Анна Одувалова
Притворюсь твоей сестрой

Пять лет назад одна из самых влиятельных семей элиты Горскейра потеряла дочь.

А сегодня я с фурором заявилась на собственный день памяти, чтобы остаться и найти виновника той трагедии. Под подозрением каждый. Нельзя верить ни слезам радости, ни скорби во взглядах.

Особенно тому, кого я называю братом. Ведь он смотрит на меня и не верит, что его сестра выжила.

И правильно делает.

Ведь я – не та, за кого себя выдаю. Но я пришла найти виновного, и эта, погрязшая в пороках семья заплатит за предательство сполна.

Пролог

Сад передо мной словно иллюстрация в модном журнале. Торжество на свежем воздухе – новый тренд сезона в Горскейре. В воздухе летают мерцающие серебряные бабочки – символ надежды, везде воздушные шары. На главном столе громоздится башня из роз – нежно-розовые бутоны с бирюзовыми прожилками, перехваченные бархатными лентами угольного оттенка.

Тринадцать портретов в рамах из черного хрусталя выстроились вдоль тропинки. На всех взрослеющая светловолосая девочка: от младенца до подросткового возраста. Последняя фотография датирована пятью годами назад. Следующие пять рам пустые.

Праздник с траурными нотками, и я знаю, почему.

Стою в тени деревьев в стороне от гостей, и жду своего выхода. Волнуюсь, словно артистка перед ответственной ролью. Знаю, мое появление произведет фурор.

– …верим, что пять лет назад с Зои не случилось ничего непоправимого, она пропала, но однажды моя дочь вернется. И этот вечер памяти, когда моей девочке исполняется восемнадцать, должен показать, как мы ее ждем… – со слезами в хорошо поставленном голосе продолжает говорить высокая ухоженная женщина с небольшой сцены. Она даже не подозревает, что до момента, когда исполнятся ее мечты, остается буквально… три… два… один…

Вот он момент. Поправляю простенькое, немного детское розовое платье и делаю шаг вперед на освещенный пятачок газона между двумя плотными рядами стульев, приготовленных для гостей. Полагаю, после трогательной речи планировался концерт. Благотворительный, конечно же. Ведь именно так принято у элиты Горскейра.

– Я вернулась, мамочка.

Слово «мамочка» звенит в воздухе, заглушая гул голосов. Буквально за секунду воцаряется звенящая тишина. Все взгляды на празднично украшенной поляне перед домом обращены на меня. Красивый высокий парень с такими же темно-каштановыми волосами, как у женщины на сцене, роняет из рук бокал. Осколки разлетаются по коротко стриженному газону. Пятна вина смотрятся, как кровь.

Старуха в парчовом платье хватается за жемчужное колье, словно оно начало ее душить. Мужчина лет сорока, не выпуская ее локтя, непроизвольно выпрямляется. У него такие же, как у меня, прозрачно-голубые глаза и светлые волосы. Правда, уже слегка подернутые сединой. Впрочем, этого практически незаметно.

– Зои… – Мамин шепот звучит тихо и хрипло, словно ей внезапно перестало хватать воздуха. Ее каблуки вязнут в газоне, словно в болотной тине, когда она бросается ко мне навстречу, игнорируя выложенную плиткой широкую тропинку. Длинные жемчужные серьги дрожат, отражая блики софитов, свет от которых падает прямо на меня, поэтому кажется, будто мое розовое платье и светлые локоны сияют.

Я позволяю тишине затянуться. Пусть рассматривают, вспоминают и узнают знакомые, но изменившиеся с возрастом черты лица. Меня не видели очень давно. Из нескладного подростка я успела превратиться во взрослую девушку.

Мама осторожно подходит ближе. Ее губы дрожат, а в глазах слезы. Она смотрит на меня с недоверием и надеждой. Да. Осознать сложно. К тому же за эти несколько лет она изменилась значительно меньше, чем я. И никто из присутствующих здесь даже не представляет, как мало во мне осталось от Зои, которая исчезла пять лет назад.

Глава 1

Элай

Холл в родовом гнезде рода ле Аэтернов хорошо освещен. Не только магическими светильниками, но и свечами, которые зажжены у импровизированного алтаря возле дальней стены, где висит портрет Зои – ее глаза, слишком большие для кукольного лица, будто следят за каждым моим шагом. Я поправляю воротник рубашки, стараясь не смотреть в ту сторону. Мать застыла в дверном проеме, ее черное платье с воротником-стойкой сливается с тенью, будто у нее нет тела, только бледное лицо и худые руки, на которых сверкают бриллианты. Папа и бабушка уже вышли, дед и родня давно с гостями, и только непутевый сын ле Аэтернов задерживает торжественный момент.

– Элай, застегни верхнюю пуговицу. – Поджав губы, просит мама. – Твой вид не соответствует мероприятию.

Не спорю. Это бесполезно и отнимает слишком много сил. Поднимаю воротник выше и послушно застегиваю все пуговицы, сразу в своей черной шелковой рубашке становясь похожим на ученика семинарии.

– Может, хватит этого цирка? – бросаю через плечо, но пальцы все равно дрожат, раскатывая рукава и застегивая манжеты. Голос звучит хрипло, будто я не разговаривал сутки.

– Это не цирк! – Мама, гневно сверкая глазами, подходит ближе, ее духи «Черная орхидея» смешиваются с запахом моего дезодоранта. – Вечер памяти твоей сестры…

Это не первый наш разговор на эту тему, но все бесполезно. В этом доме культ моей младшей, пропавшей без вести сестры. Иногда мне кажется, что родители словно извиняются перед ней за то, что не смогли найти.

– Мама, она пропала, а не умерла! – привычно огрызаюсь. – Может, стоит искать лучше?!

– Элай… – Мать подходит ближе и тянется ко мне, вставая на цыпочки, чтобы погладить по щеке. Ее ладонь холодная и сухая. – Ты все еще ребенок. Ее искали лучше… Пять лет… мы должны признать очевидное.

– Не вижу готовности, – перебиваю, указывая на окно, выходящее в сад. За ним мелькают розовые шары. Ленты цвета запекшейся крови вьются по кустам, будто душат сад. – Все это похоже на нездоровое поведение человека, зациклившегося на том, что пора уже пережить.

Тень пробегает по ее лицу. Мать отодвигает прядь моих волос, которые она ненавидит – слишком длинные, слишком неряшливые. Неидеальные. Я вообще не идеальный. Не такой, какой была Зои.

– А ты пережил? – спрашивает она, и я чувствую, как сжимается желудок.

– Нет. – Выдыхаю так, словно меня ударили под дых. Беда нашей семьи, что мы не пережили. Никто. – И эти ваши спектакли только добивают. Пошли уже, а то гости ждут. Твое представление, как всегда, должно пройти безупречно. Не так ли?

Поворачиваюсь к двери, за которой около сотни гостей. Самый близкий круг. Подруги матери по благотворительному фонду, друзья отца, деловые партнеры деда. Элита Горскейра, с которой принято дружить, и ничего настоящего.

Вслед за матерью выхожу в сад, где воздух пропитан запахом увядающих лилий и металлическим привкусом дождевой воды. На импровизированной сцене с черным сукном, как на похоронах, замерли отец в идеально отглаженном черном костюме и бабушка в платье цвета воронова крыла. Последние пять лет черный стал нашим вторым фамильным гербом – он в шторах, в лентах на дверях, даже в глазах гостей, которые давно перестали задавать вопросы.

Дед не поднялся. Он единственный здравомыслящий человек в этой свихнувшейся семейке. И единственный, кто не забыл про дела. Нахожу его в толпе. Всегда собранный и строгий. Остальная семейка тоже тут. Кто бы сомневался?

Мамина сестра Марго, опьяневшая до состояния тряпичной куклы, виснет на рукаве какого-то дипломата с орденом на лацкане. Ее черное платье сползает с плеча. Снова получит выговор от деда, но ней давно наплевать. Мой двоюродный брат – слизняк Джоник – тем временем крутит вокруг пальца прядь волос девушки в розовом – слишком ярком для нашего траурного карнавала. Она смеется громче, чем положено, и я ловлю возмущенный взгляд мамы. Джонику влетит от нее. Его отец ведет себя приличнее. Он сегодня с новой пассией, поэтому трезв и строит из себя делового. Трется рядом с младшим братом отца.

Дядя Эрик у стойки с шампанским обсуждает что-то, активно жестикулируя. Его жена и дочь стоят поодаль в женском круге и развлекают жен дипломатов. Все при деле.

Мать берет микрофон, ее ноготь щелкает по металлу. Звук эхом разносится по саду.

Снова прочувствованная речь. Год за годом. Верим. Не забудем. Вернется.

Раздраженно беру с подноса бокал игристого. Бабушка неодобрительно поджимает губы. В ее взгляде читается: «А вот Зои… Зои была ангелом» Такой и осталась в их воспоминаниях, только вот никто не знает, как бы ее изменили эти пять лет в роскоши и вседозволенности. Я тоже когда-то, говорят, был милым ребенком. Углубившись в мысли, теряю нить разговора и не сразу понимаю, что вокруг повисла звенящая тишина.

– Я вернулась, мамочка…

От неожиданности бокал летит из рук, а я вскидываю глаза. На освещенном пятачке газона перед сценой в свете софитов стоит она. Девушка в розовом платье с кружевным воротничком. Светлые волосы до талии, синие глаза, ямочки на щеках, точь-в-точь как у Зои. Даже родинка над губой на месте. Она стоит, слегка наклонив голову, будто ждет аплодисментов.

– Зои… – мать делает шаг вперед, и микрофон падает на сцену с глухим стуком.

Тишина. Даже фонтан замолкает. Девушка смотрит прямо на меня, и ее губы дрожат.

– Привет, Элай.

Голос – ее голос. Тембр, интонации, все. Но что-то не так. Может, слишком уверенный взгляд? Или то, как она сжимает край платья, будто боится, что его сорвет ветром?

Мать обнимает ее, а я отшатываюсь назад, наступая на ногу какому-то старику в смокинге. Он ворчит, но я не слышу.

– Зои… – севшим голосом повторяет мама, а я смотрю на пигалицу в нелепом детском платье и понимаю, что не верю. Представления не имею, кто эта кукла, так похожая на мою сестру, но я не верю, что это Зои. И обязательно выведу ее на чистую воду!

Зои

Я не думала, что все будет так сложно. Нет, подозревала, что нелегко, но мое появление на собственном дне рождения имеет эффект взорвавшейся бомбы. Естественно, праздник идет коту под хвост. Вместо торта и розовых шаров – визит магстражей и целителей. От суеты болит голова и не хватает воздуха, но держусь.

В воздухе запах зелий, чтобы его выветрить в кабинете открыли окно. В саду до сих пор праздничное освещение и до сих пор болтаются полуспущенные шары с надписью «18». Трехъярусный торт возвышается на столе, и дети, которые до сих пор бегают по опустевшему саду, ковыряют его бок ложками. Я очень хочу к ним присоединиться, потому что ела, кажется, вчера.

Целители приехали к бабушке. Ей все же стало плохо. Но сейчас уже полегчало, и ее отправили отдыхать наверх. Папа и дед общаются с магстражами, со мной мама и еще один служитель закона.

– Ты понимаешь, что она врет? – говорит Элай, не стесняясь ни магстражей, ни мать.

– Это Зои! Я узнаю ее родинку, я…

– Родинку можно подделать, – перебивает Элай. Он прислонился к дверному косяку, скрестив руки. Его черная рубашка смята, а взгляд бьет наотмашь.

– Пожалуйста… – Мама заламывает руки. – Иди к себе, нам всем сейчас нелегко! Неужели, ты не узнаешь сестру?

– Мам, тебе ли не знать, как далеко шагнула бьютимагия! Ты тоже можешь завтра себе сделать лицо Зои… если захочешь!

Сказав это, Элай уходит. На меня он даже не смотрит. Магстраж с холодными глазами, похожий на молодого профессора из тех, которые пугают первокурсников, спрашивает в сотый раз.

– Повторите, где вы были все эти годы?

– Не… не помню… – мой голос срывается, а головная боль усиливается. – Я очнулась перед воротами дома…

– А до этого? – Он подозрительно прищуривается. Качаю головой.

– Не помню.

Виски тру на автомате, просто это хотя бы чуть-чуть помогает унять боль.

– Да хватит уже! – мама хватает его за локоть, но он отстраняется, как от назойливой мухи.

Мне разрешают уйти, только когда я начинаю трястись так, что зубы стучат. Холл встречает тишиной: черно-белая плитка, портреты предков в золоченых рамах и зеркало во всю стену, где мое отражение кажется чужим. Розовое платье висит мешком, волосы спутаны и сил почти не осталось. Стою возле лестницы, чувствуя, как кружится голова. Мне срочно нужно прилечь, но я представления не имею, где можно расположиться.

Куда идти? Спальня родителей? Моя старая комната, превращенная в музейный экспонат? Из гостиной доносится смех Элая – сухой, ядовитый. Он точно не поверил. Ни на секунду.

– Зои! – Мама подбегает так быстро, что подол ее шелкового платья запутывается в ногах. Ее духи – все те же, с нотками груши и лаванды – на мгновение перебивают запах дыма от погасших свечей. – Доченька! – Ладони дрожат, когда она хватает меня за плечи, будто проверяя, не мираж ли я. – С тобой все хорошо?

Я отстраняюсь на полшага, чувствуя, как затекают пальцы от того, что слишком долго сжимала их в кулаки. Ее маникюр – идеальный французский, как пять лет назад оставляет царапины на моей коже.

– Определенно нет, – отвечаю, и ее брови взлетают вверх. Да, тринадцатилетняя Зои не грубила. Тринадцатилетняя Зои визжала от восторга, получая в подарок очередную куклу.

– Ты… – Она сглатывает, поправляя брошь в виде совы на воротнике. – Ты, точно, ничего не помнишь?

Сдерживаюсь, чтобы не скривить губы. Ее взгляд ползает по моему лицу, выискивая ложь. Мои ногти впиваются в ладони, боль помогает не закатить глаза.

– Нет.

Она отводит взгляд первой, теребя складки платья.

– Прости, прости, это все так неожиданно! – Голос срывается, будто она репетировала эту сцену и забыла слова. – Думаю, тебе стоит отдохнуть. Твоя комната… – пауза, пока она подбирает дипломатичную формулировку, – немного изменилась, но, возможно, привычная атмосфера…

– Конечно, – перебиваю, направляясь к двери холла.

Мама замирает, словно ожидая, что я брошусь ей на шею. Когда я не двигаюсь, кидается сама. Ее объятия душат. Рукава платья пахнут знакомыми духами.

– Ты… – всхлип у меня в волосах, – ты ведь не забыла, где она?

– Не забыла, – отвечаю в пространство над ее плечом. Улыбка натягивается сама, болезненная, как шов.

Она отпускает меня, вытирая тушь тыльной стороной ладони. Черные разводы остаются на коже.

– Прости! Я еще не пришла в себя. Но… – Глубокий вдох. – Мы обо всем поговорим. Отдохни.

Ее каблуки цокают по мрамору, удаляясь в сторону гостиной. Я остаюсь стоять под взглядом портрета десятилетней Зои, чьи кукольные банты теперь кажутся издевкой.

Привожу в порядок дыхание. От голода подташнивает. Но полтора дня без еды не самое страшное, что было в моей жизни, и точно не повод для обморока, но сейчас начинаю жалеть, что не стащила с фуршетного стола пару бутербродиков. Не хотела привлекать к себе внимание, нервничала. А сейчас сводит желудок, и кружится голова. Я устала, и из меня словно высосали все силы. Это место, этот дом, эти люди… мне тут тяжело.

Комнату не нахожу с первого раза. Прохожу мимо дверей со вставками матового стекла, за которыми угадываются полки с книгами в кожаных переплётах и оранжерея с силуэтами пальм. Поднимаюсь на этаж выше и мысленно хочу застонать. Этот дом огромный! И запутанный, как лабиринт!

Спасает только то, что половина дверей заперта, а за теми, что открыты, скрывается интерьер, совершенно неподходящей для комнаты подростка, каким была Зои в тринадцать лет: будуар с шелковыми подушками и гигантскими флаконами духов, игровая с бильярдным столом.

На третьей двери удача мне улыбается. Открываю – и в животе свёртывается холодный комок.

Солнечный свет пробивается сквозь молочно-белые шторы, оставляя на ковре пятна-блики. Стены цвета мяты, облепленные постерами, на которых изображены парни с крыльями ангелов и лицами, спрятанными за мерцающими масками. Кровать с пушистым пледом. На полках – куклы в платьях с кристаллами, их стеклянные глаза покрыты пылью.

Но это не детская. Рядом с плюшевым медведем на туалетном столике – первые флаконы духов: «розовый лепесток», «ночная фиалка». В углу стоит розовая гитара с наклейкой «Rock Queen», рядом лежат потрепанные пуанты, которые мне, явно, малы, а на столе среди тетрадок валяется тушь. Эта комната словно законсервирована во времени. Она ждет, когда вернется Зои. Как и все в этом доме. Но, как говорится, бойтесь своих желаний, они имеют нехорошее свойство сбываться.

Подхожу к зеркалу, где до сих пор висят фотографии: симпатичная девочка лет девяти с косичками, и лет в тринадцать – с подведёнными глазами и стразами на ресницах.

Тянусь к шкатулке на комоде. Внутри – браслеты-фенечки, билеты в кино, засохшая роза с первого школьного бала, который состоялся за неделю до трагедии. Ничего важного.

Воздух пахнет пылью и ностальгией. От него першит в горле.

Я намеренно не спешу, как попавшая в новое место кошка, методично обнюхивает каждый угол, что-то вспоминая, с чем-то знакомясь заново. Провожу пальцами по шероховатым обоям, заглядываю в ванную комнату. Она лаконичная: ванна на изогнутых позолоченных ножках в центре, раковина с тумбочкой, большое зеркало и этажерка с косметикой. Здесь початые шампуни пятилетней давности, стопка полотенец, распотрошенная косметичка, словно кто-то с утра наносил макияж и не убрал все эти тени-румяна и консиллеры обратно в объемный розовый кейс. Закрываю дверь и перехожу к шкафу. Он забит одеждой, наверное, если изучить вещи получше что-то получится подобрать на себя, Зои, как и все подростки, предпочитала оверсайз. Но это позже, пока меня интересует кое-что другое.

Подхожу к столу и, опустившись на колени на пыльный ковер, шарю рукой под нижним ящиком.

– Где же ты… – шепчу, нащупывая щель. – Есть!

Ноготь цепляется за что-то металлическое. Плоская дверца, замаскированная под декоративную планку. Сердце колотится быстрее. Тайник на месте.

Снимаю с запястья браслет – полое кольцо из розового пластика с искусственным кристаллом. Самое ценное, что у меня есть. Поворачиваю камень против часовой стрелки. Щёлк. Крышка отскакивает, открывая узкое горлышко. Ватные палочки стоят на трюмо беру одну и опускаю в емкость, напитывая кровью. Багровая, почти черная жидкость впитывается в вату. Закрываю браслет и прячу его в шкатулку между девчачьими безделушками. Тут он привлечет гораздо меньше внимания, чем у меня на руке.

Возвращаюсь под стол. Провожу ватной палочкой по щели замка – медленно, чтобы не пропустить ни миллиметра.

– Щёлк.

Дверца отскакивает, и на ладонь падает тетрадь. Обложка розовая, с потёртыми уголками. Страницы в пыли. Отлично! На обложке заключенные в сердечко инициалы «ЗА» и простенькое защитное заклинание, которое тоже снимается каплей крови.

Открываю пожелтевшие страницы и улыбаюсь. В пухлой тетрадке целая жизнь, последняя запись 18 августа пять лет назад. За день до дня рождения. Падаю на кровать и погружаюсь в чтение. Читаю строчки о первой прогулке с мальчиком из летнего лагеря, о ссоре с лучшей подругой из-за платья, о страхе перед экзаменами по магии. Ничего важного. Но каждая запись все глубже погружает меня в ту, давно минувшую реальность.

Я настолько отрешаюсь от реальности, что не слышу открывающейся двери.

– Хорошо устроилась?

Вздрагиваю и поворачиваюсь, роняя дневник. В дверном проёме замер Элай. Зеленые глаза холодно прищурены, а небрежная, словно с утра непричесанная челка падает на глаза. Рукава черной рубашки закатаны до локтей и обнажают загорелые предплечья.

Смотрю на него исподлобья, не понимая, как реагировать.

– Молчишь? – Он делает шаг внутрь, и комната внезапно кажется меньше. Его взгляд скользит по открытому дневнику на полу, потом возвращается ко мне. – Не думай, что я хотя бы на секунду поверил тебе, самозванка. Лучше уйди сама, иначе твоя жизнь превратится в ад.

– Элай… – всхлипываю я. – Ты совсем меня не помнишь… да? Почему ты думаешь, что я вру.

Его ноздри раздувают от злости, когда он буквально за пару шагов оказывается возле моей кровати.

– Потому. Что. Ты. Не. Моя. Сестра. – рубит. – И очень скоро, мы все в этом убедимся, или ты рассчитывала, маленькая мошенница, обойтись без тестов?

– Конечно, убедитесь. – Я смахиваю слезы. – А потом ты придешь ко мне извиняться. Как всегда в детстве, помнишь? И мы снова станем семьёй, братик.

Улыбаюсь так сладко, что аж тошнит. Его пальцы сжимаются в кулаки – костяшки белеют. На мгновение кажется, что он бросится вперёд, но он лишь резко разворачивается и выходит, хлопнув дверью.

Смотрю на закрывшуюся за Элаем дверь. Руки дрожат, сердце колотится, а щеки горят. Надо успокоиться. Взять себя в руки. Поднимаю дневник, но читать больше не хочу. Надо сходить в душ. После всего случившегося чувствую себя грязной. Только вот надевать это платье на чистое тело совершенно не хочется. Решаю поискать что-нибудь среди имеющейся здесь одежды.

Шкаф скрипит, когда открываю его. Внутри висят платья с пышными рукавами и бантами, будто застывшие в прошлом. Вытаскиваю майку с потёртым логотипом. Ткань жёсткая и пахнет пылью.

Меня прерывает стук в дверь.

– Войдите, – без особой радости отзываюсь я.

Горничная стоит на пороге, заслонив свет из коридора. Её седые волосы собраны в тугой пучок, фартук безупречно отглажен, а в глазах теплая, подкупающая улыбка. Перебираю в голове имена и понимаю, что, скорее всего, это Иринт.

– Птичка моя! – Голос женщины дрожит. – Совсем худышка стала!

От её слов теплеет внутри, и я нерешительно улыбаюсь в ответ.

– Мирс велела подготовить для тебя комнату у зимнего сада, – продолжает она, поправляя складки на покрывале. – Там светлее, да и вид лучше…

– Хочу остаться здесь, если можно…– перебиваю решительно.

Она понимающе кивает и говорит.

– Хорошо, золотце. Я поговорю об этом с твоей мамой, думаю, она не будет против. Но постель перестелю, а старые вещи уберу.

Пока она возится с простынями, я замечаю, как часто она на меня поглядывает – словно боится, что я рассыплюсь в прах.

– А еще я хотела принять душ, но… – начинаю, но она уже спешит к двери:

– Конечно, моя золотая. Сейчас принесу полотенца и халат! И гель с лавандой – ты его раньше любила. Как я раньше об этом не подумала.

Её шаги затихают. Из коридора доносится смех Джоника и звон бокалов. Чьи-то резкие слова: «…доказательства…», «…обман…».

Я знала, что так будет. Переживу. Пара тестов – и они успокоятся.

Иринт возвращается со стопкой полотенец и халатом.

– Всё готово, – говорит она, избегая смотреть на дневник, валяющийся у кровати. – Если что нужно, ты знаешь, как меня позвать.

– Нужно, – смелею я. – Можно что-нибудь перекусить?

– Конечно, иди купайся, а я пока все приготовлю.

Иринт уходит, а я стаскиваю с себя неудобное платье.

Дверь ванной комнаты бесшумно закрывается на магнитный замок. Под ногами мраморная плитка цвета морской пены, подогретая до температуры тела. Включаю воду – золотые смесители изливают струи в овальную чашу из чёрного оникса. Добавляю каплю масла из хрустального флакона с этикеткой «Жасмин и гималайский кедр». Пена поднимается пушистыми облаками, пахнущими как летний сад после дождя.

Погружаюсь в воду, и музыка включается сама – виолончель и фортепиано, звучащие из невидимых динамиков в стенах. Температура идеальная: горячая, но не обжигающая. Закрываю глаза, чувствуя, как усталость растворяется в ароматном паре.

Через пятнадцать минут начинает клонить в сон, и я выбираюсь из ароматной, успокаивающей пены.

Вытираюсь полотенцем из монароканского хлопка – мягким, как лепестки пионов. Подхожу к обрамлённому золотой рамой зеркалу во всю стену.. Пар оседает, открывая отражение: бледная кожа с синевой под глазами, мокрые ресницы, слипшиеся в паучьи лапки. Волосы, обычно льняные, теперь темно-песочные от воды, вьются непослушными прядями.

Мне нужно периодически видеть свое отражение, чтобы помнить, ради чего все это.

– У меня всё получится, – шепчу я отражению, поправляя прядь за ухом. – Я смогу.

Глава 2

После душа, я сразу же падаю на кровать. Матрас подстраивается под изгибы тела, а подушки пахнут свежестью. Щелкаю пальцами, и светильники в форме лотосов приглушают свет до мягкого золотистого сияния, повинуясь магическому импульсу. За окном, затянутым бархатными шторами, поют цикады, а в приоткрытую форточку тянет ароматом жасмина.

Стук в дверь слышу где-то на краю сознания. Натягиваю одеяло до подбородка, притворяясь спящей. Дверь открывается, и по паркету осторожно цокают каблуки.

– Спишь? – Шёпот матери раздается над ухом.

Её пальцы осторожно отодвигают прядь волос с моего лба. Запах её духов смешивается с уличным ароматом жасмина. Рука замирает, едва коснувшись моей головы. Мама словно боится меня разбудить или опасается, что я растворюсь, как морок. Но этого не произойдет. Не знаю, к лучшему ли.

– Прости, – шепчет она так тихо, что едва получается расслышать. Пальцы замирают, а затем начинают гладить волосы, словно я ребенок.

Сон накрывает волной, унося в темноту, где нет ни лжи, ни предательства, ни тайн.

Утро начинается с шелеста штор. Иринт в свежем фартуке с вышитыми инициалами семьи, распахивает окно. Солнечный свет заливает комнату, подсвечивая пылинки в воздухе.

– Вставай, солнышко! – Её голос слишком звонкий для раннего утра. – Смотри, как сегодня ясно! Для Горскейра такая редкость.

Я тянусь, запутавшись в шелковом одеяле и пытаясь осознать, кто я, где я и как себя вести, а Иринт продолжает болтать.

– Через полтора часа в розовой гостиной завтрак. – Горничная поправляет свежие, только что принесенные розы в вазе на комоде. – Мирс Ролана приказала принести наряды на примерку позже. Временное решение, пока не подберут полноценный гардероб, но на семейном завтраке в халате ты же появиться не можешь, поэтому через полчаса приедут консультанты. Полноценная примерка будет позже, как ты освоишься и решите все формальности.

Под формальностями, как я понимаю, Иринт имеет в виду установление родства. Что же, к этому я была готова

Иринт уходит, а я отправляюсь умываться.

Когда выхожу из ванной, волосы всё ещё мокрые и оставляют влажные пятна на хлопковом белоснежном халате. Воздух в спальне пахнет свежемолотым кофе – аромат перебивает даже запах жасмина с улицы. На журнальном столике из матового стекла стоит серебряный поднос: чашка с густым чёрным кофе, две печеньки в форме полумесяцев, посыпанные корицей. Подхватываю поднос и пристраиваюсь на широком подоконнике, обитом мягким бархатным сиденьем. Холодок от мраморного края пробирает сквозь тонкую ткань халата.

Мои окна выходят во внутренний двор. Прямо подо мной достаточно большой бассейн. И даже в этот ранний час он не пустует.

Вода вспыхивает бликами, отражая солнце, которое только поднимается над кирпичными стенами особняка. Парень в чёрных плавках рассекает воду мощными гребками, поднимая фонтан брызг. На секунду замираю, приняв его за Элая – такие же широкие плечи, резкие движения. Но когда он выныривает, чтобы перевести дух, свет выхватывает медно-рыжие пряди.

Не он.

Парень сбрасывает воду с лица ладонью, и я успеваю разглядеть черные брови на смуглом лице. Не знаю его, или не узнаю. Это странно, все обитатели дома и друзья семьи мне знакомы.

Грохот! Сверху с вышки для прыжков, в воду врезается вторая фигура. Всплеск накрывает рыжего волной, и он с недовольным жестом отплывает к бортику. Новый пловец выныривает, откидывая мокрые каштановые волосы. А вот теперь, точно, Элай.

Он плывёт брассом, будто хочет проломить дно бассейна. Мускулы на спине напрягаются с каждым гребком, словно он гонится за кем-то невидимым. Рыжий что-то кричит ему, но Элай лишь резко разворачивается и начинает новый заплыв. Его взгляд на секунду скользит вверх, к моему окну. Я отскакиваю вглубь комнаты, прижимаясь спиной к стене. Видел или нет? И если видел? Почему меня это волнует?

Сердце колотится так, будто пытается вырваться из груди. Сжимаю кулаки, пока ногти не впиваются в ладони – боль возвращает к реальности. Красивые парни? Серьёзно? Это не повод терять самообладание. Фыркаю, смахивая каплю кофе с подоконника. За окном Элай вылезает из бассейна, вода стекает по его спине, оставляя мокрые следы на плитке. Отворачиваюсь, делая глубокий вдох. Воздух пахнет жасмином и летним солнечным днем.

Чашка звенит о стеклянный столик, когда ставлю её резче, чем планировала. В этот момент стук в дверь заставляет вздрогнуть. Входят три девушки в одинаковых серых халатах с логотипом ателье. За ними двое мужчин тащат стойки с одеждой. Ткани пастельных оттенков сливаются в размытое пятно: мятный, пудровый, ванильный.

– Начнём с базового гардероба, – говорит старшая из девушек. Её голос звучит, как голос ассистента на аукционе.

Меня крутят, как манекен. Хлопковые брюки с широкими штанинами щекочут лодыжки, а льняная жилетка слишком жесткая. В зеркале отражается чужая девушка, одетая в бежево-голубую гамму. Точь-в-точь, как мамины портреты в юности.

– Слишком… скучно, – бормочу я, но стилистка уже прикладывает к моей шее нитку жемчуга.

– Для семейных мероприятий – идеально, – парирует она, застёгивая лаконичный браслет на запястье. Металл холодный, как взгляд Элая.

Макияж занимает пять минут: лёгкие тени, прозрачный блеск для губ. Укладка – и того быстрее: фен со щёткой превращает мокрые пряди в гладкие волны.

– Готово, – бьютимаг отступает, оценивая работу. В её глазах читается: «Не шедевр, но сойдёт».

Дверь закрывается. Остаюсь смотреть на своё отражение – куклу, одетую по чужому сценарию.

Времени осталось немного. Бросаю последний взгляд в зеркало и выхожу в коридор.

Делаю два шага, и вдруг из-за угла вылетает фигура. Прижимаюсь к стене, едва уворачиваясь от столкновения.

Незнакомый высокий парень останавливается в сантиметре от меня. Вода стекает с его торса на пол, оставляя мокрую дорожку. Шорты сидят так низко, что видна V-образная линия мышц живота. Его волосы, мокрые и тёмно-медные, слиплись на лбу. Капля скатывается по скуле, притормаживая в ямочке на щеке.

Кажется, именно его я видела в бассейне.

– Прости, – извиняется он и обезоруживающе улыбается. Я даже не сразу замечаю, что его глаза при этом остаются ледяными, несмотря на то, что по цвету они, как расплавленное золото.

Сердце глухо бьётся в висках. От парня пахнет солью и чем-то пряным, возможно, дорогим мужским гелем для душа. Сжимаю кулаки, чтобы унять дрожь, и невольно отмечаю, что загар незнакомец точно получил не в Горскейре.

– Ничего страшного, – бросаю через силу и делаю шаг в сторону.

Он не отодвигается. Его рука касается стены над моим плечом, преграждая путь. Мокрый след остаётся на обоях с виноградной лозой.

– Ты ведь Зои? – спрашивает он, наклоняясь так близко, что чувствую его дыхание на щеке.

В горле пересыхает. Отступаю ещё, цепляясь спиной за выключатель. Свет мигает, бросая тень на его лицо.

– Она самая, – выдавливаю и быстро проскальзываю мимо. Чувствую его взгляд у себя между лопаток, пока холодный голос у меня, за спиной не припечатывает.

– Не смей даже смотреть в сторону моей сестры! И вообще, какого… ты тут расхаживаешь голый?

Оборачиваюсь и вижу, как из соседней комнаты высовывается Элай, тоже, надо сказать, не одетый, щеки начинают гореть, и я все же сбегаю, а парни за моей спиной еще продолжают переругиваться.

Розовую гостиную нахожу почти сразу, мне удачно попадается горничная, которая несет два подноса под серебряными крышками, я просто следую за ней, справедливо рассудив, что вряд ли еду несут в какое-то другое место. Мой расчет оказывается верным, и это спасает меня от неудобных вопросов и неловких ситуаций.

Дверь в розовую гостиную приоткрыта. Изнутри доносятся приглушенные голоса и звон серебряных приборов. Горничная с подносами кивает мне, пропуская вперед. Воздух пропитан ароматом свежеиспеченных круассанов и ароматом хорошего кофе. Вхожу, и шум сада за панорамными окнами сливается с тишиной, наступившей в комнате.

Гостиная похожа на картинку из журнала: стены цвета чайной розы, дубовый стол на двадцать персон, хрустальная люстра, отражающая солнечные блики. На столе фарфоровые тарелки с гербом семьи, букеты пионов и вазы с фруктами, которые явно никто не тронет.

Этим утром к завтраку собралась вся семья. Во главе стола сидит Дед. Его пальцы с массивным перстнем-печаткой сжимают ручку ножа. Глаза серые, как зимнее небо, сканируют меня с ног до головы. Он выглядит очень неплохо для своих почти семидесяти лет. Стройный, подтянутый, почти без морщин. Он ключевая фигура в нашей семье. Все решения, в конечном счете, принимает именно он.

Слева от него бабушка. Он хрупкая, строгом платье с кружевным воротничком, по которому идет лаконичная нитка жемчуга. На моей шее похожая. Бабушка приветливо улыбается, но руки сложены на коленях и так сжаты, что костяшки побелели.

Мама в платье цвета пыльной розы сидит по правую руку от деда. Её ноготь нервно барабанит по хрустальному бокалу. Папа рядом с ней листает газету, будто происходящее его не касается.

С левой стороны от деда – дядя Эрик с женой и дочерями. В этом дома важно все, даже размещение за столом во время завтрака. То, что моя семья справа говорит, что к нам дед благоволит сильнее. Это всегда злило маминого брата. Он считал, что дед к нему несправедлив. Слишком требователен.

Перевожу взгляд дальше. Роуз шепчет что-то Джанику, который гримасничает, размахивая вилкой. Элиз, ее младшая, зависает в магфоне, игнорируя, а точнее, не замечая, гневных взглядов своей матери. Дед не терпит гаджетов за столом, но сам не скажет внукам ни слова. Это ниже его достоинства, а вот их мать ждет выговор. Это ее воспитание дало такие плоды.

Два пустых стула возле мамы для меня и Элая. Напротив стул дядя Рика, в самом конце стола – места для гостей семьи. Там уже недовольно кривят губы девушки Рика и Джаника, они явно рассчитывали сидеть не в компании друг друга. А рядом пустой стул. Почему-то сразу вспоминаю рыжего друга Элая. Не удивлюсь, если это место для него.

– Садись, Зои, – говорит дед. Его голос звучит как скрип двери в заброшенном доме. Роуз бросает полный злобы и ненависти взгляд. Да уж. Патриарх обратился ко мне напрямую, а не через родителей.

Подхожу к стулу в звенящей тишине под пристальными, оценивающими взглядами. Кожаное сиденье холодное даже через ткань платья.

Нда… я иначе представляла семейный завтрак в узком семейном кругу. Впрочем, наверное, это наивно. Я прекрасно знала, что подозреваемых у меня много.

Элай и его друг шумно усаживаются под неодобрительными взглядами старшей родни, но постепенно столовая затихает, будто кто-то выключил звук. Все чувствуют сложность и ответственность момента. Все чаще ловлю на себе настороженные взгляды, но пока никто не поднимает тему, которая заставила с утра пораньше собраться всю семью. Тему моего возвращения.

Официанты в белых перчатках ставят перед каждым тарелки с идеальными омлетами, но запах еды вызывает тошноту. Глупо врать себе. Я нервничаю. Кофе в моей чашке дрожит, едва я пытаюсь ее приподнять. В итоге просто оставляю чашку в покое.

Дед напротив меня поднимает глаза. Его взгляд пронзает, как ледяная игла. Неприятные мурашки пробегают по спине в ответ на чужую силу. Чувствую, как щупальца его магии скользят по краю моего сознания. Разрешаю им проникнуть глубже, но только в лабиринт ложных воспоминаний: уроки этикета, сломанная кукла, смех на детских праздниках. Я их впитала с магией, подмены не заметит никто. Иногда я сама не замечаю.

– Значит, ты утверждаешь, что ты Зои? – Дед, наконец, задает вопрос, который волнует всех в этой комнате.

– Я – Зои, – отвечаю, заставляя губы дрогнуть в чуть наивной улыбке.

Дед недовольно поджимает губы. Щупальцы магии снова деликатно вонзаются в мое сознание. Дед виртуозно владеет родовой магией, поэтому даже по его лицу непонятно, что он делает, я не показываю виду, что заметила, а он продолжает допрос.

– Но не помнишь ничего за пять лет?

– Ничего. – Качаю головой, делая глаза чуть шире. В зеркале напротив ловлю свой образ: потерянная девочка.

Элай слева от меня напрягается. Его нога под столом дёргается, ударяя в мою голень. Но когда он говорит, голос ровный, лишь чуть хриплый от сдержанной злости:

– Вы действительно верите этому… спектаклю?

Дед поворачивается к нему так медленно, будто двигается сквозь смолу. Элай замирает, пальцы впиваются в колени, но спина остаётся прямой.

– Твоё мнение, – говорит дед, – учтено. Но прямо сейчас его не спрашивали. Учись держать себя в руках.

Роуз фыркает, разламывая круассан. Но тут же прячет смешок за чашкой латте.

Дед снова поворачивается ко мне, как ни в чем ни бывало, продолжая разговор:

– А воспоминая о детстве?

– Они обрывочны, – признаюсь я, и Элай издевательски хмыкает.

Дед хмурится, и непонятно: его недовольство направлено на то, что говорю я или на поведение Элая.

– Ты ведь понимаешь, что мы не имеем права верить тебе на слово?

– Понимаю, – тихо отвечаю я.

– Но это же Зои? Вы что? Она вспомнит, у нее просто стресс! – импульсивно говорит мама, но дед бросает на нее предупреждающий взгляд, и она послушно замолкает.

– После магстражи проведут тест на родство. Ролана отвезешь дочь.

Мама послушно кивает, но все же замечает:

– Не понимаю, к чему такая спешка. Дайте девочке прийти в себя.

– Очень плохо, что ты не понимаешь, Ролана. Мы должны убедиться, что не пригрели самозванку. Чем раньше мы убедимся, тем лучше.

– Дедушка прав, – замечаю я. – Чем быстрее мы уладим формальности, тем лучше.

Элай отодвигает стул. Его движение чёткое, почти церемонное.

– Извините. От этой семейной идиллии у меня пропал аппетит. – Парень кладёт салфетку рядом с нетронутой тарелкой и выходит, не хлопнув дверью.

Джаник хихикает, но замолкает под взглядом бабушки.

После ухода Элая воздух в столовой, кажется, дрожит от напряжения. Нож скрипит по тарелке, разрезая омлет, который на вкус, словно картон. Я механически жую, чувствуя, как взгляды родни ползут по коже – одни любопытные, другие враждебные.

Думала, Элай станет моим главным союзником, он сильнее всего переживал пропажу сестры, но встретила полнейшее непонимание и агрессию. Это может стать проблемой.

Джаник швыряет вилку, целясь в тарелку Элиз, но дед лишь поднимает палец, и все замирают. Даже Роуз перестаёт крутить локон вокруг пальца.

Мама тянет руку через стол, задевая хрустальный графин с апельсиновым соком. Капли падают на скатерть, оставляя оранжевые пятна.

– Зои… – её голос дрожит, как у ребёнка, выпрашивающего игрушку. – Когда ты готова вернуть к занятиям балетом. Мы можем начать с частных уроков. Мирс Позей готов приехать уже сегодня вечером.

– Ролана. – Дед намеренно задевает ножом край тарелки. Звон режет тишину. – Мы же говорили, сначала тесты, потом планы. Пока мы понятия не имеем, кто перед нами.

– Но, папа! – Мама хватается за жемчужное ожерелье, будто это спасательный круг. – Мы все знаем, что это Зои. Твои тесты – просто формальность, а танцевальная карьера…

– Нет никакой танцевальной карьеры, – припечатываю я. – Я не помню прошлые пять лет своей жизни. Детство помню урывками. Какая танцевальная карьера, мама?

– Но все можно восстановить… – немного смутившись начинает она, но я жестко отрезаю:

– Нет. – Моё слово падает, как топор. Ложка звенит о чашку, когда я откладываю её. – Я не буду танцевать.

Мама моргает, будто я плюнула ей лицо. Её губы подрагивают, а пальцы сжимают салфетку.

– Но ты… ты обожала балет, – шепчет она. – Тебе пророчили блестящее будущее.

– Вот именно. Пророчили. Когда-то пять лет назад, – перебиваю резче, чем планировала. В горле ком. То ли от лжи, то ли от её наивности. – Ты серьезно думаешь, что эти пять лет я была заперта в балетном классе?

Она сглатывает и опускает глаза. В помещении снова повисает неловкое молчание.

– Я не та, кем была в тринадцать, – говорю уже тише и спокойнее. – И нам всем придется с этим как-то жить, а не делать вид, будто ничего не произошло.

Дед наблюдает молча, его пальцы медленно барабанят по столу. Бабушка опускает глаза в тарелку, будто молится над недоеденной кашей.

– Может, стоит подождать тестов? – неожиданно вставляет дядя Рик, поглаживая руку своей девушки. Его тон сладок, как испорченный мёд. – Чтобы не тратить ресурсы попусту.  Мама вскакивает и смотрит на мужчину с ненавистью.

– Она моя дочь! – кричит она, и в её глазах мелькает что-то дикое, почти пугающее. Папа молчит. Просто осторожно прикасается к ее руке, и мама послушно успокаивается.

Дед встаёт, и все затихают. Даже воздух перестаёт двигаться.

– Сегодня тесты, – говорит он, не глядя ни на кого. – А сейчас – закончим завтрак. Ролана я понимаю твои чувства, но немного терпения ты можешь набраться?

– Могу, просто не понимаю, к чему. Этими тестами вы оскорбляете меня, и мою только что вернувшуюся дочь, – заявляет она упрямо, а я не могу понять, откуда такое слепое упрямство. Желание провести тест вполне объяснимо.

Я доедаю омлет, хотя каждый кусок встаёт поперёк горла.  Элай был прав в одном – здесь никто не верит мне. Только мать, но она со слепой верой выглядит еще более странно, чем все остальные.

Тишину разрывает лязг ножа о тарелку. Когда мне кажется, что неприятная тема исчерпана, Роуз, до этого момента ковырявшаяся в ягодах на десерте, поднимает голову. Её прозрачно-серые, как у полярной совы, глаза цепляются за меня. Она поправляет массивную золотую серёжку-кольцо, на которой вспыхивает свет люстры, и спрашивает:

– Неужели не хочешь вернуться в балет хотя бы ради себя? – Голос у неё мягкий, и я не могу понять, это искреннее участие или очередная проверка.

Откладываю вилку, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок.

– А зачем? – спрашиваю, следя, как её зрачки сужаются на долю секунды.

Она пожимает плечами, делая вид, что рассматривает узор на скатерти. Её маникюр – нежно-розовый, идеальный, как у куклы.

– Ну… Чтобы вспомнить, как это – стоять на пуантах. Почувствовать то, что испытывала пять лет назад.

– Вспомнить и понять, что больше не могу? – Хмыкаю, намеренно громко кладя нож на тарелку. Звон заставляет Джаника вздрогнуть.

Он наливает себе еще кофе – удивительно. Делает это сам, а не зовет официанта, как принято за официальным завтраком. Рубашка расстёгнута до третьей пуговицы, открывая цепочку с криво висящим амулетом. Еще одно нарушение строгого регламента.

– А традиционная «Ночь масок» в конце августа? – Джаник щёлкает языком, будто пробует сладость слова «маски». – Ты же всегда танцевала на этом мероприятии? Неужели не хочешь повторить?

Мама хватается за эту идею с неожиданной горячностью.

– Да, Зои! – Её голос взлетает на октаву. – В этом году традиционный семейный праздник уместно будет приурочить к твоему возвращению! Ты обязана станцевать! Уверена, что даже после пятилетнего перерыва у тебя все получится. Особенно если нанять хорошего педагога для репетиций.

Ее глаза светятся надеждой, а между строк читается «Только согласись позаниматься временно, а там втянешься!»

Сад за окном внезапно кажется убежищем. Можно затеряться в тени деревьев, но я заперта в этом театре абсурда. Причем, я заперла себя в нем добровольно. Возвращения Зои никто не ждал, и я знала – просто не будет. Выдыхаю, пытаюсь дальше поддерживать разговор.

– Пять лет перерыва для балета – это очень много…

– У тебя получится! – Мама вскакивает, опираясь на спинку моего стула. Её духи «Чёрная орхидея» смешиваются с запахом моей тревоги.

Роуз обменивается взглядом с Джаником. Он подавляет усмешку, прикрыв рот салфеткой.

– Нет, – говорю твёрдо и поднимаюсь. Стул скрипит по полу, нарушая тишину. – Я не танцую.

Дед стучит кулаком по столу. Серебряные приборы подпрыгивают, а в вазе с пионами опадает лепесток.

– Обсуждение закончено. По крайней мере, до того, как мы получим результаты.

Мама хватает мою руку, но я вырываюсь, чувствуя, как её ноготь оставляет царапину.

– Простите, мне нужно собраться. Мне кажется, всем будет проще, если мы не станем затягивать с поездкой и сдадим кровь как можно быстрее.

– Кстати, – подает голос рыжий друг Элая, про которого, кажется, все забыли. – А почему вы не вызвали специалиста на дом? Зачем куда-то ехать.

И, действительно, почему?

– Нам нужно убедится, что у Зои все в порядке со здоровьем. Это удобнее сделать в клинике. Пройдем комплексное обследование, – поспешно отвечает мать.

А вот это не очень хорошо. Не уверена, что им понравится то, что они увидят.

Выхожу в коридор в надежде немного прийти в себя, но одиночество – слишком большая редкость для этого дома. Резкий сквозняк из распахнутого окна бьет в лицо свежестью сада. Тяжёлые шёлковые шторы хлопают, как паруса, а запах цветущего жасмина смешивается с горьковатым привкусом на языке – знаю, это от страха. Прислоняюсь к холодной стене, пытаюсь вдохнуть глубже, но воздух липкий, как варенье.  Слева дёргается тень. Элай. Стоит, скрестив руки, его чёрная рубашка почти сливается с тёмным деревом панелей. Темная, кудрявая челка прикрывает глаза, из-за чего я не могу разобрать их выражение. Только догадываться. Серебряный брелок с фамильным гербом болтается возле бедра парня.

– Ну что, Зои? – Он растягивает моё имя, будто перекатывает под языком фальшивую монету. – Все оказалось сложнее, чем ты рассчитывала? Интересно, почему же ты не хочешь станцевать на семейном празднике?

– Подслушивал? – шиплю, впиваясь ногтями в ладони. Боль резкая, чёткая – так легче не дёрнуться и не влепить по нахальной физиономии. Играть любящую сестричку у меня определенно получается плохо.

Элай усмехается, отталкивается от стены. Брелок звякает о клепку на кармане черных джинсов. Парень даже не пытается отрицать.

– Здесь просто нельзя иначе. Нужно быть в курсе происходящего. Даже странно, что ты это забыла, Зои… или… – Он делает театральную паузу. – Не знала?

Его шаги гулко раздаются в пустом коридоре. Он останавливается в полуметре, и меня накрывает волной его запаха – мята, дорогая кожа и что-то острое, вроде грейпфрута.

– Так почему ты отказалась? Боишься, что твой блеф раскроют до тестов?

– Не хочу ворошить прошлое. – Отступаю на шаг, спина упирается в выступ консоли.

– Не хочешь? – Он наклоняется так близко, что вижу крошечный шрам над его бровью – Или просто не способна стоять на пуантах, потому что ты не Зои… вот и все. Тайна раскрыта

– Я не собираюсь ничего тебе доказывать!

– А придется, – хмыкает он. – Или ты убедишь меня, что Зои. Или… я сделаю все, чтобы раскрыть твой обман. Как думаешь, что вероятнее?

Отталкиваюсь от стены, едва не задевая вазу с орхидеями. Он даже не шевелится, только уголок рта дёргается вверх.

– Мне не нужно что-либо доказывать. Для этого есть тесты.

Разворачиваюсь, иду прочь. Каблуки стучат по паркету, а его смех ползёт за мной, как паук по шее. За поворотом падаю спиной на стену, ладонь трясётся, когда провожу ею по лицу – стираю невидимую грязь.

Я вынесу. Я смогу несмотря на то, что Элай прав. Я чужая. И именно поэтому они никогда не узнают, где заканчивается правда. Мне просто нужно пережить сегодняшний день. После Элай не сможет ничего поделать, ему придется смириться, а я отведу от себя все подозрения.

От этих мыслей становится легче, и я уверенной походкой направляюсь к себе в комнату. Плотно прикрываю дверь, достаю браслет, наполненный кровью, и небольшой шприц. Для того чтобы ввести себе в вену кровь не требуется ни много времени, ни особая сноровка, теперь у меня есть двадцать четыре часа и всего одна попытка, чтобы пройти тесты. Больше крови у меня нет.

Пальцы скользят по холодному пластику шприца. Набираю густую, почти черную жидкость из полости браслета капля за каплей, пока прозрачный цилиндр не заполняется темно-бордовым. Руки предательски дрожат. Я прекрасно понимаю, на что иду. Просто так ничего не дается. Особенно здесь. И мне страшно, но другого выхода нет. Я должна пройти через это.

Прижимаю ватку со спиртом к внутреннему сгибу локтя. Кожа тонкая, вена синеет под ней. Игла входит легко, почти безболезненно. Нажимаю на поршень. Сначала холодная волна пробегает по руке, а потом она сменяется нестерпимым жжением. Как будто по венам бежит жидкое стекло, раскаленное и колючее. Вижу, как под кожей от запястья к плечу ползет синевато-фиолетовая светящаяся нить. Магия чужой крови. Моя собственная яростно сопротивляется, отторгая вторжение. Но сейчас проще, чем первый раз… или второй. Сейчас я хотя бы знаю, чего ждать.

Боль накатывает внезапно и сокрушительно. Не крик, дикий вопль застряет в горле комом. Сжимаю зубы так, что челюсти сводит судорогой. Весь мир сужается до белого ворса ковра под коленями и этой нечеловеческой боли, разрывающей изнутри. Сворачиваюсь калачиком на полу, прижимая больную руку к животу. Льняной костюм моментально мнется. Слезы текут сами, оставляя соленые дорожки на щеках. Я просто лежу, дыша короткими, хриплыми вздохами, пока волны боли медленно, мучительно не отступают. Сияние в венах бледнеет, растворяясь, оставляя лишь слабую, едва заметную голубоватую сеточку под кожей. Я справилась и выжила. Как всегда.

Поднимаюсь с трудом, опираясь о край кровати. Ноги ватные, в глазах темные пятна. Бреду к зеркалу в ванной, чтобы привести себя в порядок. Отражение пугает: лицо мертвенно-бледное, под глазами – синяки, макияж размазан следами слез. Волосы прилипли ко лбу. Выгляжу как после тяжелой болезни.

Включаю ледяную воду, умываюсь, смывая следы паники. Холод бодрит. Пудра, тональный крем, тушь – движения автоматические, дрожь в пальцах постепенно стихает. Главное – скрыть эту жуткую бледность. Наношу румяна чуть ярче обычного. Губная помада – нейтрально-розовая. В зеркале теперь смотрит уставшая, но собранная девушка. Почти приличная. Почти Зои.

Только глубоко в глазах – пустота и тень только что пережитого кошмара. И эта слабость, пробирающая до костей.

Ровно в этот момент стучат в дверь. Вздрагиваю, бросаю еще один взгляд в зеркало и иду открывать.

– Мирс Зои? Вы готовы? – голос Иринт звучит из-за двери привычно деловито.

Делаю глубокий вдох, расправляю плечи. Натягиваю улыбку – ту самую, немного наивную, с ямочками, как на старых фото.

– Да, Иринт, готова, – отзываюсь, открывая дверь. Голос звучит чуть хрипло, но достаточно уверенно.

Горничная окидывает меня быстрым, оценивающим взглядом. Видит аккуратный костюм, собранные волосы, наложенный макияж. Замечает ли неестественную бледность под слоем тона? Или просто списывает на волнение перед поездкой? Ее лицо не выражает ничего, кроме вежливого внимания.

– Отлично, – кивает она. – Магмобиль подан и ждет у парадного входа. Мирс Ролана уже готова. Поездка не займет много времени.

Спускаюсь по мраморной лестнице медленно, держась за холодные перила. Каждый шаг отдается слабым эхом в огромном холле. Тело слушается. Меня почти не шатает, и это маленькая победа. Но последствия той адской боли в ванной никуда не делись. Во рту горько, как будто проглотила пепел. А в голове туман. Мысли плывут медленно, вязко, словно я ехала всю ночь и меня укачало в транспорте. Сосредоточиться сложно. Просто надо дойти до машины.

Парадные двери распахнуты. На подъездной аллее, выложенной светлым камнем, ждет магмобиль. Длинный, черный, с глянцевым блеском. Представительский класс – для важных поездок семьи ле Аэтернов. Смотрится чужеродно и немного угрожающе на фоне утреннего солнца.

Водитель в безупречном черном костюме и ослепительно-белой рубашке без лишних слов открывает тяжелую дверь. Из салона веет прохладой и запахом дорогой кожи. Скольжу внутрь, стараясь двигаться плавно, как Зои, которой полагалось изящество даже в мелочах. Кожа сиденья холодная даже через ткань льняного костюма.

Мама уже здесь. Она сидит по другую сторону массивного столика-подлокотника из темного дерева. В его углублениях стоят два бумажных стаканчика с кофе. От них тянет сладковатым паром. Ролана выглядит… собранной. Слишком собранной. Темно-синее платье строгого кроя, высокий кружевной воротник-стойка, жемчуг на шее – не привычный белый, а странный, серебристый, переливающийся, как тусклое ртутное стекло. И маленькая, изящная шляпка с вуалькой, прикрывающей лоб. Весь ее вид кричит: «Я контролирую ситуацию. Это формальность».

Но я вижу другое. Вижу, как ее тонкие, почти прозрачные на фоне темной ткани руки, унизанные крупными старинными перстнями, лежат на коленях. И как пальцы нервно перебирают складки платья. Дрожат. Едва заметно, но дрожат. Она боится. Сильнее, чем я. Сильнее, чем готова признать.

– Я готова, – говорю тихо, почти шепотом, чтобы не спугнуть хрупкое равновесие тишины в салоне.

Мама вздрагивает, будто я крикнула. Ее глаза, огромные и чуть влажные за вуалью, мельком ловят мой взгляд. Она кивает, коротко, резко, и делает едва заметный жест в сторону водителя, сидящего за тонированной перегородкой.

Магмобиль плавно трогается с места, бесшумно скользя по идеальному камню подъездной аллеи. Резина шин почти не шумит. Мы выезжаем за ворота особняка.

Я поворачиваюсь к окну. Городские улицы начинают мелькать за тонированным стеклом. Знакомые и чужие одновременно. Высокие здания из светлого камня с витражами, узкие улочки, загруженные более скромными магмобилями и пешеходами в деловой одежде. Солнечные блики скользят по фасадам. Я упираюсь лбом в прохладное стекло, стараясь сосредоточиться на картинке за окном. Названия магазинов, вывески кафе, лица прохожих – все это плывет мимо, как в тумане моей заторможенности.

Говорить не хочется. Не могу. Да и мама молчит, лишь изредка слышен ее прерывистый, слишком глубокий вдох или тихий стук перстня о подлокотник. Эта тяжелая, натянутая тишина в прохладном салоне магмобиля – лучшее, что есть сейчас. Она дает передышку. Позволяет просто дышать и смотреть, как Горскейр проносится мимо, унося нас к моменту истины, от которого у меня сжимается желудок, а у мамы дрожат руки.

Погруженная в свои мысли, я скоро перестаю наблюдать за мелькающими улицами Горскейра по ту сторону тонированных стекол. Страх предстоящего теста, мысли о действии на меня чужой, введенной крови, о реакции Элая и деда – все это кружится в голове, смешиваясь с остаточной слабостью и горьким привкусом во рту. Я просто смотрю перед собой не замечая, как серые здания сменяются парками, а парки – новыми кварталами. Дорога лишь фон для внутренней бури.

Именно поэтому я не замечаю ничего, пока не срабатывает какой-то древний инстинкт. Не мысль, а чистое животное ощущение опасности. Мурашки по коже, ледяной укол в груди заставляют меня резко вскинуть голову и вжать спину в кожаное сиденье. Впрочем, если бы я раньше заметила приближающуюся опасность, все равно не смогла бы никак на нее повлиять.

Прямо перед нами, заполняя все поле зрения за лобовым стеклом, вспыхивают две огромные, хищные фары. Слишком близко. Слишком быстро. Они несутся прямо на нас, не снижая скорости.

Испугаться? Крикнуть? Я не успеваю даже понять, что происходит. Мозг просто фиксирует вспышку слепящего белого света и оглушительный, сокрушающий мир звук – глухой, металлический “БАММ!”

Удар чудовищной силы. Нас буквально подбрасывает в воздух. Весь тяжелый магмобиль крутит по дороге, отбросывая с нашей полосы куда-то вбок, в гущу потока летящих по дороге магмобилей. Я ударяюсь плечом о дверь, голова дергается, зубы лязгают. Мой собственный крик сливается с пронзительным воплем мамы, донесшимся справа. В следующее мгновение инстинктивно мы вцепляемся друг другу в руки, наши пальцы сплетаются в мертвой хватке посреди этого хаоса.

Затем следует новый удар. Сбоку. Еще сильнее. Нас снова швыряет, магмобиль крутит, как волчок. Мир за окном превращается в мелькающее безумие цветных пятен и света. Ударяюсь головой обо что-то твердое. О край подлокотника или о стекло. Яркая вспышка боли. И все. Чернота накрывает с головой, как тяжелое одеяло.

Сознание возвращается не сразу. Сначала фоном появляются звуки: гул голосов, далекие сирены, тревожный писк, скрежет металла. Потом – запахи: резкий, едкий, как гарь и бензин, смешанный с пылью и чем-то сладковато-металлическим. И только потом возвращается ощущение тела. Голова раскалывается, будто по ней били кувалдой. Шея ноет. Все тело болит, как после изнурительной тренировки.

Я лежу полубоком, все еще пристегнутая ремнем безопасности. Дверь рядом страшно вмята внутрь. Стекло в окне исчезло, оставив лишь острые осколки по краям рамки. Через проем дует ветер, несущий уличный шум и странный химический запах.

– Мама? – выдыхаю я, голос хриплый, чужой, едва слышный сквозь общий гам. Глотать было.

– Все хорошо, милая, – тут же отзывается знакомый голос, но в нем слышится дрожь, сдавленность. Я поворачиваю голову, преодолевая боль и головокружение. Мама стоит рядом, на тротуаре. Ее лицо бледное, как бумага, волосы выбились из-под изящной шляпки, кружевной воротник платья помят. Водитель в своем безупречном, но теперь пыльном костюме, крепко поддерживает ее под руку.

Слава богам. Живы. Обе. Водитель тоже на ногах. Я разжимаю пальцы, которыми все еще впиваюсь в подлокотник, и пытаюсь пошевелиться. Какой-то мужчина в куртке осторожно открывает мою покореженную дверь.

– Аккуратнее, мисс, – говорит он, протягивая руку, чтобы помочь мне выбраться. – Вы уверены, что можете встать?

Я киваю, хотя уверенности нет. Опираясь на его руку и на искореженный металл двери, я выбираюсь наружу, на тротуар. Ноги подкашиваются, но я ловлю равновесие. Воздух здесь кажется свежим после салона.

Наш роскошный магмобиль представляет собой жалкое зрелище. Передняя часть смята, как бумажный стаканчик. Капот задрался неестественно вверх, из-под него валит пар. Боковая дверь вдавлена внутрь. Стекло разлетелось по асфальту, сверкая на солнце осколками. По дороге растекаются темные лужи – масло или какая-то жидкость.

«Слава богам, все живы» – снова проносится в голове, но облегчение тут же сменяется ледяным ужасом. Слишком… удобно. Слишком страшно. Слишком вовремя произошла эта авария. Кто-то явно не хочет, чтобы я сегодня добралась до клиники. Случайность? В это веритсяс трудом.

Мои подозрения, тяжелые и липкие, как дорожная грязь на разбитом бампере, мгновенно находят подтверждение. Рядом, в кучке других свидетелей кто-то громко, с возмущением произносит, обращаясь к человеку в форме из прибывших на место аварии магстражей.

– …да он просто дал по газам и рванул! Будто не видел эту громадину! А после удара просто открыл дверь и смылся пешком в переулок! С места происшествия скрылся, понимаете!

Все, что происходит после того, как я выбираюсь из искореженного магмобиля, сливается в мутный, гулкий кошмар. Голова раскалывается. Звук сирены магмобиля целителей, резкие голоса, шарканье чьих-то ног по асфальту все это бьет по вискам молотом. Я сижу на холодном бордюре, завернутая в колючее серебристое одеяло, которое кто-то накидывает на плечи. Мама мечется рядом, ее голос то звенит тревогой, то срывается на шепот. У нее самой кровоподтек на скуле, но, кажется, мое состояние ее волнует сильнее, чем свое.

Сначала подходят двое магстражей. Их темно-синие мундиры с серебряными шевронами выделяются в толпе. Один – старший, с лицом, словно вырезанным из камня, задает вопросы резко, четко, записывая ответы на планшет. Второй, помоложе, смотрит вокруг оценивающим взглядом, будто выискивая следы магии на разбитом асфальте. Я отвечаю машинально, мысли путаются. Да, видела фары. Нет, не знаю, какой это был магмобиль. Да, ударило сильно. Нет, не помню водителя, скрывшегося с места происшествия.

Потом приходят целители. Женщина с усталыми глазами и теплыми руками осторожно ощупывает мою голову, где уже набухает шишка, проверяет зрачки фонариком, заставляет следить за пальцем. Ее коллега осторожно ощупывает запястье, и я чувствую теплые лучики исцеляющей магии. Боль отступает, и сознание немного проясняется.

Целители долго совещаются с мамой и старшим магстражем, сверяясь с показаниями какого-то прибора. В итоге качают головами: госпитализация не нужна, но полный покой – обязательно. Мама облегченно выдыхает, ее пальцы вцепляются в мою руку так, что становится больно.

Естественно, ни о какой клинике и тестах речи быть не может. Приезжает новый магмобиль такой же длинный и черный, как разбитый, только без вмятин. Дед присылает его быстро. Дорога домой проходит в оцепенении. Я смотрю в окно, но городские пейзажи теперь кажутся враждебными, каждая резко тормозящая машина заставляет вздрагивать. Мама молчит, лишь иногда ее рука сжимает мою.

Дом встречает нас тишиной и суетой слуг. Иринт тут же усаживает меня в гостиной, пока мама отдает распоряжения. Приносят густой, терпкий отвар – пахнет травами и чем-то металлическим. – Восстанавливающий, – шепчет Иринт и подносит чашку к моим губам. Я делаю несколько глотков. Жидкость горячая и невкусная, но по телу разливается слабая волна тепла, немного приглушая боль.

Потом меня провожают в комнату, поддерживая под локоть, хотя я спокойно могу идти сама. Мериэт помогает снять окончательно испорченный льняной костюм. Кровать с пушистым пледом кажется единственным спасением. Но когда служанка пытается уложить меня, я вяло сопротивляюсь.

– Тесты… – шепчу я, пытаясь сесть. Голова кружится. – Нужно… сегодня же… Дед сказал…

Мама, которая до этого момента стояла в дверях, входит. Ее лицо непроницаемо, но в глазах мелькает нечто твердое, не допускающее возражений.

– Нет, Зои. – Она поправляет одеяло. – Никаких тестов сегодня. Ты в шоке, с сотрясением. Они подождут. День. Или два. Столько, сколько потребуется для твоего полного восстановления. Здоровье важнее.

Ее рука ложится мне на лоб, прохладная и тяжелая. Я закрываю глаза, притворяясь покорной, позволяя Мериэт укрыть меня. Внутри же все сжимается в ледяной комок отчаяния.

День. Или два.

Только вот у меня нет ни дня, ни двух.

Кровь Зои, которую я с таким трудом и болью ввела себе, не продержится в моих венах так долго. Часы тикают. Таймер обратного отсчета уже запущен. И с каждым потерянным часом мои шансы тают, как снег на солнце.

Глава 4

Мама и Мериэт, наконец, уходят, мягко прикрыв за собой дверь. Тяжелая тишина комнаты Зои обволакивает меня. Действие зелья нарастает. Густая теплота разливается по телу, тяжелеют веки, тянет вниз, в темноту. В голове сплошной туман, вязкий и непроглядный. Он затягивает мысли, не дает сфокусироваться на жгучем страхе провала, на этой звенящей пустоте, где должны быть воспоминания об аварии, о том, что ее вызвало. Кто это сделал? Была ли это просто случайность? Мозг отказывается работать, мысли уплывают.

В комнате так тихо, что я отчетливо слышу собственное неровное дыхание и гул крови в ушах. Поэтому, когда за дверью раздаются быстрые и уверенные шаги, я их улавливаю сразу. Если бы не слабость и не действие зелья, парализующее волю, я бы мгновенно среагировала. Шепнула бы заклятие, выставила хоть какую-то защиту на дверь. Но тело не слушается, мысли ватные, путающиеся. Я успеваю лишь слабо напрячься, прежде чем дверь без стука распахивается.

Элай. Он стоит в проеме, его фигура резко вырисовывается на фоне слабого света коридора. Взгляд, как всегда, оценивающий, холодный.

– Уже успел соскучиться? – Мой голос звучит хрипло и тихо, как каркающий шепот. Я с трудом приподнимаю веки, пытаясь разглядеть выражение лица парня. Но стоит сосредоточиться, как картинка перед глазами плывет, края теряют четкость. Голова тут же отвечает новой волной боли. К горлу подкатывает тошнота.

Элай делает шаг внутрь, тихо притворяя за собой дверь. В комнате снова почти темно.

– Не думай, что обыграла всех, – холодно бросает он. Голос ровный, без эмоций, но в нем слышится сталь. Я моргаю, пытаясь разогнать туман в голове.

– О чем ты? – спрашиваю я, и в голосе прорывается искреннее изумление, смешанное с усталостью. Скандал, выяснение отношений – это последнее, что мне сейчас нужно. Последнее, что я могу выдержать.

– Эта авария… – Парень делает паузу, подчеркивая слова. – Она ведь твоих рук дело? Часть какого-то хитрого плана. Отсрочка неизбежного. На этот раз изумление сменяется почти физическим раздражением.

– Ты идиот? – вырывается у меня. Искренне. Глупость его предположения даже сквозь действие туманящего сознание зелья, кажется очевидной. – Рисковать собой, мамой, всем – ради чего?

Он не обращает внимания на оскорбление, подходит ближе к кровати. Я чувствую его присутствие, как холодную тень.

– Ты не Зои. – Говорит он с убийственной уверенностью. – И тесты это покажут. И ты вполне логично не хочешь этого допустить. Но то, что ты провернула, не победа. Всего лишь отсрочка приговора.

Я заставляю себя встретить его взгляд, хоть глаза и отказываются фокусироваться.

– Или я Зои, – шепчу, вкладывая в слова всю оставшуюся силу, – но ты очень не хочешь, чтобы твоя сестра вернулась. Может, аварию подстроил ты? В надежде от меня избавиться? Навсегда.

На его лице мелькает что-то – шок? Гнев? В полумраке разглядеть сложно. Но голос, когда он отвечает, звучит резко:

– И поставил под угрозу жизнь матери? Нет. – Он отбрасывает это предположение с презрением. – Но у тебя не получится вечно играть в эту игру. Я не позволю. – Он замолкает на миг, давая мне время осознать свои слова. – Я вызову лекаря. Сюда, на дом. И кровь возьмут сегодня же.

Сердце бешено колотится в груди, хотя тело все еще тяжелое, пригвожденное к постели. Элай даже не представляет, что сейчас играет мне на руку.

– Но… – Он снова делает паузу, и в его голосе появляется что-то новое. Не снисхождение. Скорее… предостережение? – Ты можешь сбежать. Прямо сейчас. Пока еще есть время. И тем самым обезопасить себя. Потому что как только дед узнает, что ты самозванка… – Элай замолкает, и в тишине его последние слова звучат ледяным приговором: – …что ж. Тогда я тебе не завидую. Поверь.

Закатываю глаза. Не в силах смотреть на его уверенную позу, поворачиваю голову к окну, где сквозь щель в шторах пробивается слабый свет луны. Главное, сейчас – не спугнуть удачу. Не показать ни капли облегчения. Пусть думает, что я просто раздражена.

– Делай что хочешь, – бросаю я через плечо, стараясь, чтобы голос звучал максимально скучающе и равнодушно. – Мне скрывать нечего. Твои игры меня утомляют. Я едва не погибла в аварии, но даже это тебя не остановило. Не понимаю, откуда столько ненависти.

Его ответ прилетает мгновенно, резкий и колкий:

– Все ты прекрасно понимаешь, и тебе есть, что скрывать! Мы оба прекрасно знаем об этом!

Я не оборачиваюсь. Слышу, как его шаги отдаляются от кровати, как дверь тихо открывается и также тихо закрывается. Только когда звук щелчка замка доносится до меня, я позволяю себе чуть расслабить плечи. Ушел. Это хорошо. Разговор с Элаем мне дался слишком тяжело.

Тяжесть зелья, смешанная с усталостью от аварии и этого изматывающего разговора, тут же наваливается с новой силой. Мысли путаются, туман в голове сгущается. Меня утягивает в глубокий, беспробудный сон, как в черную воду.

Просыпаюсь резко, от яркого солнечного луча, бьющего прямо в лицо. Моргаю, пытаясь сообразить, где я и сколько времени. Сердце вдруг обрывается, когда понимаю: за окном – ясное, голубое небо, уже утро. Но как так? Целители ко мне, получается, не приходили?

Паника, острая и леденящая, сжимает горло. Элай передумал? Или его остановили? Может, мама или дед узнали о его плане и запретили? Демоны! Руки начинают слегка дрожать. Что теперь делать? У меня слишком мало времени! Час, два? В лучшем случае – несколько часов. Вот и все, что у меня осталось.

Странно, но физически я чувствую себя… хорошо. Голова не болит, тошноты нет, только легкая слабость. Значит, действие крови Зои почти сошло на нет. Оно и понятно, время вышло. Я больше не чувствую ее внутри себя. Я снова только я. И это ужасно.

Сбрасываю одеяло, ноги немного дрожат, когда ставлю их на прохладный пол. Нужно двигаться, думать, что-то предпринимать. Хотя бы умыться, чтобы прогнать остатки сна. Иду в сторону ванной, едва переставляя ноги.

И тут из коридора доносятся голоса. Сначала приглушенные, потом все громче. Скандал. Я замираю у двери, прислушиваясь.

– Какого демона, мама?! – раздается голос Элая, громкий, резкий, полный возмущения и злости. – Почему я только сегодня утром узнаю, что целителю, которого я вызвал вчера вечером за кровью Зои, указали на дверь?! Ты знала?

Тихий, сбивчивый ответ мамы. Я прижимаюсь ухом к дереву, но разобрать слова не могу. Только ее голос звучит виновато, умоляюще.

Элай не сдается, но возмущается все громче. И в сложившейся ситуации, я на его стороне.

– В смысле она была «слишком слаба»?! Что могло с ней случиться из-за одной пробирки крови?! – Он делает паузу, и когда говорит снова, в его голосе появляется опасная, режущая нота понимания: – Знаешь, что, мама? Мне кажется, ты тоже прекрасно осознаешь, что она самозванка. Просто не хочешь разрушить ту иллюзию, которую сама себе создала. Удобнее верить в сказку, да?

Элай. Мысль стучит в висках в такт учащенному сердцебиению. Что бы ни происходило вокруг меня – бардак, подозрения, постоянная угроза разоблачения – корень всего Элай. И, видимо, мама, которая явно преследует какие-то свои, непонятные мне цели. Они как две темные фигуры в моей и без того шаткой реальности.

Я успеваю резко отскочить от двери, едва услышав приближающиеся шаги. Сердце отчаянно стучит. Дверь открывается, и вот она, мама на пороге. Ее лицо кажется немного бледнее обычного, глаза чуть покрасневшие. Чем закончился ее разговор с Элаем? Я не слышала финала. Но сейчас это не главное. Впервые мысль о его предложении сбежать кажется не поражением, а единственным возможным выходом. Хотя внутри все сжимается от протеста. Сдаваться? Так быстро? После всего, через что я прошла?

– Зои? – Голос мамы звучит натянуто, но она старается быть мягкой. Быстро оглядывает меня и интересуется. – Зачем ты встала, дочка? Тебе нужен покой. Полный отдых. – Она делает шаг ко мне.

Я заставляю губы растянуться в самой беззаботной улыбке, на какую только способна.

– Я хорошо себя чувствую, мама, – говорю, стараясь, чтобы голос звучал ровно и убедительно. – Правда. Голова не болит, тошноты нет. Просто хотела умыться.

Но она уже берет меня под локоть. Ее пальцы мягкие, но настойчивые. Ведет обратно к кровати.

– Нет-нет, милая. Не рискуй. – Она поправляет сбившееся одеяло, укрывая меня с преувеличенной заботливостью. – Чуть позже придет целитель. Осмотрит тебя. Если разрешит, то к обеду, возможно, ты сможешь спуститься в столовую. А завтрак Иринт принесет тебе сюда, в постель.

Я ловлю момент, когда мама наклоняется:

– А тесты? – спрашиваю я быстро, пытаясь поймать ее взгляд. – Сегодня? Дед настаивал…

Она отводит глаза, поправляя несуществующую складку на покрывале. Ответа нет. Просто игнорирует вопрос, как будто не услышала. Значит, не сегодня. Ни сегодня, ни, возможно, завтра. Но это не подарок. Это приговор. У меня есть пара дней. Пара дней, пока семья, в первую очередь Элай, соберет неопровержимые доказательства, что я самозванка. За это время нужно попытаться узнать хоть что-то о последних днях настоящей Зои. Любую зацепку. Любую тайну, которая могла бы стать ключом. А потом… потом сбежать. Пока не поздно.

Я закрываю глаза, притворяясь усталой, чтобы скрыть лихорадочную работу мысли. Отчаяние смешивается с азартом. Но когда я почти теряю надежду, удача, кажется, поворачивается в мою сторону. Не знаю, как Элаю это удалось, чего ему стоило переиграть маму, но примерно через полчаса тишины я вижу его. На пороге моей комнаты стоит целитель. В руках у него аккуратный кожаный саквояж, и я отчетливо вижу торчащие из бокового кармана тонкие стеклянные пробирки и жгут. За его спиной – Элай. Его лицо словно каменная маска, но во взгляде читается холодное торжество и вызов.

– Ну что, Зои? – произносит Элай, его голос звучит нарочито громко в тишине комнаты. Он делает шаг вперед, не сводя с меня глаз. – Похоже, момент истины настал.

Я чувствую, как все внутри сжимается. Кровь стучит в висках, такой громкий стук, что, кажется, его слышно по всей комнате. Ладони мгновенно становятся влажными. Я представления не имею, что покажет этот тест. Слишком давно я ввела себе в вену чужую кровь. Слишком много часов прошло. Она должна была исчезнуть. Но что, если остались следы? Возможно, мне все-таки повезет?

Кровь берут быстро и почти безболезненно. Целитель действует профессионально: жгут, антисептик с резким запахом, легкий укол, алая струйка наполняет пробирку. Он ставит на ней аккуратный номер. Элай наблюдает за этим как следователь за ключевой уликой. Как только дверь за целителем закрывается, Элай бросает на меня последний оценивающий взгляд – холодный, без тени сомнения – и, не сказав ни слова, тоже уходит. Его шаги быстро затихают в коридоре.

Кажется, парень полностью теряет ко мне интерес

Тишина комнаты обрушивается на меня, но она не приносит облегчения. Вместо этого приходит осознание, острое как лезвие: возможно, у меня осталось очень, очень мало времени. Цифра звенит в ушах, как набат: «три часа». Именно это сказал целитель на вопрос Элая о времени готовности результатов.

Я заставляю себя глубоко вдохнуть. Конечно, я хочу верить, что у меня все получилось, несмотря на почти критическую задержку. Но верю ли? Часть меня цепляется за слабую надежду, что я успела, что чужая кровь в моих венах еще даст нужный результат. Но моя прежняя, не самая простая жизнь давно отучила меня питаться иллюзиями. Она вбила железное правило: всегда ориентироваться на худший сценарий. Исходя из худшей вероятности, через три часа моя ложь будет разоблачена. Три часа – это все, что у меня есть до краха.

Страх – липкий и холодный пытается сковать меня, пригвоздить к кровати. Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Нет. Сидеть и ждать конца не вариант. Если уж падать, то сражаясь.

Я встаю. Ноги немного дрожат, но держат. Начинаю двигаться по комнате, которая никогда по-настоящему моей не была. Методично, как заправский сыщик, которого вот-вот поймают, изучаю каждую мелочь. Мой взгляд скользит по поверхностям: аккуратный письменный стол с учебниками, расставленные по росту книги на полке, мягкие игрушки на кресле. Все чисто, все на своих местах. Ни следа борьбы, ничего необычного, что кричало бы: «Здесь что-то случилось!». Ни пылинки, которая лежала бы не так. Я знаю, что уже обыскивала это место после своего прибытия. Тщательно. Но отчаяние – плохой советчик. И я снова изучаю то, что меня окружает. Знаю, тут нет ничего, что укажет на злоумышленника. Но вдруг тринадцатилетняя девочка, когда-то жившая в этой комнате, что-то упустила? Что-то крошечное, незначительное, но способное стать ключом?

Я открываю ящики стола снова. Перебираю тетради, блокноты, листочки. В них только уроки, детские рисунки, заметки о встречах с подругами. Заглядываю под кровать – пыль. Отодвигаю плакат на стене – гладкие обои. Провожу пальцами по задней стенке шкафа – ничего. Каждый пустой угол, каждая банальная находка (засохший фломастер, потерянная сережка) – это гвоздь в крышку гроба моих надежд. Комната молчит. Она хранит секрет настоящей Зои так же надежно, как и раньше. А время безжалостно тикает. Сдавшись, я присаживаюсь на диван и берусь за дневник, который знаю наизусть. Зои действительно жила беспечной жизнью богатой наследницы. Она никого не боялась и не думала, что произойдёт трагедия.

Глава 5

Ближе к обеду в доме снова появляется суета – приезжает еще один целитель. На этот раз мужчина постарше, с седыми висками и внимательным взглядом. Он проводит осмотр быстро, но тщательно: проверяет реакцию зрачков, просит проследить за пальцем, осторожно ощупывает шишку на голове, которая уже заметно спала. Его пальцы прохладные и сухие. Завершает осмотр пасами. Голубоватая магия окутывает дымкой и слегка потрескивает у висков.

– Сотрясение легкой степени, – констатирует он, убирая приборы в саквояж. – Состояние в норме. Постельный режим можно отменить, но избегайте перенапряжения, яркого света и громких звуков сегодня. И обязательно отдых.

Облегчение – сладкое и мимолетное. Хотя бы это. Главное, у меня теперь есть свобода передвижения.

Как только дверь за целителем закрывается, я сразу же начинаю действовать. Заручившись его разрешением, иду к шкафу. Выбираю что-то неброское, но подходящее для образа выздоравливающей Зои. Под руку попадается светлое льняное платье с длинными рукавами и высокой талией. Ткань мягкая и легкая, дышащая. Переодеваюсь быстро. Ловлю свое отражение в зеркале: бледное лицо, слишком большие глаза. Выгляжу как призрак. Но двигаться могу. Это главное.

Цель ясна: изучить дом. Я должна здесь ориентироваться. Спускаюсь по широкой лестнице, держась за перила. Ноги все еще немного ватные, но держат. Прохожу мимо столовой, откуда доносятся тихие голоса слуг и запах еды. Мимо кабинета деда, дверь в который плотно закрыта. Иду в сторону гостиной, самой большой и, как правило, безлюдной в это время дня.

Но сегодня она не пуста. На массивном кожаном кресле у камина развалился Джоник. Он полулежит, одна нога перекинута через подлокотник, в руках новейший магфон. Экран ярко светится в полумраке комнаты, отражаясь в его глазах. Парень что-то лениво листает, полностью погруженный в себя.

Я делаю шаг внутрь, и звук каблуков по паркету заставляет его поднять голову. Взгляд Джоника скользит по мне, от макушки до туфель, медленно, оценивающе.

– О, Зои! – восклицает он, и в его голосе фальшивые нотки радости, как будто он действительно счастлив меня видеть. Он неспешно поднимается, откладывая магфон на столик. – Выбралась из заточения? – Парень делает пару шагов мне навстречу, улыбка широкая, но в глазах лед, как и у всех в этой семье.

От Джоника у меня всегда остается неприятное, липкое впечатление, будто после прикосновения к чему-то жирному. В любой другой ситуации я бы вежливо улыбнулась и сразу же ушла, сославшись на усталость или дела. Но не сейчас. Сейчас каждая минута на счету, а информация – мой единственный шанс. Мне нужно общаться. Со всеми. Даже с ним. Особенно с теми, кто вызывает подозрения. Только так, задавая вопросы, наблюдая за реакцией, слушая сплетни, я могу хоть что-то понять. Найти хоть какую-то зацепку, говорящую о том, что случилось с настоящей Зои. Кто мог быть виновником этой трагедии. Я заставляю себя улыбнуться в ответ, пряча отвращение глубоко внутрь.

– Да, наконец-то, – отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал легко. – Надоело смотреть на стены. А ты? Почему ты один?

Тиканье старинных часов на камине кажется громче обычного. Я выдерживаю скользкий взгляд Джоника, не отводя глаз.

– Тоже считаешь, что я самозванка? – спрашиваю я прямо, неожиданно даже для себя. Пока говорю, медленно обхожу его по дуге, стараясь не подходить слишком близко. Чувствую пыльный запах старой кожи кресла, когда опускаюсь на его жесткий подлокотник напротив парня. Поза неудобная, но позволяет держать дистанцию.

Сальные, бегающие глазки Джоника внимательно следят за каждым моим движением, как у хищной птицы. На его губах играет та же масляная полуулыбка.

– Скоро мы ведь все узнаем. – Он пожимает плечами, разводя руками в показном безразличии. Пальцы его нервно постукивают по колену. – У Элая подгорает от нетерпения. Он уже картину в голове нарисовал, как тебя разоблачит. – Джоник фыркает, и в этой фразе слышится что-то гнусное. – Поэтому каким бы ни был результат этих твоих тестов… это будет чертовски интересное зрелище. Поверь. Ты определенно внесла… оживление в наши скучные семейные будни. Настоящий ураганчик.

Он плюхается на диван, наслаждаясь эффектом своих слов.

– Роуз, – продолжает он, смакуя каждое слово, – от нервов уже вылакала всю свою успокаивающую настойку. Целую бутыль. Стоит как вкопанная, бледная, только глаза бегают. Ее родители… – он делает театральную паузу, – …рвут и мечут. Прямо сейчас, наверное, присели деду на уши в кабинете. Доказывают, что ты самозванка. Будто их истерика способна изменить результат тестов. Это забавно. – Он усмехается, но в его глазах нет веселья. – А самое пикантное… Роуз уже разослала всем приглашения на церемонию получения магии рода. Торжественно, красиво. Все ждут. А теперь… – Он указывает на меня пальцем, как на экспонат, – …Сила достанется тебе. Если, конечно, ты та самая Зои. Ирония, да?

Его слова висят в воздухе, тяжелые и ядовитые. Я чувствую, как по спине пробегает холодок. Церемония и осенний бал. Еще одно испытание, до которого остается месяц. Я сжимаю руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, стараясь, чтобы лицо оставалось невозмутимым, и анализирую новую информацию.

Получается, для Роуз и дяди Эрика исчезновение настоящей Зои было очень кстати. Картина вырисовывается четче, холодная и безжалостная. Старшая наследница, принявшая силу рода, автоматически становится более сильной и уважаемой. Магический потенциал после церемонии возрастает в разы. Открываются двери к влиянию, власти, возможностям, о которых другие могут только мечтать.

Джоник наблюдает за моим лицом, пытаясь уловить реакцию. Я лишь слегка наклоняю голову, будто размышляя над его словами, а сама продолжаю анализировать.

Мог ли дядя Эрик… расчистить дорогу для своей дочери? Этот вопрос гложет изнутри. У него были средства, связи, влияние в семье. Мотив весомый, сила рода – лакомый кусок. Но тогда главная загадка: почему именно пять лет назад? Что случилось тогда такого, что спровоцировало действие? Была ли Зои на пороге чего-то, что угрожало их планам? Или просто представился идеальный случай?

Вопросы крутятся в голове, но ответов у меня пока нет. Только холодная уверенность крепнет. Зои не ошибалась. Ее предал кто-то из своих. И этот человек, возможно, до сих пор здесь, в этих стенах, улыбается за обеденным столом. От осознания мурашки бегут по коже. Я чувствую, как пальцы непроизвольно сильнее впиваются в жесткую кожу подлокотника.

– Интересные семейные будни, да? – наконец произносит Джоник, прерывая тягостное молчание. Его ухмылка становится еще шире, будто он угадывает ход моих мыслей, хотя я не проронила ни слова.

Разговор с Джоником, несмотря на всю его мерзость, дает крупицы информации. Они оседают в голове, заставляя шестеренки мыслей крутиться быстрее. Дядя Эрик… Мысль о нем теперь кажется не просто подозрением, а направлением. С ним нужно поговорить. Попытаться прощупать почву, уловить фальшь. Но и сам Джоник… Он сидит напротив,  воняя резким одеколоном, смешанным с запахом старой кожи кресла.

Джоник – мелочный, гадкий, самовлюбленный до тошноты. Его тоже нельзя сбрасывать со счетов. Что, если он не просто болтун, а паук, плетущий свою паутину в углу? Его мотивы – темный лес, а в этой семье в лесу часто скрываются капканы. Такой, как Джоник, может предать просто из спортивного интереса.

Я машинально поправляю складки своего светлого льняного платья, ощущая под ладонью живую шероховатость ткани. Мысли летают по кругу, как и пылинки в луче солнца, пробивающемся сквозь тяжелые портьеры.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.