Мое взрослое лето Лолита Моро Простая девчонка с донских берегов встречает основного питерского парня. Бандитский "лепила" и невинная барышня. Старые долги одного и семейные обстоятельства другой крепко связывают их на время. А что потом? Разбегутся навсегда? Или все-таки вечная любовь? Лолита Моро Мое взрослое лето ПРОЛОГ В салоне автомобиля ярко пахло порохом, свежей кровью, черносмородиновым алкоголем. И над всем царил аромат Кензо. – Поставит братва тебя на перо, лепила, как пить дать, – прохрипел раненый. По подбородку его текла кровавая слюна. Капала на малиновый пиджак. Толстенная золотая цепь опасно врезалась в шею. – Ну, что поделаешь, – философски заметил врач, разрезая ткань на левом рукаве ножом-бабочкой, – двум смертям не бывать, а одной… ну ты сам знаешь, Арчеда. – И все равно будешь лечить? – усмехнулся вор. Кровь быстро отливала от его грубого лица. – Лечить – не моя работа, но до больнички доедешь, – лепила усмехнулся не хуже, – и давление заодно снимем. Кровопусканием. – Что значит “на перо”? на нож, так ведь? – я не верила своим ушам, – дядя Миша, он ведь обязан тебя спасти, Кир – доктор, он клятву давал. – Мало ли, кто чего кому давал, – хохотнул вор в законе Миша Арчеда. Закашлял, задохнулся и отключился. – Ловко ты его в несознанку отправила, детка, – улыбнулся Кирсанов и подмигнул, – сейчас мы его оживим. Он вытащил из своей сумки белый ящик с инструментами и перевязочный пакет. Я таких штук и не видывала никогда, хотя проработала целое лето в станичном фельдшерском пункте. Кир надел полупрозрачный зеленый халат и с ловкостью факира, разрезал шкуру человека и вытащил пулю из левого предплечья. Раненый застонал, кровь послушно прекращалась под руками чудо-доктора. – Мерс жалко, весь в кровище уделали, – говорил он, делая перевязку, – а ты, я замечаю, крови не боишься, малышка? – Нет, – ответила я. Мужчина пришел в себя. Зашипел и заматерился. – Легче на поворотах, больной, – ухмыльнулся Кир, – с нами дамы. Вор рассказал вкратце, что он думает о дамах. Потом о лепилах-убийцах, которые режут наживую деловых людей. – Ладно пылить, Арчеда, никто тебя убивать не собирается. Сейчас в Скорую доставим, и ты всех нас переживешь. Садись за руль, хорошая моя, – велел Кирсанов, – погнали к хирургам на стол. – А водитель? Я не то чтобы боялась, но вид мертвого человека, упавшего лицом в рулевое колесо, как-то не воодушевлял. – Наповал? – не открывая глаз, проговорил вор. – Да, – я ответила. – Выкинь его на дорогу, девочка. Менты найдут, сразу поймут что-почем. Я послушалась. Стараясь не смотреть убитому в лицо, я с неимоверным усилием вытащила мертвое тело и аккуратно положила на дорогу. Стекленеющие глаза смотрели в черное ночное небо. За те двадцать минут, пока мы возились, ни одна машина не проехала мимо. Кирсанов сел за руль своего «альфа ромео». Поехал по направлению к трассе. Я на мерседесе Арчеды старалась не отставать. – Что вы здесь делали? – раздался с заднего сиденья голос вора, – и не вздумай мне врать, казачка. – Мы были в гостях, – я не видела повода скрывать, – праздновали чей-то день рождения на чьей-то даче, потом домой поехали. Завернули за поворот, а тут вы стоите. Двери открыты. Ключ в замке зажигания. – Кто первый в машину полез? – Я, – не моргнув глазом, соврала я. Сама от себя не ожидала. – Дипломат был? – Я не видела. Не было, наверное. Дядя Миша не стал ничего больше выяснять. Может быть, потерял сознание. Идущее впереди «альфа ромео» моргнуло поворотником. Кирсанов мгновенно выскочил на трассу и сразу втопил за сто кэмэ. Черная машина исчезла в потоке на счет раз. Забыл про меня? Я отстала безнадежно. – А его правда могут убить, дядя Миша? За что? – Будет, как я захочу. Или Бор решит, – очень тихо проговорил вор, – если я кони двину, моя братва лепилу приговорит. А выживу, тогда Бор парня твоего не помилует. – А Кац? – я спросила просто так, на удачу. Дорога занимала все мое внимание. Машины неслись, как угорелые. Свет фар лупил по глазам. Я никогда в жизни не передвигалась со скоростью выше пятидесяти километров в час. Да еще ночью. – А ты и Каца знаешь? – удивился после длинной паузы раненый. Я кивнула. – Ну-ну. Возникла пауза. Я начала переживать: не помер ли мой собеседник и земляк. – Нравится тебе лепила? Давай признавайся, соседка? – вдруг произнес он. – Нравится, – высказалась я, вздохнула, – я ему не нравлюсь. – Ну это поправимо. Я отважилась на мгновение оторвать взгляд от дороги, посмотрела в зеркало заднего вида. Очень бледное лицо качалось в такт движению автомобиля. В паре сантиметров от виска мужчины на подголовнике темнело крохотное отверстие. – Ты везучий, дядя Миша. Стрелок промазал самую малость, – высказалась я, – не надо ничего поправлять, пожалуйста. – Ты скорость держи, казачка, – хрипло заметил хозяин мерса. – Так я вроде не нарушаю, – удивилась я. – Ехать на мерине-шестьсот меньше ста на этой дороге? Не нарушает она! Все мусора твои будут, девочка. Решат, что мы бухие в дым. Дай газку. Но трасса скоро перешла в проспект, и я вздохнула облегченно. Скорость вынужденно упала, пошли светофоры с желтым миганьем. Город вырос со всех сторон. Неизвестно откуда перед капотом возник Кир на своем выпендрежном каре. Никуда не торопясь, он отпилотировал нас к станции “Скорой помощи” без происшествий. Не успели мы подойти к двери приемного покоя больницы, как позади раздался громкий хлопок. Мерседес вспыхнул, как факел, и сгорел за восемь минут… ГЛАВА 1. От станицы до столицы С погодой везло. Конец июня стоял теплый, щедрый на дожди. Степь цвела ярким разнотравьем. Ласковый восточный ветер тыкался щенком под коленки и шептал запахом тюльпанов: – Беги, девочка… Седьмой час утра. По дороге меня обогнал рейсовый икарус. Я помахала шоферу рукой. Он кивнул, узнавая. Я прибавила шагу. Хотя прекрасно знала, что времени хватает. А водитель еще заедет домой позавтракать. Но бежать хотелось. С горки вниз, мимо белой стены Храма Воскресения Христова, к площади и стоянке автобуса. Просто бежать вперед. – ЗдорОво ночевала, красавица! Кудай-то ты с утра да пораньше? – Слава богу! ЗдорОво ночевал, казак? Со мной поравнялся Федька Табунщиков. Верхом на вороном своем жеребце. Босиком и в черных штанах с красными лампасами. Мой однофамилец и дальний родственник. Настолько дальний, что надумал свататься ко мне этой осенью. Я попробовала пропустить его вопрос мимо ушей. – Слава богу, лапушка! Почему с рюкзаком? Вот привязался! Всем должна я докладывать, куда еду, зачем. – Еду в Ленинград. – Зачем? – Глаза на рынке продавать. – Да знаю я! В университет надумала. Говорю тебе, замуж за меня выходи, Владка! Поженимся осенью, я тебе дом над Доном построю! Хошь, рядом с Обителью. Ты же туда со своей бабкой по воскресеньям ходишь, а еще комсомолка! – Нет, Табунщиков. Не уговаривай и не надейся. И я не комсомолка, не выдумывай. – А ты оставайся, Владочка. А то не вернешься назад, что я делать стану? – А ты в Дон кидайся. Только смотри, с высокого берега прыгай, и головой вперед старайся. – Не жалеешь ты меня, не любишь, а я только о тебе и думаю. Руку вон правую до мозолей об себя стер. – Об Танюху Краснянскую ты себя стер. – Врут бабы! Наговаривают на казака, ведьмы старые… Мы привычно препирались. Вороной фыркал и мотал красивой тяжелой башкой. Я посмотрела на парня внимательно. Все же уезжаю за полторы тысячи верст. А вдруг и вправду не вернусь? Солнце со спины подсвечивало плечистую сильную фигуру. Из-под фуражки выбивался черный чуб. У нас в семье все чернявые. Только я да бабушка блондинки. Пахло табаком, мужским потом, седельной кожей. И конем, понятное дело. Щетина на щеках мужчины грозила прерасти в бороду. Федька поймал мой взгляд. – Я побреюсь, лапушка. Обязательно. Не уезжай! Приходи лучше вечером целоваться, а? Хороший он парень, но болваааан! Икарус уже стоял на площади, первая дверь открыта. Я, не оборачиваясь, махнула рукой верховому. Сегодня утром из станицы уезжала только я одна. Я давно никуда не ездила на поезде. Лет десять, если не больше. К родне в Ростов и Ворошиловград мы с бабушкой добирались на автобусе. На день Победы нас от школы возили в Волгоград. Опять-таки на автобусе. Экскурсия почему-то всегда была одна и та же, к дому героя Павлова и в Панораму. Но учителя и школьники привыкли и радостно потом бегали в областном центре по магазинам. В них ничего не было, кроме консервов и конфет. Не шоколадных, разумеется, их, поди, и в самой Москве днем с огнем не найдешь. Мы с бабушкой любим карамель. Вот ее в большом гастрономе под братским названием “Минск” всегда хватало. Я покупала самую разную, давно распробованную и с незнакомыми названиями. Потом бабушка перемешивала конфеты в большой керамической вазе. Я всегда брала наугад, не глядя. Иногда тайком загадывала желания. Сбудется-не-сбудется. Вот такая моя личная примета. Сегодня утром я по-привычке сунула руку в волшебную конфетницу. Три штучки на дне. И я точно знала, что это лимонные леденцы. Увы. Погадать не вышло. Я взяла две. Все же я в дорогу отправляюсь. Одну оставила бабушке. У входа в плацкартный вагон стояла проводница в красном берете. Я протянула ей заветную картонку билета. Она оглядела меня с ног до головы тяжелым взглядом из-под набрякших невыспавшихся век. Потом посмотрела на билет, словно в первый раз увидела. – Ты где его купила? – до меня долетел запах. Как выражается наша соседка Любаха “со вчерысь”. – В Суровикино. – Ты одна? – Одна. – Лет скока? – Девятнадцать, – я не понимала, если честно, смысла допроса при посадке на поезд Волгоград-Ленинград. – В сторонку пока отойди, – тетя в форме показала себе за спину. Мимо нас проходили люди с вещами, коробками, котомками. Показался полный одышливый мужчина в железнодорожной форме. – Начальник! Вот ты тока погляди! Что прикажешь делать? – проводница негромко, но язвительно обратилась в тостому дядьке, тыкая с мою сторону красным флажком. – А чо? – тот сделал непонимающее лицо. – Через плечо! Куда мне ее девать-то? – У тебя ж напарника нет? Вот в своем купе и запри, – начальник поезда старательно делал вид, что торопится. Проводница зацепила его за рукав. – Катерина, отпусти меня на волю! – А место ее как же? Пропадет? – Бери, так и быть, продавай. Но чтоб тихо, поняла? Если что, я в отказ пойду полный. Лично я ничего не поняла из их дилога. Электровоз тонко свистнул. – За мной, – скомандовала бывалая тетя по имени Катерина. И мы пошли в следующий вагон. Там повернули назад. и женщина завела меня в узкое служебное купе. Велела сидеть тихо и ушла. Лязгнула ключом в замке. Целый час я просидела на теплом дерматине узкой полки в обнимку со своим рюкзаком, запертая наглухо. Состав тронулся. Город остался позади. Залитая щедрым солнцем степь развернула крылья в обе стороны от железной дороги. Обещала путешественнику разное впереди. Я не боялась. Наоборот! Тут радиоточка прошлялась, попыхтела и звонкий мальчишеский голос запел: – Я не знаю, что сказать тебе при встрече, Не могу найти хотя бы пары слов… Наплевав на странные обстоятельства, настроение подпрыгивало до небес. Сердце радостно громыхало в лад с колесным перестуком. Я бросила рюкзак на полку, подскочила и завопила: – И снова седая ночь, и только ей доверяю я, Знаешь, седая ночь, ты все мои тайны! Никогда бы я вслух не призналась, что мне нравится Ласковый май, но прыгать и петь приятно было зверски. – Ты чо орешь? Дверь купе уехала в сторону. На пороге стояла Катерина. Запах непереваренной водки заполнил тесное помещение всклянь. Я не успела ответить. Катя сделала шаг и упала в дерматиновый комфорт служебки. – И что б ни шагу! – поделилась она последней волей и вырубилась. Я повернула запор на двери вертикально и укрыла женщину пледом. Ласковый май гнал свой репертуар дальше. Я скинула кеды и залезла на верхнюю полку. Спать. А что еще в поезде делать? Я проснулась от страшного стука в дверь – Катюха, чаю дай! Титан холодный! Вставай, запойная! Катерина признаков жизни не подавала. Я спрыгнула с полки вниз. Дверь тряслась. Судя по звуку, лупили не только кулаками, но и сапожищами. Я напялила алую Катину беретку и форменную тужурку застегнула поверх платья. Повернула замок и отступила на шаг. Дверь с грохотом уехала вбок. – Катюха! Громадный, голый по пояс и поросший диким черным волосом мужик оторопела уставился: – Ты хто? – Сменщица. По грубому, со шрамом в углу рта, лицу поползли мысли. Пьяное раздражение менялось на радостную похоть. Не стесняясь ничуть, мужик сунул разрисованную лапищу в синие спортивные штаны с полосками по бокам и поправил там себя. Выдохнул и осклабился: – Работаешь? Короткий коридор накрыло водочным перегаром. Я взяла в руку сверток с сигнальным флажком. Просто было нечего взять. Инстинктивно чуяла в вопросе подвох. – Чо молчишь, ластынька? Я спрашиваю: работаешь? – он щупал глазами меня от шеи до коленок. И обратно. Дернул горлом и громко сглотнул. – Я чай сделаю, – проговорила я. Мужик сантиметр за сантиметром втягивал себя внутрь купе. – Чай подождет. Отведай-ка, ластынька, страсти моей нежной… – Я те отведаю! Я те так отведаю! – Катерина поднялась вертикально с места, как зомби, – катись отсюдова, колобок… Дальше шел непечатный поток, описывающий внешность, намерения и действия мужчины. Крик, мат и водочный дух. Проводница век не понимала. – Чай будет сегодня или нет? В переходе между титаном и служебным купе места не осталось вовсе. Невысокий дядя в темно-красном пиджаке на голое тело разделил собой меня и любителя страсти нежной. Низ его фигуры радовал все теми же спортивными штанами с тройными тонкими лампасами. – Ты откуда? – малиновый пиджак забыл временно про чай. Я почуяла, что врать не стоит. – С Дона. – Да ладно! – он заметно обрадовался. На кистях его рук и груди, видной между лацканами лапсердака, живого места не осталось от татуировок. – станица какая? – Усть-Медведицкая. – Землячка! А я Миша Арчеда. Слыхала? Я кивнула. Кто ж не слышал про Мишу Арчеду? Воров в законе не часто родит Донская земля. – Обнимешь? Тут явно таился все тот же мотив. Я выставила ладонь вперед и отступила на шаг. Качнула отрицательно головой. Пауза повисла. – Ну и ладно! – легко согласился вор, – эй! Братва! Кто зему мою обидит, тому вырежу грабли по самые яйца. И все. Никто больше не интересовался мной. Я стала возиться с баком для воды. Мужики вернулись к картам. Катерина залегла обратно в щель между мирами. И храпела почти до самого Питера. В Ельце я вышла купить какой-нибудь еды. Кругом торговали малосольными огурцами, вареной картошкой с укропом в кульках, свернутых из газеты, пирожками с повидлом и жереными семечками. Я, вытянув шею, пошла вдоль бабушек в белых платках. Женщины в ярких синтетических платьях громко зазывали любителей на свой товар. Я заметила в их корзинах поллитровые бутылки и четвертушки с самогонкой. Краснолицый милиционер прохаживался неподалеку, приглядывал за торговлей. Пахло железной дорогой, горячей пылью едой. – Сестренка, на картофан полтинника не хватает. Одолжи, а? Я посмотрела. Невысокий парень в изношенных джинсах и мятой рубахе. Смешные усики и бритый затылок. В каждом ухе по две отдельных серьги. – Вот это глазищи! Это что ж за цвет такой? Я не стала отвечать. Меня часто об этом спрашивают. – Одолжи ему! – ворчливо вступилась за меня старушка, – отдавать-то как будешь? В Питере на Невском? – А чо? И отдам. Мы музыканты, бабуля, а нами не пропадает. Подходи на Рубинштейна дом тринадцать, ясноглазая, я все верну. Молодой мужчина усмехался и глядел на меня оценивающе. Это смущало. Гораздо больше, чем зоологическая похоть Колобка. – Не надо. Я так. Отдала старой женщине деньги за себя и за того парня. Взяла еще теплую картошку и огурцы в газете “Елецкая правда”. – Вот послушай, – он остановил меня за плечо. – Там, где я, бабульки с вареной картошкой. Там подсолнухи осыпались в кульки. Там мохнатые окошки да лукошки. Там палят свои цыгарки мужики. Парень прищурился хитро: – Ну? Как тебе, ясноглазая? Нравится? Я ничего не смогла поделать с собой. Я смутилась и покраснела. – Вот черт бритай! Щас девку прям на глазах уговорит, – восхитилась старушка с картошкой. – Тише, бабка, мы народ приличный, – притворным басом рекомендовался музыкант, – ну? – Мохнатые окошки – это не звучит. А вот “подсолнухи осыпались в кульки” – это сильно, это стихи, – проговорила я себе под нос. – А ты понимаешь в этом деле? – его ладонь ненавязчиво лежала на моем плече. Как так и надо. – Я мечтаю научиться. До свидания, – я отстранилась. – Мы в тринадцатом вагоне, ясноглазая. Приходи дальше сочинять, – смеялся мне в спину поэт. ГЛАВА 2. Северная столица Серый каменный город встречал дождем. Я вытащила из рюкзака куртку и надела. – Это хорошая примета здесь, – ответил моим мыслям Миша Арчеда. Я обернулась. Вся его гоп-команда небрито-заспанно-помято шевелилась в полупустой плацкарте. Нормальные пассажиры еще накануне рассовались по остальному составу. – Я говорю, когда Питер встречает дождем – это к удаче, – повторил мужчина. Надел под свой малиновый пиджак белую новую майку, но треники оставил. Наверное, в столицах мода такая. – Тогда здесь живут сплошь удачливые люди, – я улыбнулась, – дождь тут идет всегда. Миша кивнул. В сотый раз оглядел меня с ног до головы. – Меня машина встречает. Давай подвезу. – Не надо. Поезд втянулся в коридор платформы. – Мне не далеко. Я пешком дойду. Молчаливая и строгая Катерина стояла на выходе, как постовой на часах. – Прощайте, теть Кать, будьте здоровы, – я немножко наклонила голову, прощаясь. Как учила бабушка. – Проваливай, – хмуро ответила проводница. Я видела потом, как она крестит меня вслед. Мое “недалеко” оказалось почти в часе пути. Невский проспект пестрел мелкими и крупными вывесками и объявлениями, как какой-нибудь Гонконг. Статуи замараны зелеными потеками окислившейся бронзы. У входа в Елисеевский стояла очередь из женщин всех возрастов. Отоваривают талоны на сахар? На муку? На Желябова, за домом Зингера, а ныне Дома Книги, на лавке спали, обнявшись, бомжи. А в остальном, по проспекту шлялись приезжие, бездельники всех мастей, неслись по своим делам студенты и деловито сновали командировочные. Знаменитые питерские старухи несли свою нищету с достоинством фрейлин двора. Хотя, нет, не так. С достоинством делегаток съезда Коминтерна. Четырнадцатый дом на Мойке. Фасад его выглядел вполне прилично. Бабушка объясняла, что зайти надо со двора, через арку в центре. А там лучше спросить. Почему, интересно? Я прошла вдоль двух зданий, никого не встретила. Нырнула в следующий страшноватый проход под домом. Во втором дворе-колодце имелся даже крошечный скверик. В его центре возвышался на круглом гранитном постаменте мужской бюст, капитально засиженный голубями. По краям стояли три каменных скамьи. Вместо четвертой красовались шеренгой автомобили, один другого лучше. Я угадала только один по круглому шильдику на капоте. – Вы кого-то ищете? – седой пожилой мужчина смотрел на меня строго. Его плащу и черному берету исполнилось лет сорок, не меньше. И это совершенно не мешало взрослому человеку выглядеть элегантно. – Мне нужен Кац Лев Аркадьевич, – я не стала скрывать. – Ты откуда такая? – дед улыбнулся, – синеокая, загорелая. – С Дона, – я улыбнулась в ответ. – И как он? – Бежит. – А казаки? – Возрождаются. – Ну хоть одна хорошая новость с утра, – удовлетворенно кивнул прохожий и показал рукой, – вот эта самая приличная здесь дверь тебе нужна. Там обретается господин Кац. Адвокат и гомофоб. Последнее слово удивило, но переспрашивать я постеснялась. Дверь открылась сама, стоило мне потрещать механическим замком. Большой холл. Темнота. Тряпка какая-то. Я наощупь вынырнула на свет. У застекленных полок с книгами стоял молодой человек и листал журнал. – Оба-на! Ты кто? – удивился человек. – Влада, – я назвалась. Парень рассмеялся почему-то. А я, как та Татьяна, поняла: это Он. Высокий, русоволосый. Серые умные глаза под темными бровями. Нос прямой. Подбородок твердый, а вот губы подвели: мягкие слишком. Податливые. Есть люди, которые умеют так улыбаться, что словно лампочку включают внутри и зажигают все вокруг. И в ответ им невозможно не улыбнуться. А заодно отправиться следом на край света. Вот такое обаяние. – А я Влад, представляешь? – он протянул мне руку. Я завороженно протянула свою. Навстречу. Тут раздался хлопок и тусклый звон. Словно в стакан уронили резиновую гирю. Парень больно дернул меня за руку, и мы свалились за шкаф. Трень-трень-трень. Я машинально подсчитала звуки. Пять. И стало тихо. Я хотела поднять голову и выглянуть. Посмотреть, что за ерунда такая. – Лежи, детка, – раздался шепот, и тяжелая ладонь прижала мою голову к ковру. – Что это? – я спросила в тон, чувствуя щекой пыльный ворс. – Калаш. – Где? – Не знаю. Я бы стрелял с крыши дома напротив. Или с пожарки. Пожарной лестницы. – А почему мы шепчемся? Тупых звуков больше не прилетало. Влад снял руку с моей головы. Быстро перекатился к наружной стене комнаты и встал в проеме между окон. Ни одно стекло разбито не было. – Ясно, – проговорил он сам себе. Обернулся: – почему шепчемся? Со страху. Я-то точно чуть в штаны не навалил. Глянь, малышка, брюки чистые? Он повернулся ко мне спиной. Я, как дура, бросила взгляд на обтянутую синей джинсой задницу. – Ну и как? – гадкий Влад заржал счастливо, – чисто? А я справедливо усомнилась: точно ли это ОН. – Дурак! – сделала единственно правильный вывод. Поднялась на ноги и подошла к окну. Отсюда по прямой хорошо просматривалась крыша двухэтажки. Нет никого. Только старый ватник валяется у самого края. У меня хорошее зрение. – Да не стой ты у окна! – сердито сказал Влад. Сам еще раз посмотрел в небо и ушел к дальней стене. – сюда иди. Я не стала испытывать судьбу. Пошла к книжным шкафам. По дороге наступила на журнал, забытый шутником. Подняла. Мисс июнь глядела на меня с обложки Плейбоя. Ее крупные розовые соски призваны были поражать читателей в самое чувствительное место. Чем они и занимались. – На тебя похожа, правда? – снова веселился пресловутый Влад. Я лишилась дара речи, глядя в серые дурацкие глаза. И пухлый, как у бабы, смеющийся рот. Поняла окончательно: это не ОН. В комнату вкатился коренастый человек с большой головой и блестящей плешью в седых кудрях. Его темно-красный халат развевался за плечами, как знамя. Белая сорочка, черные брюки со стрелками и бабочка под подбородком. – Ну?! – заорал он без перехода, – Ну? Что скажешь, солдат? Кто был прав? – Там на крыше уже никого нет. Но лежка была, ватник брошен, – отчитался Влад, мигом забыв глупо ржать. – Нет, ты должен признать, Кир, что не зря я потратился на бронированное стекло. Не пробил АК! Между домами пятьдесят метров. Для прицельной стрельбы тьфу! И растереть, – толстяк был доволен собой необычайно. – Если захотят убрать, уберут в любом случае, – заявил Влад, – гранату бросят и дыру в стене сделают. И в башке. – Типун тебе на язык, болван, чтобы рот не закрывался! Я решу это в ближайшее время. Мужчина развернулся всем корпусом и заметил меня. – Влада? Боже мой… Он пошел быстро вокруг меня, блестя лысиной и рея красным шелковым халатом. Доходил своим выдающимся носом мне до подбородка. Кац Лев Аркадьевич. Мой отец. Провозгласил громко: – Как же ты выросла! Я помню тебя двухлетней крошкой. – Трехлетней, – поправила я, не устояла, – у меня есть фото с датой. – Да-да! – он не стал спорить. Остановился напротив. Уставился. Замолчал. Прошло минут пять. Взгляд голубых, чуть навыкате, глаз сделался рассеянным. Мужчина поскреб плешь. – Что же мне с тобой делать, девочка? – Разве надо? – я удивилась, – ничего не надо со мной делать. Я в университет… – Надо-надо, – хозяин квартиры энергично покивал, – видишь сама, какой у нас тут криминальный сюжет. Стреляют, гады, по окнам. Боюсь, как бы охоту всерьез не затеяли. Срочно надо разгребать. А ты вот что! Поживешь пока у него. Лев Аркадьевич ткнул в сторону парня толстый палец. – Я не хочу! – мы сказали это хором. Я и Влад. – Глупости! – ответил нам хозяин квартиры, – пара недель всего, пока я не выясню, чья это самодеятельность. – У меня однокомнатная квартира! – возмутился Влад, – Лев Аркадьевич! Зачем мне чужой человек в доме! Я не сплю один! – Не истери, Кирсанов! Ничего страшного, потерпишь пару недель, от спермотоксикоза еще никто не умирал. Или тебе напомнить наши договоренности? – адвокат и гомофоб, по отзыву соседа, небрежно махнул на возмущение молодого мужчины. – Но! – тот попытался еще что-то проговорить. Но Кац приговорил попытку: – Не обсуждается. – Да хоть долг скостите, – тихо попытался все же торговаться напоследок заметно сникший Влад. – Только проценты по сегодняшнее число, – снова сделав изрядную паузу, изронил адвокат – Еще две недели плюсом, – сразу попытался развить успех парень. – Успокойся, мальчик! Я спишу проценты с долгового обязательства по сегодняшнее число в случае, если! Первое: в том случае, если ты возьмешь на себя питание и мелкие расходы девушки, второе: если не пострадает здоровье и целостность. И третье: при отсутствии жалоб на тебя с ее стороны. Договор вступает в силу с этой минуты. Дикси, – безжалостно закончил торговлю адвокат. – У меня есть деньги, – я решила вставить слово. – Владушка! – сладчайше ласково переключился на меня Лев Аркадьевич, – подскажи, деточка, когда начинаются твои курсы в университете? – Десятого. – Вот и отлично! Оформляйся абитуриенткой, получи место в общежитии и так далее, а пока, от греха подальше, поживешь у своего как бы тезки. Он станет тебя оберегать, сопровождать… – Кормить, поить, выгуливать и мыть лапы после прогулки, – осклабился парень. Глядел прозрачно светлыми от злости глазами. – Да, Кирсанов, именно так. Прикажу грудью кормить – сделаешь и это. И не вздумай мне девушку попортить, слышишь? Не прощу. Малейшая жалоба с ее стороны и отправишься по … Тут адвокат глянул на меня. В голубых глазах стоял серый лед. – Ладно. Сам все знаешь, Кир. Снова повисла пауза. Я старалась в сторону Влада не смотреть. По-моему, он делал то же самое. – Хася! – внезапно заорал адвокат, заставив меня подпрыгнуть от неожиданности, – к нам Владочка наконец-то приехала. Давайте уже будем немножко кушать. И засранец Кирсанов тоже здесь. Ведь ты же знаешь, как он много ест в гостях. Почему-то подсознательно я вообразила неведомую Хасю маленькой и толстенькой. Все люди, которые кормят других, обычно так и выглядят. Из-за очередной занавески появилась худая высокая старуха. Принесла с собой запах куриного бульона и валериановых капель. Ее черные крупные кудри основательно измазала седина. И густые брови тоже. Желтоватая кожа натянулась пергаментно на скулах. Взрослая женщина уставилась на меня острыми коричневыми глазами. Я невольно выпрямила спину. От сверлящего взгляда хотелось спрятаться. Или хотя бы сделать шаг назад. Настоящая фея Карабос! Да уж эта, пожалуй, накормит. Тут она перевела глаза на молодого мужчину. И лицо ее неизъяснимым образом переменилось. Стало моложе и, как будто румянее. Улыбка сделала щель рта человечнее гораздо. Вокруг глаз разбежались морщинки. – Здравствуй, Владимир, – сказала дама густым басом. Глядела исключительно на парня. – Здравствуйте, Мария Аркадьевна, – Кирсанов по-гусарски махнул башкой и щелкнул каблуками. И до меня дошло. Она сестра наверняка адвокату. Вон носы-то одинаковые. Тетка мне родная, значит. – Прошу в столовую, – провозгласила женщина. На старуху теперь точно не тянула. – После вас, – Влад-Владимир продолжил строить из себя бравого офицера. – Я так рада видеть тебя всегда, Володя, – расточала улыбки мадам Хася-Мария Аркадьевна. – Так, – сказал хозяин дома, подхватил меня под руку и распахнул дверь, – идем, Владочка. Курочка остывает. Хотя, лично я ничего не имею против холодной курочки. А ты, деточка? ГЛАВА 3. Кирсанов Он спустился по лестнице первым. Нарочно пошел вперед быстрее, чтобы я осталась за спиной. Дверь для меня не придержал. Ни из квартиры, ни в подъезде. В парадной, как здесь говорят. Про то, чтобы забрать у меня рюкзак из рук, про то и заикаться смысла не было. Словом, демонстрировал всячески, как он не рад моему обществу. Я мысленно пожала плечами: я не напрашивалась. В понедельник заселюсь в общежитие универа и адью. Кроме рюкзака я несла пирог в белой бумаге. Хася Аркадьевна специально для обожаемого Володечки вынесла. А он взял и проигнорил влюбленную в него женщину, спиной повернулся и буркнул: – До встречи. Я взяла. Пожалела тетку. Хотя слепому ясно было, что для меня она легко пожалела бы кусок обертки. Единственная черная машина в сквере мигнула фарами, встречая хозяина. Влад сел за руль. А мне куда? Вперед, назад? И пирог в руках. Я стояла, он сидел. Я поправила лямки рюкзака и направилась к арке под домами. – Куда это ты собралась? – изволил спросить Кирсанов, когда машина поравнялась со мной. Я не ответила. Вошла в узкий туннель под домом. Черная машина вынужденно поплелась позади. – Я спросил! – он поравнялся снова. Первый внутренний двор был заставлен автомобилями. Я спокойно ушла к самой стене здания. Пришлось гордому Владику выйти из своей блестящей тачки и пешочком меня догонять. Догнал. Не стал тратить время на разговоры. Схватил за плечо и потащил к машине. – Помогите! Насилуют! – заорала я. Но не в полную силу. Пока. В паре окон на первом этаже появились заинтересованные и немолодые лица. – Хочешь орать, чтобы услышали, ори “Пожар!” – проговорил Влад, но руку мою отпустил, – хватит выделываться, садись в машину. Я молча смотрела на него. Он так же пялился в ответ. Потом перевел взгляд в сторону дороги. Потом забрал из моих рук пирог и снял с плеч рюкзак. – Идем. Я пошла следом. Он открыл мне заднюю дверь, дождался, когда усядусь и закрыл. Так аккуратно и неслышно нежно закрывают двери в машинах люди, которые ооочень дорожат своими любимыми лошадками. Видать, Влад Кирсанов как раз из таких. – Слушай, девочка, что я тебе скажу, – заговорил он минут сорок спустя. Я рассматривала город. Красиво. Дома, мосты, соборы. В какой-то момент имперская архитектура закончилась. Началась знакомая советская. – Меня зовут Влада, – напомнила я. И добавила: – Володя. – Меня зовут Влад, – утвердил он с хорошим нажимом. – Не могу сказать, что это приятно, – съязвила я. – Присоединяюсь, – ухмыльнулся Кирсанов, – я тоже не в восторге от твоего общества. Но ничего не поделаешь, придется терпеть друг друга. – Целую неделю? – ужаснулась я. – Кто знает? Возможно, две. Но обычно Африканыч решает свои проблемы быстро и эффективно. Влад говорил, то и дело взглядывая в зеркало заднего вида. Заметно было, что злиться перестал. Отходчивый такой или затаился? – Африканыч? – Тсс! – ухмыльнулся парень, – Кац не любит это прозвище! Не вздумай его так в глаза назвать, детка, обидишь наверняка. – А я не люблю, когда меня называют деткой! – вставила я свои пять копеек в тему обращений. – Ничего не поделаешь, котенок, я буду называть тебя так, как захочу, – мужчина окончательно смирился с судьбой и веселился, – царапка-котик, злой котик! Конфетка… – Я не Катарина! – я с удивлением уставилась в спину парня. Он с изумлением уставился в зеркало на меня. Сзади истерично сигналил троллейбус. Зеленый светофор горел уже секунд десять. – Катарина? Влад поехал вперед. Кругом маячил строительный пейзаж. Краны, самосвалы, мусор и заборы. Куда тут едут люди в троллейбусах? – “Укрощение строптивой”, Шекспир, – высказалась я. И пожалела: наверняка теперь будет изгаляться надо мной. Мне частенько доставалось по жизни за излишки интеллекта. – Умная, значит, – сделал вывод мужчина, – ну-ну. Минут через двадцать картина за окнами автомобиля поменялась снова. Шестнадцатиэтажки в геометрической сетке асфальта и молодых зеленых берез. Такие есть в любом крупном городе СССР. – Правила такие, малыш, – сказал Влад, внося мои вещи за порог своей квартиры на предпоследнем этаже. Я решила не спорить с дураком. Пусть хоть горшком зовет, лишь бы в печку не ставил. – Я здесь главный. Это раз, – он глянул мне в лицо для контроля, – скажи “да”, если услышала. – Да. – Все твои перемещения по городу я должен знать. Это два. – Угу. – Ничего без спроса в доме не трогать, особенно если меня нет. Три. – Ага. – Есть все, что дают, мыть за собой посуду, полы, горшок и ванную. Предупреждаю сразу и навсегда! Я брезгливый и злой. Тебе ясно? – Ясно. – И если я сказал: марш в кладовку, то ты ныряешь туда на счет “два” без разговоров и сидишь там, как мышка. Это пять. Пока хватит. Остальное потом придумаю. – В кладовку? Я сняла кеды и сделала пару шагов в непривычно пустое пространство. Метров сто квадратных. Мне так показалось. Деревянный брус на полу гладким лаком холодил ступни. – Это здесь, – Влад отодвинул дверь вбок. Титаново-серым цветом она абсолютно сливалась со стеной, – тут будешь жить. Я осторожно заглянула. Длинное помещение. Справа полки и вешалки, практически пустые. Мужчина явно не страдал вещизмом. Да и разнообразием в красках. Снова серая гамма, на пару тонов светлее. Радовало только окно в торце. За стеклом виднелось голубое небо в просветах белых облаков. – А спать как же? Я старалась не показывать, насколько растерялась в его безликом мире. – Я привезу к вечеру раскладушку или матрас. Располагайся. И помни, мамзель Кац, всегда смотри первое правило! Я поехал. Он улыбнулся. По моей личной десятибалльной шкале пункта на три-четыре. – А я? – Нет второго ключа, – улыбка скатилась на два балла, – придется сделать. Хозяин квартиры до ночи так и не появился. Я проторчала взаперти весь день. И весь вечер. Сначала стеснялась и, согласно правилу, какому по счету, не помню, нос любопытный никуда не совала. А потом стало скучно, и я разглядела все, что сумела открыть. Хотя таких странных хором ни в одном кинофильме мне видеть не приходилось, даже про американских инопланетян. Во-первых, дверь в тубзик здесь была стеклянная. Хорошо, что на ней имелись матовые полосы и кольца. А то совсем неприлично. Ванны никакой не имелось, вода лилась с потолка и убегала в слив на полу. Рядом с унитазом я увидела еще один. Ну не такая уж я деревенщина, видела биде в кино и в книжках читала. Во-вторых, все, что было возможно, все было спрятано в шкафы и замуровано в стены. Тогда я принялась открывать и раздвигать все подряд, что хоть чуть-чуть наводило на мысль о дверях. Обнаружила огромный пустой холодильник. Спрятала туда пирог. На толстой двери стояли бутылки. Я прочитала этикетку, оказалось, что это вода. Значит, от голода и жажды я здесь не помру. Недельку продержусь, точно. В следующем шкафу нашла разные красивые фиговины. Хромированные и с кнопками. Этот самый Влад явно увлекался автоматизацией процесса готовки. От серебристо-черного ящика вкусно пахло кофе. Я хотела ткнуть пальцем в центральную кнопку, но побоялась. Да и правило само вылезло на ум. Номер три. Согласно четвертому правилу, я съела кусок пирога. Он оказался с рисом и яйцом. Вкусный! Постеснялась брать воду в бутылках. Налила в свою собственную дорожную кружку из крана в умывальнике и напилась тепловатой невкусной воды. В-третьих, мне повезло включить телевизор. Огромный. Он стоял на железной тележке с черными колесами. Там же имелись еще какие-то ящики. Что-то для воспроизведения музыки, наверное. Я не музыкальна, увы, и про такие вещи ничего не знаю. Но телек заработал, пульт от него меня слушался. Я опустилась на тахту, единственное место здесь, куда можно приземлиться, кроме пола. И благополучно засела глядеть сериал про американских врачей. Кирсанов не появлялся. День сменился ночью за стеклянной стеной. Подвиги Скорой помощи уступили место городским новостям. Я узнала, что приехала на гастроли группа “Ласковый май”. Хотела бы я пойти? Часы показали начало двенадцатого ночи. От Кирсанова ни слуху, ни духу. Я оглядела тахту. Размер приличный, конечно. Четырех таких худышек, как я, легко можно утолкать. Нечего делать! Еще вообразит, что я напрашиваюсь! Я стянула с ложа тяжелый плед и поволокла в кладовку. Соорудила спальное место у стены под самым окном. Оно, кстати, выходило на север. Большая медведица в компании с Полярной звездой подмигивали вполне дружелюбно. Небо чистое. Завтра будет солнечный день? Я умылась в раковине, как смогла, душ включать не рискнула. Все маниакально протерла за собой. И легла спать в кладовке, вручив судьбу Богу. Тум-тум-тум! Я села, ничего не понимая спросонья. В приоткрытую щель двери просачивались разноцветные пятна света и грохот ударных инструментов. Где-то на втором плане слышалась музыка и смех. Я подкралась и выглянула наружу. Какие-то почти голые люди рвано двигались в мельканьи света и тяжелом ритме. Я никак не могла определить, сколько народу собралось. Да оно мне и не надо, тем более, что я разглядела наконец загулявшего хозяина в одних джинсах. И девушек без ничего. То есть голых совсем. Одна подпрыгивала и глотала что-то из характерной бутылки. Шампанское? А две других. Только две? Не видно. Они обнимались с мужчиной. С Кирсановым. Который забыл про мое существование. Или чихает на приказы Каца Льва Аркадьевича далеко и с чувством. Да плевать мне! Я попробовала задвинуть дверь до конца. Там что-то мешало в нижнем рельсе в полу. У меня и вечером не получилось запереть дверь на защелку. Подвижная створка упиралась и стояла в десяти сантиметрах до притолоки. Грохот сменился плаксивой рок-балладой. Гитара жалобно визжала тонкой нотой о неразделенной любви. – Девочки не ссорьтесь, – ржал Кирсанов, – меня на всех хватит. Ты, как там тебя, соси первой. Ну вот! Не хватало мне еще слушать! Я дернула дверь. Ноль. – Не кусаться! Или я обижусь и выпорю. Нежно, киска, нежно язычком по кругу… Я пихнула дверь изо всех сил. – А ты иди сюда, кисуля, двигай свою писечку ближе, вот так, уууу, сладкая… Да что же это такое! Я налегла всем телом на упрямую створку. Блям! Что-то звонко выскочило и исчезло. Дверь встала на место и сразу щелкнул замок. Я вдавила серенькую кнопку на ручке до упора. В кладовке воцарилась почти идеальная тишина. Только ударные вибрацией в пол утверждали ритм новой композиции, но совсем не навязчиво. Я укрыла голову курткой. Стало совсем хорошо. Сраженье с дверью выбило меня из сил. – Суки, воздух! Где воздух! Где свет! Я снова села, разбуженная истошным криком. Посмотрела в окно. Темно. Злополучная ночь не желала заканчиваться. – Убью! Где свет? Где воздух?! – орал Кирсанов где-то совсем близко за дверью, – воздуха мне, суки! Дайте воздуха! Дверь в кладовку содрогнулась от ударов. Головой бьется? Я отщелкнула замок и открыла проем полностью. Обе Медведицы совершили свой путь и теперь глядели из неба со стороны стекла комнаты. Полярная звезда сияла ровно над левым ухом господина Кирсанова. Он стоял абсолютно голый на пороге моего убежища. Я не сразу разглядела закрытые глаза и черный пистолет в руке. – Где свет? – спросил он у меня строго. – Сейчас, – ответила я. – Ииииииии, – донеслось тоненько со стороны входной двери. На грани истерики. – Убью! – крикнул он в ответ, не оборачиваясь. И снова мне: – воздуха нет, ты понимаешь? – Я понимаю. Сейчас все сделаю. Я сделала два шага назад и открыла узкое окно. Сразу потянул, прогоняя тепло, тревожно-ледяной сквозняк, и гул ветра наполнил помещение. Потом включила ряд ламп в потолке. Так себе освещение. – Теперь нормально? Я старалась говорить спокойно, без всякого выражения. Как будто боялась потревожить спящего ребенка. – Да, норм, – мужчина кивнул и сначала сел, а потом лег на мою импровизированную постель. – Убери на место, – приказал, протягивая пистолет. Я взяла. А куда деваться? Тяжелое оружие тускло отливало вороненым металлом в свете все той же Северной звезды. Влад лег на бочок, близко притянув коленки к животу. Если честно, смотреть на него было жалко и стыдно. Я, пряча глаза, осторожно укрыла его своей курткой. – Одеяло принеси, холодно, – заявил он все тем же непререкаемым тоном, добавил: – воздух не забудь. Глаз не открывал. Зрачки не бегали под веками. Три подружки героя сидели у входной двери. Держали свои шмотки в руках и боялись пошевелиться. Заметили в моей руке пистолет и разом прикрыли кудрявые головы руками. – Чо сидим, кого ждем? – я усмехнулась, – одевайтесь и брысь отсюдова. – Как ты с ним живешь? – решилась спросить миниатюрная блондинка, натягивая трусы, – он же псих! – Родню не выбирают, – заявила я солидно. После паузы. Разглядывала девушек. Красивое у них белье, ничего не скажешь. Черное с блестящими серебряными нитями. И платья, как в кино. А уж туфли! Шлюхи – одно слово. Путаны? Девчата, не чуя от меня зла, очень быстро забыли бояться. Стали намекать, мол, Влад им денег остался должен, и на такси нету, и детишкам на молочишко надо бы отсыпать. – Я ничего не знаю, – я небрежно помахала пистолетом вправо-влево, – хотите, разбужу и спрошу? Девочки исчезли в полминуты. Хорошо, что длинный штырь ключа с двумя хитрыми бородками я заметила на полу возле своей двери и быстренько отомкнула входную. Неужели Влад хотел кладовку им открыть? Совсем у него с крышей беда. Я завернула оружие в газету и положила в красивую большую корзину из белого ажурного пластика. Та стояла в ванной комнате в углу, пустая, как многое здесь. Рассвет серел на востоке. Белые ночи скоро в этом северном краю. Спать не хотелось. Хотелось напиться горячего чая и съесть кусок пирога. – Ты где? – донеслось до меня из кладовки. – Я тут, – я подошла. – Я замерз, где одеяло? – хозяин квартиры перестал командовать, говорил жалобно. Но глаз не открывал. Я нашла одеяло в ящике тахты и подушку. Принесла, укрыла, да еще подоткнула со всех сторон. Чтобы не просыпался и больше нагишом не бегал, пугая всех и вся. Вспомнила его нагую фигуру с пистолетом и прыснула. – Хорош ржать. Руку дай, – высказался совершенно трезвым голосом Кирсанов. Я заглянула в его спокойное лицо на подушке. Спит. Спящая красавица. Он неожиданно цепко ухватил меня за левое запястье. Пару раз я пыталась высвободиться, но он сразу держал сильнее, почти больно. Ничего не оставалось, как улечься с ним рядом и уснуть. Я тщательно проложила между нами одеяло. ГЛАВА 4. Столичные нюансы – Ну, как твои дела, Владочка? – Лев Аркадьевич глядел на меня с удовольствием, – сдала документы на поступление? – Дела нормально. Все оформила. На курсах уже была. Очень интересно, – бодро отчиталась я. Мария Аркадьевна только один раз выглянула в приемную, где мы беседовали. Не обнаружив Кирсанова, она скрылась. Вероятнее всего, навсегда. – Мне приятно, девочка, что ты держишь меня в курсе своих дел, – говорил между тем господин Кац, раскладывал документы на огромном столе в ровные стопочки, выходило их не мало, – хотя я бы предпочел видеть тебя на юрфаке. Юриспруденция – будущее этого мира. – Судя по стрельбе по вашим окнам, очень отдаленное будущее, – я улыбнулась. Мой отец улыбнулся и показал большой палец: – Не плохо, малышка. Но есть и плюсы: весь этот криминальный бардак позволяет сделать имя талантливому человеку на порядок быстрее. – На памятнике посмертно? Я сегодня просто фонтанировала черным юмором. Интересно, с чего бы? Кац кивнул и показал два пальца: – Отличное чувство юмора, Влада. Хотелось бы знать, от кого навеяло? Насколько я помню, Мария Ивановна им не отличалась. Да и маменька твоя, красавица бесспорная, но далеко не умница… – Разумеется от вас, Лев Аркадьевич, больше ведь никого не осталось. Зря я, наверное, так панибратски болтаю с Львом Аркадьевичем. Ничего, кроме того, что он был женат на моей матери целый год и восемнадцать лет назад, я ведь не знаю. Солидный мужчина рассмеялся. Но глаза остались холодными. Льдисто-голубыми. Я заметила – это их естественный оттенок. Пауза стала затягиваться. И на это я успела обратить внимание: Кац предпочитал вот так внезапно-нелогично зависать в разговоре, ожидая, как поведет себя собеседник. Утонет или поплывет к своему берегу. Я про себя загадала: в какую тему вырулит заумник юрист? Учеба, стрельба, Кирсанов? – А не позавтракать ли нам, дорогая? Не угадала. ЛА сделался сама любезность и простота. Откинул темно-красную плюшевую штору и дверь распахнул. Мы оказались в знакомой столовой. – Кушай, Владочка. У нас сегодня отличный стол. Пармезан, финское маслице, багет, сом на гриле, большой курник и рисовая сладкая каша с пенками. Хася расстаралась, надеялась, что Владик тоже будет. Как вы с ним поживаете? Не обижает? Я испытала сильное искушение рассказать про художества его должника. Еле удержала себя за язык. Я заметила хрящеватое ушко Хаси Аркадьевны в дверных занавесках. Мечтает услышать новости о своем любимце? – Мы почти не видимся, – сказала я и не соврала. Если только чуть. Солнечным утром после эпичной беготни с пистолетом и без трусов, Влад проснулся, как ни в чем не бывало. Разлегся в центре пледа. Просунул нахальную лапищу под мое одеяло и погладил по бедру. – Давай поласкаемся, детка. Он попробовал пощупать меня за грудь. Я, не оборачиваясь, зарядила ему пяткой куда придется. Пришлось неплохо, потому что приставучий гад охнул и выругался: – Блядь, разве ж так можно! Больно! – Так тебе и надо, – я выбралась из-под одеяла, одернула белую майку к коленкам и отошла подальше к окну, – нефиг лезть, куда не разрешают! – Не разрешают? – искренне удивился парень и сел, – с какого же хрена я тут голый торчу?! – А кто тебя знает?! Ты сам прибежал, – я воззрилась на него с интересом. Вот молодец! Вроде, как не помнит. Я не я, и лошадь не моя. – Я? – Кирсанов неожиданно смутился, потер ладонями лицо и сказал гораздо спокойнее и тише, – отвернись, Влада. Я встану. – Да с чего бы мне отворачиваться? А то я на тебя вчера не насмотрелась. Рассекал по всей квартире в чем мать родила, – я хмыкнула. Сложила руки на груди кренделем. – Еще что творил? – глухо спросил Влад. Спустил ноги на пол, но подниматься обнаженным все-же на решался. Неужто стесняется? – Пистолетом размахивал, орал и ругался, девушек своих напугал до полусмерти. Они, кстати, утверждали, что ты денег им должен остался, так ты узнай на всякий случай, вдруг правда. А то неудобно получится. У тебя клаустрофобия? Я была совершенно уверена, что он не признается. Влад поднял голову. В лице его злость перемешалась с непонятным чувством. Обиделся, что я так много о нем теперь знаю? Или потому, что не хочу пожалеть его несчастненького и поласкаться? Фу! Слово какое гадкое! – Что и девки были? Ты их прогнала? Он говорил тем же глухим голосом. Смотрел в гладкий вишнево-золотистый пол. – Я никого не прогоняла. Ты их так напугал, что только пятки за…, – я не закончила. Влад поднялся во весь рост и, придерживая себя рукой, ушел в туалет. Вчера он и в половину так собой не впечатлял. На спине слева от позвоночника, в районе нижнего ребра, у него чернели две татуированные розы. Пижон. Я не стала дожидаться, пока он закончит свои водные процедуры и отправилась в универ. Кстати, замок железной входной двери открывался как снаружи, так и изнутри тем самым штырем с двойными бородками. По-моему, это неудобно страшно. Ключ в замке был. День проскочил незаметно. Я сделала кучу дел. А заодно узнала убийственную новость: четвертым экзаменом здесь практиковали иностранный язык. Судя по моему аттестату, это должен был быть немецкий. Я не особо надеялась поступить в уважаемое учебное заведение с первого раза, но надежда тлела. Теперь погасла начисто. Я не знаю НИКАКОГО иностранного языка. Чему только не учили меня и класс постоянно исчезающие учителя! Даже итальянский залетел как-то на нашу станичную орбиту. Учительница немецкого была последней в моей школьной биографии. Ее язык с певучим армянским акцентом сделал отметку в моем аттестате. Знаний, правда, не прибавил. Но я решила, раз уж я здесь. Все равно, испытания я пройду, охота все же поглядеть, что тут и как. Аскетически украшенное метро, мчало меня на окраину. Последний отзвук советских строек уходящего века. Но мне нравился свободный, ничем не замаранный, жестковатый стиль. В нем звучал северный воздух и честность. Я так задумалась над собой и над судьбой. Что начисто забыла про своего странного сожителя. А заодно забыла пообедать в центре большого города. В новостройной окраине, где гвоздем торчала восемнадцатиэтажка Кирсанова, эту задачу решить было невозможно. Да. Тут стоял гриль-ларек возле гастронома, но запах, который он издавал, мог соблазнить только покойника. Общей мелодией. Я, припомнив голодно пирог в холодильнике, смело направилась к дверям лифта одинокого здания. Неяркое здешнее солнышко спешило сбежать за крыши. Зря торопилось. Белые ночи толпились на подходе. Повезло. Мы столкнулась в прихожей. Я вернулась, он уже обувался. Черные туфли, черные джинсы, ярко-белая рубашка и новая куртка из глянцево-черной кожи. При мне этикетки ножом срезал и на полку у зеркала бросил. Ни полслова не сказал, словно я его обидела. Чем? Матрас или раскладушку не принес. Ключ для меня не сделал. Еды никакой, я даже не знаю, как горячего чая напиться. Ни одного своего обещания не выполнил. Ночевать не пришел. Утром третьего дня я доела до последней крошки засохший пирог, напилась привычно водопроводной воды, положила свои зубную щетку и пасту в рюкзак. Хватит тут торчать непрошенным татарином. Место в общежитии мне выдали, пора переезжать. Пока я раздумывала, как мне выйти из квартиры, раздался телефонный звонок. Я удивилась страшно, понятия не имела про здешнюю связь. Ни разу за три дня ничего такого слышно не было. Вряд ли это мне звонят. Я не стану брать трубку. Телефон звонил и звонил. Я нажала на кнопку ответа. – Слушай, матрешка, сюда, – проговорил на мое простоватое “але” взрослый женский голос, – метнись шементом сюда, на Заневскую. Забирай своего чемпиона, пока остальные не прочухались, поняла? – Я не могу из квартиры выйти, у меня ключа нет, – призналась я неведомой тете. – О-па, – прищелкнула та языком, – тебе скока? Я не понимала. Сказала наугад: – Достаточно. – Ты сеструха его, что ли? – обрадовалась счастливой мысли хриплая женщина. – Ну, даааа, – я на всякий случай оттянула гласную подлиннее, как моя соседка по улице, четырнадцатилетняя Танюха. – Повиси, – выдала непонятное снова указание тетя, и продолжила нежным шепотом вбок, – Володя, красавчик мой, как из хаты твоей выйти? Прошли бессмысленные минуты уговоров и мычания в ответ. Я тихонько положила черную радиотрубку panasonik на полку в коридоре рядом с одежными итальянскими бирками. Внимательно оглядела пространство. Вот не может быть, чтобы все эти потайные двери, хитрые чайники и кофеварки, кладовки с неяркими лампочками в углах организовал здесь Владик Кирсанов. Тяму у него столько нет. Другой человек тут старался. Я провела с нажимом кончиками пальцев по периметру металла двери. Железка, секунду посомневавшись, упала мне в ладонь. – Привет, – сказал я ключу. Тот, понятное дело, не ответил. Зато в скважину лег, как дуся. Дверь отомкнулась беззвучно. Кирсанов, что он за человек? Врет постоянно и всем, кто попадается. Я вернулась к телефонной трубке. Там истерили короткие гудки. Я собрала всю свою наличность в кошелек и отправилась на Заневскую площадь. На площади у метро ко мне прицепился таксист. Молодой, с масляными глазами и мокрыми губами. Норовил за руку зацапать. Я уж было хотела заорать на него во всю глотку, что бы отстал, но тут вовремя подошел пожилой дядька в кепке-восьмиклинке и прогнал его. – Тебе куда ехать-то? – спросил он, оглядывая мое ситцевое платье и кеды. Я сказала адрес. – Что ты там забыла? – таксист сильно удивился. – Брата надо забрать, – я решила придерживаться этой версии. – Понятно, – мужик кивнул, – а то я смотрю на тебя и никак в толк не возьму, вроде ты не тамошняя. Не похожа. – Не, я не тамошняя, – я подтвердила на всякий случай, – я тутошняя. Пожилой человек усмехнулся и рассказал, как мне добраться до места на метро. – А там дворами. Вот так и вот так, – он доходчиво рисовал карту в воздухе грубым рабочим пальцем, – ты сама откуда, синеглазая? – Я с Дона. – И как он? – Бежит. – Ну и слава Богу… Дом, который мне был нужен номера на фасаде не имел. Но таксист предупредил заранее: – Это бывший склад, дверь там одна, но звонок есть. Если вдруг не откроют, скажи, что Степаныч тебя привез. Это я. Если и тогда не отзовутся, то я не знаю. Они там раньше пяти вечера не откликаются. Особенно чужим. Я нашла звонок и нажала на кнопку. Когда-то красные кирпичи постройки плотно покрывали слои граффити. “Цой жив!” и “Любовь стоит того, чтобы ждать!” и другие лозунги. Я с интересом крутила головой и читала. Даже шевелила губами. Черный седан Кирсанова стоял в общем строю машин прямо на останках детской песочницы. – Эй, коза! Чего тебе? – женщина с серым лицом и в сером халате выглянула в щель приоткрывшейся двери. – Я за братом приехала, – ответила я. – На чем? – насмешливо проговорила тетка, оглядывая пустынный замусоренный двор. Когда-то, может быть, вчера вечером на ее глазах имелся макияж. Сегодня он рисовал черные круги на испитой физиономии. Хорошенькие же места выбирает Владик для ночевки! Представить брезгливого чистюлю с семнадцатого этажа в такой компании пока не удавалось. Я назвала братское имя, и меня изволили пропустить внутрь. Мы долго шли по первому этажу. Двери по обе стороны коридора закрыты. А скорее всего заперты на ключ. Прокурено начерно. Краска стоптана на досках пола. Мне не нравилось тут. Ни одного окна. Интересно, клаустрофобия заразна? Как это в мультике? Это только гриппом все вместе болеют, а с ума по одиночке сходят. Деревянная лестница повела вниз. Я охнула и зажала нос и рот рукой. Вот где воняло по-настоящему! Кровь, застарелый пот, порох и сверху все крыл запах мокрого цементного пола. Куревом здесь тоже несло, но как бы благородно. Здоровенная клетка. Пара веревочных рингов по сторонам. Тетка в сером, точная копия той, что вела меня сюда, неторопливо драила пол в клетке. Возила туда-сюда веревочной флотской машкой. Воды не жалела. Стулья с железными ножками штабелями стояли у стен. – Хорош пялиться! Сюда иди, – из боковой двери позвала меня хрипатая женщина. Больше всего она походила на атаманшу из сказки про Бременских музыкантов. Определить ее возраст я бы не взялась даже под пытками. Слой макияжа поражал мой наивный взгляд на женскую красоту. – Вот он, – Атаманша ткнула пальцем в подушки черного кожаного дивана. Влад лежал лицом вниз. Белая рубаха вымазана кровью и чем-то черным. Я постаралась не принюхиваться. Джинсы спущены до середины зада. Трусы уже привычно не просматриваются. Носок один. Признаков сознательной жизни никаких. – Где его туфли и куртка? – я разозлилась. Почему я вечно влипаю в каждое дерьмо! – Туфли? У тетки в сером сделалось постное лицо. – Не босиком же он пришел? – сварливо выступила я. Загнала руки в боки. – на нем была надета куртка итальянская, новая, черная, блестящая. И где документы, ключи и деньги! Про деньги я просто так спросила. Не верила, что можно получить их хоть как-то. – Клава, иди вон, – велела атаманша, – и куртку найди! Найду я – уволю. – И туфли! – обнаглев, я крикнула следом. – Владик тебе про деньги звонил? – тихо спросила Атаманша, закрывая дверь. На каждом пальце у нее сияло по золотому перстню. Я где-то читала, что руки выдают возраст женщины. Ничего подобного! Пухлые пальцы с острыми черными ногтями ничем мне не помогли. От тридцати до пятидесяти. Да какая разница! – А как же! Он всегда мне звонит, – врала я легко, словно только этим всю жизнь занималась, – говорит, проверь, сестрица, чтобы все было чики-пуки. – Деньги вот, – дама вытащила из серого несгораемого шкафа синий пластиковый пакет с надписью МОНТАНА и желтым орлом, – я не взяла ни копейки. Ты Киру напомни, что он мне обещал… – Напомню, – солидно пообещала я, принимая и складывая в пакет партмоне с паспортом, правами и с кучей других. Интересных точно! Бумажек. Последними из сейфа ко мне перекочевали связка ключей и ножик-бабочка в узком чехле. Меня вдруг осенило: – Слушай, сколько он тебе обещал? Давай, я сейчас отдам. А то Влад возьмет и не вспомнит, он такой. – Нет, – загадочная девушка внезапно смутилась. Румянец пробился сквозь тон на щеках. – Мы с ним тут на диване. После матча. Ну. Ну, ты понимаешь… До меня дошло через пару минут. Поласкались. Я снова солидно махнула челкой. – Как-то я деньги брать стесняюсь, – закончила мысль Атаманша. – Почему? – я искренне удивилась. По моему неискушенному мнению, это-то как раз самое обычное дело здесь. – Он у нас девушкам не платит, а наоборот, – продолжила рдеть и пыхтеть женщина. – Девушки ему платят? – я честно открыла рот. Вот это разворот! – Ой, да хватит прикалываться, – она махнула на меня разнокалиберными перстнями, – я тебе сейчас мужиков пригоню, они отнесут Володечку в машину. Слава Богу, амбалы-вышибалы уложили “Володечку” на заднее сиденье. Посвистев и почмокав на марку автомобиля, они отошли в сторонку. Желали поглядеть, как я управлюсь с блестящей тачкой. У меня дома имеется автомашина “Нива”1978 года рождения. Я умею водить. ГЛАВА 5. Абитура – Вот тут будешь жить, – сказала старшекурсница Лена. Летний комендант общежития, – комната хорошая, укомплектованная. Девочки в стройотряд уехали. В Крым. – Одна? – я расстроилась. – Послушай, – Лена вытащила из нагрудного кармана джинсового платья сигарету. Понюхала и вставила обратно, – я людей насквозь вижу и тебя тоже. Я приподняла брови в вопросе. – Ты чистоплотная, некурящая и не гулящая, тебе можно чужое добро доверить. Попадется еще одна такая же приличная, подселю. Сама никого ночевать не пускай! Обещаешь? – А если человеку будет некуда идти? – отважилась возразить я. – Так не бывает. Усвоила? Иди за мной, я тебе белье дам и матрас. Я кивнула. Лена-комендант была примерно моего роста, только шире вдвое. И старше лет на семь. В комендантской я заметила мальчика с яркими черными глазами, он играл в тетрис и на чужих не отвлекался. – Это твой сыночек? – спросила я, не подумав. – Да, – лицо суровой начальницы расцвело в улыбке, – отец наш скоро армию отслужит и поедем домой. Или не поедем, я еще не решила. Ладно, Табунщикова, живи и веди себя прилично! Желаю поступить! Я заперла свое новое жилье на ключ, на два оборота и помчалась на подготовительные курсы. Из-за гадкого вруна Кирсанова успевала только на вторую смену. Занятие посвящалось самому страшному здесь экзамену: сочинению. Вел его молодой человек не старше тридцати. Очень спокойный интеллигентного вида аспирант в сером культурном костюме. Две сотни барышень-абитуриенток сосредоточили на нем внимательные взоры. Приготовили ручки и карандаши. Аспирант утвердил себя за кафедрой на дне амфитеатра. Ни разу взгляда на девушек не поднял. Потом невнятно промямлил свое имя. Скучным голосом рассказал, что и как будет читать. Предложил конспектировать дословно и забубнил текст. Тишина сделалась мертвая, иначе не слыхать. Через полчаса начали падать ручки в проходы между столами. Потом тетради. Еще минут через двадцать выпала первая уснувшая слушательница. Смутилась и под тихий девичий смех сбежала за дверь. Потом народ стал засыпать гроздями и уходить табунами. В итоге на втором академическом часе присутствовали исключительно первые два ряда самых стойких любительниц литературы. Их беззвучно поддерживали редкие представители сильного пола на галерке. Преподаватель как бы невзначай уронил деревянную коробочку. С чем? Та с грохотом покатилась по ступенькам. Задремавшие наверху ребята, смущенно извинившись, покинули зал. Наверное, решили, что проспали звонок. Лектор продолжил бубнеж. Я подумала, что надо бы пересесть вперед, там полно свободных мест. Это была последняя мысль, что я запомнила. Очнулась от громкого стука. На лбу наливался горячим пульсом синяк. Я в ужасе глядела, как скачет вниз по ступенькам моя тетрадь и прыгает ручка. Девочки, зажав руками рты, оплакивали мое падение. Ржали до слез. Тогда мужчина оторвал лицо от своих бумаг и впервые посмотрел на аудиторию прямо. Серые глаза, темные прямые брови. Яркий загар, редкий в здешнем холодном июне. На губах легкая улыбка, подбородок твердый и с ямочкой. Он, шагая сразу через две ступени, поднялся ко мне и собственноручно приложил к шишке что-то холодное. Металлическое. – Надо бы медный пятак, да где ж его взять, – улыбался во весь рот лектор-усыпляльщик. Дурочка Татьяна, в миг очнувшаяся во мне, испуганно поморщилась. Импозантный молодой человек, сразу напомнил мне гадкого Кирсанова. Такой же самодовольный и вылизанный до скрипа бабник. Очень мне не хотелось так думать о воспитанном, интеллигентного вида аспиранте в сером официальном костюме. Но не выходило. Шестое чувство. Интуиция. Не ОН. – Самым стойким полагается приз, – тем временем проговорил лектор вполне различимым приятным баритоном, – предлагаю прогуляться пешком по набережной Мойки до Невского. И послушать окололитературную экскурсию. Местным девушкам это, вероятно, неинтересно… Местные девушки, которых имелось абсолютное большинство, горячо и искренне возразили. Аспирант сунул свой кожаный портфель под мышку и повел девиц на выход. Четырнадцать душ. Разумеется, я пошла вместе со всеми. Он рассказывал с элегантной забавностью анекдоты про Александра Сергеевича, Наталью Николаевну, Екатерину Николаевну и Жоржа де Геккерна. Был еще какой-то Николай Павлович, но на этом мои познания в биографии Поэта закончились. Я перестала понимать юмор чересчур тонкий для меня. Вертела головой по сторонам и не старалась заглядывать экскурсоводу в глаза. Заходящее солнце отражалось красным в окнах домов. Нагретый за день черно-красный гранит набережной отдавал обманчивое тепло и казался уютным. Даже дружелюбным. Мы миновали знакомый мне дом номер семнадцать. И номер двенадцать тоже прошли. – У тебя необычное лицо, – произнес экскурсовод, отворачиваясь в сторону и закуривая, – ты не против? – Против чего? – удивилась я. Не поняла вопроса. – Против дыма. Ты не куришь? – мужчина опустил зажигалку в карман пиджака. – Я бросила, – заявила я с самым серьезным видом. Он подмигнул и рассмеялся. Девочки пошли вперед, то и дело оглядываясь на нас. – Экскурсия закончена, спасибо девушки за компанию. Жду всех завтра на занятиях, – он спрятал за спину дымящуюся сигарету и помахал девчатам свободной рукой. И не дожидаясь прощальных слов, повернулся ко мне, – по чашке чая, а? И улыбнулся обаятельно и чуть нахально. Я не ошиблась: вылитый Кирсанов, только воспитанный. Или прикидывается ловко. Что ему надо? Поласкаться? – Вернемся к твоему лицу, – лектор-просветитель-обольститель ловко бросил окурок в урну и попал, взял мою руку и положил на свой правый локоть, – не возражаешь? Так вот. Как ты считаешь, природа носит красоту и ум в разных корзинах? Я открыла было рот, но высказываться не требовалось. Мой спутник не нуждался в ответных глупостях. Шутливо порассуждал про университетскую ученость, которая, к сожалению, не делает прекрасную девицу привлекательнее в мужских глазах. Перескочил на девятнадцатый век, на сестер Гончаровых, на филологию и вырулил на загадочную разницу, которая известна всем. Разницу между литературным опусом и реальными отношениями между полами. Мужчина говорил насмешливо и издевательски заумно. Я потеряла нить и перестала слушать. Мы спустились на три ступени вниз и очутились в чайной. Окна под потолком. Белая глянцевая плитка на стенах необычной восьмиугольной формы. Черный лак дерева и желтая латунь дверных ручек. Скатерти и лампы. – С чего начнем? – он улыбнулся. – Может быть, вы представитесь? – я хотела знать, как к нему обращаться. Напольные часы в проеме между окнами пробомкали семь вечера. Ого! А солнышко сияет, как в обед. Мужчина кивнул: – Закат сегодня намечен на девять сорок вечера. Имею честь представиться в третий раз: Белозерский Николай Георгиевич. Я назвалась. Мы пожали друг другу руки. – Предлагаю подружиться, – Николай Георгиевич повторно наградил меня красивой коллекционной улыбкой. – Вы хотите меня соблазнить? – спросила я в лоб. Интересно, ответит или будет выкручиваться. Белозерский хотел засмеяться, но передумал. Открыл карту меню и спросил: – А сколько тебе лет? – Девятнадцать, – я смотрела внимательно. Не хотела пропустить ни одной его эмоции. – Тогда не хочу, – легко заявил мой кавалер, не поднимая глаз от темно-красной папки, – но, если ты настаиваешь, то могу попробовать. Я пропустила свою реплику, и воцарилась пауза. Мужчина легко преодолел ее: – Так, Влада, я предлагаю курицу гриль, жюльен, салат из свежих огурцов и сельдерея, черный чай и эстерхази. – Это дорого, наверное, – усомнилась я в своих финансовых силах и разочарованная реакцией партнера. Я надеялась на зрелище. – Я лучше пойду. – Погоди, причем здесь деньги? Я пригласил, и я угощаю, – он хотел поймать меня за руку, но промахнулся, – не уходи. Мы ведь просто пошутили, да? Я сама не понимала, почему вдруг резко подорвалась с места. Постаралась неторопливо отцепить сумку от стула, что бы не выглядело, будто я удираю. Не отрывая глаз от пола, я двинула к выходу и влетела в крепкие мужские руки. – Ш-ш-ш, не так быстро, детка. Кирсанов стоял рядом со столом. На меня не смотрел. Только на аспиранта-лектора. Откуда он тут взялся? – Любишь молоденьких курочек, Грэм? – с мерзкой улыбочкой спросил Влад. – Люблю, – спокойно согласился Белозерский, – разве ты не любишь? – А то как же! Не хотел тебе мешать, но это уже моя грядка. Я понятно сказал? – Я услышал, Кир. – Счастливо оставаться. – Скоро увидимся, я думаю. Мужчины посмотрели друг на друга в упор. Потом экскурсовод сел обратно за стол, а Кирсанов взял меня за плечо и вывел из чайной. – Ты как тут оказался? – я с интересом оглядывалась. Черного седана Влада нигде видно не было. Тени заострились на асфальте и желтой штукатурке домов. Солнце присело на края крыш. – В окно тебя увидел. Из столовой Каца, – небрежно ответил мой спутник, – ты почему сбежала утром? – Я не сбежала. Я на занятия отправилась. Я и так из-за тебя пропустила утренний блок. А что ты делал у Льва Аркадьевича? – Отчитывался. В том числе и про тебя. – Рассказал, что до сих пор ничего не сделал? Ничего из того, что обещал. Ни матраса, ни раскладушки, ни подушки? – я радостно рассмеялась. Представила физиономию Льва Аркадьевича. – Зато я понемногу привыкаю к Ленинграду. И к его жителям. А особенно к жительницам. Достопримечательности гляжу. За рулем твоей машины, когда вытаскиваю тебя из борделей. А ты, вместо спасибо, ходишь голый и хамишь. Кирсанов хмуро посмотрел на меня. Потом отвернулся. Засунул руки в карманы и пошел вперед. Глядел прямо перед собой и молчал. Так мы дошли до пересечения набережной с Проспектом. Влад повернул налево. Мне следовало двигаться в правую сторону. На метро. – Ну пока, – сказала я в недовольную спину. – Куда ты собралась? – тут же оглянулся Кирсанов, – Кац приказал, чтобы ты жила у меня две недели, пока он не уладит свои дела. Ты ему донесла, что в общагу свалила? – Я не доносчик! – я возмутилась, – я с Львом Аркадьевичем не разговаривала и не виделась. Влад внимательно поглядел мне в лицо. Словно хотел разглядеть, вру я или нет. Ха! Человек, который лжет постоянно, перестает отличать одно от другого. Это уж закон. Я легко выдержала его серый взгляд. – Ладно, – проговорил снова небрежно мужчина, – мне нужно здесь в пару мест зайти, перетереть кое-что. Топай за мной и помалкивай. Поняла? Совершенно не интересуясь ответом, Кирсанов пошел вперед. Я осталась на месте. Никуда я не пойду. Я не обязана. Я устала так, что даже есть не хочу. А хочу я принять душ, пусть в общежитии нет горячей воды. Мне любая подойдет. И я мечтаю лечь в прохладные свежие простыни и почитать при свете уличного фонаря свои сегодняшние записи. Что я там понаписала? Много проспала? Я зашагала в свою сторону. Каждую секунду переживала, что Влад догонит и схватит за руку. Не случилось. Я бросила монету в щель турникета и поехала вниз к тепло гудящим поездам. ГЛАВА 6. Он или не Он? На этаже пахло жареной картошкой. Мой пустой живот спел арию голодного гостя. Ввалился и прилип безнадежно к позвоночнику. По коридору бегали девчонки туда-сюда. На лестнице у открытого окна с умным видом курили парни. Вечеринка? Я ни с кем здесь знакома не была. – Вы не подскажите, здесь столовая есть? Пожалуйста, – я сама почувствовала, что улыбка вышла жалкой, добавила: – спасибо. – Столовка до девяти, но там наверняка уже нет ничего, – ответил мне плотный невысокий парень в черной майке с белым черепом, – могу проводить. Я обрадованно кивнула. Остальной мужской коллектив, неумело отравляющий воздух в коридоре, поглядел на находчивого товарища с неодобрением. Парнишу звали Григорием. Я люблю МШ и подумала, что это к удаче. Мы пошли с Гришкой по студгородку. Здесь, в отличие от Главного корпуса универа, мужское население заметно превалировало над женским. Филфак, вечный девичий форпост, обучал, в основном, местных красавиц. Здесь жили историки, социологи и экономисты. Легкомысленный женский пол виднелся не густо. Григорий вовсю здоровался с девушками. Правда, не все барышни отвечали ему взаимностью, но его это ни грамма не смущало. Человек перешел на третий курс, армия ему по близорукости не угрожала, в общаге он не жил, потому как коренной ленинградец, сюда приходил тусоваться и бухать. – Ты бухаешь? – вежливо спросила я. – Конечно! – легко признался мой провожающий, – поллитра водки запросто могу на грудь принять. Я засмеялась. Сколько раз убеждалась по жизни: хвастуны – мой диагноз. А теперь еще и бабники. Где, спрашивается, ходят по планете нормальные парни? – А с девушками ты просто лев, – кивнула я серьезно, – даже леопард. – Нет, – вдруг отказался Гриня, – я скромный. Больше трех одновременно не позволяю себе. Я засмеялась, припомнив враз Кирсанова с его сексуальным меню, и хлопнула спутника по плечу: – Молоток! Я в тебе не сомневалась. Гришка предложил забить на столовку, а сброситься на бутылку венгерского вермута и напроситься на вечеринку к девчатам. – Тебя они, скорее всего и так пустят, а меня с флаконом не вытурят, – рассказал план мой смешной приятель. – Я там не знаю никого, – я засомневалась. – Брось! Ты ведь теперь их соседка. Да и ешь наверняка, как птичка. – Я много могу съесть, – я сдавалась понемногу. – Да ладно! – махнул рукой Григорий, направляя стопы к гастроному. Хитрец Гриня рассчитал верно. К тому моменту, когда мы с вермутом в вытянутой руке появились на пороге комнаты, народ уже разложил салаты по тарелкам и выпил по первой за здоровье именинницы. Закусил и подобрел. Мой приятель произнес спич даже в рифму, и две девочки подвинулись на кровати у стола. Небрежно назвав своей девушкой, толстяк усадил меня в самый угол. Я улыбалась глухонемой стеснительной куклой, и на меня перестали обращать внимание. Я действительно стесняюсь. Хотя многому научилась. Особенно за прошедший год, когда воображала, что хочу стать врачом и работала санитаркой на станичном фельдшерском пункте. Вернее, я там исполняла все действующие роли и должности. Даже бухгалтера. Старик Платонов, разжалованный в фельдшеры за алкоголизм и вольнодумство, меня наставлял: – Тебе, Владислава, нелегко приходится по жизни, – ему не нравилось имя Влада, называл по-своему, – красивой женщине всегда не просто. Бабы завидуют, мужики проходу не дают. Вот мать твою сжили с родных мест… – Но бабушку-то, ведь нет, – я смеялась. Как выпьет по первой, так обязательно меня воспитывает, словно разминается перед остальной жизнью и бутылкой. – Ну! Марь-Иванну кто тронет, тот дня не проживет, – Платоныч закашлял довольным смехом, – а я тебе советую: глаза прячь. Очки купи, челку отрасти. Или еще чего придумай. За такие глаза лет сто назад топили в омуте под монастырем без разговоров. Вот я тебе сейчас расскажу… Все его байки я знала наизусть. И еще кучу других. С враками про ведьм у нас в станице нормально. Но кое-какие правила я для себя придумала: не лезть в глаза, а сидеть за чужой спиной да на ус мотать. С первыми красавицами не спорить. Мужчинам прямо в лицо не смотреть, а как бы на левое ухо, а лучше за спину. С такой чушью в башке и моим высоким ростом я запросто могла бы сделаться тощей сутулой оглоблей с виновато опущенной к земле головой. Но у меня, слава Богу, есть бабушка. Хорошим хлопком между лопаток она вернула мне прежнюю осанку. И сказала: – Никому не позволяй, Влада, управлять собой. Вот это дело было непростым. Я стеснялась и свои правила употребляла по обстановке. Я спряталась за Гришкину спину, тарелку держала на коленях. Он заботливо снабдил меня картошкой и пирогом с капустой. Ухажер. Я смеялась всем анекдотам подряд, своих не рассказывала и рассматривала новых соседок и соседей. Интересноо. – Угощайся, – через стол мне протянул большую яркую жестянку незнакомый человек, добавил, – не стесняйся. Как тебя зовут? Прямые черные волосы ниже плеч распадаются в прямом проборе. Глаза голубые на смуглом лице. Джинсовая рубаха и такие же штаны. Уверенный в себе взгляд и белозубая улыбка. Бедная моя Таня заколыхалась. Брюнеты – ее слабость. – А ты угадай, – вовремя вставил реплику Гриша, беспардонно засовывая свою лапу в конфеты, – ты ж у нас угадчик-перехватчик. – Какое-то необычное имя? – тут же среагировал парень. Глядел в глаза. Красивый. Неужели тоже нахал и бабник? Не хотелось бы… – Марсик! Ты перекрыл собой весь стол. Просто насыпь конфеты в тарелку, – сердито дала справа реплику хозяйка вечеринки. – Ок, – отозвался Марсик. Вот это имечко! Как у кота. – Погоди, – я успела закрыть глаза и всунула руку в жестянку. – Что это ты делаешь? – изумился вездесущий Гришка. – Тсс! – шикнула я. Выбрала на ощупь конфету и вытянула кулак наружу. Не разжимала. – это гадание такое. Сбудется-не-сбудется. – Ну-ка, ну-ка, – заинтересовался брюнет. Обнялся с банкой и умудрился присесть на край моего стула, – расскажи подробнее. Девочки за столом заинтересованно помалкивали. Хозяйка, она же именинница, поджала губы в досаде. Я заметно отодвинулась от парня и рассказала: – Гадать могут те, кто любит конфеты, потому что после процесса их надо съесть. – Это обязательно? Марсик встал на ноги и пошел вдоль стола. Протягивал банку всем желающим. – Допустим, есть желание сдать тест. Да или нет. Да – карамелька, нет – батончик. Берете конфетку, не глядя и не щупая. Вуаля! Ответ готов. У меня всегда сбывается, – я улыбнулась и разжала кулак. Все, как приговоренные, поглядели мне в ладонь. Ярко-оранжевый кубик ириски. Гриня заржал первым. За ним подтянулась хозяйка, гости, красавчик Марсик. Хохотали громко и со слезой, словно не было на свете случая смешней. Я развернула фантик и виртуозно забросила ириску в рот. Что-что, а конфеты я есть умею. – А у меня, между прочим, леденец, – высказалась именинница. Светлана, кажется. – можно считать его за карамель? – Конечно. Любые правила, – я кивнула. – Значит, сбудется! – она помахала кулачком над головой, – Марсель, ты ведешь меня в кино! – Слушаюсь и повинуюсь, – махнул длинноволосой башкой Марсик, оказавшийся Марселем, – предлагаю коллективный поход в наш клуб на девять часов. “Маленькая Вера”. – Фууууу! – зафукали девчонки со всех сторон, – гадость! Мы не пойдем… – А ты смотрела? – обернулся ко мне парень. Я кивнула. – Не понравился? – Нет. – Почему? – Такого вокруг по жизни полно, зачем еще в кино глядеть и деньги платить, – я повторила фразу нашей соседки слева. Фильма я не видела, но отзыв запомнила. – А, – растерял аргументы собеседник, – тогда я не знаю. Светка! Какое кино смотреть будем? Началось живое обсуждение мероприятия. – Пойдем покурим, – вытолкал меня из-за стола Гришка. Кто-то из девочек предложил перейти к танцам. Загремели, растаскивая стулья по углам и комнатам, никак не озвучившие себя пока молодые люди в очках. Совершенные филологи по виду. Кто-то из девчат со словами: “Твоя доля” всунул мне в пальцы стакан с вермутом. Я понимала, что если сделаю пару глотков, то усну неизбежно. Слишком длинный выдался день. Я осторожно попробовала. Кто-то догадался разбавить вино лимонадом. Вкусно. Гришка что-то трындел про себя любимого. Хвастался спортивными достижениями. Глядя на его рыхлую фигуру, смеяться хотелось бесконтрольно-безудержно. Я глотала газировку, хихикала и тыкалась лбом в мягкое округлое плечо приятеля. Пришли другие курильщики разной степени умелости. Вся компания вывалила к распахнутому настежь окну. – А это еще кто? Я выглянула из-за Гришкиного плеча. По коридору шел Влад. Улыбался своей знаменитой улыбочкой для девушек. В руке нес корзинку, сплетеную не из лозы, а из шпона. Такие обычно плетут из бересты, да где тут бересту взять? – Привет всем. Разведка донесла, что тут у вас вечеринка. И кто виновница? Как он так делает? Я с великим интересом пыталась постичь. Улыбается ведь всем, а кажется, что только одной тебе. Не знала бы этого типа близко, втюрилась бы с первого взгляда. Светлана, тем временем, призналась. Кирсанов непременно желал знать имя. Девушка, счастливо улыбаясь, призналась и в этом. Он завел глаза к потолку, сделал паузу и продекламировал: – Лунные поляны, Ночь, как день, светла… Спи, моя Светлана, Спи, как я спала! Тут Кирсанов заржал, понимая как бы нелепость своего выступления. Но Светка слушала, приоткрыв рот. Тогда он оглядел всех девчат и попросил жалобно: – Девушки выручайте! Как дальше? – В уголок подушки Носиком уткнись…, – вдруг поддержала моего нахалюгу-декламатора Иришка, самая маленькая и самая голосистая из всей компании. Влад кивнул и закончил с ней хором: – Звёзды, как веснушки, Мирно светят вниз. Он сдернул белый бумажный колпак и вручил хозяйке бала корзинку. Клубника. Красные ягоды благоухали так, что перекрыли собой вонючий дым табака. Девочки захлопали в ладошки. И кто-то крикнул: – А у нас танцы! – Я готов, – просто ответил Кирсанов и щелкнул по-гусарски каблуками английских ботинок. Этот фокус в его исполнении я уже видала. Счастливые зрительницы повели красавца в комнату. – Кто этот клоун? – сердито спросил Григорий, совершенно не околдованный представлением. – Клоун, – хмыкнул Марсель, туша окурок в пустой консервной банке, – учись, босота, как надо с девицами обращаться. Эдак он любую в горизонт уговорит. Брюнет оглянулся на меня: – Пардон, мадемуазель. К тебе не относится. Не любишь стихи? Он обеими ладонями отправил волосы назад и ловко перетянул черной резинкой в хвост. У нас в станице мужчины не носят длинных волос. Но ему идет. – Ты так и не сказала, как тебя зовут. – Угадай. – попытался было снова влезть в разговор Гришка. Мы поморщились в его сторону одновременно. И засмеялись. – Меня зовут Влада. Этот клоун, – тут я невольно поглядела в сторону распахнутой двери, где Кирсанов танцевал с виновницей торжества, что-то нежное втирал ей на ушко, – этот клоун – мой брат. И я люблю стихи. – Я знаю всего Онегина наизусть, – вставил фразу неугомонный толстяк. – Зильбертрудт, отвали! Дай с девушкой поговорить спокойно, – Марсик нормально терял терпение. Покраснел и закусил губу изнутри. – Не надо ссорится, – попросила я. Я внезапно поняла, как сильно устала. Второе за день явление Кирсанова выбило меня из сил. – Я пойду к себе. До свидания. Я пошла в конец коридора. Моя комната последняя слева. Я чуяла удивленные взгляды в спину, но сил реагировать не достало. Сквозь сон я почувствовала чьи-то руки. Перепугано села. Натянула одеяло до носа. – Ты кто? – крикнула я шепотом. – Конь в пальто, – сердито ответил Кирсанов, – ты почему дверь не заперла на ключ? Двигайся. – Иди отсюда, – возмутилась я. – Никуда я не пойду, поздно уже. Комендантша выход заперла. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «Литрес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/book/lolita-moro-33164878/moe-vzrosloe-leto-72683032/) на Литрес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.