# Рольф в лесах. Лесные рассказы

Эрнест Сетон-Томпсон

Повести и рассказы знаменитого канадско-американского писателя, художника и натуралиста Эрнеста Сетона-Томпсона хорошо знакомы многим поколениям читателей во всем мире. В его историях выразительные, полные метких и точных наблюдений картины природы сочетаются с яркими, увлекательными, подчас драматичными сюжетами. В настоящее издание вошел известный роман «Рольф в лесах», а также разнообразные повести и рассказы, часть которых переведена на русский язык впервые. Тексты сопровождаются многочисленными иллюстрациями автора.

В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.

> Посвящается бойскаутам Америки


Серия «Иностранная литература. Большие книги»


Ernest Thompson Seton

ROLF IN THE WOODS. WOODLAND TALES


Перевод с английского Анастасии Бродоцкой, Ирины Гуровой, Игоря Куберского, Марии Ланиной


© А. М. Бродоцкая, перевод, 2022, 2025

© И. Г. Гурова (наследник), перевод, 2025

© И. Ю. Куберский (наследник), перевод, 2022

© М. М. Ланина (наследники), перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025 Издательство Азбука®Рольф в лесах

## Рольф в лесах

### Предисловие[1]

В этой истории я предпринял попытку исследовать некоторые силы, влиявшие на американское юношество сто лет назад и сделавшие из молодых людей сначала добропорядочных граждан, а затем, во дни бедствий, героев, одержавших победу при озере Эри, Платтсбурге, Новом Орлеане и в великих морских сражениях под командованием Портера, Бейнбриджа, Декейтера, Лоренса, Перри и Макдоно[2].

Особенно меня интересовали подробности жизни лесных скаутов, поскольку я надеялся помочь другим мальчикам пройти по этому тернистому пути до самых высот.

Что касается исторических событий 1812–1814 годов, то я руководствовался в первую очередь «Морскими сражениями 1812 года» Теодора Рузвельта, «Историей озера Шамплейн» Питера С. Палмера и одноименной книгой Уолтера Хилла Крокетта (1909). Однако я нашел и другой источник сведений, более личный. Благодаря доброму расположению моего друга Эдмунда Сеймура, уроженца окрестностей озера Шамплейн, а ныне жителя Нью-Йорка, я обследовал исторические места, пользуясь рукописями нескольких неопубликованных путеводителей, и выслушал рассказы о войне от детей тех несгибаемых бойцов с фронтира; познакомившись с этими личными воспоминаниями, более яркими и живыми, я с радостью обнаружил, что обеим сторонам были свойственны не только доблесть и героизм, но и милосердие и рыцарский дух. Истории, написанные участниками событий того времени, следует отложить в сторону. Они проникнуты злобой и ненавистью писателей той поры, однако сами воины были избавлены от этих чувств, и многие описанные здесь проявления сострадания и благородства взяты с натуры, и о них рассказали мне потомки тех, с кем это случилось. Я убежден, что эти истории отражают подлинные чувства, царившие в те дни.

Я весьма обязан мисс Кэтрин Палмер из Платтсбурга, которая по доброте своей позволила мне познакомиться с неопубликованными рукописными мемуарами своего деда Питера Сэйли, бывшего во время войны сборщиком налогов в Питсбургском порту.

Другой целью этой истории было описать настоящего индейца с его представлениями о добре и зле.

Те, кто ничего не знает об этой расе, скривятся с презрением и скажут, что никогда не слышали о верующих краснокожих. Те, кто хорошо знаком с ней, заметят: «Все верно, однако вы подарили своему восточному индейцу песнопения и обряды, принадлежащие западным племенам, к тому же из другой эпохи». Последним я отвечу так: «Вам известно, что у западных индейцев были такие песни и молитвы. Откуда вы знаете, что их не было у восточных индейцев? У нас не сохранилось никаких записей, помимо критических отзывов, полных слепой ненависти и презрения к любым религиозным традициям, кроме своих собственных. Безусловно, песня пляски духов принадлежит к гораздо более современной эпохе, однако это чисто индейское явление, а в целом принято считать, что все расы континентальной Северной Америки в родстве между собой, поэтому у них не было фундаментальных различий в обычаях и мировоззрении».

Призыв к владыке дня предоставил мне Фредерик Р. Бертон, автор «Примитивной американской музыки». Ее и в наши дни исполняют в племени оджибва.

О песнях вабанаки можно прочитать в «Мастере Кулоскапе» Ч. Г. Лиланда.

Песня пляски духов приводится в обработке Элис К. Флетчер, чей труд «Индейские песни и рассказы» станет настоящим откровением для тех, кто пожелает углубиться в этот предмет.


### Глава 1. Вигвам под скалой

Весеннее солнце вот-вот должно было появиться из-за горизонта. Куонеб, последний индеец синава в Мьяносе, вышел из своего вигвама под обрывом у восточного берега Асамука и взобрался на вершину величественной скалы, венчающей обрыв. Устремив взгляд туда, где над морским простором между Коннектикутом и Сиванаки должен был вспыхнуть первый проблеск солнца, он молча ждал, взывая про себя к Великому Духу.

Но вот из низкой гряды облаков над морем вырвался золотой луч, и Куонеб запел древнюю индейскую песню, призыв к владыке дня:

Тебя, встающего из низкой тучи
Залить всю вышину огнем,
Тебя приветствую, тебе я поклоняюсь.

Он пел под гудение тамтама до тех пор, пока облака не рассеялись и алое чудо зари не завершилось.

Куонеб спустился в свое жилище, притулившееся под каменным выступом, вымыл руки в вырезанной из липы плошке и принялся стряпать нехитрый завтрак.

Вода в луженом медном котелке над огнем уже закипела. Индеец всыпал в нее горсть кукурузной муки, бросил несколько съедобных ракушек и хорошенько все размешал. Потом взял кремневое гладкоствольное ружье, осторожно поднялся к гребню, укрывавшему вигвам от северо-западного ветра, и устремил зоркий, как у сокола, взгляд на широкое зеркало заводи у высокой бобровой плотины, перегородившей русло ручья Асамук.

Середину еще покрывал лед, но на хорошо прогреваемых отмелях он успел растаять, и на чистую воду иногда опускались утки.

На этот раз там не оказалось ни одной, зато у кромки льда виднелся пушистый шар, в котором индеец, несмотря на дальнее расстояние, распознал ондатру.

Можно было бы прокрасться по берегу запруды на расстояние выстрела, однако Куонеб поспешил назад в вигвам и сменил ружье на охотничье снаряжение своих предков: лук, стрелы и длинную леску. Ондатра мирно грызла корневище аира[3], не подозревая, что в пятнадцати шагах от нее индеец уложил леску аккуратными кольцами на землю, привязал конец к стреле и натянул тетиву. Вззз! Стрела, разматывая леску, пронзила цель.

В тучах брызг ондатра исчезла подо льдом, но охотник, крепко держа другой конец лески, начал осторожно ее сматывать. Зверек показался из-подо льда, и точный удар палки завершил охоту. Подстрели индеец ондатру из ружья, быть бы ему без добычи.


Куонеб вернулся в вигвам, съел свой скудный завтрак и накормил привязанного к центральному шесту золотисто-рыжего песика с совершенно волчьей мордой.

Потом он аккуратно снял шкурку с ондатры: сделал надрез вокруг хвоста и вывернул ее, как перчатку. Теперь осталось только растянуть шкурку для просушки на согнутом упругом пруте и через день-два отнести в лавку и продать. Тушку он тщательно выпотрошил и повесил в тени для будущего обеда.


В лесу послышались тяжелые шаги. Под треск валежника и шорох сухих листьев на опушку вышел грузный верзила с красным носом и лихо закрученными седыми усами. При виде индейца он остановился, презрительно оглядел его утреннюю добычу, злобно буркнул: «Крысоед!» – и направился к вигваму, явно намереваясь заглянуть внутрь. Однако достаточно было индейцу спокойно и внятно сказать: «Не подходи!», как он передумал, обругал краснокожих бродяг и зашагал по направлению к ближней ферме.

### Глава 2. Рольф Киттеринг и дядюшка солдат

> Коли человек болтает, так уж обязательно всякую чепуху!

> (Из изречений Сая Силванна)

Шел месяц Ворон, который белые называют мартом. Близился месяц Трав, и на север потянулись косяки черноголовых казарок, трубными кликами оповещая всех внизу, что Голодный месяц кончился, что на землю пришла весна. Высоко на сухом суку покрикивал глухарь, а зеленый дятел, весь в темных пестринах, уже барабанил по облюбованному стволу; в лесу барабанил крыльями воротничковый рябчик, а в небе строй за строем пролетали утки, и крики их сыпались сверху, как барабанная дробь. Удивительно ли, что и индеец взял барабан, чтобы излить душу в песне?


Но вскоре, словно что-то вспомнив, он направился вдоль обрыва на юг, туда, где гребень горы кончался, открывая дорогу ручью. Индеец обогнул край Стриклендской равнины, поднялся на каменистый холм и увидел на вершине, как видел каждую весну, голубой глазок печеночницы, первый нежный цветок весны. Куонеб не стал его срывать, просто опустился на землю и устремил на него пристальный взгляд. Он не улыбался, не пел, не шептал, не называл цветок, а просто сидел рядом и смотрел на него. Ведь он и пришел сюда, зная, что увидит голубые лепестки. Кто смеет говорить, что душа индейца не чувствительна к красоте?

Потом Куонеб достал трубку и кисет, но тут же вспомнил, что кисет пуст. Он пошел назад, в свое жилище, снял с особой полки растянутые шкурки – десять ондатровых и одну норки – и вышел по тропке через лес на Стриклендскую равнину, поднялся на каменную гряду и спустился с нее в портовый городок Мьянос.

Над дверью, в которую он вошел, висела вывеска:

> Сайлас Пек

> Торговый склад

Внутри толпились мужчины и женщины: что-то покупали, что-то предлагали купить у них. Индеец скромно стоял в стороне. Наконец лавочник Пек обслужил всех и окликнул его:

– Эй, Куонеб! Что нынче хорошенького принес?

Куонеб разложил перед ним шкурки.

Лавочник прищурился на них и буркнул:

– Мех-то уже не зимний! Водяным крысам семь центов штука – красная цена, ну а за норку, так и быть, семьдесят пять центов дам.


Индеец молча собрал шкурки и повернулся к двери. Но Сайлас тут же его окликнул:

– Ладно уж! Так и быть, бери за крыс по десять центов.

– По десять центов за крыс, за норку доллар. И наличными. Я сам куплю, что мне надо, – ответил Куонеб.

Сайлас больше всего на свете опасался, как бы кому-нибудь из его клиентов не вздумалось перейти через дорогу к двери под вывеской:


> Сайлас Мид

> Торговый склад


Поэтому сделка, теперь уже честная, была заключена, и индеец ушел с запасом табака, чая и сахара.

Он направился вверх по берегу речки Мьянос, торопясь осмотреть свои ловушки на ондатр. Добычу могли присвоить городские мальчишки, считавшие эти места своими охотничьими угодьями.

Час спустя он вышел к Круглому пруду, а оттуда направился прямиком через лес до Рысьей просеки, которая привела его к обветшалому домишке Мика Киттеринга. Он слышал, что фермер продает свежую оленью шкуру, и хотел ее купить. Мик Киттеринг вышел из сарая ему навстречу, и оба тотчас узнали друг друга. Куонеб повернулся и зашагал назад к лесу. Но фермер вспомнил, что его «оскорбили», и, грязно выругавшись, погнался за индейцем, чтобы «выдубить ему шкуру», как он пробурчал себе под нос. Куонеб стремительно обернулся и смерил Мика спокойным взглядом.

Некоторые люди не отличают сдержанность от трусости. До поры до времени. Что-то подсказало белому: «Берегись! С этим краснокожим лучше не связываться!» И он только злобно прошипел:

– Убирайся, не то за полицейским пошлю!

Индеец продолжал холодно на него смотреть, и фермер, пятясь, удалился восвояси. Только тогда Куонеб повернулся и исчез в лесу.

Киттеринг особой симпатии не внушал. Он утверждал, будто был солдатом, и внешность его, во всяком случае, это подтверждала: седые усы были свирепо закручены в два воинственных рога по сторонам багрового носа, который, впрочем, не слишком отличался цветом от остального лица.

Плечи он держал прямо, ходил вразвалку и располагал запасом ругательств, каких в Коннектикуте еще не слыхивали, что придавало ему известной внушительности. Уже не молодым Мик женился на женщине, из которой вышла бы хорошая жена, если бы он это допустил. Но, сам завзятый пьяница, он принялся обращать супругу в свою веру, в чем, к сожалению, преуспел.

Детей у них не было, однако за несколько месяцев до описываемых событий им пришлось взять к себе племянника, пятнадцатилетнего паренька, в котором при других обстоятельствах они могли бы обрести надежного помощника и опору в старости. Но Мик слишком уж утратил человеческий облик.

Когда-то слабоволие в нем соединялось с искренним добродушием, но все его лучшие качества давно утонули в спиртном. Хвастливый и раздражительный, он весь мир делил на две половины: старших по чину, перед которыми пресмыкался, и на всех прочих, которых считал ниже себя, при всяком удобном случае ругательски ругал, а то и пускал в ход кулаки.

Правда, былая доброта еще чуть теплилась в его сердце, давая о себе знать в тех редких случаях, когда он не был пьян или, наоборот, не пребывал в мрачном унынии с похмелья. К счастью, племянник, сын его брата, пошел не в отцовскую родню, а в мать, дочь ученого богослова, который позаботился дать ей книжное образование – большая редкость по тем временам, – но не оставил ей после своей кончины ни денег, ни умения как-нибудь их зарабатывать.

На сто лет раньше ее умственный склад и странности привели бы ее на костер, как колдунью, а лет через пятьдесят снискали бы ей репутацию пророчицы. Но она родилась не на гребне той или другой волны, а, так сказать, в ложбине между ними. Собственный взгляд на многое, в том числе и на вопросы веры, не навлек на нее смерти в языках пламени, но и не вызвал к ней почтительного уважения окружающих. Жители деревушки смотрели на нее как на полоумную, а привычка женщины толковать Библию на свой лад внушила им убеждение, что Бог ей этого так не спустит. Ведь вместо того, чтобы призывать кары на головы нечестивых, она утверждала, что доброта – вот истинный Божий завет.

Горящие глаза бедной женщины, пылающие лихорадочным румянцем впалые щеки, еще более впалая грудь и хриплый кашель укрепляли соседей в их мнении, и, когда чахотка наконец убила несчастную, они только многозначительно покивали.


Так Рольф остался сиротой. Кроме того, чему его обучили в деревенской школе, он досконально знал Библию и «Робинзона Крузо». Всех окружающих он от души ненавидел и даже подумать не мог о том, чтобы искать у них помощи.

И сразу после похорон Рольф ушел из деревушки Реддинг по незнакомой дороге на юг, в незнакомый край, где рассчитывал найти приют на ферме почти незнакомого ему дяди Мика.

В первый день он прошел пятнадцать миль[4], переночевал в заброшенном сарае, на следующий день прошел еще двадцать пять миль и отыскал свой будущий дом.

– Входи, входи, малый! – почти ласково приветствовал его дядя.

По счастливой случайности приход Рольфа совпал с одним из редких припадков добродушия, да и крепкий пятнадцатилетний подросток на ферме никогда не лишний.

### Глава 3. Рольф ловит енота и находит друга


Красноносенькая остроглазая тетушка Пру поначалу держалась с ним стеснительно, но все церемонии были забыты, едва Рольф до тонкости постиг, как кормить свиней, кур, телят, а также доить коров, и на него были возложены неисчислимые обязанности, знакомые ему с раннего детства. «А оставила ли тетушка Пру хоть что-нибудь на свою долю?» – мог бы спросить посторонний человек, но Рольф привык трудиться. Он работал без отдыха и очень старался, но весьма скоро убедился, что никакие старания не заслужат похвалы и разве что избавят от наказания. Дядины припадки добродушия случались все реже. Тетка оказалась сварливой пьянчужкой, и вскоре Рольф вспоминал жизнь впроголодь с больной, но любимой матерью как золотую пору невозвратного детства.

Вначале доблестный дядюшка не мог толком разобрать, надо ли ему побаиваться тихого подростка или, наоборот, держать его в страхе, но Рольф оказался послушным и исполнительным, и Мик, осмелев, уже не скупился на затрещины. Впрочем, вечное ворчание и придирки тетки терпеть было еще труднее, и мало-помалу все хорошее, чему учила сына мать, начало стираться в его душе.

К вечеру Рольф так уставал, а утром так хотел спать, что скоро совсем перестал молиться. От дяди и тетки мальчик уже не ждал ничего хорошего и все же был ошеломлен, когда понял, что куры, которых Мик притащил домой в очень поздний час, попали к нему без согласия и ведома их владельца. Мик только похохатывал, а потом добавил, что и Рольфу «надо бы побыстрее обучиться ночной работке». И ведь это был только один случай из многих и многих! Мальчик понял, что судьба привела его в очень скверное место.

У Рольфа не было времени обзавестись приятелями в городке, однако счастливый случай помог ему найти друга.

Как-то по весне еще до рассвета он отправился в лес, где паслась корова, и вдруг, к большому своему удивлению, увидел, что из-за дерева его манит какой-то человек…

Незнакомец был высокий, смуглый, с на редкость прямой осанкой, хотя в его темных прямых волосах уже пробивалась седина. Он протянул Рольфу мешок и сказал:

– Тут в дупле енот, подержи мешок, а я его выгоню.

Рольф охотно прижал мешок к отверстию в стволе, а индеец быстро влез на дерево, туда, где темнело дупло поменьше, и засунул в него длинную палку. Рольф услышал шорох, царапанье, и мешок у него в руках сразу стал тяжелым. Мальчик торопливо затянул веревку. С веселым смешком индеец спрыгнул на землю.

– А зачем он тебе живой? – спросил Рольф.

– Собаку обучать.

– Где?

Индеец махнул в сторону бобровой запруды.

– Значит, ты тот самый поющий индеец и живешь под скалой Эйба?

– Ак![5] Так меня называют. Но мое имя Куонеб.

– Подожди часок! Я приду тебе помогать, – попросил Рольф; в нем взыграл охотничий инстинкт.

Индеец кивнул:

– Если меня не найдешь, крикни три раза.

Он вскинул на плечо толстую палку, на конце которой на безопасном расстоянии от его спины свисал мешок с енотом, и зашагал прочь. Рольф погнал корову на ферму.

Обещать-то прийти он обещал, но едва взялся за обычную работу, как сообразил, что тетка ни за что его не отпустит «бить баклуши». Тщетно он ломал голову, какой бы предлог придумать, но затем, сам того не подозревая, положился на древнюю мудрость: «Если не знаешь, что предпринять, не предпринимай ничего» и «Не можешь найти окольного пути – иди напрямик».

И вот, когда он задал корм лошадям, вычистил конюшню, подоил корову, налил пойло свиньям, накормил кур и теленка, наколол дрова и уложил их в сараюшке, выгнал на пастбище овец, разлил молоко по кастрюлям отстаиваться, засыпал кукурузу в бочку с водой, чтобы набухала, наточил кухонный нож, помог перемыть посуду после завтрака, починил изгородь, принес картошку из погреба и переделал еще много всяких дел под аккомпанемент нескончаемых попреков тетки, настало время снова погнать корову в лес. Шагая следом за ней, Рольф твердо решил вернуться не раньше, чем сам того захочет.

### Глава 4. Охота на енота до добра не доводит

Прошел не час, а целых три, когда Рольф наконец увидел перед собой Длинную запруду, как ее называли. Он никогда тут прежде не бывал, но Куонеб, стоявший на высокой скале, сразу ответил на условный сигнал и проводил мальчика в вигвам, стоявший с южной стороны скалы.

Рольф словно вступил в иной мир. В Реддинге их соседи, бывалые охотники, знавали индейцев, и он наслушался всяких удивительных историй об обычаях и лесной сноровке краснокожих. Но речь шла об индейцах, еще живших по обычаям своих предков, худые же смуглые люди в жалких лохмотьях, которые раза два-три проходили через деревушку, мальчику совсем не понравились.

Но Куонеб выглядел совсем не так. Правда, одет он был как бедный белый фермер, но волосы его не закрывала шапка, а на ногах посверкивали бусами настоящие мокасины. Пусть вигвам покрывала парусина, но она была разрисована индейскими символами, а посуда, не считая медного луженого котелка, какие издавна привозились из Англии для меновой торговли с индейцами, была вырезана из липы или сделана из бересты. Ружье и охотничий нож принадлежали миру белых, но лук, стрелы, лыжи и расшитый иглами дикобраза ружейный чехол были творениями индейского искусства, и материалы для них дал окружающий лес.

В вигваме Рольфа встретило свирепое рычание – пес сразу учуял ненавистный запах белого, хотя был еще почти щенком. Куонеб похлопал его по голове – индейский знак, означающий: «Успокойся, это свой», отвязал веревку, и все трое вышли наружу.

– Дай-ка мне! – индеец указал на мешок, висевший на палке между двумя деревьями.

Пес подозрительно повел носом в сторону мешка и заворчал, но Куонеб его к мешку не подпустил. Рольф попробовал приласкать щенка, тот огрызнулся, и индеец сказал:

– Не приставай к Скукуму[6]. Он сам с тобой подружится, когда захочет. А может, и никогда не подружится.

Они направились к лугу ярдах[7] в трехстах от вигвама. Там енот был выпущен из мешка. Когда он опомнился и бросился наутек, Куонеб отвязал Скукума, науськивая его на зверя. С оглушительным лаем щенок ринулся за енотом, но тут же был укушен и с визгом отскочил. Енот удирал что было мочи, охотники бежали следом, а Скукум было вырвался вперед, но енот обернулся, свирепо рявкнул и преподал щенку второй урок. Зверь бежал, увертывался, кидался в бой и наконец добрался до леса. Под невысоким толстым деревом он отразил очередную атаку и быстро забрался на ветку.

Охотники продолжали усердно науськивать щенка, который с оглушительным лаем прыгал под деревом и даже пытался вскарабкаться по стволу вверх. Это им и требовалось. Скукум хорошо усвоил первое задание: преследовать зверя, который пахнет так-то и так-то, а потом облаивать дерево, на котором этот зверь спрятался.


Затем Куонеб, вооружившись веревочной петлей и рогатиной, влез на дерево. После долгой возни ему удалось накинуть петлю, енота без особых церемоний стащили вниз, запихнули в мешок и унесли под скалу, где он был посажен на цепь, чтобы обучение могло продолжаться своим чередом. Скукуму предстояло еще раза два-три загнать енота на дерево; затем предполагалось спустить его с привязи, когда енот уже скроется из вида, чтобы пес научился находить его по следу, а затем подошло бы время последнего урока: Скукум выследит енота, загонит на дерево и получит желанное право прикончить сбитого выстрелом зверя, а потом будет вознагражден за все труды его мясом. Впрочем, этой награды он лишился: накануне последней охоты енот сумел ночью высвободиться, и утром о нем напоминали только лежащая на земле цепь да пустой ошейник.


Но все это было еще впереди, хотя для Рольфа оказалось достаточно и первого дня: в нем проснулся охотник. Он испытывал веселое волнение и жгучий интерес. Тем более что ничего отталкивающе жестокого в происходящем не было. Скукум, правда, повизгивал, когда енот его кусал, но продолжал в веселом азарте рваться вперед. И Рольф всем сердцем предвкушал радости настоящей охоты на енота, когда Скукум пройдет школу обучения.

Как этот час был не похож на тяжелое, унылое существование, которое он влачил в доме дяди! Даже резкий запах енота его зачаровывал. Глаза мальчика горели от возбуждения, и он не заметил появления на сцене третьего человека, привлеченного шумом травли. Но Скукум оказался более бдительным и оглушительным лаем известил о появлении незваного гостя на обрыве над вигвамом. Опухшее лицо и свирепые усы было легко узнать даже на расстоянии.

– А-а, так вот ты где, паршивец! – крикнул любящий дядюшка. – Ну, я тебя, бездельника, проучу!

Собака была привязана, индеец казался робким и безобидным, а мальчик перепуганным, и Мик совсем расхрабрился. Он грузил дрова на телегу в лесу по соседству, и в руках у него был ременный кнут. Минуту спустя в воздухе взвилась черная змея и обвилась вокруг ног Рольфа, опалив его огнем.

Мальчик вскрикнул и кинулся бежать, но дядя не отставал, усердно орудуя кнутом. Куонеб, решив, что это отец Рольфа, дивился такой отеческой любви, но не вмешивался: строгое повиновение отцу – одна из важнейших индейских заповедей. Пока Рольфу удавалось увертываться от большей части ударов, но дядя сумел оттеснить его к подножию обрыва и полоснул кончиком кнута по лицу. На щеках осталась багровая полоса, словно от ожога раскаленной проволокой.

– Попался! – взревел негодяй.

Вне себя от отчаяния, Рольф схватил два тяжелых камня и метнул один в голову дяди. Мик уклонился, но второй камень угодил ему в бедро, и он взвыл от боли. Рольф быстро поднял еще несколько камней и крикнул:

– Только подойди! Я тебя убью.

Багровая физиономия стала пепельно-серой. Но тут же Мик забрызгал слюной от ярости. Конечно, щенка подучил индеец. Ну, ничего, он с ним после поквитается. Изрыгая ругательства и угрозы, седовласый забулдыга побрел в лес, к нагруженной телеге. Он заметно прихрамывал.


### Глава 5. Прощай, дядя Мик!

> Раздумия приносит ночь, приносит день
> с собой дела.
> Но сумрак прятаться велит: не свет, не тьма,
> а полумгла.

Одно Рольф понял твердо: его дядя – трус! И все-таки правым мальчик себя не чувствовал: как-никак он развлекался, вместо того чтобы заниматься делом. И он решил сразу же вернуться домой, что бы там его ни ожидало. Обрушившуюся на него брань он пропускал мимо ушей. Попреки давно стали для него привычными, и, пожалуй, сдержись тетка на этот раз, он испытал бы что-то вроде разочарования. Но ей и в голову не пришло сдерживаться, и Рольф работал молча и усердно под обычный аккомпанемент.

Мик вернулся поздно вечером. В этот день он подрядился возить дрова Хортону, почему и оказался возле Длинной запруды. По пути домой он завернул в трактир и домой добрался совсем осоловелый, что-то угрожающе бормоча.

На следующий день в воздухе запахло грозой. Рольф случайно услышал, как дядя честит «неблагодарного паршивца, который только даром чужой хлеб ест». Однако этим все как будто и ограничилось. Целых два дня тетка даже ни разу на него не замахнулась. На третью ночь Мик куда-то исчез. Вернулся он через сутки с каким-то приятелем. Они приволокли клетку с курами, а утром Рольфу было строго приказано «к сараю не подходить».

Мальчик долго крепился, но, когда представился удобный случай, залез на сеновал и, посмотрев оттуда, увидел красивую лошадь. На следующий день дверь сарая, как всегда, стояла распахнутой и внутри было пусто.

Вечером достойные супруги принимали гостей, которых Рольф прежде не видел. Их шумное веселье не давало мальчику уснуть, и до него доносились обрывки фраз, то непонятные, то достаточно ясные: «Ночная работка всегда выгоднее дневной!» И прочее в том же духе. Потом он расслышал собственное имя, и чей-то голос произнес:

– Пошли, разберемся с ним сейчас!

Догадаться, что задумали буйные пьяницы, подстрекаемые старым негодяем, было нетрудно. Он услышал, как они, спотыкаясь, двинулись к лестнице. Потом кто-то крикнул:

– Э-эй, кнут-то не забудь!


Рольф понял, что речь идет о его жизни: от виски они совсем озверели. Вскочив с постели, он быстро запер дверь на щеколду, плотно скатал старый лоскутный половик, положил его на постель, собрал одежду, вылез в окно, нащупал ногой какую-то опору и повис так, что глаза его оказались вровень с подоконником. До мальчика ясно доносились хриплое дыхание и тяжелые, неуверенные шаги пьяниц, подымавшихся по лестнице. Потом кто-то дернул дверь, она не открылась, но затем с треском поддалась, и в комнатушку ввалились темные фигуры. В одной из них Рольф узнал дядю. На половик посыпались удары. Останься мальчик в постели, конечно, палка и кнут переломали бы ему все кости. Пьяницы весело гоготали, словно это была какая-то игра. Рольф не стал больше ждать. Он спрыгнул на землю и бросился прочь, понимая, что назад не вернется.

Но вот куда бежать? Сначала он машинально направился в сторону Реддинга. Все-таки это было единственное знакомое ему место на земле. Но, не пройдя и мили, вдруг остановился. Из леса на западном берегу Асамука донесся лай собаки, выслеживающей енота. Мальчик повернулся и зашагал на этот звук. Конечно, найти собаку – еще не значит найти ее хозяина; но, когда лай приблизился, Рольф испустил три условных крика, и Куонеб сразу отозвался.

– Я больше туда не вернусь, – сказал мальчик. – Они хотели забить меня насмерть. Найдется в твоем вигваме место для меня на день-другой?

– Ак, идем, – ответил индеец.


И впервые в жизни Рольф проспал остаток ночи на свежем лесном воздухе. Спал он как убитый, и Куонеб еле добудился его к завтраку.

### Глава 6. Скукум предлагает дружбу

Рольф опасался, что Мик проведает, где он прячется, и явится с полицейскими за сбежавшим племянником. Но неделя прошла без происшествий, а затем Куонеб отправился в Мьянос, где узнал, что, во-первых, Рольфа видели у Круглого пруда, на северной дороге, и, по общему мнению, он уже давно вернулся в Реддинг; что, во-вторых, Мик Киттеринг надолго попал за решетку по обвинению в краже лошади и что, в-третьих, жена Киттеринга, не дожидаясь суда, перебралась к родне в Норфолк, а дом поручила чужим людям.

Деваться Рольфу было некуда, и с каждым проходящим днем становилось все яснее, что он останется у Куонеба. Какого мальчишку такая мысль не привела бы в восторг? Безжалостная тирания, тяжелый, беспросветный труд, лишавшие его юную жизнь всякой радости, остались позади, и сбывалась мечта о свободном существовании на лоне дикой природы – мечта, которую мальчик лелеял долгие годы, почерпнув ее в затрепанном, зачитанном до дыр томике «Робинзона Крузо». Ему казалось, что он обретает родную стихию, словно освобожденный от пут орел, который бросается с горного утеса, чтобы взмыть ввысь вместе с вольным ветром.


Знаменательный день, когда Скукум начал свое обучение, врезался в память Рольфа навеки. И с этих пор запах енота всегда пробуждал в его душе радость, пусть в дальнейшем он знаменовал и не такие уж приятные происшествия.

– Куда ты идешь, Куонеб? – спросил мальчик, проснувшись как-то на рассвете и увидев, что индеец взял песенный барабан и греет его у огня.


Куонеб указал на вершину скалы, и впервые Рольф услышал песню, приветствующую восход солнца. Позднее он узнал «Песню удачной охоты» и песню «Когда на сердце черно». Это были хвалы или моленья, обращенные к Великому Духу, к Великому Отцу, и Рольфу открылись глубины духовного мира индейцев, о которых соседи в Реддинге и дядя Мик говорили как о тупых животных. Недавняя горькая жизнь быстро изглаживалась из памяти мальчика, а новая приносила ему все больше радостей.


Рольф не замедлил убедиться, что и пресловутое равнодушие дикарей к физическим страданиям и отсутствию комфорта – чистейшая выдумка. Никакой индеец не станет покорно их терпеть. Наоборот, он скрашивает и облегчает свое существование как только может и в первую очередь заботится об удобном ложе. На второй же день Рольф под руководством Куонеба изготовил себе кровать. Сначала он обтесал два чурбака толщиной в четыре дюйма и длиной в три фута[8] каждый, с глубокими зарубками по бокам. В зарубки он вставил две крепкие шестифутовые жерди. После этого они срезали семьдесят пять прямых ивовых прутьев и переплели их полосками ивовой коры так, что получилась циновка длиной в шесть футов, а шириной в три. Прикрепленная к жердям, она превратилась в отлично пружинящий матрас, а когда ее накрыли парой одеял, получилась прекрасная постель – сухая, теплая, достаточно приподнятая над землей. В дополнение кровать была снабжена водонепроницаемым пологом, и, какая бы гроза ни бушевала снаружи, парусиновое покрытие вигвама и пологи надежно защищали спящих от дождевых струй и брызг. Нет, на такой кровати Рольфу спалось даже лучше, чем на прежних, не говоря уж о новообретенном наслаждении – всю ночь дышать чистым лесным воздухом.

Месяц Трав (апрель) миновал, и месяц Песен рассыпался трелями множества мелких пичужек. Как Рольф обнаружил в самом начале, многие из них предпочитали петь по ночам. Вновь и вновь с темного берега Асамука доносилась знакомая мелодия певчего воробья, а с вершины старого можжевельника ему вторила овсянка-крошка, или аунакеу, воротничковый рябчик, гремел крыльями в глубине леса. И каждую ночь тянул свою однообразную песню козодой, вплетая ее в многоголосый хор квакш, словно звенящих колокольчиками, а в небе раздавалось странное «пи-инт, пи-инт», перемежавшееся щебетом. Куонеб объяснил мальчику, что это любовная песнь болотной птицы с хвостом точно веер, длинным, мягким на кончике клювом и глазами большими, как у оленя.

– Вальдшнеп, что ли?

– Ак, так его называют белые. А мы зовем па-дэш-ка-анджа.

В конце месяца появились новые певцы, и среди них – ночные. Во время полнолуния невысокий куст ближе к лугу оглашался приятной, но дробной музыкой балтиморской иволги. А порой, словно с самих звезд, на лес обрушивалась дикая завораживающая мелодия. У Рольфа щемило сердце и в горле поднимался комок.

– Кто это поет, Куонеб?

Индеец только покачал головой. А когда трели умолкли, сказал:

– Песня эта таинственная. Я ни разу не видел, кто поет.

После долгого молчания Рольф спросил неуверенно:

– Тут теперь хорошей охоты не бывает, Куонеб. Почему ты не уйдешь в северные леса, где полно оленей?

Индеец мотнул головой и сказал, меняя тему:

– Расправь получше полог. Ветер нынче дует с моря.


Несколько минут оба безмолвно смотрели на огонь костра. И вдруг в руку Рольфа всунулось что-то влажное и холодное. Это оказался нос Скукума. Щенок в конце концов решил, что белый мальчик ему друг.

### Глава 7. Арфа памяти и индейский барабан

Рано поутру или когда выпадала роса Куонеб обязательно настраивал свой тамтам, согревая его у огня. В сырые дни кожа настолько ослабевала, что приходилось туже затягивать ремни на обратной стороне. И однажды, после того как ремни были подтянуты, а кожа прогрета, тамтам испустил такой пронзительный звук, что Рольф с недоумением оглянулся. И тут – бляммм! – кожа лопнула пополам.

– Он был старый, – невозмутимо сказал Куонеб. – Я сделаю новый.

И в то же утро Рольф увидел, как изготовляются тамтамы. Куонеб срубил молоденький гикори[9], аккуратно расколол шестифутовую жердь вдоль и долго трудился над половинкой, пока она не стала шириной в три дюйма, толщиной в середине – в один, а по краям совсем тонкой, с одной стороны закругленной и плоской – с другой. Потом он свернул ее в большой обруч, плоской стороной внутрь, подержал в горячей воде и на пару, чтобы придать дереву больше гибкости. Индеец продолжал стягивать обруч, пока не получил кольцо поперечником дюймов в пятнадцать, а тогда обрезал концы и плотно примотал их друг к другу ремешками, вырезанными из телячьей шкуры и вымоченными в воде, пока они не стали совсем мягкими.

Лучше всего обтягивать тамтам оленьей кожей, но у Куонеба ее не было, и он извлек старую телячью шкуру из склада, который устроил под обрывом. На ночь он положил ее в пруд размягчаться, а утром намазал шерсть пастой из негашеной извести и воды. На следующее утро индеец легко счистил волосы с кожи, выскреб внутреннюю сторону, удаляя остатки жира и сухожилий, а потом положил на нее обруч и вырезал круг, со всех сторон на пять дюймов шире обруча. Затем прошил круг по краю крепким сыромятным ремешком, стянул им кожу над верхним краем обруча и туго прошнуровал с обратной стороны четырьмя ремешками, которые перекрещивались в центре, словно восемь спиц в колесе. В заключение он несколько раз переплел их в центре еще одним ремешком, растягивая кожу, как ему требовалось. Высохнув, она стала совсем тугой и звенела почти как лист металла.

Рольф почувствовал, как что-то отзывается в нем на эти звуки. Но что? Он сам не знал, как не знают солдаты, марширующие под громкую вибрирующую дробь больших барабанов: там-та, там-та! Да, какая-то власть тут есть, и ею умеют пользоваться и полководцы, и индейские шаманы, руководящие жизнью своих соплеменников.

Куонеб запел длинную песню о былом, когда вабанáки – его племя, Люди Утренней Зари, – отправлялись на запад и сражались, пока не овладели всем краем до великой реки Шатемук, которую белые называют Гудзоном. Песня будила в нем воспоминания, а они звали его раскрыть свое сердце. Молчаливый индеец, подобно Вильгельму Молчаливому, принцу Оранскому, прослыл таким потому, что при определенных обстоятельствах не хочет вступать в разговор. С чужим человеком индеец немногословен, сдержан, даже застенчив. Но среди своих он может быть очень даже разговорчивым. Индейцы, как и все прочие люди, бывают разные: одни любят поболтать, другие несловоохотливы. И когда совместная жизнь их сблизила, Рольф убедился, что молчальник Куонеб, стоило затронуть какую-то струну его сердца, становился доверчивым и откровенным.


Дослушав песню, Рольф спросил:

– Твой народ всегда жил в этих краях?

И в ответ Куонеб поведал историю своего племени, – конечно, не всю, но самое главное.

Задолго до появления белых синавы утвердились на здешних землях от Коннектикута до Шатемука. Но потом явились белые – голландцы с Манхэттена и англичане из Массачусетса. Сначала они заключали с индейцами договоры, а потом в дни мира созвали армию, и, когда все племя собралось в обнесенном валом городе Петукапене на зимний праздник, солдаты окружили его, подожгли жилища, а тех, кому удавалось вырваться из объятого пламенем города, убивали без пощады, точно оленей, увязших в сугробах.

– Вон там стояло великое селение моих отцов, – сказал Куонеб и указал рукой на небольшую равнину в четверти мили от них, у каменистой гряды, которая лежит к западу от Стриклендской равнины. – Там стояло жилище могучего Амогерона, который был так благороден сам, что считал всех людей благородными и достойными доверия, а поэтому доверял даже белым. Эта ведущая с севера дорога была пешеходной тропой, и у развилки, где от нее ответвляется дорога в Кос Коб и Мьянос, крови в ту ночь было по щиколотку. От того пологого холма и до этой скалы снег был черен от трупов…

Сколько погибло тогда? Тысяча, и не одна. Все больше женщины и дети. А сколько нападающих было убито? Ни одного. Ни единого солдата. Да как же иначе? Это было время мира. Наши люди ничего не опасались. С ними не было ружей. А враг устроил засаду…

Только доблестный Майн Майано спасся. Когда заключался договор, он долго спорил с верховным вождем. Англичане прозвали его Неистовый Воин. С этой минуты он повел войну с белыми. И добыл много трофеев. Он не боялся вступить в бой, даже когда врагов было вдвое больше, и побеждал, побеждал, побеждал, пока совсем не утратил осторожность. «Один индейский воин стоит трех белых», – гордо утверждал он и вновь и вновь доказывал это делом.

Но в один злополучный день, вооруженный только томагавком, он напал на трех солдат в панцирях, с пистолетами и ружьями. Первого он убил, второго тяжело ранил, но на третьем, на офицере, была железная каска, с которой томагавк соскользнул. Тогда офицер отбежал на десять шагов и выстрелил доблестному Майн Майано прямо в сердце. Вон на том холме у дороги в Стэмфорд, где он пал, его вдова погребла мужа. Остатки его племени жили на реке, носящей его имя, пока там не осталось только жилище моего отца…

Вот сюда, в Кос Коб, мой отец привел меня совсем ребенком, как мой дед когда-то приводил его самого, и показал мне место, где стоял наш царственный Петукапен. Вон там, на равнине. И вон тропа, которая тогда стала кровавым ручьем. А тут, в болотистом леске, белые мясники свалили наших убитых в трясину. Рядом с этим скалистым обрывом на берегу Асамука покоится истребленное племя. Наши дети в месяц Диких Гусей приходили на вершину вон того холма, потому что там раньше всего открывались голубые глаза весны. И я все еще прихожу туда, и сажусь рядом с ними, и словно слышу вопль, доносившийся в ту ночь из горящего селения, – крики матерей и малых детей, которых убивали, точно кроликов…

Но я вспоминаю и доблестного Майн Майано. Его дух приходит помочь мне, когда я сижу и пою песни моего народа. Не боевые песни, а песни об иной стране. Теперь не осталось никого, кроме меня. Еще немного, и я уйду к ним. Здесь я жил, и здесь я умру.

Куонеб умолк.

Под вечер он снял свой новый песенный барабан с колышка, тихо поднялся на вершину скалы и запел:

Отец, мы бредем в темноте.
Отец, мы не можем понять
И головы клоним в темноте.


### Глава 8. Закон собственности у наших четвероногих родичей

На асамукские леса спустилась ночь. Куонеб с Рольфом ужинали копченой свининой с фасолью, запивая ее чаем, – индеец вовсе не отвергал дары белых. Внезапно с равнины донеслось странное тявканье. Скукум вскочил и заворчал. В ответ на вопросительный взгляд Рольфа Куонеб сказал:

– Лисица! – и прикрикнул на Скукума.

«Яп-юрр, яп-юрр! Юрр-юуу, юрр-юуу!» – вновь и вновь раздавалось в сумраке.

– А добыть ее нельзя? – азартно спросил начинающий охотник.

Куонеб покачал головой:

– Мех сейчас плохой. К тому же это самка, и у нее на склоне нора с лисятами.

– Откуда ты знаешь?

– Я знаю, что это самка, потому что она визгливо говорит: «Яп-юрр». Самец тоже сказал бы: «Яп-юрр», но более глухо. А про лисят я знаю потому, что в эту пору все лисицы приносят детенышей. И самая ближняя нора – на том холме. У них ведь у всех есть свои охотничьи участки, и они блюдут границы. Если чужая лисица вздумает поохотиться в угодьях этой пары, ей прежде придется вступить в драку с хозяевами. У всех диких зверей так. Каждый владеет своим участком и там вступит в бой с чужаком, от которого в любом другом месте сразу убежит. Он знает, что прав, и это дает ему силы. А тот знает, что не прав, ну и робеет.


Так рассказывал Куонеб, хотя, конечно, более сбивчиво, чем изложено здесь. Слушая индейца, Рольф припомнил случай, который теперь стал ему понятен.


Скукума, когда он ходил с Куонебом на хортоновскую ферму, всякий раз гонял тамошний кобель, который был и больше, и сильнее щенка. Но однажды Скукум закопал кость под кустами у края равнины, а на следующий день туда явился ненавистный хортоновский пес. Скукум следил за ним с подозрением и страхом, пока не убедился, что враг учуял спрятанную кость и вознамерился ее откопать. Тут в Скукуме взыграл инстинкт: он ринулся вперед, вздыбив шерсть на загривке, оскалив зубы, встал над своим тайником и сказал хотя и по-собачьи, но совершенно ясно: «Только через мой труп!»

И хортоновский пес, привыкший помыкать золотистой дворняжкой, презрительно заворчал, почесался задней лапой, обнюхал соседний куст и, словно приходил сюда только для этого, удалился восвояси. Не оттого ли он утратил смелость, что чувствовал себя неправым?

Обдумывая это, Рольф спросил:

– По-твоему, значит, они понимают, что красть нехорошо?

– Да. Но только у тех, кто принадлежит к их племени. Лиса отнимет, что сумеет, у птицы, кролика или сурка, но обойдет стороной охотничий участок другой лисицы. Она не полезет к ней в нору и не тронет ее лисят, а если найдет спрятанный запас пищи, помеченный другой лисицей, не прикоснется к нему, разве что будет совсем уж подыхать с голоду.

– Но как они прячут свои запасы и как их метят?

– Обычно закапывают в мягкую землю под палой листвой. Ну а метят собственным запахом. Он у них сильный, и любая другая лисица его распознает.

– А волки тоже делают запасы?

– Да. Волки, пумы, белки, сойки, вороны, совы, мыши – все устраивают склады, и у каждого есть свой способ, как их метить.

– Ну а если лисица наткнется на волчий склад, она обкрадет его?

– Обязательно. Между лисицей и волком законов нет. Они всегда воюют между собой. Закон есть только между лисицей и лисицей, между волком и волком.

– Прямо как у нас, верно? Мы учим заповедь: «Не укради!», а потом, когда крадем землю у индейцев или корабли у французов, говорим: «Так это же сказано не про наших врагов! Красть у них – милое дело!»


Куонеб встал, чтобы подбросить хвороста в костер, а потом вышел повернуть клапан над дымоходом, потому что ветер переменился и тяга стала плохой. Они еще несколько раз услышали высокое «яп-юрр», а один раз крик повторился на более низких нотах – значит, лис тоже бродил где-то неподалеку в поисках добычи для своего потомства на холме.

### Глава 9. Когда лук удобнее ружья

Среди прочих ошибочных представлений об индейцах особенно упорно бытует убеждение, будто трудятся у них только женщины. Бесспорно, домашнее хозяйство ведут они, но всю тяжелую, непосильную для женщин работу выполняют мужчины. Примером тому могут служить тяготы охоты, гребли, перетаскивания каноэ волоком, не говоря уж о множестве других обязанностей вроде изготовления лыж, луков, стрел и тех же каноэ.

Обычно каждый воин сам делает свой лук и стрелы, а если, как часто бывает, кто-то станет особенно искусным мастером, то другие могут попросить его изготовить оружие и им, а взамен предлагают свои услуги в том, в чем сами его превосходят.

Преимущества лука перед ружьем заключаются главным образом в том, что стреляет он бесшумно, дешев, а материал для стрел, в отличие от патронов, всегда под рукой. Да и меткость… Во времена Куонеба для охоты чаще всего употреблялись старинные гладкоствольные ружья с кремневым замком, и попасть из них в цель было ничуть не легче, если не труднее. Куонеб же умел делать отличные луки и отличные стрелы и отлично стрелял из ружья. Он раскладывал десять раковин и с расстояния в десять шагов разбивал их все десятью выстрелами. Но охотиться он предпочитал с луком, а ружьем пользовался в дни пролета голубиных или утиных стай, когда одним зарядом дроби можно было сбить десяток птиц.


Однако, из чего бы вы ни стреляли, закон один: упражняться в этом искусстве надо постоянно. И когда Рольф обнаружил, что Куонеб почти каждый день стреляет по цели, он тоже захотел попробовать.


Однако после двух-трех попыток пришлось признать, что лук для него слишком тугой, и он упросил Куонеба снабдить его оружием и полным снаряжением лесного охотника. Из сухой пещерки в подножии обрыва, где хранились его запасы, индеец достал кругляк виргинского можжевельника. Некоторые предпочитают луки из веток гикори: они прочнее и реже трескаются, но им не хватает резкой упругости можжевеловых луков. Те посылают стрелу гораздо дальше, и она срывается с тетивы с такой быстротой, что за ней невозможно уследить глазом. Зато можжевеловый лук требует тщательного ухода, точно хрупкий механизм: натяните тетиву чуть туже – и лук сломается, натяните ее без стрелы – и она лопнет, с такой силой он разогнется; поцарапайте его – и он треснет, намочите его – и он потеряет упругость, просто положите его на землю – и он ослабнет. Но лелейте его – и он будет служить вам верой и правдой лучше любого другого. Во всяком случае, в здешних лесах материала лучше не найти.

Красная сердцевина можжевельника окружена белой заболонью[10], и лук получается двуцветный. Кругляк, достававший Рольфу до подбородка, Куонеб обтесал так, что с белой стороны он стал плоским, а с красной остался полукруглым, сужаясь от середины толщиной и шириной в один дюйм к обоим концам, где ширина составляла три четверти дюйма, а толщина равнялась пяти восьмым. Причем по всей длине белая и красная полосы были равны как по ширине, так и по толщине.

Тетиву Куонеб сделал из коровьего сухожилия, одного из тех волокон, которые пролегают по сторонам позвоночника, и привязал к луку для проверки. Когда он потянул ее, сгибая лук (плоской белой стороной наружу), выяснилось, что нижняя половина сгибается больше, и индеец снял с верхней еще несколько стружек, пока обе не согнулись одинаково.

Конечно, для этого лука подошли бы и стрелы Куонеба, но Рольфу требовался собственный их запас. Тут выбор материала был особенно богат. В старину индейцы срезали для них длинные прямые побеги зубчатой калины, но у Куонеба был железный топор, позволявший применить более выгодный способ.

Ясеневый чурбак высотой в двадцать пять дюймов с прямым волокном индеец расколол пополам, потом продолжал колоть, пока не получил достаточное количество длинных лучин. Каждая была затем обтесана в абсолютно прямую гладкую круглую палочку в четверть дюйма толщиной. К концу каждой, сделав на ней предварительно глубокую зарубку, Куонеб привязал три половинки расщепленных гусиных перьев и занялся изготовлением стрел с тремя видами наконечников.

Сначала индеец сделал стрелы для стрельбы по мишеням. У них он просто заточил второй конец и обжег его для твердости в огне костра. Конечно, лучше было бы надеть на них стальные конические колпачки, но их у Куонеба не было. Затем он изготовил обычные охотничьи стрелы с зазубренными стальными наконечниками, которые покупались готовыми или изготовлялись собственноручно из обручей для бочек. Ими можно было добывать ондатр, а с близкого расстояния – уток и оленей. Потом пришла очередь стрел с большими круглыми деревянными наконечниками. Ими били рябчиков, перепелов, зайцев и белок, но заодно они служили прекрасным средством для воспитания собак – и собственной, когда она нарушала правила поведения на некотором расстоянии от хозяина, и чужих, если те угрожающе рычали.

Рольф решил, что все уже готово и можно приниматься за стрельбу. Не тут-то было! Куонеб принялся красить оперенный конец стрел в красный цвет. Не для красоты, как тут же выяснил Рольф, и не для того, чтобы хозяин сразу отличил их от чужих, а чтобы легче их было находить. Сколько раз белое перо на ярко-красном фоне помогало отыскать стрелу, которая иначе пропала бы. Непокрашенная стрела исчезает среди веток и листьев, но алое пятно помогает различить ее с расстояния в сто шагов.


Лук и стрелы следовало всячески предохранять от сырости. Поэтому каждый охотник обзаводился футляром – обычно из оленьей кожи. Но если ее не было под рукой, обходились колчаном из бересты, прошитым волокнистыми еловыми корнями, а для лука делали длинный чехол из просмоленной парусины.

Затем началось долгое постижение искусства стрельбы из лука. Держать стрелу и натягивать тетиву надо было тремя пальцами – указательным, средним и безымянным, а большой и мизинец только оттопыривались. Мишенью служил мешок с сеном, который для новичка поставили шагах в семи, пока он не приноровился попадать без промаха. После этого мишень постепенно отодвигалась все дальше, и в конце концов Рольф уже недурно поражал цель с обычного расстояния в пятьдесят шагов, хотя, конечно, до Куонеба ему было далеко. Но ведь тот начал практиковаться, едва научился ходить!

Искусство лучника проверяется тремя способами. На меткость – способен ли ты поразить трехдюймовую метку десять раз подряд с десяти шагов? Затем на быстроту – способен ли ты стрелять так быстро и так далеко, чтобы успеть пустить пятую стрелу, когда первая еще в воздухе? Если да, значит ты стреляешь хорошо. А сумеешь ли ты пустить еще и шестую стрелу? Если да, то ты стреляешь отлично. Семь стрел – это великолепно. Рекорд, согласно устным преданиям, составляет восемь стрел. И наконец, испытание на силу. Сумеешь ли ты так туго натянуть лук и пустить стрелу так точно, чтобы она пролетела двести пятьдесят шагов или насквозь пронзила оленя в десяти шагах? Известен случай, когда один сиу пронзил одной стрелой трех вилорогов, а умелый стрелок не так уж редко пробивал стрелой даже грузную тушу бизона. Однажды такая стрела, пройдя между ребрами самки бизона, поразила насмерть и бежавшего рядом с ней теленка, которого она заслонила от охотника.

Если все три испытания вы завершите успешно, то куропаток и белок будете сшибать каждым выстрелом, успеете поразить пять-шесть птиц в каждой пролетающей стае, а оленя сумеете сбить на расстоянии двадцати пяти шагов. Иными словами, вы можете не опасаться голодной смерти в лесу, где есть какая-нибудь дичь.

Конечно, Рольфу не терпелось испробовать себя в настоящей охоте, но сколько раз он мазал мимо цели, сколько стрел переломал или потерял, прежде чем все-таки добыл свою первую белку! К этому времени он преисполнился глубокого почтения к тем, кто способен добывать себе пропитание только с помощью лука.

Пусть тот, кто воображает себя охотником и знатоком лесной жизни, спросит себя: «А смогу ли я, вооружившись только луком со стрелами, пройти в одиночку миль двести пятьдесят по не обиженной дичью лесной глухомани, питаясь лишь тем, что сумею сам себе раздобыть?»


### Глава 10. Рольф зарабатывает себе на жизнь с нежданным результатом

> Только дурак из дураков не отыщет уголка, где он сам себе царь.

> (Из изречений Сая Силванна)

Человек, причинивший вам зло, никогда вас не простит, а тот, кто вас выручит в трудную минуту, навсегда останется вам благодарен. Да, ничто не делает человека таким расположенным к вам, как сознание, что вы ему чем-то обязаны. Куонеб помог Рольфу, а потому испытывал к нему симпатию куда большую, чем ко многим людям, с которыми был в неплохих отношениях много лет. И готов был к нему горячо привязаться. Их свел случай, но вскоре между ними возникла настоящая дружба. Рольф был только подростком и не заботился о далеком будущем – и в этом походил на Куонеба: ведь с точки зрения белых, индейцы в некоторых отношениях остаются взрослыми детьми.

Но одно Рольф понял, как взрослый: он не имеет права жить у Куонеба праздным гостем, не внося своей доли того, чем пользуется. Сам Куонеб существовал отчасти охотой, отчасти ловлей рыбы, отчасти плетением и продажей корзин, а отчасти нанимаясь к соседним фермерам на ту или иную работу. Тунеядцем Рольф никогда не был, и, сообразив, что он, возможно, останется у Куонеба до конца лета, мальчик сказал напрямик:

– Позволь, я поживу у тебя месяца два. Я наймусь работать через день и куплю припасов, чтобы тебя не объедать.

Куонеб промолчал, но их взгляды встретились, и мальчик понял, что он согласен.

В тот же день Рольф отправился на ферму Обадии Тимпени и предложил свои услуги. Настало время окучивать кукурузу и картофель, а какой фермер не рад лишней паре рук в горячую пору?

Только вот что работник умеет делать и какую плату попросит? Умеет он делать все. Ну а плата обычная: два доллара за неделю – один доллар деньгами, а другой продуктами. Впрочем, цену за муку и прочее фермер назначил такую же низкую, как и плату, и в конце недели Рольф принес под скалу мешочек пшеничной муки, мешочек кукурузной муки, корзину картошки, немало яблок и доллар наличными. Доллар пошел на чай и сахар, а припасов мальчик притащил на месяц и потому мог теперь жить у Куонеба с чистой совестью.

Конечно, в городишке вроде Мьяноса любители совать нос в чужие дела должны были скоро разведать, что у индейца поселился белый мальчик, а потом и выяснить, что это Рольф. Мнения тотчас разделились: многие считали, что такого допускать никак нельзя, но Хортон, на чьей земле жил Куонеб, не видел причин вмешиваться.


Зато Кетчера Пек, старая дева, узрела множество причин, одна другой убедительнее. Она гордилась своей набожностью и до глубины души возмущалась тем, что христианского мальчика растит безбожный язычник. Это тревожило ее чувствительную совесть почти так же, как судьбы идолопоклонников в Центральной Африке, где не только не нашлось бы ни единой воскресной школы, но и одежда была не меньшей редкостью, чем Божьи храмы.

Тем не менее священник Пек и церковный староста Кнапп остались глухи к ее настояниям. На молитвы ее также не воспоследовало ответа, и она решилась на подвиг благочестия – после «долгих ночных бдений и молитв» она обрела достаточную силу духа, чтобы самолично отнести Библию в оплот язычества.

И вот в солнечное июньское утро, одетая чинно и строго – почти осиянная благодатью, как ей показалось, когда она перед зеркалом складывала губы чопорным бантиком, – Кетчера Пек с Библией в руке и чисто протертыми очками наготове отправилась к Длинной запруде, дабы наставить непросвещенных грешников на путь истинный, читая им подходящие к случаю главы Писания.

Выходя из Мьяноса, она была преисполнена миссионерского рвения, которое лишь чуть-чуть убыло, когда настала минута свернуть на Яблоневую дорогу, а потом уж оно начало иссякать с неимоверной быстротой: лес выглядел таким диким, таким пустынным… Да и женское ли это дело – просвещать язычников? Тут впереди показалась запруда, и, с тоской вспомнив Мьянос, старая дева растерянно огляделась. Да где живет этот скверный индеец? Она не осмелилась позвать и уже горячо раскаивалась, что покинула безопасные пределы городка, однако чувство долга заставило ее пройти еще целых пятьдесят шагов. Затем путь ей преградила скала, без слов скомандовавшая: «Стой!»

Так что же – вернуться, вняв этому предостережению, или карабкаться на кручу? Тут в ней взыграло упрямство янки: неужто она отступит перед испытанием? И бедняжка начала долгий изнурительный подъем на гору, а потом вдруг оказалась на высокой скалистой площадке, с которой открывался вид на Мьянос и море, а почти прямо у нее под ногами разверзлась пропасть.

Вид родного городка пролил было бальзам на ее смятенное сердце, но тут же она в панике обнаружила, что стоит над жилищем индейца, а двое его обитателей расположились у костра – двое таких свирепых, таких страшных дикарей, что она поторопилась попятиться, пока они ее не заметили. Но затем любопытство пересилило осторожность, и она тихонечко заглянула вниз. На костре что-то жарилось… «Маленькая такая человеческая ручка с пятью пальчиками», – как рассказывала она после. Ну уж тут ее «объял смертный ужас». Да-да, сколько раз она слышала про такое! Только бы благополучно добраться домой! И зачем она посмела так искушать благое провидение?

Кетчера Пек бесшумно отступила от обрыва, моля Бога о спасении. Но как же Библия? Грешно нести ее обратно! Женщина положила пухлый том в расселину, придавила камнем, чтобы ветер не трепал страницы, и поторопилась покинуть жуткое место.

Вечером, когда Куонеб и Рольф доели свой ужин из кукурузы с жареным енотом, индеец забрался на скалу, чтобы взглянуть на небо. Он сразу увидел Библию. Спрятана она была тщательно, и значит, это чей-то тайник. А чужой тайник был для индейца неприкосновенен. Куонеб даже не притронулся к книге, но позже спросил Рольфа:

– Это твое?

– Нет.

Значит, настоящий хозяин спрятал тут свою вещь, чтобы позже вернуться за ней, и они оставили ее лежать там. Так Библия и покоилась в расселине, пока зимние бураны не сорвали с нее переплет, не разметали страницы. Но от них все-таки сохранилось достаточно, чтобы много времени спустя кто-то узнал, какая книга тут валялась, после чего скала получила новое название, которое носит и по сей день: «Библейская скала, где прежде жил Куонеб, сын Кос Коба».

### Глава 11. Гроза и огнетворные палочки

Когда Рольф в первый раз увидел вигвам, его удивило, почему Куонеб не поставил его где-нибудь над запрудой, однако вскоре мальчик сообразил, что утреннее солнце, полуденная тень и надежное укрытие от северного и западного ветров куда важнее и приятнее. В первом и втором он убеждался чуть ли не ежедневно, но прошло больше двух недель, прежде чем ему довелось по достоинству оценить третье преимущество.

В этот день солнце поднялось на багровом небе, но вскоре утонуло в клубящихся тучах. Ветра не было, и с каждым часом становилось все жарче и душнее. Куонеб готовился встретить бурю, но она налетела с такой внезапностью, что удар северо-западного ветра, конечно, опрокинул бы и разметал вигвам, если бы он не был загорожен скалой. А под почти отвесной стеной воздух оставался почти недвижим, хотя в каких-нибудь пятидесяти шагах в стороне два близко растущих дерева так сильно терлись друг о друга, что с них сыпались кусочки тлеющей коры, и если бы не ливень, они, конечно, запылали бы, как два факела.

Гром грохотал не переставая, водяные струи обрушивались с неба сплошной завесой. Обитатели вигвама приготовились к дождю, но не к водопаду, который теперь катился с обрыва и вымочил в их жилище все, кроме постелей, приподнятых над землей на четыре дюйма. Лежа на них, Рольф с Куонебом терпеливо, а может быть, и с нетерпением дожидались, когда буря стихнет. Но прошло два часа, прежде чем струи превратились в капли, рев ветра – в шорохи и шелест, а в пелене туч появились голубые разводы, и вся природа блаженно успокоилась, умытая и невообразимо мокрая. Конечно, костер погас, и все дрова отсырели. Но Куонеб извлек из какой-то пещерки сухие можжевеловые поленья, достал коробочку с кремнем и огнивом, и вот тут-то оказалось, что разжечь огонь нельзя: трут тоже намок!

В те дни о спичках никто еще и не помышлял, и огонь зажигали кремнем и огнивом, высекая искры. Но без трута искры бесполезно гасли, и Рольф уже решил, что они надолго остались без костра.

– Нана Боджу распоясался, – сказал Куонеб. – Ты видел, как он тер дерево о дерево, добывая огонь? Он научил этому наших предков, и теперь, раз от хитрости белых толку мало, мы зажжем костер его способом.


Куонеб вырезал из сухого можжевельника палку толщиной в три четверти дюйма и длиной в восемнадцать, круглую и заостренную с обоих концов, а потом вырезал короткую плашку толщиной в пять восьмых дюйма. В плашке он сделал зарубку, а у конца зарубки вырезал неглубокую воронку. Затем из крепкой изогнутой палки и сыромятного ремня он изготовил подобие лука, выбрал узловатый сосновый сучок и в нем тоже вырезал небольшую воронку. Огнетворные палочки были готовы. Но предстояло приготовить дрова, уложить их в костер и изготовить замену трута. Куонеб настругал много тоненьких можжевеловых стружек, смешал их с толченой можжевеловой корой, скатал из них двухдюймовый шар, приготовив отличный трут, – и можно было приступать к добыванию огня.

Куонеб обкрутил длинную палку тетивой лука, вставил ее заточенный конец в воронку в плашке, а сосновым сучком прижал сверху, надев воронку на острие. Потом начал медленно и равномерно двигать тетиву. Длинная палка крутилась в воронке, и в зарубку начал сыпаться дымящийся черный порошок. Индеец ускорил темп, дым стал гуще, а зарубка наполнилась порошком доверху. Тогда Куонеб поднял плашку и принялся помахивать над ней рукой. Порошок затлел сильнее, и в нем появились багряные угольки. Он положил на них можжевеловый трут и тихонько дул до тех пор, пока стружки не вспыхнули. Вскоре в вигваме пылал костер.


Вот так индейцы добывали огонь в старые времена. Рольф слышал рассказы об этом, хотя никто не принимал их особенно всерьез, а теперь он своими глазами увидел, как трение деревяшки о деревяшку зажгло огонь. Мальчик вспомнил, что ему доводилось читать, будто на это уходило часа два напряженных усилий, но Куонеб умелыми и точными движениями справился со своей задачей за пару минут.

Вскоре Рольф сам научился зажигать огонь трением и в дальнейшем, как ни странно, не раз показывал древний прием чистокровным индейцам, которые утратили сноровку своих отцов, потому что кремень и огниво белых были удобнее в обращении.


В тот же день, проходя по лесу, они увидели три дерева, разбитых молнией во время утренней грозы. Три дуба. И тут Рольф сообразил, что все расколотые молнией деревья, какие ему попадались на глаза, всегда оказывались дубами.

– Куонеб, а молния только в дубы бьет? – спросил он.

– Нет. Не только. В дубы чаще, но попадает она и в ясень, и в сосну, и в тсугу[11], и в липу, и во всякие другие. Только два дерева я никогда не видел обугленными. Бальзамический тополь и березу.

– А почему молния их не трогает?

– Когда я был малышом, отец рассказывал мне, будто она щадит их за то, что они укрыли и согрели девушку-звезду, сестру Птицы Грома.

– А как это было? Расскажи!

– Когда-нибудь расскажу. Не сейчас.

### Глава 12. Охота на сурков

Кукурузная похлебка с картошкой и чай с яблоками три раза в день скоро приедаются. Даже рыба не может вполне заменить мясо, а потому в одно прекрасное утро Куонеб с Рольфом отправились на настоящую охоту. По берегам Асамука крупная дичь давно перевелась, но всяких зверьков было еще немало, а лесных сурков, которых фермеры люто ненавидели, так даже слишком много. Причин для ненависти хватало. Нора сурка на лугу была опасной ловушкой для лошадиных ног. Во всяком случае, рассказов о том, как конь, оступившись, ломал ногу, а его всадник – шею, ходило предостаточно. К тому же вокруг норы, если сурок поселялся в хлебном поле, вскоре появлялась большая проплешина. Без сомнения, народная молва ущерб от этого сильно преувеличивала, но как бы то ни было, фермеры дружно считали сурков «зловредными тварями».

Земледелец косо посматривал на индейца, вздумавшего поохотиться среди его полей на перепелов, но встречал с распростертыми объятиями, если тот собирался подстрелить сурка. Индейцы считали сурков прекрасной дичью с нежнейшим мясом.

Рольф весь встрепенулся, когда Куонеб взял лук со стрелами и сказал, что они пойдут добыть себе жаркое. Сурки обитали на засеянных клевером полях, и они с Куонебом осторожно крались по опушке, выглядывая темно-коричневые пятна на яркой зелени – сурков, выбравшихся из норы, чтобы подкрепиться. Наконец на одном поле они увидели три таких движущихся пятна – одно большое и два поменьше. Большой сурок часто садился на задние лапы и озирался, все время оставаясь начеку.

Поле было широкое, без единого дерева или кустика. Однако вблизи проплешины, где, очевидно, находилась нора, небольшой пригорок мог укрыть охотника, и Куонеб решил попробовать. Рольфу он велел остаться на месте, из леса не показываться и помогать ему индейскими знаками, когда пригорок заслонит сурков от него самого. Движение кисти к себе означало: «Иди!» Рука, выставленная ладонью вперед, предупреждала: «Стой!» «Все хорошо!» – горизонтальное движение руки под грудью. «Скрылся в норе!» – указательный палец вытягивается горизонтально и сгибается. Но знаки эти следовало подавать, только если Куонеб сам об этом попросит, выставив ладонь с растопыренными пальцами.

Куонеб углубился в лес, а потом под прикрытием каменной ограды подобрался к полю по ту сторону пригорка, распластался на земле и пополз по клеверу, умудряясь оставаться невидимым среди его низких кустиков, – конечно, если смотреть на него не сверху. Так он добрался до гребня пригорка над норой, не замеченный ее обитателями. Тут ему предстояло решить трудную задачу. Сурков от него заслонял тот же гребень, который скрывал его от них. Но он знал, что отсюда стрелы их не достанут, а вспугнуть сурков в расчете на то, что они просто отойдут поближе к норе, но не кинутся стремглав под землю, было слишком рискованно. Однако Куонеб знал, что делать. Он приподнял ладонь и растопырил пальцы. Рольф ответил: «Все хорошо, они на прежнем месте» (провел по воздуху ладонью, не сгибая пальцев). Выждав несколько секунд, индеец повторил вопрос и получил тот же ответ.

Он знал, что сурчиха непременно заметит движения человека в отдалении и вытянется столбиком, чтобы выяснить, в чем дело. А когда движение повторится, решит на всякий случай отойти поближе к норе, позвав за собой детенышей.

Ждать охотнику пришлось недолго. Он услышал пронзительный предупреждающий свист сурчихи, а затем она легкой трусцой появилась из-за гребня, переваливаясь на ходу и останавливаясь, чтобы пощипать клевер или проверить, не приблизилась ли опасность. По пятам за ней следовали два толстых сурчонка. Близость норы их успокоила, и все трое принялись за еду всерьез, сурчата – возле самого входа. Куонеб заложил в лук тупую птичью стрелу, а две положил рядом наготове. Он приподнялся ровно настолько, чтобы можно было натянуть лук. Дзи-инь! Тупая стрела ударила сурчонка в нос, так что он перевернулся. Его брат подпрыгнул от удивления и встал столбиком. Как и сурчиха. Дзи-инь! И второй сурчонок задергал лапами. Сурчиха же с быстротой молнии метнулась в нору. Однако Куонеб знал, что его она не заметила и почти наверняка вскоре выберется наружу. Он терпеливо ждал.

И вот из норы выглянула седовато-коричневая морда старой пожирательницы клевера. Стрелять было бессмысленно, но вылезать она как будто не собиралась. Куонеб подождал еще – Рольфу время это показалось ужасно долгим, – а потом прибегнул к старинному приему: начал тихонько посвистывать. Неизвестно, принимают ли сурки этот мелодичный свист за голос другого сурка или он им просто нравится, но сурчиха, как почти все ее соплеменники в подобных случаях, медленно выбралась из норы наполовину и, присев на задние лапы, огляделась.


Куонеб не упустил такой возможности. Теперь он взял зазубренную охотничью стрелу и прицелился между лопаток зверька. Дзи-инь! Стрела пронзила сурчиху насквозь и помешала ей инстинктивно юркнуть обратно в нору. Сколько смертельно раненных сурков успевает в последнюю секунду жизни исчезнуть глубоко под землей, оставив охотника без добычи!

Куонеб вскочил на ноги – прятаться дольше было незачем – и поманил Рольфа, который тут же кинулся к нему со всех ног. Три упитанных сурка означали обилие вкуснейшего свежего мяса в течение недели. А те, кто его не пробовал, представления не имеют, какая это прелесть – жаркое из молодого, разъевшегося на клевере сурка, приготовленное с картошкой на пылающем костре. Особенно если охотник юн, полон сил и ужасно хочет есть.

### Глава 13. Бой со злым водяным духом

Как-то утром, когда они шли по тропинке вдоль бобровой запруды, Куонеб кивнул на воду. Неподалеку от берега что-то плавало – что-то похожее на круглый древесный листок с лежащими по его краям бусинами. Затем Рольф заметил футах в двух еще один лист, но побольше, и сообразил, что видит голову и верх панциря большой каймановой черепахи. В просторечии эту свирепую водяную хищницу называют «кусака». Секунду спустя она быстро погрузилась под воду и скрылась из виду. В этих краях водилось три вида черепах, и Рольф хорошо их знал, в том числе и кусак, но никогда раньше не видел он такого огромного и зловещего водяного чудовища.

– Это Босикадо. Я знаю его, он знает меня, – сказал индеец. – Между нами давно идет война, и мы решим ее исход в открытом бою. В первый раз я увидел его здесь три года назад. Я подстрелил утку. Она осталась плавать на поверхности. Но прежде чем я успел до нее добраться, кто-то утянул ее под воду. Потом здесь поселилась утка с утятами. Мало-помалу он съел всех утят. А потом съел утку. Из-за него утки на Длинной запруде не селятся, и я начал ночь за ночью забрасывать на него удочку. Мне попадались небольшие кусаки, фунтов на восемь-десять. Мясо у них вкусное. И три раза я ловил на крючок самого Босикадо, но, едва я подтаскивал его к каноэ, он обрывал самую крепкую мою леску и нырял. Он шире каноэ и однажды прорвал борт. Каноэ затряслось, накренилось. И мне стало страшно! А отец учил меня, что для мужчины нет ничего постыднее страха, и я обещал ему никогда страху не поддаваться. Я вступлю с Босикадо в честный бой. Он мой враг. Он нагнал на меня страху. И я нагоню на него страх, только еще более сильный. Три года мы следим друг за другом. Три года он сгонял летом уток с запруды, обирал мои удочки, мои сети и ловушки на ондатр. Вижу я его редко. Да и то мельком, как нынче…

До Скукума у меня была собачка Ниндай. Очень умная и послушная. Она была очень маленькая, но умела выследить енота, поймать кролика, сплавать за убитой уткой. Мы с ней были настоящие друзья. Как-то я подстрелил утку, и она упала в воду. Я позвал Ниндай. Она поплыла за уткой. Но утка вдруг ожила и улетела. Я крикнул Ниндай, чтобы она плыла обратно, и она повернула ко мне. И вдруг вон там, над омутом, завизжала и забила лапами по воде. А потом завыла, точно звала меня. Я прыгнул в каноэ и быстро погреб туда. Тут моя маленькая собачка Ниндай пропала под водой. И я понял, что ее утащил Босикадо. Я долгое время тыкал в дно шестом, но ничего не нашел. А пять дней спустя увидел лапу Ниндай в ручье ниже плотины. Придет день, и я убью Босикадо!..

Однажды я увидел его на берегу, но он сразу скатился в воду, как большой камень. Прежде чем нырнуть, он поглядел мне прямо в глаза, и я понял, что он – манито[12]. Но он злой манито, а мой отец говорил: «Если злой манито чинит тебе вред, ты должен убить его». Раз я поплыл за уткой, а он схватил меня за палец на ноге, но я выбрался на отмель и вырвался. Мне удалось вогнать острогу ему в спину, но она не выдержала его веса и сломалась. Как-то он ухватил Скукума за хвост, но только ободрал шерсть, а Скукум с тех пор ни разу запруды не переплывал…

Дважды я видел его, как нынче, и мог бы убить из ружья, но я хочу встретиться с ним в честном бою. Много раз я сидел на берегу, пел ему «Песню труса» и вызывал его биться со мной на отмели, где мы равны. Он слышит меня и не выходит…


Я знаю, в прошлую зиму он наслал на меня болезнь, и даже теперь он угрожает мне злым колдовством. Но мое колдовство возьмет верх. Один раз он нагнал на меня страх. Но я нагоню на него самый большой страх и буду биться с ним в воде!

Ждать этого боя пришлось недолго. Рольф пошел за водой к колодцу – яме, вырытой в десяти шагах от запруды. Как заправский охотник, он, прежде чем выйти из-за деревьев, замер и осторожно огляделся. На илистой косе, в мелком заливчике шагах в пятидесяти от колодца, лежала серовато-зеленая груда, и Рольф не сразу разобрал, что это греется на солнце огромная черепаха. Чем дольше он смотрел, сравнивая ее с окружающими предметами, тем огромнее она казалась. Он бесшумно попятился и побежал за Куонебом.

– Он греется… Босикадо… на косе…

Индеец вскочил, схватил томагавк и крепкую веревку. Рольф потянулся было за ружьем, но Куонеб покачал головой. Они спустились к запруде. Да! Вон оно, лупоглазое чудище, по цвету почти неотличимое от ила.

Берег у косы был совершенно открытый, и о том, чтобы подобраться к бдительной черепахе незаметно, и речи быть не могло. Она мгновенно нырнула бы. Стрелять Куонеб не хотел: он считал, что искупит свой минутный страх, только сразившись с чудовищем на равных. И тут же составил план. Привязав томагавк и свернутую веревку к поясу, он бесшумно и решительно скользнул в воду, чтобы подобраться к кусаке с противоположной стороны. Это было относительно просто. И не потому лишь, что черепаха, естественно, ожидала нападения только с суши, но еще и потому, что тут у косы тянулись заросли камыша, за которыми пловец мог укрыться.

Рольф, как было условлено, углубился в лес и бесшумно вышел на место, откуда мог следить за черепахой с двадцати шагов.

Мальчик переводил взгляд с отважного пловца на свирепое пресмыкающееся. Нет, эта кусака весит никак не меньше ста фунтов![13] Каймановая черепаха по праву слывет самой хищной из черепах и, соотносимо с ее размерами, самой сильной. Ее беззубые челюсти имеют режущие края и образуют могучий клюв, способный дробить кости. Щиты на спине и брюхе делают ее практически неуязвимой для хищных птиц и зверей. Босикадо лежал, точно обломок бревна, вытянув длинный крокодиловый хвост, но злобные глазки в змеиной голове внимательно следили за берегом. Панцирь, широкий и старый, оброс бахромой зеленых водорослей, а незащищенные чешуйчатые подмышки были все в гроздьях пиявок, которых с жадностью склевывала пара чибисов, чем чудовище, видимо, было очень довольно. Толстые лапы и когти выглядели достаточно устрашающе, однако свирепые красные глазки производили куда более жуткое впечатление.

Плывя почти под водой, Куонеб добрался до камышей. Тут он нащупал ногами дно, взял веревку в одну руку, томагавк в другую, нырнул – и вновь появился на поверхности в десяти шагах от врага. Тут, на отмели, вода была ему чуть выше пояса.

Черепаха, увернувшись от веревочной петли, мгновенно плюхнулась в воду. Но Куонеб, когда она проплывала мимо, умудрился ухватить зубчатый хвост. И вот тут чудовище показало свою силу. В мгновение ока мощный хвост изогнулся и неумолимо прижал дерзкую руку к острым краям панциря. Куонебу потребовалось все его мужество, чтобы не выпустить эту шипастую боевую дубинку. Он бросил томагавк и правой рукой попытался накинуть петлю на шею черепахи, но та рванулась, веревка опять скользнула вниз по панцирю и на этот раз обвила толстую ногу.


Куонеб мгновенно затянул петлю. Теперь он и его враг были прочно связаны друг с другом. Однако томагавк, единственное оружие индейца, лежал на дне, и увидеть, где он, во взбаламученной воде было невозможно. Куонеб попробовал найти его ощупью. Стараясь ускользнуть, кусака рванулась изо всех сил и высвободила зажатую кисть индейца, но сбила его с ног. Затем, обнаружив, что ее переднюю лапу что-то держит, черепаха повернулась, с шипением разинула грозные челюсти и бросилась на врага, который лежа шарил по дну.

Подобно бульдогу, каймановая черепаха, раз сжав челюсти, уже не разжимает их, пока не вырвет кусок целиком. В мутной воде ей пришлось атаковать наугад, и, наткнувшись на левую руку врага, она впилась в нее железным клювом. В ту же секунду Куонеб нащупал томагавк. Поднявшись на ноги, он приподнял повисшую на его руке кусаку и ударил ее томагавком, зажатым в свободной руке. Томагавк пробил панцирь и глубоко ушел в спину чудовища, однако без видимых последствий, кроме одного: индеец вновь лишился оружия, потому что ему никак не удавалось выдернуть томагавк.

Рольф кинулся в воду, торопясь помочь ему, но Куонеб прохрипел:

– Нет. Нет. Вернись! Я сам…

Челюсти черепахи все сильнее сжимали его руку, а острые когти передних лап рвали рукав рубашки, и по воде, смешиваясь, расплывались длинные полосы крови.

С трудом шагнув к отмели, Куонеб снова дернул томагавк… и почувствовал, что он подается. Еще рывок, томагавк высвободился – и точный удар рассек змеиную шею. Туловище, размахивая чешуйчатыми ногами и хлеща крокодильим хвостом, погрузилось в воду, но тяжелая голова, помаргивая мутными красными глазками, истекая кровью, все так же впивалась клювом в руку Куонеба.

Индеец бросился к берегу, таща за собой на веревке еще живое туловище, привязал веревку к дереву, а потом вытащил нож, чтобы перерезать мышцы челюстей и освободить руку. Но мышцы были укрыты роговыми пластинами, и добраться до них ему не удавалось. Тщетно он бил и кромсал ножом твердую пластину. Вдруг челюсти в судорожном зевке разжались сами, и окровавленная голова упала на землю. Челюсти вновь сомкнулись, но теперь на толстой палке, и больше уже не разжимались.

Больше часа безголовое тело продолжало ползать, все время словно устремляясь к воде. Теперь Куонеб и Рольф могли как следует рассмотреть своего врага. Поражены они были не столько его величиной, сколько весом. Хотя длина туловища не превышала четырех футов, поднять его Рольф не смог. Царапин на теле Куонеба было много, но неглубоких. Серьезной выглядела рана на руке, оставленная жестокими челюстями, но индеец объявил, что это пустяки. Вместе они понесли безголовое туловище в лагерь, а Скукум бежал впереди и заливисто лаял. Жуткая голова, висевшая на палке, была украшена тремя перьями и водворена на шест возле вигвама. И когда Куонеб в следующий раз запел, его песня была такова:

Босикадо, мой враг, был могуч,
Но я в воду прыгнул к нему,
И я страхом его поразил.


### Глава 14. Рольфа навещает Хортон

Лето на Асамуке было в самом разгаре. Многие лесные певцы уже умолкли, каждый вечер в кроне какого-нибудь густого можжевельника весело щебетали стайки молодых дроздов в крапчатом оперении, а длинную запруду бороздили два-три выводка утят.

Рольф совсем освоился с жизнью в вигваме. Он уже умел повернуть клапан дымохода так, чтобы дым сразу вытягивался наружу, откуда бы ни дул ветер; он изучил все признаки, по каким на закате можно определить, что за перемены в погоде принесет ночной ветер; не подходя к морю, он мог сказать, когда отлив достигает своего предела и обнажились ли богатые устрицами мели. Ночью, едва прикоснувшись к натянутой леске, он мог точно узнать, попалась ли на крючок черепаха или круглая рыба, а по звуку тамтама предсказать приближение грозы.


С детства приученный к труду, мальчик внес в их общее хозяйство немало улучшений и, главное, тщательно собирал и сжигал все отбросы и мусор, которые прежде привлекали тучи мух. Он приспособился к лесной жизни, отчасти приспособил ее для себя и давно забыл, что собирался остаться у Куонеба лишь на несколько дней.

Рольф не задумывался, когда и чем кончится это вольготное существование, а понимал только, что никогда еще ему не жилось так хорошо. Каноэ его судьбы благополучно миновало быстрины и тихо плыло теперь вниз по течению… Но устремлялось оно к водопаду. Затишье на театре военных действий означает не конец войны, а приготовления к новому наступлению. И разумеется, началось оно там, где не ждали.

Хортон был уважаемым человеком в общине, чему способствовали его здравый смысл, доброе сердце, ну и, конечно, зажиточность. Ему принадлежали все леса на Асамуке, и Куонеб как бы арендовал у него право жить на земле своих же предков. Они с Рольфом иногда работали у Хортона, а потому хорошо его знали и уважали за справедливость.

На исходе июля, утром в среду, Хортон, грузный мужчина, не носивший ни усов, ни бороды, окликнул обитателей вигвама.

– Доброе утро вам обоим! – сказал он и без дальнейших обиняков перешел к делу: – В общине идут споры, и старшин бранят за то, что они допускают, чтобы сын христианских родителей, внук священнослужителя покинул стадо Христово и поселился у язычника, превратившись, так сказать, в темного дикаря. Сам я не согласен с теми, кто без рассуждения объявляет безбожником такого хорошего парня, как Куонеб. И кому же, как не мне, знать, что он хоть и не просвещен истинной верой, все же почитает какие-то свои небесные силы. Тем не менее старшины, судьи, священники, вся община, а главное, миссионерское общество глубоко этим делом озабочены. Миссионеры даже прямо и очень сурово обвиняют меня в суетном небрежении, в том, что я позволяю исчадию Сатаны творить гнусные дела на моей земле и смотрю сквозь пальцы, что там, так сказать, прячется заблудшая овца. А потому, говоря не от собственного сердца, но от имени Совета старшин и Общества по распространению христианства среди язычников, я объявляю тебе, Рольф Киттеринг, что ты, будучи несовершеннолетним сиротой без родных и близких, являешься подопечным общины, а посему было поставлено поручить тебя заботам достойнейшего старшины Езекиила Пека, чей дом полон духа редкого благочестия и священных заветов. Старшина Пек, как ни холоден и ни строг он с виду, в вопросах веры держится самых здравых взглядов и, могу даже утверждать, заслужил немалую славу тонкими замечаниями по поводу краткого Катехизиса, а также снискал общие хвалы, обнаружив двойной скрытый смысл в двадцать седьмом стихе двенадцатой главы послания к евреям апостола Павла. Иными словами, самое его присутствие уже надежный заслон любому легкомыслию, распущенности и ложным доктринам. А потому, малый, не гляди на меня, словно жеребенок, в первый раз попробовавший кнута. Ты обретешь дом, проникнутый таким духом благочестия, какого ты еще не знавал.

«Жеребенок, в первый раз попробовавший кнута»! Рольф поник, как подстреленный олененок. Снова стать безответным работником – это он еще мог стерпеть, хотя и без малейшей охоты. Но сменить новообретенную волю на рабство в благочестивом доме старика Пека, бессердечного изувера, от которого, не стерпев отцовской жестокости, сбежали его собственные дети, – нет, такого нагромождения бед он вынести не мог.

– Не пойду я к нему! – выпалил он, вызывающе глядя на широкоплечего и добродушного Хортона.

– Рольф, Рольф! Нехорошо! Поостерегись, чтобы торопливый язык не вверг тебя в грех. Твоя матушка ничего лучше для тебя не пожелала бы. Будь умником. И ты скоро поймешь, что это все для твоей же пользы. А мне ты пришелся по нраву. И всегда найдешь во мне друга. Так вот, тут я послушаюсь своего сердца, а не тех, кто возложил на меня это поручение, и не потребую, чтобы ты ушел со мной немедля. Можешь даже пока ответа не давать, а все хорошенько обдумать. Однако запомни: самое позднее утром в следующий понедельник тебя ждут в доме старшины Пека, а если ты ослушаешься, боюсь, в следующий раз за тобой пришлют кого-нибудь построже меня. Ну, Рольф, будь умником и помни, что в новом своем доме ты, во всяком случае, будешь среди христиан.

Хортон дружески кивнул индейцу, сочувственно посмотрел на Рольфа, повернулся и, тяжело ступая, зашагал прочь.

Рольф медленно опустился на камень и растерянно уставился в огонь. Через некоторое время Куонеб встал и принялся за приготовление обеда. Обычно Рольф бросался ему помогать, а теперь он даже не повернул головы, не отвел угрюмого взгляда от тлеющих углей. Через полчаса Куонеб поставил перед ним еду, но Рольф почти не прикоснулся к ней и скоро ушел в лес. Позже индеец увидел, что мальчик лежит на плоском камне у запруды и бросает гальку в воду. Ничего не сказав, Куонеб отправился в Мьянос. Вернувшись, он увидел, что Рольф наколол целую поленницу дров, но оба по-прежнему хранили молчание. Выражение хмурого вызова на лице Рольфа сменилось тупым отчаянием. Оба не знали, чем заняты мысли другого.

Ужин был съеден в том же молчании. Потом Куонеб закурил трубку, и они с Рольфом, не обменявшись ни единым словом, долго смотрели на пляшущие язычки пламени. Над вигвамом заухала неясыть и разразилась зловещим хохотом. Скукум вскочил и ответил ей вызывающим лаем, хотя при обычных обстоятельствах и внимания не обратил бы на совиный крик.

Затем снова воцарилась тишина, и тут мальчик наконец узнал, о чем думал индеец.

– Рольф, пойдем в северные леса?

Мальчик не поверил своим ушам. Он с каждым днем все больше убеждался, как до́роги Куонебу эти места, хранившие память о его племени.

– И ты покинешь все это? – спросил он, взмахом руки обводя скалу, индейскую тропу, равнину, где некогда стоял Петукапен, и могилы погибших.

Их взгляды встретились, и из груди индейца вырвалось короткое:

– Ак!

Один слог, как басовая нота, но сколько он поведал! О медленно зародившейся крепкой дружбе, о внутренней борьбе, продолжавшейся с утра, когда Хортон явился с роковой вестью, и о победе, одержанной дружбой.

Рольф понял все это, и к горлу у него подступил комок, но вслух он сказал только:

– Конечно. Если ты и вправду так решил.

– Ак! Я пойду, но когда-нибудь я вернусь сюда.

После долгого молчания Рольф спросил:

– А когда мы отправимся в путь?

– Завтра в ночь.

### Глава 15. На пути в северные леса

Утром Куонеб отправился в Мьянос с тяжелой ношей. Никого не удивило, когда он вошел в лавку Сайласа Пека и предложил ему пару индейских лыж, связку капканов, кое-какую посуду из липы и бересты, а также тамтам, взяв в обмен чай, табак, порох и два доллара наличными. Он молча повернулся и вскоре был уже под скалой. Взяв котелок, он ушел в лес и принес его назад до верху полным коры серого ореха. Кору он залил водой и кипятил до тех пор, пока вода не стала темно-коричневой. Едва жидкость остыла, Куонеб перелил ее в неглубокую миску и окликнул Рольфа:

– Иди сюда, я сделаю из тебя синаву.


Намочив мягкую тряпочку, он покрасил мальчику лицо, уши, шею, кисти рук и хотел было этим ограничиться, но Рольф, сказав: «Делать так уж делать», разделся донага. Желтовато-бурый настой придал его белой коже красивый медный цвет. Вскоре перед Куонебом уже стоял индейский мальчик, в котором никто не узнал бы Рольфа Киттеринга. Краска скоро высохла, и Рольф оделся, чувствуя, что мосты сожжены.

Куонеб снял с вигвама две полосы парусины и завернул в них одеяла. Томагавк, луки со стрелами, ружье и медный котелок с припасами они поделили между собой, упаковали, стянули ремнями – и можно было отправляться в путь. Однако у Куонеба оставалось еще одно дело. Он поднялся на скалу. Для индейца настала минута прощания, и Рольф рассудил, что индейцу надо побыть одному.

Куонеб закурил трубку, выпустил четыре клуба дыма в дар четырем ветрам, начав с западного, потом некоторое время сидел неподвижно и молча. Затем со скалы донеслась песня-просьба об удачной охоте:

Отец, веди нас!
Отец, помоги нам!
Отец, укажи нам края хорошей охоты!


Едва голос Куонеба смолк, как в лесу, севернее скалы, закричала неясыть.

– Ак! Это хорошо, – только и сказал Куонеб, спустившись к Рольфу.

Но вот солнце закатилось, и они отправились в долгий путь на север – Куонеб, Рольф и Скукум. Впрочем, не прошли они и ста шагов, как пес повернул назад, помчался к кусту, где ранее прикопал кость, схватил ее в зубы и вновь затрусил рядом с путниками.

Конечно, идти по почтовому тракту было бы легче, но их могли заметить, и путешествию сразу пришел бы конец, а потому они свернули на тропу, которая змеилась вверх по берегу Асамука, и через час у Кошачьей скалы вышли на дорогу, которая ведет на запад. Но Куонеб вновь не соблазнился удобной дорогой, и путники зашагали прямиком через лес. Полчаса спустя их задержал Скукум, принявшийся выслеживать енота. Когда удалось его отозвать, друзья продолжали идти еще два часа, а потом милях в восьми от Длинной запруды устроили привал: Рольф уже еле передвигал ноги. Разостлали одеяла, наспех растянули над ними полог из парусины и сомкнули слипающиеся глаза до утра под обнадеживающий крик их приятельницы неясыти: «Ху-у, ху-у, ху-у, ху-у, яа-а, ху-у!», который по-прежнему доносился с севера.


Когда Рольф проснулся, солнце стояло высоко и Куонеб успел приготовить завтрак. Все тело мальчика ныло от вчерашнего перехода с тяжелой ношей, а потому в глубине сердца он очень обрадовался, услышав, что весь день им предстоит отдыхать в лесу. Дальше они пойдут, только когда смеркнется, – и так до тех пор, пока не доберутся до мест, где их никто не сможет узнать и задержать. Путники были уже в штате Нью-Йорк, но из этого еще не следовало, что за ними не отрядили погоню.

Около полудня Рольф пошел побродить вокруг с луком и тупыми стрелами. Главным образом благодаря Скукуму ему удалось сбить пару белок, которые были затем поджарены на обед. С наступлением ночи друзья тронулись в путь и прошли миль десять. В третью ночь они покрыли заметно большее расстояние, но на день все равно затаились, так как было воскресенье. Зато утром в понедельник – в то утро, когда их уж обязательно должны были хватиться, – они под ярким солнцем зашагали по проезжей дороге, полные бодрости, какой не испытывали с начала пути.

Две вещи были Рольфу внове: любопытные взгляды сельских жителей, мимо домов и фургонов которых они проходили, и неистовая ярость собак. Впрочем, последних удавалось утихомирить, погрозив им палкой или нагнувшись за камнем, но какой-то громадный, свирепый мастиф увязался за ними с оглушительным лаем, держась вне достижения палки, и даже немного помял Скукума. Но тут Куонеб достал лук и пустил тупую стрелу точно в нос назойливому провожатому. Пес с воем помчался домой, а Скукум, к большому своему удовольствию, успел раза два куснуть своего врага с тыла.


В этот день они прошли двадцать миль, а на следующий – двадцать пять, потому что шли теперь по хорошим дорогам, да и груз их стал полегче. Не раз какой-нибудь добросердечный фермер угощал их обедом, но все дело портил Скукум – фермерам не нравились его покушения на их кур. Скукум никак не желал освоить тонкое зоологическое различие между рябчиками – крупными птицами, на которых можно охотиться, и курами – крупными птицами, на которых охотиться нельзя. На подобный глупый педантизм и внимания-то обращать не следовало, а уж считаться с ним и тем более!


Вскоре друзья убедились, что к дому Рольфу лучше подходить одному, пока Куонеб в отдалении держал Скукума. Запах Рольфа меньше возбуждал собачью злость, а мальчик, вспомнив, как он сам относился к бродягам, когда они стучались в их с матерью дверь, всегда начинал с вопроса, не найдется ли у хозяев дома работы, за которую его накормили бы. Затем он заметил, что надежды на успех было больше, если он обращался к хозяйке дома, улыбался во весь свой белозубый рот и здоровался с ней на чистом английском языке, который производил особый эффект в устах индейского подростка.

– Раз уж я стал индейцем, Куонеб, ты должен дать мне индейское имя, – сказал Рольф своему другу после одного из таких эпизодов.

– Ак! Это хорошо. И очень легко. Ты – Нибовáка, что значит «мудрец».

Куонеб оценил ухищрения Рольфа, потому и дал мальчику такое имя.

Теперь они проходили за день от двадцати до тридцати миль, огибая стороной селения на реке. Не заглянули они и в Олбени, столицу штата, и впервые увидели величавый Гудзон лишь на десятый день, выйдя к Форт-Эдуарду. Задерживаться там они не стали, а двинулись дальше, миновали Гленс-Фолс и на одиннадцатый вечер пути прошли мимо заброшенного форта и увидели впереди широкое зеркало озера Джордж, окаймленное лесистыми берегами. Дальше к северу высились острые вершины гор.

Теперь обоими овладела мысль: «Эх, если бы у нас было каноэ, которое осталось на берегу Длинной запруды!» Сожаление это пробудил необъятный водный простор, а Рольф к тому же припомнил, что озеро Джордж соединяется с озером Шамплейн, открывающим доступ в глубины дремучих лесов.


Путники устроили привал, как уже устраивали его пятьдесят раз прежде, и перекусили. Голубая вода, сверкающая совсем близко, неотразимо манила к себе. Они направились к берегу, и тут Куонеб указал на какой-то след, коротко пояснив:

– Олень!

Внешне индеец сохранил полное спокойствие, чего никак нельзя сказать о Рольфе, и оба вернулись к костру, испытывая приятное волнение: они добрались до земли обетованной! Теперь надо заняться серьезным делом – отыскать охотничий участок, еще никем не занятый.

Куонеб, припомнив древний закон лесов, что каждая долина принадлежит охотнику, первому до нее добравшемуся или унаследовавшему ее от первооткрывателя, погрузился в свои мысли. А Рольф ломал голову, как им раздобыть необходимое снаряжение – каноэ, капканы, топоры и съестные припасы. Первым нарушил молчание мальчик:

– Куонеб, нам нужны деньги, чтобы купить все необходимое. Как раз начинается жатва. Мы могли бы наняться на месяц к какому-нибудь фермеру. Так мы будем сыты, заработаем нужные деньги и познакомимся со здешними краями.

Индеец ответил только:

– Ты Нибовака.

Ферм тут было мало, и отстояли они друг от друга очень далеко. К берегу озера примыкали всего две. Рольф повел Куонеба к ближней, где в поле золотилась пшеница. Но оказанный им прием – начиная от первой стычки с собакой и кончая заключительной перепалкой с фермером – оставлял желать лучшего. «Уж как-нибудь я обойдусь без краснокожих забулдыг! В прошлом году нанял двух таких, а на поверку вышло, что оба горькие пьяницы и лентяи!»

Вторая ферма принадлежала дородному голландцу. Он как раз ломал голову над тем, как бы ему разом управиться с поздним сенокосом, ранней уборкой овса, неокученным картофелем, заблудившимися коровами и надвигающимся прибавлением семейства, как вдруг перед его дверями появились два ангела-хранителя медно-красного цвета.

– Работайт вы хорошо?

– Конечно. Я с детства жил на ферме, – сказал Рольф и показал свои ладони, не по возрасту широкие и загрубелые.

– А находайт моих коров вы сумейт, как сам я их не находайт!

Сумеют они разыскать потерявшихся коров? Им это проще простого!

– Я давайт вам два доллара, если вы пригоняйт их быстро-быстро.

Куонеб отправился в лес, а Рольф пошел было с мотыгой на картофельное поле, но его остановило отчаянное кудахтанье. Увы, Скукуму опять вздумалось поохотиться на кур! Минуту спустя песик был безжалостно прикован цепью к крепкому столбу, около которого мог на досуге раскаиваться в содеянном, пока путешественники не отправились дальше.

Под вечер Куонеб вернулся с коровами. Он тут же сообщил Рольфу, что видел пять оленей. В глазах его светился огонек охотничьего азарта.

Три дойные коровы, трое суток бродившие в лесу, требовали немедленного к себе внимания. Рольф пять лет дважды в день доил пять коров, и толстяк Ван Трампер с одного взгляда убедился, что перед ним большой специалист этого дела.

– Хорошо. Хорошо. Я давайт пойло свинкам.

Он направился к хлеву, но тут его нагнала краснощекая белокурая девочка:

– Папа, папа! Мама говорит…

– Ох-хо-хо! Я не думайт, что так скоро! – И толстяк затрусил за девочкой в дом.

Минуту спустя он снова появился – его добродушное лицо стало хмурым и озабоченным.

– Эй ты, большой индеец! Можешь грести каноэ?

Куонеб кивнул.

– Так идем. Аннета, приводийт Томас и Хендрик.


Отец взял на руки двухлетнего Хендрика, Куонеб – шестилетнего Томаса, а двенадцатилетняя Аннета пошла за ними, полная непонятного страха. Они спустились к воде, детей усадили в каноэ, и только тут их отец спохватился, что не может оставить жену одну. Детей придется отослать с неизвестным индейцем. В тупом отчаянии он спросил:

– Можешь ты отвозийт их в дом за озером и привозийт назад миссис Каллан? Скажи ей, Марта Ван Трампер она нужна быстро-быстро.

Индеец кивнул.

Отец было заколебался, но еще одного взгляда на Куонеба оказалось достаточно. Что-то шепнуло ему: «Он человек надежный», и, не слушая плача малышей, которые вдруг увидели, что остались в лодке одни с темнолицым дядькой, фермер оттолкнул ее от берега.

– Ты побереги мои детки! – воскликнул он и утер глаза.

Плыть надо было всего две мили по зеркальной вечерней воде. Миссис Каллан собралась в мгновение ока – какая женщина не бросит все и вся, когда от нее ждут такой помощи!

Через час она уже хлопотала вокруг матери изгнанных из дома белокурых головенок. Судьба, повелевающая ветрами и распоряжающаяся жизнью диких оленей, не забыла женщин, живущих в лесной глуши, вдали от удобств и умелых врачей больших городов. Уединенная жизнь и тяжелый труд несут в себе свою награду: чего бы не дали ее изнеженные городские сестры за такое крепкое здоровье! Задолго до наступления темных страшных часов ночи, когда жизненные силы в человеке убывают, великое чудо свершилось вновь. Под кровом голландского поселенца появилась еще одна белокурая головка, и все было хорошо.

### Глава 16. Жизнь у фермера-голландца

Индейцы спали в прекрасном бревенчатом сарае с крепкой кровлей, расстелив одеяла на груде душистого сена. Оба были довольны: они добрались до дикой лесной глуши, ее обитатели были совсем рядом. Каждый день, каждая ночь подтверждали это.


Угол сарая был отгорожен под курятник, где полтора десятка кур исправно исполняли свои обязанности. В первую ночь водворения в сарай «медно-красных ангелов» хохлатки уже сладко спали на насестах. Внезапно новых работников разбудило отчаянное кудахтанье, которое тут же оборвалось, словно курице привиделся какой-то куриный кошмар и она свалилась наземь, но тут же взлетела на свое место и снова уснула. Однако утром в уголке сарая они увидели полусъеденный труп производительницы свежих яиц. Куонеб осмотрел безголовое тело, следы в пыли и буркнул:

– Норка.

– А может, скунс? – заспорил Рольф.

– Скунсу на насест не взобраться.

– Ну так хорек.

– Хорек только высосал бы кровь, а убил бы не меньше трех.

– А почему не енот?

– Енот унес бы ее целиком. Как и лиса, и рысь. А куница ни за что не войдет ночью в жилище, построенное человеком.

Куонеб твердо знал, что убийцей была норка и что она будет прятаться вблизи дома, пока голод вновь не пошлет ее в курятник. Он прикрыл убитую курицу тремя большими камнями, так, чтобы добраться до нее можно было лишь с одной стороны, где он поставил капкан № 1[14].

В эту ночь они вновь были разбужены, но на этот раз визгом и дружным квохтаньем кур.

Быстро вскочив, они зажгли фонарь и вошли в курятник. Перед Рольфом предстало зрелище, от которого он похолодел. Норка – крупный самец – угодила в капкан передней лапой. Хищник извивался, вспененной пастью принимался кусать то капкан, то свою вчерашнюю добычу, то собственную схваченную лапу. Иногда он на секунду замирал, испускал пронзительный визг и вновь в бешенстве грыз капкан, ломая белые острые зубы, старался впиться в беспощадный металл израненными, окровавленными челюстями, брызгал пеной и исступленно рычал.

При виде своих врагов он повернул к ним изуродованную морду. Полные невыразимого страха и ненависти, ярости и ужаса дикие глаза в свете фонаря вспыхнули зеленым огнем. Зверек удвоил свои усилия вырваться. Воздух весь пропитался его резким мускусным запахом. Эта упорная, безнадежная борьба за жизнь и свободу произвела на Рольфа неизгладимое впечатление. Куонеб схватил палку и одним ударом прекратил мучения норки, но Рольф навсегда сохранил отвращение к ловле животных с помощью этих безжалостных стальных челюстей.

Неделю спустя одна курица пропала, а дверь в курятник оказалась открытой. Куонеб, внимательно осмотрев пыльную землю снаружи и внутри, объявил:

– Енот!

Налеты на курятник не входят в обычаи енотова племени. Следовательно, их посетил енот с извращенным вкусом, и можно было ожидать продолжения. Куонеб решил, что зверь явится в следующую ночь, и приготовил ловушку. Он привязал к щеколде веревку, перекинул ее через сук ближайшего дерева и снабдил противовесом. Теперь дверь захлопывалась сама. А чтобы она заодно и запиралась, он подпер ее изнутри шестом. Затем, чтобы дверь не закрывалась до времени, он изготовил упор из плашки с таким расчетом, что енот, входя, должен был наступить на упор, сбить его и высвободить дверь.

Куонеб с Рольфом не сомневались, что шум захлопывающейся двери их разбудит, но обоих сморил крепкий сон, и глаза они открыли только утром. Дверь в курятник захлопнулась, а в одном из гнездовых ящиков сжимался в комок старый, видавший виды енот. Как ни странно, вторую курицу он не задушил. Оказавшись в плену, зверь сразу пал духом, и вскоре его шкура была прибита к стенам сарая, а мясо пополнило кладовую.

– Это куничка? – спросила Аннета и, услышав, что нет, огорчилась чуть не до слез.

После некоторых расспросов выяснилось, что лавочник Уоррен обещал ей за шкурку куницы голубого ситца на платье.

– Первая, которую я добуду, будет твоей, – пообещал Рольф.

Жилось на ферме довольно приятно. Неделю спустя Марта уже хлопотала по хозяйству, а Аннета приглядывала не только за младшими братишками, но и за младенцем. Хендрик-старший благодаря нежданным помощникам мало-помалу справился со всеми недавними трудностями, а дух взаимного дружелюбия облегчал тяжелый труд. Недоверие, которое голландец вначале испытывал к индейцам, совершенно рассеялось, а к мальчику, гораздо более разговорчивому и приветливому, чем его спутник, он даже привязался. Поломав голову над необычным сочетанием смуглой кожи и голубых глаз, голландец пришел к выводу, что Рольф – метис[15].


Дни августа текли мирно, но Куонебу, в отличие от Рольфа, не терпелось покинуть ферму. Работал он умело и добросовестно, но однообразный, нескончаемый труд земледельца был ему внутренне чужд: предки его жили иначе.

– Сколько мы заработали денег, Нибовака? – Этот вопрос, который индеец задал в середине августа, выдал его настроение.

Рольф прикинул: Куонебу за полмесяца полагалось пятнадцать долларов, ему – десять, да еще два доллара за найденных коров. Всего получалось двадцать семь долларов.

Через три дня Куонеб повторил свой вопрос, а на следующее утро заявил:

– Чтобы найти хорошие места и построить зимнее жилье, нам нужно два месяца открытой воды.

Тут Рольф доказал, что имя Нибовака получил не зря: он пошел к толстому Хендрику и объяснил ему их намерения. Им нужно купить каноэ и охотничье снаряжение, а потом они поищут незанятый охотничий участок. Закон трапперов[16], добывающих зимой пушнину в северных лесах, был суров. В определенных случаях нарушение границ даже каралось смертью – при условии, что пострадавший брал на себя роль и судьи, и присяжных, и палача.

Ван Трампер поспешил дать им добрый совет: ни на вермонтском берегу Шамплейна, ни в других его окрестностях далее и пробовать не стоит, как и забираться дальше на север, – там хозяйничают канадские французы, рьяные охотники. Лучше всего попытать счастья в графстве Гамильтон, да только добраться туда нелегко: ни удобных рек, ни тем более дорог. Зато сама эта недоступность и сулила надежду.

Но тут благодушного Хендрика ждал неприятный сюрприз: его новые работники намерены уйти теперь же! В конце концов он предложил следующее: если они останутся до первого сентября «приводийт все в порядок к зима», он, кроме уговоренных денег, даст им каноэ, топор, шесть капканов на норку и капкан на лисиц – те, что висят на стене в сарае, – и самолично отвезет их в фургоне по Пятимильному волоку от озера Джордж до реки Скрун. Оттуда они спустятся до Гудзона, проплывут вверх по нему сорок миль – правда, там полно быстрин и нелегких волоков – до болотистой речки, впадающей в него с северо-запада, а по ней пройдут десять миль до озера Джесепа шириной в две мили, а длиной в двенадцать. Зверья там полным-полно, но добираться в те места так трудно, что после смерти Джесепа никто туда не совался.

От такого предложения отказаться было невозможно – работники остались. Куонеб немедленно перенес каноэ в сарай и в свободные минуты теперь приводил его в порядок: кое-где содрал лишнюю тяжелую кору и парусину, снял толстые деревянные скамейки, сменил распорки, просушил его и хорошенько просмолил.

Теперь каноэ весило менее ста фунтов, то есть стало фунтов на сорок легче пропитанной водой посудины, на которой он в первый день перевез детей к соседям.

Наступил сентябрь. Рано поутру Куонеб пошел один к озеру. Там на вершине пригорка он сел, устремил взгляд на занимающуюся зарю и запел песню нового рассвета, аккомпанируя себе не на тамтаме – его он продал, – а постукивая одной палкой о другую. Когда же землю залили лучи солнца, индеец вновь запел, но уже охотничью песню:

Отец, направь наш путь,
Отец, приведи нас в края хорошей охоты.

И, продолжая петь, начал священную пляску. Закрыв глаза, откинув голову, индеец ритмично переступал ногами, почти не отрывая их от земли, и так описал три круга, символизирующие солнечный диск. Лицо его светилось высоким одухотворением, он ощущал себя сопричастным всему сущему, и мало кто в эту минуту посмел бы назвать его темным дикарем.


### Глава 17. В каноэ по верховьям Гудзона

> Только одного человека понять нельзя – того, кто держит язык за зубами и помалкивает.

> (Из изречений Сая Силванна)

У фермера Хаттона была баржа, и соседи одалживали ее, когда им требовалось переправить фургон с лошадьми через озеро. Утром в назначенный день фургон Хендрика был уже на барже, а Скукум, конечно, восседал на самом ее носу. Пора было сказать обитателям фермы: «Прощайте!» Но Рольф обнаружил, что ему трудно произнести это слово. По-матерински добрая фермерша завоевала его сердце, а к детям он относился как старший брат.

– Приезжайт опять, малый, приезжайт к нам опять быстро-быстро!

Фермерша поцеловала его, он поцеловал Аннету и младших детей, потом поднялся на баржу и взял шест, чтобы столкнуть ее на глубокую воду, где уже можно было сесть на весла. Поднялся восточный ветер, и они поспешили им воспользоваться, повернув верх фургона, точно парус. Через два часа баржа благополучно причалила на западном берегу к пристани перед лавкой, откуда начиналась дорога к реке Скрун.

Возле двери к стене прислонился подозрительного вида детина. Засунув руки поглубже в карманы, он смерил их презрительно-враждебным взглядом и метко сплюнул жвачку на Скукума, прицелившись так, что она чуть не задела ноги Куонеба и Рольфа.


Лавочник Уоррен не жаловал индейцев, но с Хендриком он был в приятельских отношениях, пушнину очень любил и потому оказал новоявленным трапперам самый радушный прием. Они отобрали муку, овсянку, солонину, чай, табак, сахар, соль, порох, пули, дробь, одежду, веревки, бурав, гвозди, ножи, два шила, иголки, напильники, еще один топор, жестяные тарелки и сковородку, а лавочник приписал общую сумму к счету Хендрика.

– На вашем бы месте я бы взял оконную раму, в холодную пору скажете мне спасибо, – сказал затем Уоррен и повел их в чулан, где у стены стояли застекленные оконные рамы с частым переплетом.

В результате их груз пополнился еще одной не слишком удобной ношей.

– А отличное ружьецо не хотите ли? – осведомился лавочник и снял с гвоздя элегантное охотничье ружье небольшого калибра и новейшей модели. – Всего двадцать пять долларов! – (Но Рольф покачал головой.) – Так деньгами только часть, а остальное отдадите по весне пушниной.

Рольф еле устоял перед соблазном, но мать воспитала в нем страх перед всякими долгами, и он твердо ответил «нет». Сколько раз потом доводилось ему жалеть о своей твердости!

Итог был подведен, и оставшиеся несколько долларов наличными Хендрик отдал им. Тут снаружи раздался пронзительный визг, а несколько секунд спустя в лавку, жалобно поскуливая и еле ковыляя, вошел Скукум. Куонеб выбежал наружу.

При виде его угрюмый детина переменился в лице:

– Так я ж его и пальцем не тронул! Вон на грабли напоролся.

Ложь была самая неуклюжая, но что мог сделать Куонеб? Он вернулся в лавку. Следом за ним туда ввалился детина и пробурчал:

– Эй, Уоррен, как насчет ружьишка-то? Сговоримся, что ли? Мое слово понадежней будет, чем у иных прочих.

– Нет! – отрезал Уоррен. – Сказано тебе: нет.

– Так пропади ты пропадом! И не видать тебе ни единой шкурки в расчет за прошлогоднее!

– А я и не жду, – ответил лавочник. – Теперь-то я знаю, чего стоит твое слово.

Детина вразвалку вышел за дверь, а Хендрик спросил:

– Кто это?

– Знаю только, что зовут его Джек Хог. Немножко промышляет пушниной, а вообще-то бродяга и бездельник. Надул меня в прошлом году. Сюда он редко заявляется. Говорят, охотится на западном склоне гор.

От Уоррена они почерпнули несколько полезных сведений, в том числе и очень важное: устье реки Джесепа можно узнать по орлиному гнезду на сухой сосне.

– До того места держитесь стрежня[17]. Да не забудьте: весной с мехами прямо ко мне!

По Пятимильному волоку ехали они медленно, больше двух часов, и до Скруна добрались только под вечер. Тут голландец сказал:

– До свиданья. Вы приходийт опять, хорошо?

Скукум проводил фермера заключительным рычанием, и друзья остались одни на диком лесном берегу.

Солнце уже заходило, и они устроились на ночлег. Опытный человек всегда старается приготовить себе постель и укрытие еще при свете дня. Пока Рольф разводил костер и подвешивал над ним котелок, Куонеб, выбрав сухую площадку между двух деревьев, устлал ее пихтовым лапником, укрепил невысоко на стволах шест, перекинул через него полотнище парусины с вигвама, а края полотнища придавил чурбаками, которые тут же нарубил для этой цели. Теперь им был не страшен ночной дождь.

Поужинали путешественники жареной картошкой со свининой, запивая ее чаем и заедая пресными сухарями с кленовым сиропом. Потом Куонеб взял ветку душистого дерева, которую срезал еще днем, и принялся затачивать ее к одному концу так, чтобы стружки кудрявились, но не отрывались. Когда стружки завились в мохнатый шар у конца ветки, он подержал их над огнем, пока они не побурели, а потом растер в ладони с табаком, набил смесью трубку и вскоре окутался клубами душистого древесного дыма – запах этот некоторые белые, не подозревая его происхождения, называют «индейским запахом».

Рольф не курил. Он когда-то обещал матери, что не будет курить, пока не станет совсем взрослым, а сейчас она вдруг живо воскресла в его памяти. Но почему? И тут он понял: от нарубленного Куонебом лапника исходило тонкое благоухание. Это были ветки бальзамической пихты – чоко-тунь, пластырного дерева, как объяснил Куонеб. А у его матери была небольшая привезенная с севера подушка, «северная сосновая подушечка», как они ее называли, потому что набита она была хвоей, совсем не похожей на иглы коннектикутских сосен. Сколько раз Рольф, совсем малышом, утыкал курносый носишко в чехол и вдыхал исходивший от него упоительный аромат. Запах этот тесно связался в его памяти с матерью, со всеми радостями детства и сохранил над ним власть навсегда.


О сила запахов! Они врываются в ноздри, но способны тронуть душу. Христианская церковь не замедлила распознать это их свойство и обратить его себе на службу. Благоухание ладана затуманивает мысли, усыпляет сомнения, с какими человек, быть может, переступил церковный порог. Владыка воспоминаний, правящий душой. Как должны мы стараться не допустить, чтобы ничто дурное не оказалось связанным с любимым ароматом! И счастливы те, кому довелось связать настроения и мысли с чистым сосновым духом, несущим душевный покой и мир.

Так Рольф обрел свое волшебное дерево. И в эту ночь он спал блаженным сном, вдыхая душистый запах бальзамической пихты.

В путь утром они отправились не сразу – столько потребовалось предварительных приготовлений. Груз они увязали в плотные тюки и тючки, уложили их в каноэ и долго перекладывали, добиваясь, чтобы оно устойчивее держалось на воде, и располагали припасы так, чтобы их не подмочило, если где-нибудь откроется течь. Тяжелые предметы – топор, сковороду и прочее – они привязали к борту или к легким тючкам, которые, если бы каноэ перевернулось, всплыли бы. Потом выяснилось, что каноэ необходимо в двух-трех местах просмолить. Но не прошло и четырех часов, как они все-таки спустили его на воду и поплыли вниз по Скруну.

Рольф впервые в жизни путешествовал по реке. Конечно, он плавал в каноэ по Длинной запруде, когда переправлялся на другой берег, но это было совсем не то. Он поражался, как утлое суденышко отзывается на малейшее движение, как отлично сидит в воде, как слушается весла. Казалось, оно само избегало камней и угрожающе выгибало распорки, когда днище задевало топляк. Перед мальчиком распахнулся новый мир. Куонеб объяснил ему, что входить в каноэ надо только на плаву, а вставать или передвигаться в нем – только держась за борт, и ни в коем случае не делать резких движений. Кроме того, мальчик на опыте убедился, что грести куда легче, если под тобой шесть футов воды, а не шесть дюймов.

Через час путешественников вынесло в Гудзон, и вот тут-то и началась настоящая работа, потому что поплыли они против течения. Вскоре впереди показался широкий перекат. Они спрыгнули в воду, которая доставала им только до лодыжек, и потащили каноэ за собой, иногда останавливаясь и отбрасывая из-под его дна острый камень. Добравшись до верхнего края мели, они забрались в каноэ и снова принялись бодро грести, пока путь им не преградили клокочущие быстрины.

Тут Рольф изведал все прелести волока. Едва завидев препятствие, Куонеб внимательно осмотрел оба берега, ибо в таких случаях требуется ответить на два вопроса: где высадиться и далеко ли понадобится перетаскивать груз с каноэ?

В Америке, в зоне умеренного климата, пожалуй, не найдется ни единой значительной реки с быстринами и водопадами, по берегу которой не был бы проложен давний волок. Умелый гребец причалит к берегу, только заранее тщательно определив, где, в какую минуту и как это лучше всего сделать. А после него остается тот или иной след, пусть и не бросающийся в глаза, но следующий путешественник, когда судьба приведет в это место, сумеет его различить, чтобы сберечь собственное время и силы.

«Ак!» – вот все, что сказал Куонеб, направив каноэ к плоскому камню в заводи, у конца быстрины. Выбравшись на берег, они увидели заросшее кострище. Время близилось к полудню, и Рольф занялся приготовлением обеда, а Куонеб взял небольшой тюк и отправился разведывать волок. Протоптанной тропки он не обнаружил. Тут явно более двух лет не ступала нога человека, однако существуют кое-какие общие правила: держаться как можно ближе к воде, если только ее не отгораживает какое-нибудь естественное препятствие, и выбирать самый легкий путь. Куонеб все время поглядывал на реку, так как искал самого близкого места, откуда можно было бы плыть дальше, и примерно через сто шагов вышел к удобному причалу выше быстрин.

Они поели и, после того как Куонеб выкурил трубку, принялись за дело. Перенесли частями груз, а потом и каноэ, которое опустили на воду и привязали. Вновь его нагрузив, путешественники поплыли дальше, но через полчаса, преодолев еще один перекат, вновь увидели быстрины, правда не слишком стремительные, но настолько мелкие, что провести по ним каноэ оказалось невозможно, даже когда оба из него вылезли. Тут Куонеб прибегнул к способу, который французы называют деми-шарже[18]: часть тюков они перенесли на берег, а потом провели каноэ по воде и, добравшись до глубины, вновь загрузили.

Некоторое время они плыли спокойно, но затем добрались до места, где река сужалась между густо заросшими ольхой берегами и вода неслась стремительно, хотя глубина в два-три фута сохранялась. Индеец повернул каноэ к берегу и вырубил два легких, но крепких шеста. Упираясь шестами в дно – Куонеб на носу, Рольф на корме, – они фут за футом сумели провести каноэ против бешеного течения до спокойной воды.

Вскоре друзьям довелось испробовать еще один способ путешествия вверх по реке. Они добрались до места, где на большом протяжении течение было очень быстрым при глубокой воде. Ах, если бы они плыли вниз, а не вверх! Правда, на этот раз берег представлял собой открытый галечный пляж, и Куонеб извлек из своей походной сумки длинную веревку. Один ее конец он привязал к каноэ – не к самому носу, но ближе к середине, – а другой к широкому ремню из оленьей кожи, который затянул у себя на груди. Рольф остался на корме с веслом, а Куонеб зашагал по галечнику, буксируя каноэ, и таким образом «сильная вода» была преодолена.

Такие же трудности подстерегали их и на следующий день, и через день, и через два… Иной раз после двенадцати часов непосильного труда оказывалось, что каноэ преодолело всего пять миль. Быстрины, перекаты, волоки, «сильная вода» непрерывно сменяли друг друга, и, еще не проплыв пятидесяти миль до устья реки Джесепа, друзья прекрасно поняли, почему трапперы не жалуют эти края. Зато Рольф постиг все тонкости путешествия на каноэ.

К вечеру пятого дня путешественники увидели сухую сосну с орлиным гнездом на вершине у края длинного болота, почувствовали, что добрались до цели, и обрадовались.


### Глава 18. Лесные звери у реки

Хотя об этом пока не упоминалось, не следует думать, будто на реке путешественники не встречали диких животных. Человеку в бесшумно скользящем каноэ представляется множество случаев наблюдать их, а то и заняться охотой.

Вокруг первой стоянки было немало оленьих следов, а в то утро, когда мальчик с индейцем поплыли вверх по Гудзону, Рольф впервые в жизни своими глазами увидел оленя. Они обогнули мысок, выгребая против довольно сильного течения, и вдруг Куонеб дважды стукнул по борту – сигнал, означающий: «Внимание!» – и кивнул на берег. Там, в каких-нибудь пятидесяти шагах от них, у самой воды стоял и смотрел на них самец оленя, неподвижный, как бронзовая статуя, – он еще не сменил золотисто-рыжий летний наряд.

Двумя-тремя мощными гребками Куонеб направил каноэ к берегу и потянулся за ружьем. Но олень тут же показал свой белый флаг: повернувшись, он одним скачком унесся в чащу, и последнее, что они видели, было светлое пятно у хвоста – белый олений флаг. Рольф сидел будто завороженный. Олень был так близко, казался такой легкой добычей! Мальчик глядел ему вслед, весь дрожа от возбуждения.

По вечерам в воде у берегов они видели ондатр, а один раз в струях мелькнуло что-то черное, глянцевитое, извивающееся, точно чудовищная пиявка.

– Выдра! – еле слышно шепнул Куонеб, хватая ружье, но выдра нырнула и больше не показывалась.


А один раз глубокой ночью друзей разбудил странный дробный звук – словно над их головами кто-то тряс жестяной погремушкой. Оказалось, что дикобраз принялся грызть сковороду в надежде добыть из нее побольше соли вдобавок к той, которую успел слизать. Привязанный к дереву Скукум тщетно старался прогнать нахального гостя и изъявлял горячее желание расправиться с ним по-свойски. В конце концов им удалось избавиться от живого игольника, но не прежде, чем они повесили всю свою кухонную утварь так, чтобы он не мог до нее добраться.

Однажды путники услышали короткий отрывистый лай лисицы, и два-три раза издали доносился негромкий переливчатый зов вышедшего на охоту лесного волка… Всякой птицы вокруг было изобилие, и друзья разнообразили свой стол утками, которых подстреливали, устраиваясь на ночлег.

Вскоре они увидели трех оленей, и на следующее утро Куонеб, зарядив ружье крупной дробью, ушел со стоянки на самой заре. Рольф пошел было за ним, но индеец покачал головой, а потом сказал:

– Погоди полчаса разводить костер.

Минут через двадцать Рольф услышал выстрел, и вскоре Куонеб вернулся с задней ногой оленя, а позже, тронувшись в путь, они выше по течению причалили к берегу и забрали остальное мясо. Они видели еще семь оленей, но больше на них не охотились, хотя Рольфу не терпелось испытать свою охотничью сноровку. Но и другой дичи попадалось немало, так что мальчику выпадали случаи показать себя. Один раз, таща тюки по лесному волоку, он, а вернее, Скукум вспугнул выводок воротничковых рябчиков. Птицы спокойно уселись на ветку, и путешественники остановились. Пока Скукум отвлекал рябчиков, Рольф тупыми стрелами сбил пяток, и вечером ужин был на редкость вкусным. Но мальчик грезил только об оленях и поклялся про себя, что пойдет на охоту один и обязательно вернется со свежим мясом.

На следующий день друзей ждало новое волнующее приключение. Отправившись в путь на ранней заре, они за поворотом реки увидели, что по галечному пляжу бродит черная медведица с двумя медвежатами. Все трое время от времени останавливались и что-то совали в пасть. Как выяснилось позже, лакомились они раками.

Куонеб видел медведей только в детстве, когда охотился с отцом в лиственных лесах на холмах за Мьяносом, а потому пришел в сильное возбуждение. Он поднял весло, сделал знак Рольфу следовать его примеру и выждал, пока течение не унесло их назад за поворот. Там они причалили.

Куонеб молниеносно привязал каноэ и взял ружье. Рольф схватил свой лук и охотничьи стрелы. Держа Скукума на поводке, они углубились в лес и побежали как могли быстрее и бесшумнее к месту, где видели медвежье семейство. Разумеется, ветер дул в их сторону, не то им не удалось бы подобраться к зверям на близкое расстояние.

Охотники поравнялись с галечником и с величайшей осторожностью начали подкрадываться к берегу. По их расчетам, до него оставалось шагов тридцать, но кусты все еще заслоняли желанную добычу. Они сделали еще несколько шагов, но тут медведица оторвалась от своего занятия, подозрительно втянула ноздрями воздух, уловила человеческий запах, издала громкий предостерегающий кашель: «Кофф! Кофф! Кофф! Кофф!» – и пустилась наутек.

Рольф с Куонебом, сообразив, что они обнаружены, ринулись вперед с отчаянными воплями в надежде загнать медведей на дерево. Медведица неслась, как хорошая рысистая лошадь, а Скукум храбро лаял ей вслед. Медвежата отстали, потеряли мать из виду и, ошеломленные непривычным шумом, взобрались на ветки ближайшего дерева. «Вот теперь, – подумал Рольф, вспоминая рассказы бывалых охотников, – медведица вернется, чтобы дать нам бой!»

– Она же вернется? – спросил он не без робости.

Куонеб засмеялся:

– Нет! Она все еще удирает во все лопатки. Черные медведи трусы. Если могут убежать, драться никогда не станут.

Разумеется, медвежата на дереве были в полной власти охотников, но те не стали злоупотреблять положением.

– Мяса у нас много, места в каноэ для него больше нет. Не будем их трогать, – сказал Рольф, но тут же спросил: – А мать их разыщет?

– Да, немного погодя. Они слезут с дерева и поднимут крик на весь лес. А она остановится в полумиле отсюда, так что к вечеру они соберутся все вместе.

Так завершилась их первая медвежья охота. Ни единого выстрела, ни единого раненого медведя, ни единой мили погони и меньше часа потерянного времени. Все же в памяти Рольфа она осталась как самая интересная, хотя в дальнейшем им с Куонебом не раз доводилось иметь дело с медведем и случалось всякое.

### Глава 19. Отпечатки сапог на песке

Речка Джесепа тихо струилась среди болотистых берегов, и плыть по ней было бы одно удовольствие, если бы не завалы из древесных стволов. В некоторых когда-то был прочищен проход, по-видимому покойным владельцем участка. Один раз путешественники с неприятным удивлением заметили на берегу свежесрубленное дерево, но горькие опасения тут же сменились радостью: оказалось, что это поработали бобры.


За тот день они проплыли десять миль и вечером разбили лагерь на берегу озера Джесепа в счастливой уверенности, что они – законные владельцы и его, и всех окрестных лесов. Ночью их вновь и вновь будил вой волков, но доносился он с противоположного берега.

Утром они отправились в пешую разведку и сразу же с восторгом увидели пять оленей, следов же вокруг было не счесть. Видимо, тут был истинный олений рай, но и других следов нашлось предостаточно: десятки отпечатков, оставленных норками, два-три – выдрами, одинокий след пумы и лосихи с теленком. Просто глаза разбегались при виде таких неисчерпаемых возможностей.

Охотники шли и шли, предвкушая ожидающие их впереди радости, как вдруг их словно обдало ледяной водой: они наткнулись на след человека, на совсем свежие отпечатки кожаных сапог. С ума можно было сойти! Значит, какой-то траппер опередил их и, по обычаю, долина принадлежит ему!

Они прошли по следам около мили. Человек шагал торопливо, иногда пускался бегом, но нигде не отдалялся от западного края озера. Затем Куонеб с Рольфом вышли к месту, где он некоторое время сидел и, судя по разбитым раковинам, закусывал тем, что подобрал тут же на месте, после чего поспешил дальше. Но на месте привала они не обнаружили отпечатка ружейного приклада или каких-либо следов охотничьего снаряжения. И он был в сапогах, а охотники редко их носят…

Они прошли по его следам еще две мили, вновь замечая, что время от времени ненавистный незнакомец бежал во весь дух. Потом они побрели назад, исполненные горького разочарования. Удар был сокрушающим. Как поступить теперь? Отправиться дальше на север? Заявить права на один берег озера? Или прежде выяснить, что это за человек и каковы его намерения?

Они предпочли последнее. Каноэ было спущено на воду, нагружено, и они поплыли высматривать охотничью хижину на берегу, втайне надеясь, что поиски их окажутся напрасными.

Проплыв четыре-пять миль, вспугнув двух оленей и тучи уток, путешественники вновь вышли на берег и сразу наткнулись на роковой след – цепочку отпечатков, уходящую на юг. К полудню они добрались до южной оконечности длинного залива. Тут след отвернул от берега: он все так же вел прямо на юг.

Куонеб с Рольфом вернулись на плес и к полудню добрались до южного края озера. По пути они вновь внимательно осматривали оба берега, но ни хижины, ни другого жилья не обнаружили. Таинственный путник остался загадкой, но, во всяком случае, он просто прошел по берегу озера, и ничто не мешало им обосноваться тут.

Но где именно? Подходящих мест было хоть отбавляй, однако Куонеб решил поставить хижину у истока речки. Если разразится буря, то не будет больших волн, которые могли бы повредить каноэ, и в их распоряжении оставался надежный водный путь. Именно здесь перебирались на другой берег озера животные, не желая переправляться через него вплавь. А если по реке поднимутся другие трапперы, они сразу увидят, что место занято.

Но на каком берегу речки? Ответ на этот вопрос Куонеб знал заранее. Конечно, на западном – так, чтобы смотреть на восходящее солнце. К тому же у берега там поднимался довольно высокий холм со скалистой вершиной. Куонеб указал на него и одобрительно кивнул.


И друзья принялись расчищать площадку под свой новый дом на западном берегу озера, где оно превращалось в речку.

### Глава 20. Охотничья хижина

> Умный человек всегда знает, что ему не по силам.

> (Из изречений Сая Силванна)

Наверное, каждый траппер, впервые приступая к постройке лесной хижины, говорил себе: «И маленькая сойдет: была бы крыша над головой да место, где спать!» И каждый траппер успевал до весны убедиться, что допустил серьезный просчет, не позаботившись обеспечить побольше места под этой крышей и себе, и будущей добыче. Куонеб с Рольфом были новичками и повторили общую ошибку, построив очень тесное жилье, всего десять на двенадцать футов, вместо просторного помещения – площадью двенадцать на двадцать футов. Да и стены они возвели в высоту только на восемь футов, а не на двенадцать, как следовало бы.

Оба были отличными плотниками. Елей кругом росло множество, и хижина поднималась не по дням, а по часам. На стены ушел один день. Но над крышей пришлось поломать голову. Чем ее крыть? Наложенным друг на друга липовым гонтом?[19] Дранкой? Или глиной? Глиняная кровля требует меньше всего труда, зимой лучше сохраняет тепло, а летом обеспечивает прохладу. Но у нее есть три недостатка: в затяжные дожди она протекает, в сухую погоду с нее в комнату сыплются пыль и кусочки глины, а главное, она очень тяжела, и в конце концов стропила и балки обязательно под ней просядут, если их не подпереть столбами, а это увеличивает тесноту. Но строители соблазнились ее преимуществами и не стали долго раздумывать.

Когда высота стен достигла пяти футов, они прорубили проемы для двери и окна, укрепили оконную раму, а бревно внизу проемов наполовину стесали. Затем положили сверху следующее бревно, перевернули его и стесали так, чтобы оно плотно накрыло и дверь, и окно. Заранее обтесанные еловые доски пошли на изготовление косяков для двери и окна. Доски в нескольких местах просверлили насквозь буравом и дубовыми колышками наглухо прикрепили к торцам обрубленных бревен.

В дальнем углу из камней и глины был сооружен очаг. Камни для него Рольф думал брать из озера, но Куонеб сказал, что для этого годятся только камни с холмов. Почему? Камни в озере, объявил Куонеб, принадлежат водяным духам и огня не выдерживают, рассыпаются. А камнями на холме владеет дух солнца и огня, который, стоит разгореться пламени, добавляет в них свой жар.

Бесспорно, накаленные камни из озера рассыпаются, а камни с холмов – нет, а поскольку этому факту никто еще не предложил иного объяснения, пока приходится удовольствоваться теорией Куонеба.


Очаг был самый незатейливый. Рольф в свое время наблюдал за работой печников и запомнил, что главное – сделать дымоход пошире, позаботившись только, чтобы нижний его конец над топкой сужался.

Карнизы, торцовые скаты и конек много времени не отняли. Затем друзья принялись обрубать молодые ели и лиственницы. Получались длинные жерди, достающие от конька до карниза. Жерди укладывались сплошь, и их потребовалось очень много. На заболоченном лугу неподалеку они нарвали охапки осоки и устлали жердяные скаты жесткими стеблями в несколько слоев. В заключение самодельными деревянными лопатами, тоже вытесанными топором, строители накопали глины, которую наложили поверх осоки слоем в шесть дюймов толщиной, а затем хорошенько ее утрамбовали. И кровля, долго служившая им потом верой и правдой, была готова.

Большие щели между бревнами друзья заложили щепой, а щели поменьше законопатили мхом. Дверь сколотили из досок и навесили простейшим способом – на двух деревянных колышках.

Пол настилать не стали, решили обойтись земляным. Зато изготовили деревянные каркасы для постелей, и вот тут-то наконец заподозрили, что комната у них получилась тесная. Но, как бы то ни было, недельный труд завершился. Внутри хижины стоял сладкий дух смолистой древесины и мха. Вдыхая его, Рольф испытывал наслаждение, какого ни одно из его последующих жилищ ему уже не подарило.

Куонеб уложил дрова в очаг с особым тщанием, закурил трубку, замурлыкал песню о домашних духах, обошел хижину снаружи, по очереди предлагая трубку каждому из четырех ветров, вернулся в комнату, подпалил растопку огоньком своей трубки и бросил в пламя немного табака и оленьей шерсти. Церемония новоселья завершилась.

Но спать они продолжали в палатке, потому что Куонеб всему предпочитал лесной воздух, и Рольф был с ним в этом полностью согласен.

### Глава 21. Первый олень Рольфа

Опасаясь, как бы не испортилась погода, друзья занимались постройкой хижины от зари и до зари и, хотя на другом берегу иногда показывались олени, времени на охоту не тратили, а потому остались без свежего мяса. Рольф решил воспользоваться случаем, о котором так долго мечтал.

– Куонеб, я хочу пойти на охоту один и добыть оленя. Дай мне свое ружье!

– Ак! Иди. Сегодня с темнотой.

«С темнотой» означало «под вечер», и Рольф направился в лес, когда солнце склонилось к горизонту, потому что в жаркие часы дня олени обычно прячутся в глухой чаще. Мальчик знал, что идти ему следует против ветра, ступая как можно тише.


Дул легкий юго-западный бриз, а потому он повернул на юго-запад, иными словами – пошел вдоль берега озера. Оленьих следов и других признаков их присутствия по соседству более чем хватало, но в результате выбрать один какой-то след было невозможно. Рольф решил просто идти вперед, положившись на свою бесшумную походку и счастливый случай.

Ждать ему пришлось недолго. В кустах на небольшой полянке к западу он заметил какое-то движение. Но тут же все замерло: то ли предполагаемый олень застыл на месте, то ли незаметно ушел. Ему вспомнился один из мудрых советов Куонеба: «Никогда ничего не решай, пока не удостоверишься». Надо было выяснить, кто же там двигался, и Рольф окаменел в ожидании.

Прошла минута, другая – много минут, долгое время. Он продолжал ждать, но куст казался просто кустом. И тут его одолело сомнение: наверное, он ошибся. Однако закон лесной жизни требовал установить, что это такое было. Рольф несколько раз проверил направление ветра, сначала лизнув палец, – ответ был: юго-западный; затем подбросив травинки, – ответ был: да, юго-западный, но на полянке поворачивает к югу. Следовательно, подкрасться к подозрительному кусту с севера можно было без опасений.

Мальчик проверил ружье и медленно двинулся в избранном направлении, тщательно выбирая дорогу, чтобы не задеть ветки и не наступить на сухой сучок. Каждый шаг требовал предварительной проверки: Рольф приподнимал ногу и смотрел, куда ее безопасно поставить. После каждого шага он замирал, прислушивался и обводил взглядом лес.

От искомого куста его отделяло не больше ста ярдов, но Рольф потратил на свой путь пятнадцать минут, не раз невольно вздрагивая, когда вдруг вспархивала синица или дятел принимался барабанить по стволу. Его сердце стучало все громче и громче – ему казалось, что стук этот разносится далеко вокруг. Но он продолжал красться вперед и в конце концов достиг зарослей, которые так его заворожили. Тут он застыл на целую минуту, напряженно в них вглядываясь, затем, вновь проверив ветер, начал медленно обходить кусты по дуге к западу.

Преодолев прежним способом двадцать ярдов, Рольф увидел следы большого оленя, совершенно свежие, и сердце у него заколотилось как бешеное. Оно словно гнало всю кровь ему в горло, так что стало трудно дышать. Мальчик решил пойти прямо по следу и, взведя курок, сделал осторожный шажок вперед. И тут же пронзительно закричала голубая сойка, словно посмеиваясь над его еле сдерживаемым возбуждением.

Еще несколько медленных, аккуратных шажков, и позади него раздался громкий свистящий звук. Мгновенно обернувшись, Рольф увидел прямо перед собой великолепного самца оленя, одетого короткой голубовато-серой шерстью. Тот, кого он так долго выслеживал, стоял на расстоянии каких-то тридцати ярдов, ничем не заслоненный, повернутый боком.

Несколько секунд, одинаково окаменев, они смотрели друг на друга, затем Рольф плавным движением поднял ружье на изготовку, а олень все стоял как вкопанный. Ружье-то он поднял, но, увы, оно позорно дергалось и тряслось. Чем тверже старался держать его Рольф, тем больше оно плясало у него в руках, а затем подлое ружье заразило своей трясучкой все его тело. Мальчик еле дышал, ноги у него подгибались, руки дрожали, а тут олень повернул голову, чтобы лучше разглядеть, что, собственно, происходит, поставил хвост торчком, и мальчик, стиснув зубы, спустил курок. Бах! Олень легким прыжком скрылся из виду.

Бедный Рольф! Как он презирал себя, как проклинал! Каких-то тридцать ярдов, неподвижная цель, широкий бок, хорошее освещение, крупный олень – и чистый промах! Да, вон дырка, пробитая пулей в стволе в пяти футах над головой оленя.

– Я никуда не гожусь! – простонал мальчик. – Охотника из меня никогда не получится!

И он медленно побрел к хижине. Куонеб вопросительно посмотрел на него: конечно, он слышал выстрел. И увидел перед собой уныло поникшего юнца, который в ответ на его взгляд только мотнул головой и повесил ружье на место, злобно стукнув прикладом. Куонеб снял ружье, протер его, прочистил, снова зарядил, а потом повернулся к Рольфу и сказал:

– Нибовака, тебе плохо. Ак! А знаешь почему? Тебе повезло, но у тебя началась оленья лихорадка. Так в первый раз бывает со всеми. Пойдешь снова завтра и добудешь оленя.


Рольф ничего не ответил, и Куонеб испытующе спросил:

– Ты хочешь, чтобы пошел я?

Самолюбие Рольфа было задето, и он решительно сказал:

– Нет. Я опять пойду прямо с утра.

В час, когда выпадает роса, мальчик вновь отправился на охоту. Ветра не было. Но задуть он мог, скорее всего, с юго-запада. А потому Рольф почти повторил свой вчерашний путь. Оказалось, что по росе ступать бесшумно куда проще, так что шел он довольно быстро. Вот и роковая полянка! Он вновь поглядел на проплешину в коре – так промазать! – и пошел дальше. И вновь раздался резкий крик сойки. Он часто означает, что где-то рядом пасется олень. И всегда предупреждает: в лесу что-то происходит. А потому ни один опытный охотник не оставляет его без внимания.

Рольф остановился, приглядываясь и прислушиваясь. Ему почудился какой-то скребущий звук. Потом опять крикнула сойка. Но звук стих, а голос сойки замер в отдалении. Мальчик еще несколько минут осторожно продвигался вперед, пока не увидел новую поляну. Укрытый кустами, он внимательно ее осмотрел.

Над землей у дальнего края вдруг что-то мелькнуло. У Рольфа екнуло сердце, он вгляделся пристальнее и различил голову оленя, самки, лежащей в высокой траве. А мелькнуло ее ухо: она дергала им, сгоняя муху. Рольф проверил ружье, весь собрался, приготовился и резко свистнул. Самка вскочила на ноги. За ней из травы возникли олененок и молодой самец. Все трое замерли, глядя в его сторону.

Рольф прицелился, но ствол снова начал приплясывать. Мальчик опустил ружье и в ярости подумал: «Не смей трястись!» Олени неторопливо побрели в сторону озера. Самка с олененком уже скрылась за кустами, но самец еще не покинул поляну. Рольф снова свистнул, и красавец-рогач превратился в изваяние. Повторив про себя «не смей», мальчик поднял ружье твердой рукой, прицелился и выстрелил. Олень содрогнулся и одним прыжком унесся с поляны. Рольфа захлестнула волна отвращения к себе, но он перезарядил ружье и торопливо зашагал туда, где исчез олень.

На том месте, где олень прыгнул, остался глубокий отпечаток копыт – и ни капли крови. Рольф пошел дальше и футах в десяти увидел следующие отпечатки копыт, а на них ярко-алое пятно; через несколько шагов он обнаружил еще пятно, и еще, и еще, а прыжки становились все короче… Да! Вон он серой грудой лежит ярдах в ста от поляны с раной точно в сердце.

Рольф испустил оглушительный боевой клич, ответ сразу до него донесся, и из-за дерева вышел Куонеб.

– Я добыл оленя, – сказал мальчик.

Индеец улыбнулся:

– Я знал, что так будет, и потому пошел за тобой. Вчера вечером я знал, что с тобой случится лихорадка, и отпустил тебя одного.


Охотники аккуратно освежевали тушу, и Рольф понял, почему многое надо делать так, а не эдак.

Когда шкура была снята (только с туловища), Куонеб старательно срезал пучок сухожилий, начинающийся от таза и тянущийся по позвоночнику до лопаток. Сухожилия эти употреблялись для шитья. Затем индеец срезал по две длинные полоски мышц по обеим сторонам позвоночника снаружи и две поменьше с внутренней стороны. Их он вместе с четырьмя окороками, сердцем и почками завернул в шкуру.

Внутренности, голова, шея, ноги, копыта остались на долю лисиц, а тазовую кость, привязав к ней три длинные красные нитки, Куонеб повесил на сук, чтобы Великий Дух не разгневался и послал им хорошую охоту, а потом сказал, обращаясь к голове оленя:

– Младший брат, прости нас. Мы грустим, что должны были убить тебя. Но взгляни, мы воздали тебе честь красными лентами.

Забрав увязанную в узел шкуру, они отправились домой. Мясо, спрятанное от мух в мешки, повесили в тени, но шкуру индеец закопал в теплом болотном иле и три дня спустя тщательно выскреб ее с обеих сторон – шерсть теперь снималась без всяких усилий. Широкий ясеневый обруч был уже готов, и, когда Куонеб обтянул его оленьей кожей, новому тамтаму осталось только хорошенько просохнуть. Потребовалось на это почти три дня, и обруч поскрипывал и потрескивал, потому что кожа все больше натягивалась.

Вечером на третий день Куонеб испробовал барабан у костра, тихонько напевая: «Хо де хо – хи де хи…» А наутро он поднялся перед зарей на холм и, сидя на каменной вершине, приветствовал восходящее солнце песней, которую не пел с тех пор, как они покинули скалу над Асамуком, но только прибавил к ней такие слова:

Отец, мы благодарим тебя,
Мы нашли края хорошей охоты,
В нашем жилище есть мясо.

### Глава 22. Цепь ловушек

Теперь, когда Куонеб с Рольфом обзавелись хижиной для зимовки, пора было приступить к тому, ради чего им пришлось забраться в эту глушь, и построить цепь ловушек, чтобы с наступлением холодов начать добычу пушнины. Обычно ловушки, в которых на зверя, схватившего приманку, падает бревно или чурбак, трапперы ставят в более позднюю пору, но наши охотники сочли, что им следует поскорее заняться ловушками и разметить выбранные направления на случай, если к озеру явится кто-нибудь еще.

Большинство пушных животных обитает по руслам ручьев и речек – например, бобры, норки, ондатры и еноты. Те же, кто у воды не живет, приходит туда, потому что долинки эти очень укромны и потому что там живет их добыча. К таким охотникам принадлежат рыси, лисицы, пеканы[20] и лесные куницы, промышляющие зайцами и всякими мелкими грызунами вроде полевок. Вот почему ловушки обычно ставят, поднимаясь вверх по такой долине до водораздела, а оттуда цепь ведут по соседнему ручью к ее началу.

И вот на исходе сентября Куонеб с Рольфом, взяв одеяла, котелок, припасов на четыре дня и два топора, отправились вверх по ручью, впадавшему в озеро неподалеку от хижины. Скукум то бодро бежал впереди, то замыкал процессию. Через четверть мили они соорудили первую ловушку – на куниц. Заняло это около часа, но, конечно, заряжать ее пока не стали. Место выбрали над излучиной ручья, под могучим деревом. На его стволе с трех сторон сделали зарубки. Ярдов через двести нашлась еще одна удобная позиция для следующей ловушки. Дальше они наткнулись на узкую тропочку, видимо проложенную выдрами.

– Тут потом капкан поставим, – заметил Куонеб.

Иногда они вспугивали оленей, а на илистой отмели, которую пересекала оленья тропа, среди отпечатков острых копытец увидели следы волков, медведей и пумы. Их Скукум обнюхал с явным страхом – вздыбившаяся на загривке шерсть неопровержимо свидетельствовала, какое впечатление они на него произвели.

Пять часов спустя трапперы вышли к притоку ручья и увидели на мыске над устьем дерево, которое на высоте от трех до шести футов было исцарапано и изгрызено самым поразительным образом.

– Медвежье дерево, – коротко сказал Куонеб.

Но Рольф принялся его расспрашивать и узнал следующее.

Медведи, как, впрочем, и многие другие животные, определенным способом указывают границы участка, который считают своим. Обычно они метят своим запахом деревья по всему периметру, но иногда добавляют и зримые знаки. Так, бобр оставляет мазки глины, волк царапает ствол задней лапой, а медведь обдирает «пограничный столб» зубами и когтями. Проходя мимо, медведь время от времени подновляет метки, и, пока у участка есть владелец, они остаются свежими. Особенно усердствуют они летом, в брачный период, когда ищут пару. В эти дни все медведи бродят по лесам, оставляя свежие метки на граничном стволе. А другой явившийся туда медведь благодаря чуткому носу сразу определит, кто тут побывал до него – другой медведь или медведица – и в каком направлении удалился.


Вскоре Куонеб подвел Рольфа к месту, где два упавших ствола под углом упирались в живое дерево, кора которого тут была словно отполирована и резко пахла. Несколько куньих волосков свидетельствовали, что это сигнальный столб куницы и, следовательно, здесь имеет смысл поставить ловушку.

Нашли они и третий такой указатель – большой белый камень посреди широкой травянистой прогалины, на котором лежали шарики, оставленные лисицами.

Куонеб объяснил:

– Всякая лисица, которая окажется поблизости, обязательно подойдет и обнюхает камень, чтобы разобраться, кто из ее племени обитает тут, а потому это хорошее место для лисьего капкана. Обыкновенную ловушку строить смысла нет – лиса в нее ни за что не пойдет.

Мало-помалу Рольф убедился, что такие повадки в той или иной мере свойственны всем животным – да, даже землеройкам и полевкам! Обычно люди не замечают этих знаков, потому что их обоняние и зрение притуплено, а внимание не натренировано. Однако натуралисты и охотники всегда знают, где искать четвероногих обитателей леса, и по таким знакам – или их отсутствию – могут определить, водятся ли в этом месте те или иные из них.

### Глава 23. Бобровая запруда

В полдень трапперы устроили привал в десяти милях от дома, поставив за утро десять ловушек на куниц; они успели набить в этом руку и тратили на каждую совсем мало времени.

Отдохнув, они отправились дальше, но ручей вскоре совсем сузился и обмелел. Довольно ровная местность вокруг, хотя и располагалась заметно выше озера, была болотистой. В поисках следов пушных зверей оба то и дело переходили с одного берега на другой. Внезапно Куонеб остановился и кивнул на воду ручейка: из прозрачной она стала мутной. Глаза индейца засияли, он указал вперед и произнес одно волшебное слово:

– Бобры!

Охотники прошли на запад ярдов сто сквозь густой ольховник и наконец увидели за ним обрамленный ивняком извилистый пруд, который терялся среди густых болотных зарослей. Поддерживала его бобровая плотина – длинное изогнутое сооружение из ивовых веток и глины. С него скатывались струйки воды и сливались внизу в ручеек, который и привел охотников сюда.

Над прудом кружили стайки красноплечих трупиалов, у берегов сновали утки, а на вершине убитого подъемом воды сухого дерева стояла голубая цапля. Примерно на середине водного зеркала подымался сложенный из веток купол – бобровая хатка. За ней они разглядели еще три таких же искусственных островка. Самих бобров нигде не было видно, но свежеотгрызенные сучья, плавающие в воде прутья с ободранной корой и длинная крепкая плотина яснее всяких слов говорили опытному глазу, что здесь обитает никем не тревожимая большая колония бобров.


В те дни бобровый мех ценился очень высоко, хотя затем он на некоторое время и вышел из моды. Бобры легко попадались в ловушки, и найти такую запруду было словно найти кошелек с золотом. Куонеб повел Рольфа по топким берегам запруды, указывая на многочисленные бобровые пристаньки, сложенные из обмазанных глиной камней рядом с глубокими бочагами[21], куда удобно было нырнуть. Кое-где вокруг виднелись высокие муравейники, к которым от заводи были протоптаны дорожки: бобры, как объяснил Куонеб, в погожие дни приходят принимать на них солнечные ванны, а муравьи деловито выбирают из их шерсти всяких насекомых. На довольно высоком мыску, вдававшемся в глубокую воду, их внимание привлек комок глины, распространявший резкий запах.

– Бобровый тайник, – сказал индеец, подразумевая, что для бобров этот знак служит тем же, чем «медвежье дерево» для медведей.

На первый взгляд заводь выглядела небольшой, но они прошли четверть мили, прежде чем достигли ее конца, где обнаружили еще одну плотину. Вода за ней стояла чуть выше, оберегая одну-единственную хатку. Дальше трапперы нашли десять запруд, следовавших друг за другом, и, хотя хаток в них не было, они явно принадлежали одной большой колонии, потому что кругом было много недавно обгрызенных и поваленных молодых деревьев.

– Ак! Это хорошо, – сказал Куонеб. – Тут мы добудем бобров пятьдесят.

И друзья окончательно уверовали в то, что действительно добрались до обетованного охотничьего края.

Рольф с радостью остался бы тут до вечера, исследуя заводи, чтобы потом, когда в сумерках бобры выйдут из своих убежищ, попробовать добыть хотя бы одного, но Куонеб сказал:

– Мы поставили только двадцать ловушек, а нужно их сто пятьдесят, не меньше.

И они зашагали к стоящим на сухом пригорке к западу от запруды сахарным кленам, сделали зарубки на самом толстом дереве, отметив место ловушки, и повернули к холмистой гряде на востоке в надежде отыскать легкий путь до ручья, который привел бы их назад к озеру.

### Глава 24. Дикобраз

В сущности, Скукум был еще не очень воспитанным щенком. Когда ему приказывали, он оставался сторожить лагерь, но только если сам полагал это нужным, а не то без колебаний следовал за своим хозяином или вел его за собой, в убеждении, что человеческой мудрости все-таки далеко до зрелого собачьего опыта, накопленного ни много ни мало за целых тринадцать лунных месяцев!

Но теперь он вел жизнь, в которой опыт этот не мог его не подводить. Заслышав легкое шуршание палой листвы, он ринулся вперед, и отрывистый, сердитый лай скоро возвестил, что он обнаружил какого-то лесного зверя и не ощутил к нему ни малейшей симпатии. Затем лай стал все чаще перемежаться коротким воем, в котором злость мешалась со страдальческим воплем.

Охотники побежали на звук и увидели, что опрометчивый дурачок снова и снова бросается на большого дикобраза, который спрятал голову под упавший ствол, ощетинил иглы и хлестал хвостом. При каждой атаке морду и пасть щенка усеивали все новые и новые колючки. Скукум был мужественным бойцом, но нетрудно было заметить, что его боевой задор почти угас. Ведь боль, причиняемая иглами, возрастала с каждой секундой и с каждым движением.

Куонеб схватил крепкий сук и выгнал дикобраза из его убежища, намереваясь, как решил Рольф, убить его, едва он вытащит голову из-под бревна. Однако колючий зверь, заметив, что появился новый и более опасный враг, не стал дожидаться дальнейшего развития событий, припустил тяжелым галопом к ближайшей молодой елке, забрался повыше и укрылся среди совсем тонких ветвей.

Куонеб подозвал Скукума. Вид у песика был плачевный: то одной, то другой передней лапой он скреб морду, одновременно делая неимоверные усилия, чтобы не проглотить вонзившиеся в язык иглы, недоуменно моргал, жалобно поскуливая, принимался тереть голову о землю.

Рольф крепко его ухватил, и Куонеб резкими движениями начал выдергивать один ядовитый дротик за другим. Около сорока иголок он извлек из дрожащих ног щенка, его головы, морды и ноздрей. Но самыми опасными были иглы, впившиеся в губы и язык. Они уже глубоко ушли в мягкую трепещущую плоть. Сильные пальцы индейца наконец очистили пасть щенка. Скукум постанывал, но терпел. Однако он отчаянно завизжал, когда ту же операцию начали проделывать с его носом. Он извивался, рвался из рук Рольфа, и со стороны можно было подумать, что два изувера мучают бедную собаку развлечения ради.

К счастью, ни одна игла не успела засесть очень глубоко. Язык был полностью от них избавлен, и Рольф отпустил беднягу, а сам вознамерился посчитаться с колючим супостатом, который восседал на елке и в ус себе не дул.

# Примечания

1

Перевод А. Бродоцкой.

2

Речь идет о событиях Англо-американской войны 1812–1815 годов.

3

Аир – вид травы, растущей по берегам водоемов.

4

Миля (сухопутная) – мера длины, равная 1609 м.

5

Утверждением «ак» (да) и отрицанием «ва» (нет) индейцы продолжают пользоваться и когда хорошо говорят по-английски. – Примеч. автора.

6

Скукум (или Скукум Чук) – на языке чинуков означает «Бурная вода». – Примеч. автора.

7

Ярд – мера длины, равная 91 см.

8

Дюйм и фут – меры длины, равные соответственно 2,5 см и 30,5 см.

9

Гикори – американский орех.

10

Зáболонь – наружные, более молодые слои древесины.

11

Тсуга – хвойное вечнозеленое дерево семейства сосновых.

12

Манито (или маниту) – в индейской мифологии духи, воплощающие различные силы природы.

13

Фунт – мера веса, равная 453,6 г.

14

Капканы различаются размерами, каждому из них присвоен свой номер; капкан № 1 предназначен для ловли белки, куницы, соболя, песца.

15

Метис – потомок от брака между представителями различных рас.

16

Траппер – охотник на пушного зверя, ставящий капканы.

17

Стрежень – наиболее быстрая часть течения реки.

18

Полунагруженный (фр.).

19

Гонт – кровельный материал в виде деревянных пластин с пазами.

20

Пекан – канадская каменная куница.

21

Бочаг (бочажок) – яма с водой.