавшись своего ходока, противник снова попытается связаться с резидентом.

Неподвижный наряд у «белокурых подружек» – так назвали пограничники группу березок: они в самом деле походили на пригорюнившихся девушек в ожидании милых – возглавил повар Денисенко.

«Пожалует сегодня гость или нет?» – думали пограничники, напряженно всматриваясь в еле заметные в сплошном тумане кусты на сопредельной стороне. Туман густел, и Великжанов зябко ежился, натягивая плащ на взмокшие колени. Привычные очертания знакомых предметов словно таяли и постепенно расплывались в молочной мгле. Только по звукам можно предполагать, что делается на границе. Но туман и звуки скрадывает.

– Туман до костей добирается, – прошептал Кирилл. – Да и не видно ничего. Не лучше ли выбраться на бугор? Виднее будет…

Подумав, Денисенко согласился – ведь это почти рядом – и, подав знак Великжанову, бесшумно двинулся вправо. Вот и бугор. Здесь действительно было виднее. Но впадина с березами по-прежнему тонула в темно-серой мгле.

В ту ночь на поверку вышли старшина Тимощенко и проводник служебной собаки Селиверстов. Перед рассветом они прибыли к месту, где положено быть наряду Павла. Но, как ни всматривались, никаких признаков присутствия людей не обнаружили.

– Странно. А пусти-ка Рекса, пусть хорошенько тропку обнюхает, – приказал Тимощенко, но и собака ничего не обнаружила. – Случай небывалый… Придется нам охранять сектор до утра…

Сотни предположений рождались в голове старшины, одно страшнее другого. Ребята проверенные, надежные. Может, внезапное нападение бандитов? А может, пошли на преследование? В таком тумане все может случиться…

Откуда-то выпорхнул предутренний ветерок, заколыхался туман над рекой, начал расползаться, образуя кое-где просветы. В одном из них Селиверстов заметил промелькнувшую тень. Потом вырисовалась фигура человека, осторожно ступающего через речку. Учуяв неладное, Рекс вздрогнул, сжался в комок, готовясь к прыжку.

– Придержи… – шепнул Тимощенко, заметив волнение собаки, и привычным движением поставил затвор винтовки на боевой взвод. Селиверстов достал из кобуры револьвер.

То теряясь в еще не рассеявшемся тумане, то изредка выделяясь в серой мгле, темная фигура пробиралась между кустами к подножию холма. Старшина пополз к реке, чтобы отрезать путь к отступлению. Он был уже почти у кромки воды, когда неизвестный, должно быть, что-то заметил впереди и огромными прыжками бросился обратно к реке. Отпущенный Селиверстовым Рекс в несколько прыжков настиг бегущего и повалил его на землю. Одновременно к задержанному подбежали Денисенко и старшина.

– Мо-ло-дцы, – смерив уничтожающим взглядом незадачливый наряд, произнес старшина таким тоном, который ничего хорошего не сулил ребятам. – Мы еще поговорим об этом…

Провинившиеся сгорели от стыда и смущения. Старшина никогда напрасно не отчитывает бойцов, это всем известно. А теперь еще начнется проработка на собраниях…

– Задержание запишем на Рекса, – словно издеваясь над ними, тихо пообещал Тимощенко, пока обыскивали нарушителя.

Тот охотно подчинился этой процедуре, сам достал из потайного кармана какую-то измятую листовку и, пристально всматриваясь в лица пограничников, возбужденно что-то объяснял на своем родном языке. Похоже, он даже рад, что все так удачно получилось.

Ребята со школьной скамьи сохранили десятка два немецких слов, но ничего не поняли из его рассказа. Не сумели разобраться и в листовке. А нарушитель, тыча пальцем себе в грудь, несколько раз повторил:

– Их бин политише эмигрант, ферштейн?

– Ферштейн, ферштейн, – спокойно отвечал старшина, рассматривая документы. Кроме листовки, были обнаружены обычный немецкий паспорт, похожий на наш, только немного крупнее размерами, и какое-то удостоверение, напоминающее наш заводской пропуск. – Вот только в толк не возьму, почему «политише эмигрант» пытался бежать обратно… Но это уж начальство выяснит… Ферштейн?

– Я! Я! – поспешно закивал головой нарушитель.

На заставе он настойчиво и слишком длинно доказывал Кольцову, почему вынужден бежать в Советский Союз. Кольцов немного разбирался в языке, но не стал вникать в его объяснения и отправил в комендатуру – там разберутся, эмигрант он или обычный шпион…

Первые успехи и сомнения

1

Рассматривая сводки разведотдела за последнее время, Кузнецов невольно сравнивал их с прошлым, когда служил здесь начальником заставы. В двадцатые и в начале тридцатых годов немало было нарушителей. Среди них преобладали контрабандисты, террористы, диверсанты. За последние годы картина совершенно изменилась.

– Интересное явление, Петр Алексеевич, – поделился он своими наблюдениями с комиссаром. – В этом году только на одном пятом участке среди нарушителей попадается больше разведчиков, чем в двадцатые годы по всему отряду. О контрабандистах сейчас почти не слышно. Чем ты объяснишь такой поворот?

Шумилов не спешил с ответом. Немного флегматичный по натуре, он всегда старался сдерживать стремительные и часто резкие действия Кузнецова. Такая противоположность темпераментов вносила некоторое равновесие в служебную практику отряда.

– Во-первых, Петр Сергеевич, успехи социализма не дают им покоя. Во-вторых, тогда мы имели дело с пилсудчиками. Ну, иногда совалась к нам старая… – он употребил слово, от которого Кузнецов поморщился, – эта самая английская разведка. А теперь на смену ей пришли гитлеровские выкормыши. Террором и диверсиями, как и пилсудчики, они тоже не брезгают…

Разговор прервал звонок.

Комендант пятого участка доносил, что на тридцатой задержан нарушитель, назвавшийся политическим эмигрантом.

Кузнецов немедленно позвонил начальнику УНКВД и штабу округа: на тридцатой снова задержали нарушителя, на этот раз политэмигранта. Вот и разберись в окраске агентуры…

Начальник УНКВД пригласил майора Стуся.

– Сходите-ка в отряд, помогите разобраться, а заодно и свои отношения с ними наладьте. В нашей работе без взаимопонимания и доверия толку не будет.

Дело в том, что при последнем задержании и допросе нарушителя начальник отряда вмешался в функции следственного отдела УНКВД, чем, по мнению Стуся, подорвал его авторитет.

При разговоре с Кузнецовым Стусь не скрывал своего недружелюбия.

– Снова собираетесь действовать в обход следственного отдела? Прошу не вмешиваться в наши функции…

– Невыносимо трудный вы человек, Иван Петрович. Кажется, одно дело нас связывает…

– Довольно об этом. Вы свое дело сделали, жду нарушителя в тюрьме.

Он круто повернулся и вышел.

– Не люблю этого человека и даже себе не могу объяснить, за что. Какой-то он скользкий.

– Пустое все это, Петр Сергеевич. Стоит ли тратить нервы на такие мелочи? Он кабинетный работник, судит о людях по бумажкам.

Заложив руки за спину, Шумилов подошел к окну – во двор въехала полуторка.

– Вот и прибыли наши орлы! – обрадовался он. – Люблю молодежь!

– Рано в старики записываешься, Петр Алексеевич. А ребята и в самом деле замечательные. Сужу по учебе. Как покажут себя на службе, видно будет.

Через минуту в кабинет вошли ребята – стройные, подтянутые, начищенные, будто и не они только что тряслись на запыленной полуторке от вокзала до штаба отряда.

– Товарищ майор! Политрук Байда прибыл в ваше распоряжение на должность политрука заставы! – звонко доложил Антон.

Кузнецов с явным удовольствием слушал своих воспитанников, не скрывая, что рад встрече с ними. Потом представил им комиссара отряда:

– Ваш непосредственный начальник – старший политрук Петр Алексеевич Шумилов. Вот и обращайтесь к нему по всем вопросам. Надеюсь, вы не уроните чести нашего училища… Об остальном вам скажет старший политрук, мы тут кое-что наметили…

– Будем считать, что знакомство состоялось, – улыбнулся комиссар, пожимая руки политрукам. – Ссориться не будем, но и спуску не дадим, если проштрафитесь. Согласны? – Политруки переглянулись, смущенно заулыбались: немного странным показалось им такое откровенное начало в служебных отношениях. – Вы, как я понял, брат Евгения Байды. – повернувшись к Антону, продолжал Шумилов. – Лично не знаком с ним, но по рассказам старожилов знаю, что настоящий солдат был. Вот и пойдете по его следам, на тридцатую. Так что теперь двойная ответственность ложится на вас – перед братом и перед Родиной. Понятно?

– Понятно, товарищ старший политрук! – обрадовался Антон.

– А вы, надеюсь, поддержите традиции своих кубанских предков… Как там у них о саблях говорили? «Без нужды не вынимай, без славы не вкладывай»? Хороший девиз! Пойдете на двадцать девятую. И живите дружно, как и положено хорошим соседям…

Напряженность встречи развеялась. Кузнецов во время разговора несколько раз подходил к окну, что-то высматривал там.

– А пока присядьте на диван, отдохните, – пригласил он политруков, снова выглянув в окно. – Сейчас будет у вас первый урок пограничной службы, так сказать, первая практика. Кстати, наглядное пособие для урока доставлено с тридцатой, теперь уже вашей заставы, товарищ Байда.

Заинтригованные политруки оживились, полагая, что станут свидетелями разговора с каким-то недисциплинированным пограничником, вызванным в штаб.

Но вошедший в кабинет белокурый молодой человек среднего роста, в костюме горожанина совершенно не походил на пограничника. Держался уверенно, с явным интересом рассматривал незнакомых командиров.

2

Поведение Ганса Брауница действительно было непринужденным. Легенда о политическом эмигранте тщательно разработана совместно со Шмитцем и казалась вполне вероятной. Главным козырем в этой легенде была сфабрикованная абвером листовка, которой запасся Шмитц в школе Геллера. В ней упоминалось о пострадавшей от нацистов семье Брауницев.

Однако этот вариант был рассчитан лишь на случай неудачи, как дальний прицел. О судьбе Стручковского Шмитц ему ничего не сказал. Агент должен знать только свою задачу, так спокойнее. А задача все та же: наладить связь с резидентом. Просьба о политическом убежище – запасной ход. «Улик у вас, Ганс, никаких, чекисты ни к чему не смогут придраться. Есть все основания на успех, а тогда и займетесь главной задачей…»

Этим, должно быть, и объяснялось самоуверенное поведение агента на заставе и здесь, в штабе. Он с любопытством рассматривал командиров. Особенно понравились ему два молодых с красными звездами на рукавах гимнастерок. Обыкновенные люди и смотрят на него беззлобно, даже добродушно. А в школе столько наговорили им о чекистах, что он представлял их какими-то дикарями…

Когда конвоиры вышли, Кузнецов пригласил нарушителя, указывая жестом на стул:

– Садитесь, рассказывайте…

Нарушитель понял жест старшего командира, взглянул на стул, но продолжал стоять, повторяя уже известную версию:

– Их бин политише эмигрант, герман, Берлин, ферштейн?

– Не можете, значит, говорить по-русски? Что ж, поможем вам, – улыбнулся Кузнецов и вызвал переводчика.

Когда тот вошел, майор повторил:

– Садитесь, рассказывайте, кто вы, откуда прибыли, зачем?

Услышав немецкую речь, Ганс начал быстро рассказывать, так что переводчик едва успевал за ним.

– Я счастлив, что попал наконец к нашим друзьям. Мы, немецкие рабочие, очень любим Советы, благодарны советским людям за их моральную поддержку в нашей борьбе против нацистов…

Его рассказ казался довольно правдоподобным и искренним, в отдельных местах даже голос прерывался не то от волнения, не то от радости, что удалось встретить людей, которые поймут его страдания и помогут в беде. Молодые политруки сочувственно поглядывали на возбужденное лицо Брауница, готовые подойти к нему и от всего сердца пожать руки, успокоить. Они так много читали о жертвах фашизма… Но почему у Кузнецова такое холодное, бесстрастное лицо? Странно: чуткий, отзывчивый, душевный человек – и такое безразличие к чужим страданиям…

– И все же непонятно, что вас заставило эмигрировать, – холодно прервал его Кузнецов.

– Но вы еще не знакомы с листовкой, я прошу перевести…

Переводчик прочитал по-русски содержание листовки, где действительно рассказывалось о гонениях на коммунистов и тех, кто им сочувствует. Упоминалась и семья Петера Брауница.

– О, мой добрый отец и бедная сестричка! Они и сейчас в гестаповских застенках, в Старом Моабите… – При этих словах Ганс даже слезу смахнул. – Вам в свободной стране, конечно, трудно представить, каким пыткам они подвергают всех, кто против наци. Что же мне было делать? Вот и решил. Рискуя жизнью…

Он окончательно вошел в роль и уже не стеснялся слез. Голос его дрожал, прерывался. Байда и Лубенченко с волнением смотрели на эмигранта – вот она, жертва фашизма!

До чего довели, проклятые, человека!

А Кузнецов все тем же ровным, спокойным голосом продолжал выяснять обстоятельства семейной трагедии Брауницев.

– Выходит, ваш отец и сестра – коммунисты?

– Отец – да, а о сестре не знаю… Сами понимаете, глубокое подполье…

– Но почему вы, стремясь к своим друзьям, как сами говорите, при встрече с этими друзьями бросились бежать обратно?

Ганс потупился.

– Конечно, глупо вышло. Но такой туман был, не мог разобраться, попал ли я туда, куда стремился всей душой. А тут еще эта овчарка…

– Понятно. А теперь, господин Брауниц, или как там ваша настоящая фамилия, перейдем к делу, сказок довольно: давно ли со школьной скамьи, кто вас послал к нам, какое задание? Только правду говорите, без сказок!

– Я сказал истинную правду, господин майор! – взмолился Ганс, и это было первой ошибкой шпиона: откуда ему известны звания советских командиров?

– Напрасно упорствуете, молодой человек, – подключился Шумилов. – Идите отдыхать да хорошо обдумайте свое положение.

Когда нарушителя увели, Кузнецов обратился к политрукам:

– Итак, товарищи, ваше первое знакомство с противником состоялось. Как видите, в его арсенале много уловок, чтобы ввести нас в заблуждение…

– А теперь поезжайте на заставы, знакомьтесь с людьми, обстановкой, потом поговорим, – сказал Шумилов, посматривая на часы. – А нам с тобой, Петр Сергеевич, пора в райком. С ними и подъедем.

Через несколько минут тачанка тридцатой заставы, запряженная крепкими рыжими лошадьми, позванивая тарелками на ступицах, подкатила к двухэтажному зданию Збручского райкома партии. В скверике перед домом уже собрались члены бюро, актив. Среди них – Батаев, Голота и директор МТС Герасименко.

– Задерживаетесь, товарищи, а еще говорите, что пограничники – народ точный, – издали упрекнул Батаев командиров отряда и, прищурившись на Антона, спросил: – А это кто же с вами?

Байда соскочил с тачанки.

– Здравствуйте, Аркадий Никанорович! Не узнаете?

– Тебя? Ты что же, бисов сын, думал проскочить мимо райкома незамеченным, как тогда в Базавлуке? Хорош, нечего сказать! А я еще считал тебя своим лучшим воспитанником… – Он по-отечески обнял Антона, довольно улыбнулся. – Да ладно, за давностью лет, как говорят юристы, обвинение снимается, прощаю. Выберешь время – заглядывай, Антон. Всегда рад тебя видеть. Симон Сергеевич, Григорий Петрович! – подозвал он Голоту и Герасименко: – Знакомьтесь, новый политрук заставы. Надеюсь, жить будете дружно…

– Да мы как будто знакомы: очень похож ты, товарищ политрук, на своего брата Евгения. Я его добре запомнил…

Попрощавшись с командирами и новыми знакомыми, политруки не стали задерживаться, чтобы к вечеру быть на месте. Лошади бегут споро, тени от придорожных деревьев разрисовали серое полотно дороги причудливыми узорами. Но ничего этого не замечают политруки: они еще не пришли в себя от сегодняшней встречи с «политическим эмигрантом». Противоречивые мысли возникают в голове. Может, этот молодой человек, их ровесник, и впрямь стал жертвой фашистского зверства?

3

Начинало темнеть, когда тачанка въехала во двор заставы. Боевой расчет уже произведен. Получив задание, очередные наряды уходят к месту службы. С правофланговым нарядом ушел к своему участку и Николай Лубенченко.

Общительный по натуре Антон быстро вжился в семью пограничников, нашел общий язык с Кольцовым. Труднее было с конем прежнего политрука Орликом, который никак не хотел признавать нового хозяина. Пришлось несколько дней прикармливать с руки, пока тот перестал коситься на нового седока и вздрагивать при каждом прикосновении.

Кончалось лето. Погода стояла тихая, солнечная, какая бывает в это время на юге Украины. В один из таких дней начальник заставы и политрук верхом отправились на правый фланг: надо пересмотреть места для расположения скрытых нарядов. Холмистый склон вдоль берега порос редкими побегами вокруг полусгнивших пней.

– Взгляни на эти пни. Сергей Васильевич Семенюк говорит, что когда-то у помещика Кравецкого здесь был сад. После гражданской войны он захирел, а сейчас только пни да дикая поросль торчат. А что, если насадить здесь новый? Эго же богатство, красота! Ведь даром пропадает земля…

– Дело твое, Антон, но чтобы не мешать нашим непосредственным задачам.

– А разве это не непосредственная задача? Поможем колхозникам – они помогут нам. Да и для ребят пригодятся свежие яблочки, груши.

– Когда это будет! – Кольцов пожал плечами и замолчал. Столько забот на границе, а тут еще с садом возись.

На стыке с двадцать девятой заставой их уже ожидали ее командиры – Асхат Бахтиаров и Лубенченко. О встрече договорились вечером. Последние события на границе не предвещали ничего хорошего. Необъявленная война обострялась. Вражеская агентура не считается с потерями, и кто знает, что она еще готовит. Надо обсудить ряд вопросов взаимодействия.

– Вот вчера наряд обнаружил записку, – пожаловался Лубенченко. – Какой-то «друг-приятель» вновь предупреждает, что к нам прошел враг. Проморгали, мол… Если ты настоящий друг, предупреди, когда он собирается…

– Чего захотел! – засмеялся Бахтиаров. – Тогда бы нам нечего было делать. Расставляй силки и голыми руками бери нарушителя, как грибы в лесу. И нечего ругать этого неизвестного «приятеля», сами виноваты. Ведь бумажка эта, видно, целый месяц пролежала в траве, пока ее обнаружили… Вот и посуди, кто виноват. Нельзя в жизни видеть только дурное, во всем надо находить рациональное зерно. Может, этот «приятель» нам еще пригодится… Верно, политрук? – весело подмигнул он Байде.

Антон с интересом слушал рассуждения Бахтиарова. «Молодец! Настоящий солдат, как сказал бы Шумилов». Очень понравился ему начальник двадцать девятой, приятно работать с таким соседом.

– Тот же почерк! – воскликнул Кольцов, рассмотрев пожелтевшую бумажку, и рассказал о событиях февральской вьюжной ночи. – Хорошо было бы свести знакомство с автором этих писулек…

Никто из них тогда не думал, что не так уж далеко время, когда их дороги скрестятся с автором необычных предупреждений.

А на заставе Кольцова ожидал приятный сюрприз: жена, наконец, приехала!

– Аннушка! – вскрикнул он, въезжая в ворота, и пулей слетел с коня. – Что же ты не предупредила?

– Ты думал, что мы вдвоем с доченькой с этими чемоданами не управимся?

Высокая, стройная, с разрумянившимися щеками, стояла она у двух чемоданов, на которых, разметав ручонки, мирно посапывала дочь.

– А я заждался… Ну как добрались? – забыв о товарище, суетился Кольцов около жены и дочурки. – Смотри, смотри, Аннушка! Улыбается! – Он склонился над цветастым одеяльцем и застыл, боясь вспугнуть набежавшую, словно легкий ветерок, улыбку на сонное личико ребенка.

– Ты бы, Сережа, с товарищем познакомил.

Смущенный политрук соскочил с коня, неловко поздоровался, поздравил с прибытием и поспешил в казарму. Он завидовал Кольцову. Семейные радости на границе! Об этом только во сне может померещиться…

– Боже мой! – всплеснула руками Анна, осмотрев квартиру. – У тебя и на заставе такой порядок? Да будь я твоим начальником, сейчас отправила бы на «губу», или как там у вас называется то место, куда сажают провинившихся?

Засучив рукава, она ловкими движениями начала убирать комнату, и та просто на глазах менялась, приобретала приятный, уютный вид.

Сергей Васильевич попытался было помочь ей, вернее, ему приятно было чувствовать ее рядом, но Анна прогнала его прочь.

– Не мешай! Иди к ребенку, может, хоть в няньки сгодишься, начальничек… И чему вас только учат в разных училищах? Военный человек должен все уметь делать…

«Пожалуй, она права. В казарме мы видим беспорядок, а у себя дома не замечаем…» И он молча подчинился. Ничего не поделаешь. Так уже заведено, что в семье жена – старший начальник. И никакой обиды на сердце. Присев на корточки, он всматривается в порозовевшие щечки существа, о котором знал лишь из писем, и удивляется: почему Анна писала, что дочь родилась болезненной, слабенькой, что ей нужен присмотр врачей, которых на границе едва ли сыщешь… Чепуха! Наш пограничный климат лучше всяких врачей. Вот она даже губами причмокивает от удовольствия…

От умиления он попытался повторить движение губ ребенка и тут же напугался: крошечное тельце задергалось, замотало головкой и открыло глаза. Какую-то секунду они смотрели на незнакомца, потом личико его сморщилось, крошечные ручки затрепыхались над ним, из широко открытого рта вырвался крик. Резкий, пронзительный.

– Аня! Аня! – зашумел Кольцов, боясь притронутся к дочери. – Да иди же к ней! Понимаешь, напугалась что ли…

В дверях показалась Анна. Не торопясь, расстегивала платье, готовясь кормить ребенка.

– Эх ты, пограничник! Доченька есть захотела…

Боясь нарушить наступившую тишину, Сергей Васильевич заговорил шепотом, словно конфузясь:

– Ишь, горластая! Но… Извини, Аннушка, ты уже как-нибудь сама тут управляйся… Мне на боевой расчет пора… Я скоро вернусь…

Анна ответила улыбкой, углубившись в свои думы. Она готовилась к этому. Такова судьба жены командира. Да еще на границе…

4

Байда понимал, что начальнику заставы сейчас нужен негласный отпуск: не часто к пограничникам приезжают жены; и с утра сам повел свободных от нарядов бойцов на стрельбище согласно расписанию. К его удивлению, Кольцов был уже там. Вместе со старшиной Тимощенко проверяли стрельбище, устанавливали охранение, готовили мишени.

– Понимаешь, Антон Савельевич, ребята из новичков у нас хорошие, но стреляют не ахти как. Надо поднажать. Ты вот показывал призы за меткую стрельбу, ну и поделись своим опытом…

Байда действительно получил в училище за отличную стрельбу прекрасное охотничье ружье и фотоаппарат, бережно хранил их и часто показывал товарищам, хотя на охоту ни разу не удосужился сходить и к фотоаппарату почти не прикасался.

– Что ж, будем нажимать…

Первые результаты стрельбы не очень порадовали, а два бойца – Денисенко и Великжанов – и вовсе не выполнили упражнений.

– Как же это так, товарищ Денисенко, а? А если перед вами не мишень, а нарушитель появится, тоже промажете?

– Ну нет! Нарушитель – другое дело… Там уж я буду без промаха бить… Если не пулей, то прикладом…

Слушавшие пограничники рассмеялись, только Великжанов стоял молча, с мрачным видом рассматривая винтовку.

– А у вас что случилось? – подошел к нему Байда.

– Не знаю. Целился, аж глазам больно, а пули ушли за молоком… Знать, винтовка плохо пристреляна…

– Во-во! – обрадовался Денисенко. – Кирюша верно говорит, уж он-то знает, сибиряки – все охотники! У меня тоже верный глаз, дайте только хорошую винтовку…

– Что ж, проверим ваше оружие. Где мишень свободна?

– Две левые, товарищ политрук!

Байда взял винтовки неудачников, патроны и сделал по три выстрела из каждой.

– Ведите их к мишеням, – сказал командиру отделения.

Красные от смущения возвратились бойцы на огневой рубеж.

– Из восьмерки ни одна пуля не вышла, товарищ политрук! – доложил командир отделения Егоров.

– Выходит, напраслину взвели на винтовки. Оружие здесь невиновно. Надо больше тренироваться. Прикладом, товарищ Денисенко, тоже нужно уметь действовать, но без меткой стрельбы пограничник – что возница без вожжей: куда захочет лошадь, туда и потянет…

С этого дня они с Кольцовым занялись кропотливой работой, многие часы проводили на стрельбище, пока каждый боец не поверил в свое оружие.

В тот же вечер Байда впервые шел в ночной наряд и попросил назначить с ним незадачливых стрелков – Денисенко и Великжанова. Чем-то привлекали его эти молодые бойцы, совершенно непохожие по характеру. Денисенко – вечный балагур, в карман за словом не лезет, всегда пытается как-нибудь выкрутиться из любого положения. Великжанов – тихий и молчаливый, но упорный и настойчивый. Может, излишне самолюбивый, каждую неудачу болезненно переживает. Он, политрук, обязан сделать из них настоящих людей…

Шли по дозорной тропе на левый фланг, на границу «трех петухов» – стык трех государств: Советского Союза, Польши и Румынии. Здесь, говорят пограничники, перед рассветом начинается «международный концерт»: соревнование советских, польских и румынских петухов. И странно: все поют одну песню, словно передразнивают друг друга. Только по направлению их крика можно догадаться, кому принадлежит очередное кукареку.

Антон немного волновался, как и всякий новичок: шутка ли! – ночной наряд на таком ответственном участке! Великжанов и Денисенко все еще находились под впечатлением неудачи на стрельбище. Присутствие политрука стесняло их: даже нельзя поделиться мыслями о пережитом дне.

Место для засады Антон выбрал на высотке. Расположил бойцов, проверил маскировку и занялся наблюдением за сопредельной стороной.

Ночной наряд – дело нелегкое. Как ни коротка летняя ночь, для неподвижного наряда она кажется бесконечной.

А ночь выдалась темная. В глубокой лощине – как в подполье. И надо же было, чтобы поверял наряды в эту ночь сам комендант участка капитан Птицын! Антон только раз встречался с ним, и показался он ему излишне суровым, каким-то бирюком – говорил мало, смотрел исподлобья, словно подозревал в чем-то собеседника.

Обнаружив вдвоем с Кольцовым наряд, комендант полежал немного рядом, ни о чем не спрашивая, потом что-то хмыкнул себе под нос, поднялся и пригласил с собой Антона.

– Ну как служба, политрук? Трудно? – тихо спросил, отойдя подальше от наряда.

– Привыкаю, товарищ капитан… Человек ко всему может привыкнуть. Да и интересно…

– Верно, только к ошибкам нельзя привыкать. Слышал на заставе, стреляете вы отлично, да и все остальное, так сказать, соответствует… А вот службы вы, дорогой, еще не знаете. Да-да, не знаете, этого нельзя стыдиться. Знания даются опытом…

К удивлению Байды, на этот раз говорил он мягко, сердечно, иногда немного заикался. Так, чуточку растягивая отдельные слова. И политрук не чувствовал того сурового отчитывания, которым любят щеголять некоторые командиры.

– Разве в такую темень можно располагать наряд на высотке? Вы же слепые здесь, ни черта не увидите в лощине. А нарушитель не дурак, он не полезет на высотку… Ведь верно, а?

Сквозь землю готов был провалиться Антон, хотя разговор был дружеский, в самой вежливой форме. Даже отошел подальше, чтобы подчиненные не слышали.

«И ничего возразить нельзя. Поделом тебе, слепой кутенок! Учиться надо…» – подумал он, прощаясь с комендантом.

Возвратившись утром на заставу, политрук уснул крепким сном здорового, утомленного человека.

Рабы капитала

1

Иван Недоля, худощавый белокурый паренек, батрак пана Кравецкого, редко встречался с радостями в своей подневольной жизни. Единственным утешением были встречи с Вандой. Легкая, быстрая и нежная девушка всегда приносила успокоение. Но как быстротечны были эти встречи! И после каждой все сильнее он чувствовал свою беспомощность: что он может сделать, чтобы вырвать ее из дома Кравецкого?

Рано овдовевший отец Ванды и Болеслава Щепановских служил лесником у Кравецкого. После смерти он оставил детям в наследство лишь доброе имя и несколько сот злотых, которые быстро растаяли в неопытных руках, и наследники остались без средств для пропитания и без крыши над головой. Болеслав ушел в армию, а Ванду взяли в панский дом на положение воспитанницы из милости. В действительности же она исполняла обязанности горничной. Это очень тяготило брата, а особенно Недолю.

А что он мог сделать? Забрать девушку и уйти обратно к Фишеру, в Ольховое? Но немец злопамятен, туда дорога заказана…

…В прошлом году, перед жатвой, Фишер привез из Германии два трактора и комбайн. Больше половины батраков-сезонников, жителей Ольхового и окрестных сел, в тот же день были уволены с работы.

– Можете уходить на все четыре… – сказал Яким Дахно, заменивший Коперко на должности управляющего. – Расчет вы получили…

На самом деле никакого расчета не было. Лишь кое-кто из рабочих весной выпросил аванс. Да еще питание и штрафы. И к вечеру уволенные шумной толпой собрались перед балконом помещичьего дома, требуя справедливого расчета. На шум вышел помещик с бухгалтером и двумя овчарками. Их встретили разноголосыми выкриками. Кое-кто из местных привел с собой жену и детей.

– Скажите, пан бухгалтер, что им нужно? Разве вы не рассчитались с рабочими?

– Как можно, пан Фишер! До последнего злотого всем уплатил! Да они и заработать еще ничего не успел… – он раскрыл, положив на перила, толстую книгу. – Здесь все записано…

– Видите? Как вы смеете еще требовать денег? Пан Дахно! Гоните со двора это быдло! – крикнул он, и овчарки угрожающе зарычали на толпу.

И тогда Недоля сорвал кепку и взмахнул ею над головой.

– Что вы смотрите?! Кого просите? Собаки ихние живут лучше, чем мы… К черту машины…

Он показал рукой на хозяйственный двор, где в гараже стояли новые машины, и устремился туда. Взбудораженная толпа рабочих помчалась за ним. Затрещала и рухнула под напором разгневанных людей дверь, послышался лязг железа, глухие удары топора, треск разбиваемых досок…

Утром нагрянула вызванная Дахно полиция, началась расправа. Недоле удалось бежать в родные Лугины. Когда стемнело, он пробрался к пограничному кордону и попросил вызвать пана Болеслава Щепановского.

До поздней ночи беседовали они в глухом, поросшем бурьяном овраге, ища выхода из создавшегося положения.

– Нехорошо получилось, Ванек, – говорил Болеслав. – Подумаешь, напугали Фишера. Соли на хвост ему посыпали. Он купит новые машины, а ты куда денешься?

– Убегу туда… – кивнул Иван в сторону Збруча.

– А что будет с Вандой, подумал?

Нет, не может Иван оставить здесь девушку, без которой он не представлял себе жизни.

И не убежал Недоля в страну по ту сторону Збруча, о которой так много мечтал. Переждав несколько дней, пока успокоилась полиция, он попросился на работу к пану Кравецкому, где его отец служил конюхом.

– Шануйся, Иванко, у них сила… С голыми руками ничего мы не сможем, только беду накличем на свои головы, – вдалбливал ему отец.

По-иному восприняла события Ванда. Не по душе ей было смирение старика Недоли; она гордилась, что ее Ванек не побоялся выступить против всесильного помещика.

– Их надо бить и жечь, этих панов, слышишь, Ванеку? Бить и жечь! – И она сжимала свои тонкие ладони в кулачки.

В такие минуты Ваня забывал о всех тяжестях и невзгодах, и сама жизнь казалась ему бесценным даром, великим счастьем.

2

Последнее время Шмитц очень беспокоился. О Браунице никаких сведений от Южного. Хорошо, если удалась запасная легенда о политическом убежище, придет время, и все хлопоты с ним окупятся сторицей. А если попал в руки чекистов и не выдержал пыток? (За границей усиленно распространяли сказки о «жестоких пытках в чекистских застенках».) При переброске Шмитц дал понять Гансу, что жизнь отца и сестры зависит от него: заслужит – останутся живы, предаст – будут уничтожены. Вот и надо узнать: выдержал или предал? Так или иначе, надо действовать. Штольце настойчиво требует сведений.

Пришла очередь Василия Буца. Он хорошо знал местные условия, язык, в детстве не раз бывал не только в Лугинах, но и в Збручске. Раздорожье… Ему нетрудно будет разыскать Фризина. Главное – создать условия для переброски. Пригласив Морочило, Шмитц выехал вместе с ним в Лугины, к помещику Кравецкому.

Пан Кравецкий радушно принял гостей, и Василий Буц обрадовался приезду шефа: надоело жить лежебокой и выпрашивать у дяди злотые на развлечения. Рано или поздно надо начинать то, к чему его готовили.

О судьбе товарищей по школе ничего не знал, да и не интересовался.

На следующее утро возбужденный хозяин ворвался к гостям.

– Вы только посмотрите, пан Морочило, что делают эти безбожники! Священные могилы моих предков оскверняют!

Наскоро одевшись, Шмитц и Морочило поспешили за хозяином на балкон. По ту сторону Збруча, на склонах, где, по уверению пана Кравецкого, когда-то рос фамильный сад и были похоронены его деды и прадеды, стрекотал трактор. По вспаханной полосе ходили пограничники, девушки в пестрых платьях, дети. Ветер доносил оттуда отголоски песни.

В голове Шмитца мелькнула мысль: почему бы не использовать возмущение Кравецкого и под шумок не перебросить Василия?

– Напрасно вы кипятитесь, пан Кравецкий. Кто вам мешает прекратить это издевательство, хуже – надругательство над семейной святыней? Что, у вас людей нет или оружия не хватает?

Ошарашенный пан вначале только глазами захлопал. Потом понял совет гостя и ухватился за эту мысль.

– Людей у меня хватает, да и оружие найдется…

– Вот и действуйте, и никто вас не осудит. А если своих людей мало, думаю, что пан Морочило поможет. Верно, поручик?

Морочило понял это как приказ и вызвал ближайший полицейский пост с ручными пулеметами. Понимал, что за это можно ожидать неприятностей по службе, но понадеялся свалить все на своеволие необузданного помещика. Знал и то, что пилсудчики смотрят на такие дела сквозь пальцы, руководствуясь известным правилом: чем хуже, тем лучше.

Забегал и Кравецкий, собирая своих людей, вооружая их чем попало. В числе других рабочих получил охотничье ружье и отец Вани Недоли.

– Неужели и вы, батько, стрелять будете? – подступил к отцу сын.

– Та коли всунули в руки ружье, треба стрелять… Думаешь, не сумею? Служил в солдатах еще при царе, а потом и у Буденного. Дело привычное…

– И то знаете, против кого придется стрелять?

– С паном, Иванко, я на раде не был – не позвал он меня. А что на той стороне мой старый друг Симон Голота живет, то добре помню, – спокойно ответил отец.

Пока во дворе помещика готовились к выступлению против «безбожников», Шмитц дал последние инструкции Василию для резидента и ушел с ним к изгибу Збруча против Варваровки, на границу «трех петухов». Расчет был такой: когда в центре, против Лугин, Кравецкий заварит кашу, все внимание пограничников будет приковано к неожиданной диверсии, и агент сможет проскочить границу.

3

Идея Байды насадить на заброшенных склонах сад увлекла пограничников, колхозников, все население Лугин.

– Отслужим, уедем домой, а память о нас останется на долгие годы, – говорили комсомольцы.

Особенно радовался Николай Семенюк: в этом году у него кончался срок службы. Уезжать ему было некуда, решил остаться в родном селе навсегда и всей душой отдавался работе в будущем саду.

Когда объявили первый субботник по закладке сада, все вышли, как на праздник: свободные от нарядов бойцы, жены командиров, ученики, работники МТС. Герасименко с первых дней подружился с Байдой и горячо поддержал его идею, выделил два трактора – одним рвали старые пни, на другом Семенюк пахал. Мальчишки восхищенно вскрикивали, когда старые корни, словно выстрелы, хлопали над склоном, оравой бросались на коряги и с веселыми возгласами оттаскивали их к дороге.

Симон Голота, усмехаясь в усы, торжественно ходил со складнем по освобожденному от зарослей полю, отмеривал ряды будущего сада, намечал места для деревьев.

– Добре придумали хлопцы! Теперь от старой жизни и корней не останется, – и девушкам, которые тут же принимались копать ямы для саженцев: – Вы бы, девчата, политрука нашего приворожили каким-нибудь любистком… Добрый хозяин…

Поискав глазами Байду, который вдруг где-то исчез, он бросил складень и поспешил к реке.

Антон лежал в прибрежных кустах, осматривая в бинокль противоположный берег.

– Аль что неладное, политрук? – встревожился Голота.

– Да ничего, просто наблюдаю… – сдержанно, словно нехотя, ответил Байда. – Идите туда, а я – на заставу…

Семенюк, кроме песен и шума мотора, ничего не слыхал. Он уже кончал распахивать загонку и вел трактор вблизи границы, как неожиданно в общий шум ворвалась пулеметная трескотня. Еще не понимая, что случилось, Николай удивленно смотрел на фонтанчики рыхлой земли, брызнувшей перед радиатором. Вторая пулеметная очередь полоснула по кабине. Что-то горячее ударило в плечо, и он упал головой на руль. Трактор сразу свернул влево и заковылял по пахоте….

Стрельба прекратилась на минуту, потом вспыхнула с новой силой, но уже где-то левее, будто отдаляясь по направлению к Варваровке.

Замерла песня на взлете, заметались мальчишки среди кучи пней, попадали на землю девушки. А трактор продолжал стрекотать, двигаясь, словно ослепший зверь, на людей. К нему подбежали Герасименко и Голота, заглушили мотор.

На баранке руля недвижимо лежал окровавленный комсомольский секретарь заставы Николай Семенюк…

4

Кириллу Великжанову очень хотелось поработать на субботнике, но служба не считается с личными желаниями. Выпало ему с утра заступать в наряд. Да еще с сержантом Егоровым. Командир он хороший, но какой-то подсушенный, молчаливый, с ним не разговоришься. Конечно, на службе не положено болтать, как любит Денисенко, но словом перекинуться никто не запрещает. А этот шагает впереди по тропке, словно истукан.

В последнее время со службой у Кирилла наладилось. Прошло не так уж много дней с тех пор, как они с Павлом оскандалились на стрельбах, а вчера даже сам начальник похвалил. До отличника еще далеко, но уже не летят пули в «молоко».

Небо с утра было чистым, прозрачным, почти синим. Позже побелело, будто подернулось дымкой. Потом с запада, охватив половину горизонта, стали надвигаться тучи. Вот они уже подбираются к солнцу…

– Ох, и намокнем мы сегодня, – со вздохом промолвил Кирилл.

– Намокнем – высохнем, – сухо отозвался Егоров. – Знай смотри…

Когда тучи закрыли солнце, предметы на сопредельной стороне обозначились явственнее, и Великжанов заметил в своем секторе что-то необычное: между помещичьим садом и прибрежными кустами – странное движение, будто ребятишки в прятки играют.

– Посмотри-ка, сержант… В кустарнике левее сада…

– Молчи… Слушай…

Вскоре начали доноситься ружейные выстрелы, дробь пулеметной стрельбы. Немного погодя из кустарника появилась группа людей и повернула к реке, отстреливаясь на ходу. Кирилл припал к винтовке. Теперь оплошки не будет.

– Не стрелять! – приказал Егоров. – К нам бегут…

– Провокация! – не соглашался Кирилл. – Ловко подстроили…

– Какая, к черту, провокация! Не видишь – там настоящий бой… Вот уже свалился один… А как этот паренек пальнул с колена!

Тучи над головой заклубились, брызнули на землю первыми каплями, потом полил густой дождь. Сквозь его сетку еле видны беглецы, уже пробравшиеся к самой реке. Двое несут убитого или раненого, остальные прикрывают их, изредка отстреливаясь.

– Оружие на боевой взвод! За мной! – приказал сержант.

И вот стоят они перед пограничниками – пятеро мужчин разного возраста. Шестой лежит на взмокшей земле без признаков жизни.

– Примите и защитите нас, братья-товарищи… – тихо заговорил белокурый паренек, опускаясь на колени перед мертвым. – Не уберег батька… Убили, собаки… – Он пытается говорить по-русски, но слова даются с трудом. По лицу сбегают крупные капли – не разберешь, слезы или дождь. Слово «товарищи» произносит как-то по-особому торжественно, словно радуется, что может произносить его без боязни, что наконец попал в страну, где нет ни холопов, ни панов, где с каждым можно говорить, как с равным.

С двойственным чувством слушал Великжанов его рассказ о происшедших событиях на том берегу. И стыдно становится, что собирался стрелять по этим напуганным батракам. И в то же время, если здраво рассудить, почему мы им должны верить? Ведь тот рыжеватый немец, немного похожий на этого белокурого паренька, тоже называл себя «жертвой фашизма»… Попробуй разобраться, где правда, где хитрый обман…

Тучи над головой поредели, выдохлись, вытряхнули последние капли. Заканчивая рассказ, Иван Недоля поглядел туда, откуда они бежали, и погрозил кулаком невидимым врагам, причинившим ему столько горя.

Вдруг рука его опустилась, лицо посветлело, озаренное внутренней вспышкой еще не осознанной радости. Дрожащими руками он хватал товарищей и поворачивал их лицом к помещичьему саду.

– Смотрите, смотрите… Это она! Это Ванда! – Голос его прерывался от нахлынувшего волнения.

И все увидели: над крышей дома Кравецкого трепыхалось заметно выделявшееся на фоне туч красное пятно. Вздрагивая на ветру, оно то тянулось сюда, на эту сторону Збруча, то беспомощно опускалось книзу, не в силах дотянуться.

Сержант Егоров точен и неумолим на службе. Ничем не выявляя своего отношения к рассказу перебежчика, он по-хозяйски собрал брошенное нарушителями оружие, осмотрел его, аккуратно забросил на плечи. Среди охотничьих дробовиков был один карабин. Если верить этому пареньку, он отнял его у подстреленного жандарма.

– Оставаться на месте и продолжать наблюдение. В случае чего – давай сигнал тревоги, – приказал он Великжанову и увел нарушителей.

Остался Кирилл один на границе. Один против всех, кто притаился на той стороне. Кто знает, что они там придумают. Взглянул на красное пятно над помещичьим домом – оно еле виднелось сквозь сетку снова начавшегося дождя, а потом и совсем потухло, как зажженная на ветру спичка.

«Интересно, кто она, эта Ванда, что осмелилась вывесить там наше красное знамя?»

5

Всматриваясь в прибрежные кусты, теряющие под дождем привычные очертания, Байда спешит на выстрелы. Он еще не знает об убийстве Семенюка. Появившаяся из лощины процессия странных людей, несших какого-то человека, встревожила: неужели случилось несчастье с пограничником? Увидев увешанного оружием Егорова, шагавшего за людьми, крикнул издали:

– Что с Великжановым?

– Великжанов остался на посту, а эти бежали с той стороны, неся убитого… Вот и оружие сдали. Говорят, со своим паном не помирились.

Перебежчики опустили на землю труп и сняли фуражки перед начальником. Вперед выступил Недоля. Белокурые волосы мокрыми прядями прилипли ко лбу, на щеках дрожат капли.

– Пан командир… Нас заставляли стрелять в ваших людей, вот мы и решили… Не гоните нас! А тато не дошли… Шандар подстрелил… – Голос его задрожал, он мокрой фуражкой вытер лицо. Успокоившись, рассказал о том, что произошло в поместье Кравецкого.

– Хорошо, потом разберемся. – Антон бегло осмотрел каждого задержанного, проверил сваленное в кучу оружие и приказал сержанту: – Возвращайтесь к Великжанову и продолжайте наблюдение. А вы…

Три выстрела с левого фланга – сигнал тревоги – прервали политрука. Обстановка менялась. Поначалу думал, что вся эта кутерьма на правом берегу вызвана побегом батраков Кравецкого, на этом все и закончится. И вдруг тревога.

– Стойте, сержант! – крикнул Егорову, который с места рванулся на выстрел. – Ведите задержанных на заставу… Селиверстова с Рексом немедленно сюда… И Орлика мне с коноводом.

На какую-то секунду задумался политрук и вдруг – вопреки здравому смыслу и правилам службы – подошел к Недоле.

– А вы со мной!..

Недоля, ни о чем не спрашивая, пошел рядом с Байдой, готовый сделать все, что прикажет этот незнакомый, но чем-то понравившийся ему командир…

…Когда сержант увел перебежчиков, Кирилл некоторое время постоял на том месте, внимательно осматривая правый берег, но ничего подозрительного не заметил и поспешил на прежнюю позицию.

«Жаль старика. И надо же угодить под пулю на самой границе! А сын у него, видно, боевой, даром что неказистый внешне…»

Идти было трудно, сапоги вязли в размокшей земле, скользили на крутых склонах. На одной из кочек споткнулся, подвернул ногу.

Теперь уж совсем плохо. Распухшая ступня горит, будто в сапог насыпали углей. Кое-как добрался до ближайшего дерева, сел, прислонив винтовку к стволу, попытался снять сапог. Все это заняло не больше минуты. И будь в руках винтовка, когда в каких-нибудь двухстах метрах вдруг показалась между кустами взлохмаченная голова нарушителя, все закончилось бы благополучно.

– Стой! Стреляю! – крикнул Кирилл, хватая винтовку, и рывком вскочил на ноги. Резкая боль в ступне бросила его на землю. Попытался лежа стрелять, но нарушитель исчез.

Понял: преследовать не сможет. И на границе прозвучал сигнал тревоги…

Когда подбежали Банда с Недолей, Великжанов, злой, огорченный неудачей, подпирал дерево, стоя на одной ноге. Он с ненавистью посмотрел на Недолю.

– Это из их шайки, товарищ политрук! Я же говорил сержанту, что они провокаторы!

– То есть неправда, пан командир! – вспыхнул Недоля. – Мы все пришли к вам с добром!

– А тот, что за вашей спиной скрывался, тоже с добром? Я бы встретил его не так, как вас встречали… Поверили…

– Не горячись, Кирилл, расскажи толком, – вмешался Байда.

Великжанов подробно рассказал обо всем, что произошло после ухода Егорова, описал приметы нарушителя, сколько мог заметить на таком расстоянии.

Прибыла тревожная группа во главе с Тимощенко. Только теперь узнал Байда о смерти своего лучшего помощника по комсомольской работе. Искра недоверия к перебежчику закралась в сознание… Может, Кирилл прав? А что, если вся эта история с перебежчиками специально подстроена, чтобы за их спиной забросить агента? Раздумывать некогда, надо спешить…

Собака следа не взяла. Мокрая после дождя трава, лужи в низинах помогли нарушителю. Великжанова с коноводом отправили на заставу и начали поиск.

А на заставе, в Лугинах и следа не осталось от царившего с утра радостного оживления. Две смерти в один день…

Из комендатуры прибыл Анатолий Федорович Птицын. Комендант знал о затее Байды с садом и с радостью поддержал политрука. Опытный пограничник понимал, как важны дружественные отношения с местным населением. Кто мог подумать, что все это обернется такой неожиданной стороной. Сообщив о событиях в штаб отряда, он вместе с Кольцовым и Голотой подошел к перебежчикам. Они сидели во дворе около трупа Недоли-старшего, угнетенные смертью близкого человека, перебирая в памяти все, что связывало их с прошлой жизнью. Теперь возврата к ней нет.

– Не так я думал свидеться с тобой, Петро, – обнажив седую голову перед давнишним другом, грустно говорил Симон Голота. – Разве за это мы с тобой воевали? И негоже тебе здесь лежать… – Он говорил так, как говорят с живым после долгой разлуки. – Может, отнесем его в клуб и положим рядом с Миколой? Думается мне, что и поховать их надо вместе… Как скажете, товарищи командиры?

Кольцов позвал пограничников и приказал перенести тело старика в клуб, где уже лежало тело Семенюка.

– А что думаете с этими делать? – обратился Голота к Птицыну, указывая на растерявшихся, пригорюнившихся перебежчиков. – Люди они нам известные, все село их знает, когда-то вместе росли. И если бежали к нам, то не от хорошей жизни. Вот давайте и припишем их к нашему колхозу…

– Я им верю и сочувствую, Симон Сергеевич, но доверие и сочувствие – не всегда хорошие советчики для пограничника. Есть порядок, который не следует нарушать. Ваше мнение я доложу командованию, а там уж как решат. Честных людей наша власть никогда не обидит, так и скажите им.

6

На следующий день тридцатая застава хоронила своего комсорга. Могилу копали на небольшой площади перед будущим садом. Кто знает, может, придет время и назовут сад его именем, ведь всю свою недолгую сознательную жизнь отдал он защите этих земель. Начальник отряда приехал с духовым оркестром.

Недоля стоял около тела отца и никак не мог избавиться от чувства вины: ведь это он уговорил его бежать к советским друзьям, словно на смерть позвал. А в то же время не давали покоя мысли о судьбе Ванды. Удастся ли вырвать ее оттуда?

Голота понимал настроение юноши, часто подходил к нему, отвлекая от мрачных раздумий.

– Не журысь, Иванко, все мы на этом пути. Вот попрошу начальников, и останешься у меня вместо сына. А там и подходящую работу подыщем. За работой всякое горе забывается…

Старика Недолю хоронили всем селом на старом кладбище. Его хорошо помнили сельчане. Шли за гробом, тихо переговариваясь.

– Вот и войны нет, а стреляют, аспиды, людей убивают. Чего им не хватает? Пожил бы еще человек, ведь моложе нашего Симона.

– А сирота Николай? Еще и не нажился… – и вспоминали, как водится на похоронах, все лучшее, что знали о погибших.

Перед вечером от заставы поплыли на село печальные звуки оркестра. Они катились над холмами, над вспаханной загонкой, где все еще стоял трактор, над небольшой речкой, разделившей село на два мира.

Гроб несли комсомольцы. Лица строгие, задумчивые. Кажется, что за один день повзрослели ребята на десяток лет.

Колхозники вернулись с одних похорон и потянулись за пограничниками на другие. Девушка с затуманенными глазами протолкалась к самому гробу. Это Варвара Сокол, колхозная звеньевая. Когда опустили гроб на рыхлую землю у могилы, пограничники расступились перед ней, освободили место у изголовья. Говорили речи, произносили клятвы, а она, окаменев, ничего не слышала и не видела, кроме его лица – дорогого, любимого и такого далекого сейчас.

Опустили гроб, прогремел салют. Пошатнувшись, вскрикнула Варвара. Стоявший рядом Денисенко поддержал ее и отвел к Симону Голоте.

Над заставой сгущались сумерки.

…До поздней ночи беседовали командиры с перебежчиками: у многих из них здесь были родственники, и все попросили оставить их здесь, в колхозе или при МТС.

– Пока живите при заставе, а там видно будет. Надеюсь, начальство уважит вашу просьбу, – пообещал им Кузнецов.

Обстоятельства побега были понятны и не вызывали сомнений, но обстановка на границе создалась тревожная, и начальник отряда сам решить этот вопрос не мог.

Поиск

1

Поиск и преследование прорвавшегося нарушителя – дело сложное: у него одна дорога, а перед пограничниками сотни. Как угадать, по которой прошел враг?

Байда решил идти по горячим следам. В поиске дорога каждая минута. Дождавшись тревожной группы, он сообщил через коновода о своем решении Кольцову и повел людей к железнодорожной линии Колокольня – Варваровка, полагая, что нарушитель стремится как можно скорее прорваться подальше в тыл. Однако на станции Варваровка никаких следов не обнаружил. Не считая проселочных дорог, где, надо полагать, уже действуют поисковые группы резервной заставы, оставалось четыре вероятных направления. Пришлось разбить группу на четыре парных наряда.

– Связь со мной держать через линейные отделения НКВД. Там будут знать, где я нахожусь.

Захватив с собой Ивана Недолю, он первым товарником поехал в Збручск.

– Ты не беспокойся, – утешал Байда убитого горем спутника, – хоронить погибших будем завтра, а мы к утру возвратимся в Лугины… Понимаю, тяжело тебе, но что поделаешь. Всякое в жизни случается. Вот у меня, например, еще в гражданскую войну бандиты убили родителей…

Недоля посмотрел на Антона с недоверием:

– Как же вы без родителей на командира выучились?

– У нас каждый может выучиться любому делу, к чему его душа лежит. Мы же не в панской Польше…

– Это правда, пан-товарищ?

– Забудь это слово «пан», у нас все товарищи. Вот и ты, если захочешь, можешь выучиться на командира или инженера, врача.

– А откуда денег брать? Ведь надо на что-то жить…

– На эту тему мы с тобой потом подробно поговорим, когда разыщем этого бандита.

– И вы его пристрелите, как того длинноносого?

– Какого длинноносого? – удивился Байда.

– Ну того, который недавно ходил к вам…

– А ты откуда знаешь?

– Болеслав говорил.

– А кто он?

– Брат Ванды, тоже начальником на кордоне… А Ванда такая отчаянная! – Глаза Недоли засверкали, весь он преобразился. – Видели красный стяг на доме пана Кравецкого? Ведь это она повесила мой подарок, красный платок…

Если вначале у Байды были сомнения, верно ли он поступил, что захватил с собой главаря перебежчиков, то теперь они совершенно рассеялись после этого разговора.

– А что еще говорил Болеслав? – осторожно спросил Байда, боясь вспугнуть откровенность юноши. – Он знал, что ты собираешься к нам бежать?

– Знал. Советовал и Ванду забрать, а она не хочет, боится, чтобы из-за нее не пострадал брат…

– А что ему могут сделать? Он же, говоришь, офицер.

– Там есть одни шандар… Надпоручик Морочило. Такая собака, все принюхивается да с каким-то немцем водится. Шиц или Шмиц… Ванда знает. Рассказывала, что как-то они с Морочило к пану Кравецкому притащили рыжеватого парня. Потом уехали одни, а куда девался тот парень, никто не знает, даже Болеслав. Может, к вам ушел.

– А ты давно в Лугинах живешь?

– С детства, а потом работал в Ольховом у Фишера. После одного дела пришлось бежать. Я еще тогда собирался к вам, да вот из-за Ванды…

О чем бы ни говорил Недоля, каждый раз возвращался к Ванде. Видно, тяжело переживает разлуку с ней.

Ни на промежуточных станциях, ни в Збручске, куда они приехали около полуночи, в отделения НКВД никаких донесений от нарядов не поступало. Раздобытые сведения из случайного разговора с перебежчиком многое проясняли в происшедших за последние месяцы событиях на границе. И политрук поспешил со своим спутником в штаб отряда, еще не зная, что его поисковую группу уже разыскивают по всем направлениям.

2

Получив сообщение Байды, что тот уходит с тревожной группой на преследование нарушителя границы, Кольцов немедленно доложил коменданту о создавшейся обстановке, попросил помощи. Капитан Птицын по всем направлениям своего участка выслал наряды из резервной заставы, создав как бы второй эшелон, и позвонил Кузнецову.

– Немедленно поезжайте в Лугины, подключите в помощь пограничникам группы содействия ближайших сел и переходите всеми заставами участка на охрану по усиленному варианту, – приказал начальник отряда. – Прорвавшегося нарушителя найти, не допустив его прорыва обратно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Абвер – военная разведка фашистской Германии.

Вернуться

2

Дефензива – охранное отделение в панской Польше.

Вернуться

3

Двуйка – военная разведка панской Польши.

Вернуться

4

ОУН – организация украинских буржуазных националистов. Запрещенная в России экстремистская организация. – Прим. ред.

Вернуться

5

Эта фраза является цитатой из стихотворения Александра Блока «Осенняя воля» (1905). Полностью строка звучит так:

Ярким светом заря алая

Горит навстречу дневной

– Отроческие мечты мои сгорают

В огненном потоке иной. (прим. ред.)

Вернуться